Бесплатный фрагмент - Я ДУМАЮ, ЧТО ПРОСТО СМОТРЮ КИНО

Вступительное слово

После прочтения этой книги начинаешь иначе смотреть на собственную профессию, зрителя, экран и даже на привычку вечернего просмотра фильмов. Всё начинается с признания автора: «Я думаю, что просто смотрю кино».

Но чем дальше погружаешься в текст, тем яснее становится, что сегодня уже никто не является всего лишь наблюдателем. Мы включаем фильм и одновременно погружаемся в желания героев, примеряем чужие роли или боимся непонятных технологий, но каждый раз, незаметно для себя, меняемся.

Для меня как для продюсера эта книга важна прежде всего своей честностью. Кино вышло из тёмного зала и поселилось в онлайн-кинотеатре, коротком видео и нейросетях. Люди реже «идут в кино» в прежнем смысле, они живут внутри экранной культуры, в которой мобильный экран стал нашей повседневной средой. Именно поэтому разговор о современном аудиовизуальном мире должен быть гораздо шире обсуждения жанров, кассовых сборов, актёрских имён и платформенных рейтингов.

Люди устали от избытка информации, но по-прежнему жаждут новых впечатлений. Зритель может смотреть сериал и одновременно листать телефон, но при этом замечать фальшь в актёрской игре. Доверяя рекомендациям онлайн кинотеатра, мы стремимся понять, почему нам выпадает именно этот фильм. От интеллектуальных технологий мы ожидаем поддержки, смысла, эмоционального узнавания и ответов на внутренние вопросы. И если индустрия этого не понимает, она начинает выпускать просто потоковый продукт, который, к сожалению, не остаётся с человеком после финальных титров.

Особенно ценно, что книга рассматривает кинематограф как живую систему влияния. Современный фильм способен сформировать доверие к умному городу, напомнить о справедливости, любви и эстетике отношений. Сериал может стать для зрителя познанием себя, а актёрский образ превратиться во внутреннюю опору.

Российская киноиндустрия сейчас находится в очень важной точке. Всё острее звучит вопрос: что именно мы создаём? Просто большой объём контента для удержания внимания или новые нарративы, помогающие человеку лучше узнать себя и страну, в которой он живёт? Автор напоминает, что нужно учитывать, каким станет зритель, какую модель поведения или образ будущего мы предлагаем аудитории.

Концепт «живого экрана» идеально отражает главную мысль книги. Он вступает с человеком в настоящий контакт, не манипулируя бесконечными стимулами. Его задача помочь подумать, вспомнить, узнать себя. Такой экран возвращает зрителю достоинство соавтора, свидетеля и мыслящего субъекта.

Для продюсеров, режиссёров и управителей онлайн-платформ эта мысль особенно важна. Мы работаем в мире, где за внимание аудитории идёт постоянная борьба. Сервисы измеряют удержание, досмотры, клики, повторные включения. Эти данные важны, без них современная индустрия невозможна. Но если смотреть на зрителя только через метрики, можно потерять глубину личности по ту сторону экрана.

Отдельно необходимо сказать о методике «Инсталляция роли». Для практического кинопроизводства это одна из самых важных частей книги. Сегодня актёр существует в невероятной скорости. У него может быть несколько проектов одновременно, плотный график, минимум времени на подготовку. Но публика всё равно ждёт правды. Ей нужен не исполнитель, который технически играет и произносит текст, а герой в обстоятельствах роли. Инсталляция помогает артисту быстрее и глубже войти в персонажа, понять его социальные связи, внутреннюю мотивацию, телесное состояние и нейросоциальный интеллект. И это не очередная теория актерского мастерства, а практический инструмент повышения качества кадра, научно обоснованный и апробированный.

Будущее российского кино зависит от того, умеем ли мы работать с вниманием, доверием, памятью, идентичностью и состоянием зрителя. Сегодня нужны новые способы мышления, живые, точные, современные. Нужны продюсеры, думающие не только о производственном плане, но и о культурном результате. Социально ориентированные платформы, ставшие частью общественной инфраструктуры. Ну и конечно, актёры, способные сохранять достоверность в условиях цифровой скорости.

Именно поэтому эта книга важна. Она собирает разрозненные вопросы в общую картину и показывает, что кино в России может развиваться не только как индустрия, но и как пространство образования, памяти, доверия и человеческого роста. Возможно, главный её смысл заключается в том, чтобы вернуть просмотру достоинство. Ведь смотреть кино — значит не просто проводить время, а встречаться с чужой судьбой, культурой, историей, образом будущего и с самим собой.

Ольга Данова,

кандидат социологический наук,

продюсер,

генеральный директор

кинокомпании «Общественное мнение»

ПРЕДИСЛОВИЕ

С кинематографом как с «просто искусством» мы, кажется, начали прощаться уже давно. Сначала это произошло незаметно: кино вышло из тёмного зала, поселилось в телевизоре, затем в ноутбуке, потом в телефоне, а теперь окончательно растворилось в повседневности — в стриминговых рекомендациях, рилсах, шортсах, образовательных платформах, умных городах, нейросетевых монтажных, фанатских сообществах и алгоритмически настроенных эмоциональных режимах.

Сегодня человек чаще не «идёт смотреть кино», а оказывается внутри бесконечной экранной среды, где кино, видео, реклама, обучение, социальное сравнение и самопрезентация существуют в одном интерфейсе и конкурируют за один и тот же ресурс — наше внимание.

Название этой книги «Я думаю, что просто смотрю кино» фиксирует, пожалуй, одну из главных иллюзий современного зрителя. Мы действительно думаем, что просто смотрим: отдыхаем, отвлекаемся, выбираем сериал на вечер, листаем короткие видео, включаем документальный фильм «для фона», доверяем рекомендациям киноплатформы, принимаем образ искусственного интеллекта из фантастического фильма за культурную метафору, а актёра за живого носителя профессии, смысла, надежды или травмы.

Но, в действительности в этот момент происходит значительно большее. Экран организует наше внимание, предлагает модели поведения, конструирует доверие или недоверие к технологиям, формирует цифровую идентичность, перестраивает эмоциональную память, задаёт темп восприятия и незаметно обучает нас тому, что считать нормальным, желанным, опасным, смешным, престижным или невозможным.

Именно поэтому настоящая книга не является сборником о кино в привычном смысле слова. Это не история кинематографа, не учебник режиссуры, не социологический отчёт о медиапотреблении и не пособие по актёрскому мастерству, хотя элементы всех этих жанров здесь присутствуют. Перед вами попытка описать новое состояние культуры, в котором кино становится не только художественной формой, но и педагогической, нейросоциальной и управленческой инфраструктурой. Другими словами, книга посвящена тому моменту, когда экран перестаёт быть «окном в мир» и становится одним из механизмов производства самого мира — мира желаний, страхов, социальных ролей, профессиональных компетенций и будущих решений.

Ключевым понятием, вокруг которого выстраивается общая логика сборника, является кинопедагогика гипермодерна. Само слово «гипермодерн» важно здесь не как модный теоретический ярлык, а как указание на состояние избытка.

Мы живём не просто в цифровой современности, а в мире гиперпотребления контента, гиперперсонализации, гиперускорения, гиперконкуренции за внимание, гиперпрозрачности и одновременно гипернеясности. Кажется, что информации стало больше, но понимания — не обязательно.

Кажется, что выбор стал шире, но свобода выбора всё чаще оказывается встроенной в алгоритмическую архитектуру платформ. Зритель, вроде пока ещё, управляет экраном, но всё чаще экран управляет режимами зрительского внимания.

В этом смысле гипермодерн не отменяет модерн и не завершает постмодерн. Он скорее усиливает их до предела. Просвещенческая вера в образование здесь сталкивается с экономикой внимания. Вот и постмодернистская игра с образами упирается в машинную персонализацию, а культура индивидуального выбора невозможна без алгоритмов, которые заранее знают, что мы захотим сегодня посмотреть.

В этой новой ситуации педагогика уже не может оставаться только делом учебной аудитории. Она вынуждена входить в медиасреду, работать с экраном, изучать платформы, понимать психологию зрителя и принимать всерьёз то обстоятельство, что современный человек учится не только у педагога, но и у сериала, документального фильма, рилса, рекомендации онлайн-кинотеатра, фанатского сообщества и даже у того контента, который он смотрит «без сюжета и содержания».

Архитектура книги построена именно как движение от теоретического диагноза к практическим инструментам. Первый раздел вводит язык нейросоциологии медиакультуры и нейросоциального интеллекта. Здесь формулируется принципиально важный тезис: цифровые медиапрактики нельзя объяснить только социологически или только психологически. Алгоритмическая культура действует на пересечении мозга, тела, социальной среды, платформенной экономики и культурных кодов. Поэтому и исследовать её необходимо на стыке дисциплин.

Второй раздел обращён к кинематографическим образам искусственного интеллекта и умного города. Здесь кино рассматривается как лаборатория общественного доверия. Фильмы о роботах, алгоритмах, цифровых системах и городах будущего оказываются важным каналом формирования установок по отношению к реальным технологиям. Зритель может никогда не читать научных отчётов об ИИ, но он видел «Матрицу», «Терминатора», «Чёрное зеркало» или отечественные образы цифрового мегаполиса. И этого часто оказывается достаточно, чтобы страх, надежда или недоверие обрели устойчивую культурную форму.

Третий раздел переносит внимание к документальному кино как образовательной среде. Фильмы «Сказ одного узора» и «Мастер игры» рассматриваются как модели управления культурной памятью. Документальное кино становится способом соединить архив, личную историю, региональную идентичность, образовательную практику и современные технологии. Особенно важно, что «документальная правда» рассматривается как сложная экосистема смыслов, в которой режиссёр оказывается архитектором памяти.

Четвёртый раздел посвящён методике «Инсталляция роли». Это, возможно, один из наиболее практически значимых фрагментов книги. Современный актёр существует в условиях ускоренного кинопроизводства, платформенного спроса и дефицита времени на глубокую подготовку. Но зритель по-прежнему ждёт правды, внутренней убедительности и эмоциональной точности. Методика «Инсталляция роли» отвечает именно на этот конфликт и объясняет, как в условиях индустриального ускорения сохранить глубину актёрского существования в кадре. Здесь мастерство анализируется психологически, педагогически, социологически и управленчески.

Пятый раздел обращён к медиаграмотности в образовании. И это принципиально, поскольку экран стал главным посредником между человеком и культурой. Вот и медиаграмотность перестала быть дополнительным навыком, превращаясь в условие профессиональной состоятельности педагога и психологической безопасности студента. Преподаватель сегодня должен понимать не только содержание дисциплины, но и то, как медиасреда меняет внимание обучающихся, как социальные сети формируют культ достижений, как алгоритмы усиливают тревожность, как цифровая идентичность влияет на самооценку и учебную мотивацию.

Наконец, шестой раздел возвращает нас к аудитории цифрового кино. Стриминг, фоновый просмотр, рилсы, шортсы, бессодержательный контент, «Игра в кальмара» — всё это рассматривается как симптом новой экранной антропологии.

Зритель гипермодерна одновременно устал и ненасытен, рассеян и эмоционально вовлечён, пассивен и включён в фанатские сообщества, ищет смысл и потребляет контент без сюжета. Он действительно может думать, что просто смотрит кино. Но в этот момент кино смотрит на него в ответ, через данные, реакции, паузы, перемотки, рекомендации и повторные просмотры.

Особое значение имеет концептуальная глава «Живой экран», которая связывает все разделы книги в единую теоретическую конструкцию. Живой экран — это способ описать экранный опыт, который развивает наше повседневное внимание, помогая осознать собственную идентичность, возвращая нам субъективность. Кинопедагогика живого экрана может стать и проектом будущего образования.

Эта книга написана на пересечении теории и практики. В ней соединены социология, психология, педагогика, искусствоведение, нейронаука, урбанистика, медиаисследования и опыт реального кинопроизводства. Подобная междисциплинарность сегодня не является украшением исследования. Напротив, она становится единственно возможным способом говорить о медиареальности, которая сама давно перестала быть дисциплинарно чистой.

Экран не спрашивает, к какой кафедре относится внимание зрителя. Алгоритм не делит человека на социологического, психологического и культурологического субъекта. Поэтому и исследователь вынужден видеть человека целостно как зрителя, ученика, актёра, пользователя, гражданина, носителя памяти и участника платформенной культуры.

Настоящий сборник можно читать по-разному. Но, возможно, правильнее всего читать его как приглашение к более ответственному экранному существованию.

Потому что главный вопрос книги звучит не так: «Что мы смотрим?». И даже не так: «Как кино влияет на нас?».

Главный вопрос, кажется, гораздо тревожнее и точнее:

«Кем мы становимся, когда думаем, что просто смотрим кино?»

СТРУКТУРА СБОРНИКА

НЕЙРОСОЦИОЛОГИЯ МЕДИАКУЛЬТУРЫ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ

Раздел формирует концептуальный каркас всего сборника. Здесь вводятся ключевые теоретические конструкты — нейросоциальный интеллект, когнитивная экология медиасреды, алгоритмическая идентичность, — без которых невозможно понять ни кинопедагогические практики, ни поведение современной аудитории. Раздел движется от макротеории к операционализации понятий.

НЕЙРОСОЦИОЛОГИЯ МЕДИАКУЛЬТУРЫ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ЦИФРОВЫХ ПРАКТИК

Глава посвящена обоснованию и концептуальному оформлению нейросоциологии медиакультуры как самостоятельного теоретического направления в отечественной социологии культуры, интегрирующего нейрокогнитивный и социокультурный уровни анализа цифровых медиапрактик.

Актуальность исследования определяется стремительной трансформацией культурных практик потребления медиаконтента в условиях алгоритмически управляемых цифровых платформ и недостаточностью существующих теоретических инструментов для описания взаимной обусловленности нейрокогнитивных и социокультурных механизмов этой трансформации. Введены и операционализированы концепты когнитивной экологии медиасреды и алгоритмической идентичности.

Показано, что алгоритмы цифровых платформ, настроенные на удержание внимания, постепенно разрушают саму способность человека полноценно воспринимать и осмыслять культурный контент, тогда как медиаграмотность выступает значимым защитным фактором и ключевым ресурсом культурной политики в сфере высшего образования.

НЕЙРОСОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ: ЭВОЛЮЦИЯ ПОТРЕБНОСТЕЙ И ИНТЕЛЛЕКТА ЧЕЛОВЕКА В ЭПОХУ ГЛОБАЛЬНОЙ ЦИФРОВИЗАЦИИ

В главе раскрывается новое понятие «нейросоциальный интеллект». Анализируется связь нейросоциального интеллекта с технологиями искусственного интеллекта. Даны определения влияний, оказываемых на человека и его потребности. Доказано, что доверие к новым технологиям требует исследования таких явлений как: цифровое Эго, групповые формы нейросоциального, код нейросоциального, личное нейросоциальное бессознательное и коридор неудовлетворённых потребностей.

НЕЙРОСОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ КАК ФАКТОР ДОВЕРИЯ К ИСКУССТВЕННОМУ ИНТЕЛЛЕКТУ И ЦИФРОВЫМ ПЛАТФОРМАМ В УПРАВЛЕНИИ ОБРАЗОВАНИЕМ И МЕДИАПЛАТФОРМАМИ

В главе рассматривается нейросоциальный интеллект как значимый ресурс социального управления, определяющий доверие к искусственному интеллекту и цифровым платформам в организациях, с фокусом на образовании и на взаимодействии с медиаплатформами. Социальным контекстом исследования выступают наблюдаемые в 2026 году изменения медиаповедения и потребления, рост цифровой усталости и запрос на «тишину», нормализацию «удобного здорового образа жизни» как бесшовной повседневности, усиление общественного требования к маркировке ИИ-контента.

Показано, что в условиях алгоритмизации доверие перестаёт быть общей установкой и становится механизмом координации, дисциплины исполнения и распределения ответственности. Предлагается модель калиброванного доверия к ИИ.

Представлена типология практик взаимодействия с ИИ и платформами: делегирование без проверки, калиброванное делегирование, избегание, латентное использование.

КИНЕМАТОГРАФ И ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ: ОБРАЗЫ, ДОВЕРИЕ, ГОРОДСКАЯ СРЕДА

Раздел исследует, как кино конструирует общественное восприятие технологий — прежде всего искусственного интеллекта и умного города. Показана двунаправленная связь: кинематограф формирует установки по отношению к ИИ, а реальные технологии трансформируют способы производства и потребления кино. Раздел имеет выраженное социологическое и урбанистическое измерение.

КУЛЬТУРНЫЕ ФАКТОРЫ (НЕ) ДОВЕРИЯ ИСКУССТВЕННОМУ ИНТЕЛЛЕКТУ НА ПРИМЕРЕ КИНЕМАТОГРАФА

Глава посвящена анализу влияния кинематографа на формирование восприятия и доверия технологиям искусственного интеллекта. Рассматривается эволюция образа ИИ в кино — от восхищения к опасению. Исследование включает анализ тематической литературы, опрос 870 респондентов в Москве и разбор 58 популярных фильмов об ИИ.

Отмечается противоречивость информации об ИИ в медиа и социуме, что затрудняет формирование доверия к новым технологиям. Авторы призывают к научной популяризации темы ИИ в кинематографе и необходимости создания «нарративов будущего, пробуждающих надежду» в противовес преобладающим сценариям угрозы.

КАК ФИЛЬМЫ ПРО ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ ВЛИЯЮТ НА ОТНОШЕНИЕ ЖИТЕЛЕЙ МЕГАПОЛИСОВ К ТЕХНОЛОГИЯМ УМНОГО ГОРОДА

Глава исследует историческое развитие искусственного интеллекта — от первых технических разработок до современных нейронных сетей — анализируя его отражение в культуре и кинематографе.

На основе анализа 58 популярных фильмов выявлены четыре базовых представления об ИИ в сознании жителей мегаполисов: антропоморфные роботы (36,2%), разумные системы (29,3%), технологически улучшенные люди (24,1%) и анимационные образы (10,3%). Исследование демонстрирует взаимосвязь между культурным восприятием ИИ и реальным технологическим прогрессом.

КИНЕМАТОГРАФ КАК ЗЕРКАЛО УРБАНИЗАЦИИ: СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ УМНЫХ ГОРОДОВ В СОВРЕМЕННОМ КИНО

В главе исследуется процесс формирования кинематографом общественного восприятия умных городов и интеллектуальных технологий. Применяется междисциплинарное методологическое сочетание менеджмента, социологии управления, урбанистики и медиаисследований для анализа репрезентации умных городов в отечественных сериалах.

Выделены ключевые паттерны и социально-психологические аспекты восприятия — страхи и надежды, связанные с технологическим прогрессом. Результаты могут быть использованы для адаптации культурных концепций умных городов к местным условиям и в реализации проектов умных городов.

МЕТОДОЛОГИЯ КИНОПЕДАГОГИКИ: ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ КИНО КАК ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ СРЕДА

Раздел посвящён документальному кино как особому педагогическому инструменту и исследовательской лаборатории. На конкретных кейсах — фильмах «Сказ одного узора» и «Мастер игры» — разрабатываются воспроизводимые модели кинообразования, управления кинопроектом и трансляции культурной памяти. Раздел соединяет теорию кинопедагогики с практикой кинопроизводства.

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ ФИЛЬМ «СКАЗ ОДНОГО УЗОРА» КАК ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ ДЛЯ ПЕДАГОГОВ, РЕЖИССЁРОВ И СТУДЕНТОВ ВУЗОВ

Документальный фильм «Сказ одного узора» представляет собой уникальную образовательную модель, объединяющую историческое повествование, культурную идентичность и современные педагогические подходы. Через призму Гжельского промысла фильм раскрывает эволюцию традиционного ремесла с XVIII в. до наших дней.

Центральной сюжетной линией является преемственность поколений мастеров. Фильм интегрирует инновационные кинематографические приёмы, включая архивные материалы, нейросети и анимацию. Особое внимание уделено педагогическому потенциалу фильма как инструменту формирования визуальной грамотности и культурной осведомлённости.

МОДЕЛЬ ОБУЧЕНИЯ РЕЖИССЁРОВ КИНО (НА ПРИМЕРЕ ДОКУМЕНТАЛЬНОГО ФИЛЬМА «СКАЗ ОДНОГО УЗОРА»)

Программа представляет собой практически реализованную модель обучения режиссёров кино, разработанную на основе анализа и практического опыта создания авторского документального фильма «Сказ одного узора».

Направлена на формирование профессиональных навыков режиссуры через освоение всех этапов кинопроизводства: от разработки идеи и сценария до постпродакшн. Особое внимание уделяется специфике документального кино, работе с реальными героями, созданию визуального повествования и передаче смысла через художественные образы. Программа способствует развитию кинообразования, популяризации культурного наследия и подготовке режиссёров, способных создавать социально значимые фильмы.

УПРАВЛЕНИЕ ЭКОСИСТЕМОЙ ДОКУМЕНТАЛЬНОГО КИНО И НОВАЯ МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ ПОСТ-ПЛАТФОРМЕННАЯ МОДЕЛЬ НА ПРИМЕРЕ ФИЛЬМА «МАСТЕР ИГРЫ»

В главе описывается пост-платформенная модель управления экосистемой документального фильма на примере проекта «Мастер игры», трактуя сам фильм как активный узел циркуляции культурной и трансгенерационной памяти. Теоретическая рамка сочетает идеи экосистемного управления, поля культурного производства, социальной и коммуникативной памяти.

Методологически описывается последовательность этапов: семантическое картирование источников, нарративные приёмы зеркального сопоставления, этическая фильтрация с прозрачностью использования ИИ, формативная оценка через согласованную систему метрик. Использование генеративного ИИ ограничено когнитивной поддержкой и сопровождается режиссёрским контролем.

ИНСТАЛЛЯЦИЯ РОЛИ: ИННОВАЦИОННАЯ СИСТЕМА ПОДГОТОВКИ АКТЁРОВ КИНО

Раздел представляет оригинальную авторскую методологию «Инсталляция роли», от теоретического обоснования до конкретных инструментов применения. Методика рассматривается в педагогическом, психологическом, нейронаучном и управленческом измерениях. Раздел демонстрирует, как кинопедагогика становится точкой интеграции нейронауки, психологии и менеджмента кинопроизводства.

ИНСТАЛЛЯЦИЯ РОЛИ. МЕТОДИКА РАЗВИТИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ НАВЫКОВ АКТЁРОВ КИНО

Программа представляет собой метод подготовки актёров к съёмкам художественных фильмов, сочетающий теорию с практикой для повышения качества игры и кинопроизводства. Способствует мотивации и аутентичному погружению в роль; объединяет образовательные и психологические модели.

Включает диагностику, анализ ролевых следов, установку нового состояния героя; развивает нейросоциальный интеллект и психофизическую свободу. Используется анализ социального атома персонажа. Обеспечивается структурированное обучение с учётом когнитивной нагрузки и применением правильной обратной связи для результативности обучения.

МЕТОДИКА «ИНСТАЛЛЯЦИЯ РОЛИ» В КАЧЕСТВЕ ПСИХОЛОГО-ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ИНСТРУМЕНТА РАЗВИТИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО МАСТЕРСТВА АКТЁРОВ КИНО

Интеграция педагогических и психологических методов мотивации актёров в киноиндустрии представляет собой развивающуюся область, способствующую профессиональному росту и совершенствованию актёрского мастерства. Применение метода инсталляции роли и стимульного подкрепления ускоряет вхождение в образ, создавая аутентичное поведение героя в кадре.

Последовательный алгоритм действий, дополняемый уточнением социального атома героя, постоянной правильной обратной связью и подобранными домашними заданиями, способствуют внутреннему росту актёра и его эффективной работе на съёмочной площадке.

ИННОВАЦИОННЫЙ ПОДХОД В СОЦИАЛЬНОМ УПРАВЛЕНИИ КИНОПРОИЗВОДСТВОМ: МЕТОД «ИНСТАЛЛЯЦИИ РОЛИ»

В главе проведён анализ современного состояния кинопроизводства в России. Рассматриваются изменения на отечественном кинорынке, включая государственную поддержку, увеличение объёмов производства и развитие онлайн-платформ.

Представлен инновационный подход «инсталляция роли» для управления подготовкой актёров к киносъёмкам в условиях современного массового кинопроизводства. Метод направлен на быстрое и эффективное погружение актёра в роль с учётом временных ограничений. Автор подчёркивает важность социологического подхода в кинопроизводстве, помогающего продюсерам, актёрам и режиссёрам разбирать контекст и социальный атом создаваемых образов.

МОДЕЛЬ ФОРМИРОВАНИЯ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ И АДАПТИРОВАННЫХ КЛИНИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ КОМПЕТЕНЦИЙ У АКТЁРОВ КИНО (НА ПРИМЕРЕ СЕРИАЛА «ЦИНИКИ»)

Целью главы является обоснование и описание модели формирования у актёров кино педагогических и адаптированных клинико-психологических (коммуникативно-регулятивных) компетенций на материале десятисерийного фильма «Циники».

Использованы компетентностный, культурно-деятельностный, гуманистически-этический подходы. На основе педагогической и тренинговой работы с актёрами сформирована модульная архитектура и разработан «паспорт сцены» (драматургическое ядро, целевые компетенции, риски, алгоритм симуляционного цикла, индикаторы оценки). Введена системная интеграция адаптированных коммуникативных приёмов в профессионализацию актёра на основе «инсталляции роли»; формализован дидактический статус цинизма как драматургического маркера защиты.

ЖИВОЙ ЭКРАН: КИНОПЕДАГОГИКА КАК СИСТЕМА РАЗВИТИЯ НЕЙРОСОЦИАЛЬНОГО ИНТЕЛЛЕКТА В ЭПОХУ АЛГОРИТМИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Глава предлагает интегративную концептуальную рамку, объединяющую все исследовательские направления сборника в единую теоретическую архитектуру. Обосновывается тезис о том, что кинопедагогика в условиях алгоритмической культуры 2026–2027 годов перестаёт быть исключительно дисциплиной подготовки кинематографистов и становится системой развития нейросоциального интеллекта широкой аудитории — педагогов, студентов, горожан, потребителей медиаконтента.

Вводится понятие «живого экрана» как метафоры и аналитической категории: экран, который не просто транслирует, но формирует нейрокогнитивные паттерны, социальные идентичности и эмоциональные сценарии зрителя. Показано, что между профессиональной подготовкой актёров (методика «Инсталляция роли»), документальным кинообразованием, медиаграмотностью педагогов и поведением массовой аудитории на стриминговых платформах существует единый нейросоциальный механизм: управление вниманием, формирование доверия и конструирование идентичности через экранный опыт.

Предлагается трёхуровневая модель кинопедагогики: микроуровень (актёр/студент/зритель), мезоуровень (образовательная организация/платформа/киношкола) и макроуровень (культурная политика/цифровая среда/алгоритмическое управление).

Глава формулирует исследовательскую повестку кинопедагогики на 2026–2030 годы, включая приоритеты в области ИИ-ассистированного кинообразования, нейросоциологических измерений экранного воздействия и разработки стандартов медиаграмотности нового поколения.

МЕДИАГРАМОТНОСТЬ В ОБРАЗОВАНИИ: ПЕДАГОГ, СТУДЕНТ, ЦИФРОВАЯ СРЕДА

Раздел исследует медиаграмотность как ключевую компетенцию участников образовательного процесса — от преподавателей университетов до студентов, подверженных давлению культуры достижений в социальных сетях. Показано, что медиаграмотность является не техническим навыком, но сложной интегративной компетенцией, связанной с идентичностью, ценностями и психологическим благополучием.

МЕДИАГРАМОТНОСТЬ В ВЫСШЕМ ОБРАЗОВАНИИ: ПОНЯТИЙНЫЙ АППАРАТ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ КОМПЕТЕНЦИЙ

В главе анализируется медиаграмотность как интегративная профессиональная компетенция современного педагога, необходимая для эффективной работы в цифровом образовательном пространстве.

На основе эмпирических данных выявлены особенности восприятия и самооценки медиаграмотности преподавателей высшей школы, а также основные затруднения, связанные с недостатком прикладных навыков, методической поддержки и понимания этики работы с медиаконтентом. Обоснована необходимость системной подготовки педагогов, внедрения образовательных программ по медиаграмотности и развития реверсивного наставничества.

СТАНОВЛЕНИЕ МЕДИАГРАМОТНОСТИ В АКАДЕМИЧЕСКОЙ СРЕДЕ: СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ КОДЫ И ЦИФРОВЫЕ ИДЕНТИЧНОСТИ ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ РОССИЙСКИХ УНИВЕРСИТЕТОВ

В главе рассматривается процесс формирования медиаграмотности среди преподавателей российских университетов в условиях цифровой трансформации образования. На основе глубинных интервью выявлено, что медиаграмотность выступает не только как совокупность технических навыков, но и как сложное пространство формирования новых цифровых идентичностей, где пересекаются профессиональные, личностные и социокультурные коды.

Показано, что уровень медиаграмотности преподавателей неоднороден и во многом определяется личной мотивацией, ценностями и стилем коммуникации. Медиаграмотность становится интегративной компетенцией, объединяющей педагогический опыт, цифровые инструменты и эмоциональную зрелость.

КУЛЬТ ДОСТИЖЕНИЙ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ КАК ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ РИСК: МЕДИАГРАМОТНОСТЬ И САМОРЕГУЛЯЦИЯ В ПРОФИЛАКТИКЕ ТРЕВОЖНОСТИ И ВЫГОРАНИЯ СТУДЕНТОВ

В главе рассматривается культ достижений и «успешной самореализации», транслируемый социальными сетями, как фактор педагогического риска для психологического благополучия обучающихся.

На основе междисциплинарного анализа исследований о социальном сравнении, FOMO, алгоритмических рекомендациях и цифровых аватарах обосновывается связь пассивного потребления контента с ростом тревожности, снижением самооценки и формированием убеждений о недопустимости несовершенного результата. Предлагается методологическая рамка профилактики, включающая развитие медиаграмотности, критического мышления и навыков эмоциональной саморегуляции, а также модель внедрения соответствующих модулей в образовательный процесс вуза.

АУДИТОРИЯ ЦИФРОВОГО КИНО: ВНИМАНИЕ, ПОВЕДЕНИЕ, ИДЕНТИЧНОСТЬ

Завершающий раздел исследует поведение массовой аудитории в цифровой медиасреде — от стриминговых платформ до коротких видео в социальных сетях. Показано, как алгоритмы, форматы контента и платформенная архитектура формируют новые режимы внимания, идентичности и эмоционального участия. Раздел замыкает архитектуру сборника, возвращая читателя к исходному вопросу: что происходит с человеком перед экраном?

СТРИМИНГ КАК АФФЕКТИВНАЯ ИНФРАСТРУКТУРА ПЛАТФОРМЕННОГО КАПИТАЛИЗМА: ВНИМАНИЕ, ИДЕНТИЧНОСТЬ И ФАНАТСКИЕ СООБЩЕСТВА ПОКОЛЕНИЙ Z И МИЛЛЕНИАЛОВ

В главе рассматривается стриминг как специфическая аффективная инфраструктура платформенного капитализма, в рамках которой происходит перераспределение дефицитного ресурса внимания и конструирование новых форм культурного опыта поколений Z и миллениалов. На основе интеграции данных глобального исследования Netflix Ads «Still Watching 2025» и их сопоставления с российским медиаконтекстом анализируются ключевые трансформации медиапотребления: переход от фрагментированного «фона» к режиму глубокой эмоциональной вовлечённости.

Стриминговые сервисы рассматриваются как социальные среды, в которых бесконечный выбор контента, алгоритмическая персонализация и фанатские экосистемы совместно производят новые режимы самопознания и коллективной идентичности.

РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ФОНОВОГО ПРОСМОТРА ФИЛЬМОВ И СЕРИАЛОВ НА ОНЛАЙН-ПЛАТФОРМАХ: ПОЧЕМУ МЫ ОДНОВРЕМЕННО СМОТРИМ В ТЕЛЕФОН, А ПРОИЗВОДИТЕЛИ ПЕРЕПИСЫВАЮТ НАРРАТИВЫ

Глава исследует феномен фонового просмотра аудиовизуального контента как устойчивую практику распределённого внимания. Демонстрируется, что фоновый режим становится доминирующей конфигурацией медиапотребления и сопряжён с институциональными сдвигами в платформенном производстве.

Вводятся два операциональных показателя: индекс экспозиционности (ИЭ) и индекс фоновой устойчивости (ИФУ). Эмпирические данные подтверждают гипотезу о связи роста фонового просмотра с упрощением нарратива. Практический вклад заключается в проектировании двухрежимной стратегии для платформ и студий: режим сфокусированного восприятия и режим фоновой устойчивости.

ПРОСМОТР РИЛСОВ И ШОРТСОВ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ: ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ПОВЕДЕНИЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ СЕТЕЙ

В главе представлены результаты исследования поведения пользователей социальных сетей, регулярно просматривающих короткие видеоролики, не содержащие идейного смысла, но набирающие миллионные просмотры. На основе эмпирических данных проанализировано поведение молодёжи — потребителей медиа, а также психологические причины доминирующей роли 14-секундного видео в цифровом формате.

Показано и описано наличие единых поведенческих факторов и эмоционального ряда. Установлены информационные потребности, обусловленные наличием мобильного устройства и онлайн-площадки.

ПРЕДПОЧТЕНИЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ ВИДЕОСЕРВИСОВ: РЕЗУЛЬТАТЫ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ПРИЧИН ПРОСМОТРА ВИДЕО «БЕЗ СЮЖЕТА И СОДЕРЖАНИЯ»

В главе представлены эмпирические результаты изучения предпочтений пользователей видеосервисов, а также причин миллионных просмотров видео «без сюжета и содержания». Обосновывается актуальность изучаемой проблемы с точки зрения потребления медиаконтента в повседневной жизни активной части населения РФ.

Были изучены наиболее типичные реакции респондентов, проведён анализ мотивов и социального значения данного явления. Результаты исследования позволили сделать вывод о том, что видеосервисы стали важным источником медиа и информационного потока, удовлетворяющего информационные потребности молодёжи.

ПОПУЛЯРНОСТЬ СЕРИАЛА «ИГРА В КАЛЬМАРА» СРЕДИ МОЛОДЁЖИ КАК ОТОБРАЖЕНИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ ПОТРЕБНОСТЕЙ СОЦИУМА

Цифровизация и искусственный интеллект ежедневно проникают во все сферы жизни человека, последовательно формируя новые паттерны поведения, новых героев, стиль и ценности. Угроза информационного фейк-шума заставляет общество находить освобождение от душевных беспокойств в наблюдении за болью и отрицательными эмоциями других участников ток-шоу и сериалов.

Навык сохранения личной идентичности и возможность в любой травматичной ситуации делать уверенный самостоятельный выбор является определяющим критерием разделения виртуального и реального мира для улучшения качества жизни современной молодёжи.

НЕЙРОСОЦИОЛОГИЯ МЕДИАКУЛЬТУРЫ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ

НЕЙРОСОЦИОЛОГИЯ МЕДИАКУЛЬТУРЫ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ЦИФРОВЫХ ПРАКТИК

Современное общество переживает глубокую трансформацию культурных практик, обусловленную стремительным развитием цифровых медиаплатформ. Такие алгоритмически управляемые медиасреды, как стриминговые сервисы, социальные сети, короткометражные видеоплатформы, формируют принципиально новые условия культурного потребления, в которых традиционные социологические модели объяснения медиаповедения оказываются недостаточными. Согласно данным Statista (2024), среднесуточное время, проводимое пользователями в цифровых медиа, превысило 7 часов, причем значительная его часть приходится на молодежь в возрасте 18 — 25 лет. Это означает, что медиапотребление перестало быть досуговой практикой и стало базовой формой культурного существования.

Вместе с тем в отечественной социологии культуры до сих пор отсутствует целостная теоретическая рамка, позволяющая описать взаимосвязь между нейрокогнитивными механизмами восприятия медиаконтента и социокультурными практиками его потребления. Именно этот пробел определяет актуальность настоящего исследования. Особую остроту проблема приобретает в контексте студенческой молодежи как социальной группы, для которой цифровая медиасреда является не просто инструментом коммуникации, но пространством культурной идентификации, социализации и формирования ценностных ориентаций.

Социология культуры традиционно рассматривала медиапотребление через призму социальных структур, классовых различий и идеологических механизмов воспроизводства культурных норм. Классические работы П. Бурдье о культурном капитале, Т. Адорно и М. Хоркхаймера о культурной индустрии, Г. Дебора о «обществе спектакля» заложили фундамент понимания медиа как инструмента социальной регуляции. Однако эти концепции создавались в эпоху пассивного медиапотребления посредством телевидения, радио, печатной прессы. Цифровые платформы нового поколения функционируют принципиально иначе.

Алгоритмы рекомендаций формируют персонализированные медиапотоки, создавая так называемые «пузыри фильтров» (Э. Парайзер), в которых пользователь потребляет контент, отобранный не редакционной политикой, а математической моделью его собственного поведения. Международное научное сообщество уже фиксирует этот сдвиг, однако делает это преимущественно в рамках дисциплинарных границ: медиаисследования описывают трансформацию контентных форматов, когнитивная психология изучает эффекты многозадачности и фрагментации внимания, нейронауки исследуют механизмы дофаминергического вознаграждения в условиях цифровой стимуляции.

Показательно, что наиболее цитируемые работы последних лет в этой области, исследования Э. Парайзера и Н. Карра о когнитивных последствиях цифровизации, работы Д. Уильямса о дизайне убеждения и «захвате внимания», исследования группы Э. Духигга о поведенческой архитектуре платформ, принадлежат не социологии, а смежным дисциплинам. Это само по себе симптоматично, поскольку социология культуры как дисциплина оказалась методологически не готова к описанию феноменов, возникающих на пересечении нейробиологии, экономики внимания и цифровой культуры.

Настоящее исследование стремится восполнить этот пробел, предлагая теоретическую рамку, способную интегрировать разрозненные дисциплинарные вклады в единую объяснительную модель. Это означает, что культурное потребление в цифровой среде опосредовано не только социальными, но и нейрокогнитивными механизмами: вниманием, памятью, системой вознаграждения мозга и нейросоциальным интеллектом.

Именно здесь возникает необходимость нового теоретического синтеза как научного направления, интегрирующего социологию культуры, нейронауки и медиаисследования для анализа цифровых медиапрактик современного общества — нейросоциологии медиакультуры.

Цель заключается в теоретическом обосновании и концептуальном оформлении нейросоциологии медиакультуры как самостоятельного научного направления в отечественной социологии культуры, интегрирующего нейрокогнитивный и социокультурный уровни анализа цифровых медиапрактик, а также в эмпирической верификации ключевых теоретических конструктов данного направления на материале исследования медиапотребления студенческой молодежи.

Достижение поставленной цели предполагает решение следующих взаимосвязанных задач:

1. Показать теоретическую недостаточность существующих подходов, традиционной социологии культуры и психологических концепций для описания цифровых медиапрактик в условиях алгоритмически управляемых платформ и аргументировать необходимость нейросоциологического синтеза.

2. Разработать теоретическую рамку нейросоциологии медиакультуры на основе синтеза концепции нейросоциального интеллекта с классическими подходами социологии культуры (теорией культурного воспроизводства П. Бурдье, концепцией медиатизации общества С. Хьярварда и А. Хеппа, теорией практик Т. Шацки и Э. Реквица), в том числе с современными нейронаучными данными.

3. Ввести и операционализировать концепт когнитивной экологии медиасреды как аналитического инструмента, позволяющего оценивать цифровые платформы с точки зрения их воздействия на когнитивные ресурсы пользователей как субъектов культурного потребления.

4. Ввести и концептуально описать феномен алгоритмической идентичности как механизма конструирования культурных предпочтений субъекта посредством систем искусственного интеллекта и его интериоризации как естественного выражения личности.

5. Эмпирически верифицировать взаимосвязь между интенсивностью потребления короткого алгоритмически оптимизированного контента и характеристиками произвольного внимания у студенческой молодежи посредством смешанного исследования, включающего анкетирование, глубинные интервью, дневниковый метод и нейропсихологическое/ нейросоциальное тестирование.

6. Проанализировать потенциал и риски интеллектуальных технологий в медиакультуре, выявив механизмы, посредством которых алгоритмически управляемые платформы воздействуют на когнитивные ресурсы культурного участия пользователей.

7. Определить роль медиаграмотности как защитного фактора в условиях алгоритмически управляемой медиасреды и обосновать ее значение как ключевого ресурса культурной политики в сфере высшего образования.

Теоретическую основу исследования составляет концепция культурного воспроизводства П. Бурдье, согласно которой медиапрактики являются формой воспроизводства культурного капитала и социальных различий. В цифровой среде эта логика трансформируется в то, что алгоритмы не просто отражают культурные предпочтения, но активно их конструируют, создавая новые формы культурной стратификации, так называемое алгоритмическое неравенство. Концепция медиатизации общества (С. Хьярвард, А. Хепп) позволяет рассматривать цифровые платформы как самостоятельные социальные институты, обладающие собственной логикой функционирования и активно преобразующие культурные практики. Концепция нейросоциального интеллекта, разработанная автором в предшествующих исследованиях (Гараганов, 2022 — 2025 гг.), рассматривает взаимодействие нейрокогнитивных механизмов и социального поведения как единую систему.

В контексте медиакультуры культурные практики потребления медиаконтента формируются на пересечении биологических механизмов внимания, нейрохимических систем вознаграждения (дофаминергическая система) и социокультурных норм медиапотребления. Необходимо оговориться, что нейросоциология как направление не является изобретением настоящего исследования: в западной науке она развивается с начала 2000-х годов в работах Дж. Тернера, Дж. Маскетти и О. Флорида, сосредоточенных преимущественно на нейробиологических основаниях социального поведения, эмпатии, доверия, групповой идентичности.

Однако применительно к медиакультуре и цифровым практикам нейросоциологический подход до сих пор не получил систематического теоретического оформления ни в западной, ни тем более в отечественной науке. Существующие работы либо остаются на уровне эмпирических корреляций между экранным временем и когнитивными показателями, не выходя на уровень социологической теории, либо, напротив, предлагают широкие культурно-критические нарративы, как в случае Н. Карра или М. Спитцера, не подкрепленные строгим социологическим аппаратом.

Предлагаемая в настоящей статье концепция нейросоциологии медиакультуры принципиально отличается от обоих этих полюсов: она стремится к теоретической строгости социологии культуры при одновременном включении нейронаучных данных в качестве не метафорического, но операционального компонента объяснительной модели.

Ключевым теоретическим конструктом выступает понятие когнитивной экологии медиасреды как совокупности условий цифрового пространства, определяющих характер распределения внимания, глубину переработки информации и формирование долгосрочных культурных установок. Алгоритмы платформ создают специфическую когнитивную экологию, ориентированную на максимальное вовлечение пользователя через эксплуатацию нейробиологических механизмов новизны и вознаграждения.

На уровне анализа конкретных медиапрактик используется теория практик Т. Шацки и Э. Реквица, адаптированная к цифровой среде. Медиапотребление рассматривается как совокупность рутинизированных телесных и ментальных действий, встроенных в социальный контекст и воспроизводящихся через материальные инфраструктуры: устройства, платформы, интерфейсы. Цифровые платформы в этой логике работают как материальные агенты культурных практик, активно участвующие в их формировании и трансформации. Дополнительным теоретическим ресурсом служит концепция аффективного капитализма (Б. Андерсон), позволяющая описать механизмы, посредством которых стриминговые и социальные платформы монетизируют эмоциональные состояния пользователей, превращая аффективную вовлеченность в экономический ресурс.

Отдельного теоретического осмысления требует концепция экономики внимания, введенная в научный оборот М. Голдхабером и Г. Саймоном и получившая новое звучание в работах Т. Уильямса и Дж. Одела. В условиях информационного изобилия внимание становится дефицитным ресурсом, за который конкурируют производители контента, платформы и рекламодатели. Принципиально важно, что эта конкуренция разворачивается не в пространстве смыслов и культурных ценностей, а в пространстве нейробиологических реакций, где победителем оказывается тот контент, который наиболее эффективно активирует ориентировочный рефлекс и систему вознаграждения.

Социологическое значение этого сдвига трудно переоценить, поскольку классическая культурная индустрия, описанная Адорно и Хоркхаймером, конкурировала за досуговое время потребителя, а современные онлайн-платформы конкурируют за нейрокогнитивные ресурсы индивидов, внимание, реакции, эмоциональную вовлеченность и нейросоциальный интеллект. Это означает, что культурное неравенство в цифровую эпоху приобретает новое измерение, в котором неравенство когнитивных ресурсов, определяемое персональным опытом медиапотребления индивида и степенью уязвимости перед алгоритмической оптимизацией платформ.

Данное теоретическое положение непосредственно связывает экономику внимания с социологией культурного неравенства и открывает продуктивную исследовательскую перспективу для изучения новых форм культурной стратификации в цифровом обществе.

Эмпирическую базу исследования составили данные, полученные в ходе смешанного исследования, проведенного в 2024 — 2025 годах. Выборка включала 247 студентов Финансового университета при Правительстве РФ в возрасте от 18 до 23 лет (средний возраст — 20,3 года; 54% — женщины, 46% — мужчины).

Использовались следующие методы:

— Анкетирование (авторская методика «Профиль цифрового медиапотребления», включающая 42 вопроса по шкалам Лайкерта).

— Глубинные интервью (n=8, полуструктурированный формат, средняя продолжительность42 минуты).

— Дневниковый метод (фиксация медиапрактик в течение 14 дней).

— Нейропсихологическое тестирование (тест Струпа, методика «Таблицы Шульте» в цифровой адаптации — для оценки характеристик внимания).

— Тест нейросоциального интеллекта (А. Гараганов).

Анализ полученных данных позволил выявить несколько ключевых закономерностей.

1. Обнаружена устойчивая корреляция между интенсивностью потребления короткого видеоконтента (Reels, Shorts, TikTok) и снижением показателей устойчивости произвольного внимания. Студенты, проводящие в формате коротких видео более 3 часов в сутки, демонстрировали статистически значимо более низкие результаты по тесту Струпа и таблицам Шульте по сравнению с группой умеренного потребления (до 1 часа в сутки). Это свидетельствует о том, что алгоритмически оптимизированный короткий контент формирует специфический режим внимания, своего рода фрагментированное внимание, как устойчивую когнитивную диспозицию.

2. Качественный анализ интервью проявил «алгоритмическую идентичность», ситуацию, в которой студенты воспринимают рекомендации платформ как отражение собственных подлинных предпочтений, не осознавая конструирующей роли алгоритма. 78% респондентов в ходе интервью описывали алгоритмически сформированный контент как «именно то, что мне нравится» и «то, что я сам выбираю». При этом дневниковые данные показали, что реальный выбор контента в 83% случаев определялся алгоритмической рекомендацией, а не активным поиском.

3. Дневниковый метод зафиксировал высокую распространенность фонового медиапотребления. Студенты одновременно использовали несколько медиаустройств и потребляли контент в качестве фона для других видов деятельности. 71% участников дневникового исследования сообщали о регулярном фоновом просмотре видеоконтента во время учебы, приема пищи или общения. Это согласуется с ранее полученными данными автора о трансформации нарративных практик в условиях фонового просмотра (А. Гараганов).

4. Выявлена значимая связь между уровнем медиаграмотности студентов и степенью осознанности медиапотребления. Студенты с высокими показателями медиаграмотности (верхний квартиль по авторской шкале) демонстрировали более критическое отношение к алгоритмическим рекомендациям, большую вариативность потребляемого контента и более высокие показатели устойчивости внимания. Это указывает на медиаграмотность как ключевой защитный фактор в условиях алгоритмически управляемой медиасреды.

Ограничения настоящего исследования. Выборочная совокупность ограничена студентами столичного университета, что не позволяет распространять полученные результаты на всю популяцию российской молодежи, потому что студенты крупных мегаполисов представляют специфическую социальную группу с высоким культурным капиталом, что может систематически занижать выраженность описываемых эффектов. Примененные нейропсихологические методики позволяют оценить отдельные характеристики внимания, однако не дают полной картины когнитивных изменений, для получения которой необходимо применение методов нейровизуализации (фМРТ, ЭЭГ).

Поперечный дизайн исследования не позволяет установить направление причинно-следственной связи, но описывает проявленность нейросоциального интеллекта. Остается открытым вопрос о том, ведет ли интенсивное потребление короткого контента к снижению устойчивости внимания, или же, напротив, люди с изначально более низкими показателями устойчивости внимания склонны к более интенсивному потреблению такого контента. Разрешение этого вопроса требует лонгитюдного дизайна с повторными измерениями. Самоотчетные данные анкетирования и интервью подвержены эффектам социальной желательности и ограничениям рефлексивного доступа к собственным медиапрактикам.

Тем не менее, перечисленные ограничения не снижают значимости полученных результатов, но задают четкую повестку для последующих исследований в рамках нейросоциологии медиакультуры.

Научная новизна настоящего исследования определяется совокупностью теоретических и эмпирических результатов, не имеющих прямых аналогов в отечественной социологии культуры. Впервые в отечественной социологии культуры предложена и концептуально обоснована теоретическая рамка нейросоциологии медиакультуры как самостоятельного научного направления, интегрирующего нейрокогнитивный и социокультурный уровни анализа цифровых медиапрактик.

Необходимость подобного синтеза обусловлена принципиальной недостаточностью существующих подходов. Традиционная социология культуры рассматривает медиапотребление преимущественно как социальный феномен, детерминированный структурными позициями субъекта, классовыми различиями и институциональными механизмами культурного воспроизводства, тогда как психологические и нейронаучные подходы сосредоточены на индивидуальных когнитивных и аффективных процессах, абстрагируясь от их социокультурной укорененности.

Между тем, цифровые медиаплатформы нового поколения функционируют именно на пересечении этих уровней, где алгоритмы рекомендаций эксплуатируют нейробиологические механизмы внимания и вознаграждения, однако делают это в социально дифференцированном пространстве, воспроизводя и усиливая существующие культурные неравенства.

Предложенная теоретическая рамка строится на концепции нейросоциального интеллекта, разработанной автором в предшествующих исследованиях (А. Гараганов, 2022 — 2025 гг.) и рассматривающей взаимодействие нейрокогнитивных механизмов и социального поведения как единую динамическую систему, в которой биологические и социальные детерминанты не противостоят друг другу, но находятся в отношениях взаимной конституции.

Применительно к медиакультуре это означает, что культурные практики потребления цифрового контента не могут быть адекватно описаны ни исключительно через социальные структуры, ни исключительно через индивидуальную психологию, поскольку представляют собой нейросоциальные феномены, в которых биологически обусловленные механизмы внимания, памяти и аффекта реализуются в социально сконструированных медиасредах и, в свою очередь, преобразуют эти среды через массовые поведенческие паттерны пользователей.

Именно здесь открывается принципиально важный аналитический горизонт, связанный с ролью искусственного интеллекта и интеллектуальных технологий в медиакультуре. Современные алгоритмические системы, рекомендательные движки Netflix, RuTube, ВКонтакте и их аналоги представляют собой социальных агентов, обладающих способностью моделировать нейрокогнитивные состояния пользователей с высокой степенью точности.

Системы машинного обучения, обрабатывающие миллиарды поведенческих сигналов в режиме реального времени, создают персонализированные нейрокогнитивные профили каждого пользователя, на основании которых формируется контентный поток, максимально соответствующий индивидуальным паттернам активации системы вознаграждения. Потенциал этих технологий для культурного производства и трансляции знаний огромен вследствие того, что интеллектуальные платформы способны обеспечивать беспрецедентную точность культурной коммуникации, адаптируя форму и содержание культурного продукта к когнитивным и аффективным особенностям конкретного реципиента.

Вместе с тем риски, сопряженные с этим потенциалом, не менее значительны. Алгоритмическая оптимизация медиасреды под нейрокогнитивные характеристики пользователя создает условия для систематической эксплуатации уязвимостей человеческого внимания, его ориентировочного рефлекса и реакции на новизну, что в долгосрочной перспективе ведет к деградации способности к произвольному, целенаправленному вниманию как базовому когнитивному ресурсу культурного участия. Таким образом, нейросоциология медиакультуры как теоретическое направление не только описывает существующие трансформации культурных практик, но и формирует концептуальный инструментарий для критического анализа рисков, связанных с внедрением искусственного интеллекта в пространство культурного производства и потребления.

В рамках предложенной теоретической рамки введен и операционализирован концепт «когнитивной экологии медиасреды». Это аналитический инструмент, позволяющий оценивать цифровые платформы не только с точки зрения их социальных функций, но и с точки зрения их воздействия на когнитивные ресурсы пользователей как субъектов культурного потребления.

Понятие когнитивной экологии восходит к работам Э. Хатчинса о распределенном познании и Т. Ноя о когнитивных нишах, однако в настоящем исследовании оно переосмыслено применительно к специфике алгоритмически управляемых цифровых сред. Под когнитивной экологией медиасреды понимается совокупность структурных характеристик цифровой платформы, темп смены контента, длина медиаединицы, интенсивность аффективных стимулов, степень интерактивности, архитектура интерфейса, которые определяют характер распределения внимания пользователя, глубину переработки информации и формирование долгосрочных когнитивных диспозиций.

Различные платформы создают принципиально различные когнитивные экологии: длинный документальный фильм на стриминговом сервисе формирует экологию сосредоточенного, нарративно ориентированного внимания, а лента коротких видео создает экологию фрагментированного, реактивного внимания, ориентированного на немедленное аффективное вознаграждение. Принципиально важно отметить, что когнитивная экология медиасреды не является нейтральным техническим параметром. Это продукт целенаправленного проектирования, осуществляемого с использованием методов поведенческой экономики, нейромаркетинга и машинного обучения.

Современные интеллектуальные технологии позволяют платформам в режиме реального времени оптимизировать когнитивную экологию под задачу максимизации времени пребывания пользователя на платформе (метрики, напрямую связанной с рекламными доходами). Это означает, что когнитивная экология большинства коммерческих медиаплатформ проектируется не в интересах культурного развития пользователя, но в интересах экономической модели платформы, что создает системное противоречие между логикой культурного воспроизводства и логикой платформенного капитализма.

Данное противоречие имеет прямые последствия для социологии культуры, ведь если культурные практики формируются в когнитивных экологиях, спроектированных под задачи максимизации вовлеченности, а не культурного развития, то традиционные механизмы культурного воспроизводства — образование, критическое суждение, способность к интерпретации сложных культурных форм, оказываются под системным давлением. Риски искусственного интеллекта в этом контексте проявляются не в форме драматических сценариев технологической сингулярности, но в форме постепенной, трудно наблюдаемой эрозии когнитивных ресурсов культурного участия (внимания, памяти, способности к нарративному мышлению), осуществляемой через повседневные медиапрактики миллионов пользователей.

В ходе эмпирического исследования верифицирован и концептуально описан феномен «алгоритмической идентичности». Это механизм, посредством которого алгоритмически конструируемые культурные предпочтения интериоризируются субъектом как подлинные, аутентичные выражения его личности, вкуса и культурной принадлежности. Данный феномен имеет принципиальное значение для понимания современных процессов культурной социализации и самоидентификации личности в цифровой среде и представляет собой один из наиболее значимых результатов настоящего исследования.

Механизм алгоритмической идентичности функционирует следующим образом: рекомендательные системы, основанные на методах коллаборативной фильтрации и глубокого машинного обучения, формируют персонализированный контентный поток, опираясь на поведенческие данные пользователя (историю просмотров, паттерны взаимодействия с контентом, временны́е характеристики потребления). Этот поток воспринимается пользователем как зеркало его собственных предпочтений, поскольку он действительно соответствует его прошлому поведению.

Однако здесь возникает принципиальное противоречие, в котором алгоритм не просто отражает существующие предпочтения, но активно их конструирует, последовательно усиливая одни культурные паттерны и подавляя другие в соответствии с логикой максимизации вовлеченности. В результате пользователь оказывается в ситуации, когда его культурная идентичность формируется через пассивное следование алгоритмически оптимизированному контентному потоку, который он при этом воспринимает как выражение собственной субъектности (а не как раньше, через активный выбор и рефлексию).

Данные глубинных интервью, проведенных в рамках настоящего исследования, демонстрируют, что подавляющее большинство респондентов описывали алгоритмически сформированный контент как «то, что я сам выбираю» и «то, что мне действительно интересно», не осознавая конструирующей роли алгоритма. Алгоритмическая идентичность функционирует как механизм символического насилия в смысле Бурдье (форма власти, которая осуществляется с согласия и при активном участии самого подчиненного субъекта), поскольку последний не распознает ее как власть.

Потенциал интеллектуальных технологий здесь оборачивается своей теневой стороной, ведь чем более совершенными становятся алгоритмы персонализации, тем более незаметным и тем более глубоким становится их воздействие на культурную идентичность пользователя.

Системы искусственного интеллекта следующего поколения, способные моделировать не только поведенческие, но и аффективные и когнитивные состояния пользователя в режиме реального времени, создают условия для беспрецедентно точного управления культурными предпочтениями, что ставит принципиальные вопросы о границах культурной автономии личности в алгоритмически управляемой медиасреде. Для социологии культуры феномен алгоритмической идентичности означает необходимость пересмотра классических концепций культурной социализации.

Если традиционно агентами социализации выступали семья, образовательные институты, референтные группы и средства массовой информации с их редакционной политикой, то в условиях алгоритмически управляемой медиасреды ключевым агентом культурной социализации становится система искусственного интеллекта, действующая через нейробиологические (и нейросоциальные) механизмы вознаграждения и неподотчетная ни одному из традиционных институтов культурного воспроизводства.

В рамках эмпирической части исследования получены оригинальные данные о взаимосвязи интенсивности цифрового медиапотребления и характеристик когнитивного внимания у студентов, открывающие новые перспективы для социологии образования и культурной политики в сфере высшей школы.

Молодежь выбрана в качестве исследовательской группы как социальная группа, для которой цифровая медиасреда является первичной средой культурной социализации, и одновременно это группа, когнитивные ресурсы которой имеют непосредственное значение для воспроизводства культурного и интеллектуального потенциала общества.

Полученные данные свидетельствуют о том, что интенсивное потребление короткого алгоритмически оптимизированного контента статистически значимо связано со снижением показателей устойчивости и концентрации произвольного внимания как когнитивного ресурса, важного для полноценного культурного участия, предполагающего способность к восприятию сложных нарративных форм, критической интерпретации культурных текстов и рефлексивному осмыслению культурного опыта.

Получается, что трансформация когнитивной экологии медиасреды под влиянием алгоритмически управляемых платформ имеет прямые последствия для культурного воспроизводства. Если базовые когнитивные ресурсы культурного участия (прежде всего произвольное внимание) системно подрываются повседневными медиапрактиками, то под угрозой оказывается сама способность общества к воспроизводству сложных культурных форм. Вместе с тем, исследование фиксирует и контрдинамику.

Студенты с высоким уровнем медиаграмотности демонстрируют значимо более высокие показатели когнитивного внимания и более критическое отношение к алгоритмическим рекомендациям, что указывает на медиаграмотность как ключевой ресурс сопротивления деструктивным эффектам алгоритмически управляемой медиасреды. Это открывает важную перспективу для культурной политики, в которой развитие медиаграмотности видится компонентом непрерывных образовательных программ высшей школы и может рассматриваться как стратегический механизм защиты когнитивных ресурсов культурного воспроизводства в условиях нарастающего влияния искусственного интеллекта на медиакультуру.

Потенциал самих интеллектуальных технологий при этом не следует упрощать исключительно возможными рисками. Интеллектуальные технологии, работающие на алгоритмах ИИ, спроектированные в логике культурного развития, способны создавать когнитивные экологии, поддерживающие глубокое, рефлексивное медиапотребление, расширяющие культурный кругозор пользователя и развивающие его способность к критическому культурному суждению. Разработка подобных систем и формирование регуляторных механизмов, ориентирующих платформы на культурно ответственное проектирование когнитивных экологий, представляет собой одну из ключевых задач культурной политики в эпоху искусственного интеллекта.

Проведенное исследование позволяет сформулировать ряд принципиальных выводов. Цифровые медиаплатформы в их современном алгоритмически управляемом виде представляют собой активных агентов культурного производства, формирующих специфические когнитивные диспозиции пользователей. Интенсивное потребление короткого алгоритмически оптимизированного контента ведет к формированию фрагментированного внимания как устойчивой когнитивной практики, что в долгосрочной перспективе трансформирует культурные способности к восприятию сложных нарративных форм.

Феномен алгоритмической идентичности свидетельствует о глубокой трансформации механизмов культурной социализации. Если в традиционном обществе культурные предпочтения формировались через взаимодействие с социальными институтами (семьей, образованием, референтными группами), то в цифровой среде ключевым агентом социализации становится алгоритм, действующий через нейробиологические механизмы вознаграждения и привыкания.

Медиаграмотность выступает значимым ресурсом сопротивления алгоритмической культурной регуляции. Это открывает перспективы для разработки образовательных программ, ориентированных на развитие критической рефлексии в отношении алгоритмически управляемых медиасред. Полученные результаты имеют непосредственное значение для регуляторной повестки в сфере цифровых платформ. Российская регуляторная практика в этой сфере активно развивается, требуя разработки регуляторных подходов, основанные на актуальных научных данных о нейрокогнитивных эффектах алгоритмически управляемых платформ, а не только на зарубежных данных.

Нейросоциология медиакультуры как научное направление способна обеспечить эту регуляторную работу необходимым теоретическим и эмпирическим фундаментом. Она, как теоретическое направление обладает значительным объяснительным потенциалом для анализа современных трансформаций культурных практик и открывает продуктивную исследовательскую программу, включающую изучение нейросоциологии стриминга, нейросоциологии короткого видеоконтента, нейросоциологии цифрового внимания и нейросоциологии алгоритмической культуры.

Дальнейшее развитие этого направления требует как теоретической разработки концептуального аппарата, так и масштабных лонгитюдных эмпирических исследований с применением методов нейровизуализации и больших данных.

НЕЙРОСОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ: ЭВОЛЮЦИЯ ПОТРЕБНОСТЕЙ И ИНТЕЛЛЕКТА ЧЕЛОВЕКА В ЭПОХУ ГЛОБАЛЬНОЙ ЦИФРОВИЗАЦИИ

Современное цифровое пространство начало динамично перестраиваться после повсеместного старта социальных сетей с 2006 года и объединения различных групп людей в локальные сообщества с последующим их преобразованием в частично искусственно-интеллектуально-социальные кластеры и чаты. Мобильные устройства, высокоскоростной интернет и большие объемы данных позволили машинам подражать людям, самообучаться и имитировать мыслительный процесс, в том числе за счет понимания потребностей, желаний и вкусовых предпочтений. Крупные интернет-платформы сегодня автоматически распознают личность с помощью систем компьютерного зрения по фотографиям, даже если лицо расположено под неудобным для идентификации углом.

Сегодня интернет не просто проник во все аспекты жизни Homo sapiens: искусственный интеллект входит в активную стадию доминирования в процессах нашего взаимодействия с миром, трансформируя нас сначала в Homo economicus, а затем — в Homo dictyous (человека сетевого) и Digital Natives (цифровых аборигенов). Людей, попавших, в том числе по праву рождения, в единое цифровое поле, принято обозначать как Digital Tribe — цифровое поколение, в котором «медиа делает из индивида информационного племенного человека» (Маклюэн, 1970), а следовательно, искусственный интеллект способен преобразовать человека и общество в целом. Неограниченные возможности технологий интернета 4.0 приводят к изменению работы интеллектуальной части мышления, задавая ему новую скорость.

Мы переобучаемся чувствовать, проявлять эмоции, обрабатывать информацию, принимать решения и совершать поступки. Искусственные нейронные сети, некогда созданные по подобию биологических нейронных контуров, объединили социальный, эмоциональный и аналитический интеллект человека, предоставив ему в неограниченное пользование интеллект, который мы обозначаем как нейросоциальный.

Современный человек живет, работает и отдыхает в виртуальной реальности. Он в ней растворен, как и его аватар в купленном им же пространстве метавселенной. Согласно «столетнему исследованию искусственного интеллекта» Стэнфордского университета, в ближайшие двадцать лет нас ждут глобальные изменения в медицине, образовании, диагностике, безопасности, логистике, социальных взаимоотношениях и психологии.

В связи с этим человеку должны помочь навыки нейросоциального интеллекта, развитие которых предполагает доступ к современным знаниям и методикам перестройки поведения поколения X, миллениалов, зумеров и даже айдженеров.

Следующие вопросы, поставленные цифровым миром перед глобальным обществом, продолжают требовать ответов: каким образом мы можем управлять собственным доверием к технологиям искусственного интеллекта? Как формировать будущее с учетом информационных потребностей общества? Насколько безопасным будет Web 4.0 и не заменит ли нас искусственный интеллект? Какие новые формы поведения возникнут в обществе, сочетающем онлайн и офлайн-режимы?

Необходимо отметить, что степень доверия общества к цифровому миру меняется в зависимости от возникающих ситуаций и от того, как цифровая среда и искусственный интеллект используют наши персональные данные. При выполнении достаточно простых механических и алгоритмизированных задач, таких как типичная компьютерная диагностика автомобиля, составление расписания или анализ изображений, программам можно доверять не меньше, чем людям. Но когда решения могут трактоваться двойственно, когда существенным оказывается психологическое состояние человека или когда на верность решения влияют уникальные вводные и переменные, больше доверия по-прежнему вызывает оценочное мнение человека — отчасти потому, что наш эмоциональный интеллект учитывает эмпатию.

Вот почему сегодня необходимы знания о новом нейросоциальном интеллекте, в котором аналитический, эмоциональный, социальный и этический аспекты образуют единое целое и выполняют роль базовой платформы навыков Digital Tribe.

Приставка «нейро» в понятии «нейросоциальный интеллект» предполагает учет человеком технологий искусственного интеллекта и необходимость формирования короткой обратной связи с ним, позволяющей сохранять время и социально-психологические ресурсы самого человека.

Крупным компаниям стоит четко понимать специфику и серьезность ситуаций, в которых они используют машинное обучение, и знать, почему в одних случаях алгоритм искусственного интеллекта лучше человека, а в других именно человек с развитым нейросоциальным интеллектом является архитектором социальных связей и уверенным участником цифрового мира.

Например, информационные потребности современной молодежи не ограничиваются классическим искусством, отчасти потому, что они инкорпорируют в себя цифровую среду и метавселенные. Поколение Digital Tribe само создает медиаконтент, следуя популярным трендам и осуществляя персонализированное производство уникального контента (NFT). Развитие нейросоциального интеллекта человека и его разнообразных информационных потребностей в реальном и виртуальных мирах влияет друг на друга, иногда даже без линейной причинности и явной зависимости.

Можно искать новых ощущений или воспринимать определенные формы современного искусства, но при этом оставаться эмоционально холодным к отдельным жанрам современного NFT-искусства. Это объясняется формированием потребности цифрового поколения в информации как в устойчивом и активно выражаемом приобщении внутреннего аватара к персонализированным формам цифровой жизни медиапространства. Такое пространство предполагает последовательное научение человека этим информационным формам, подключение информационно значимых образов, предметов, людей и явлений в общую потребностную сферу.

И чем продолжительнее и разнообразнее предлагаемые условия и формы цифрового обучения, тем выше включенность личности в пространство информационного мира и сопутствующих ему ценностей.

Среда проявления информационных потребностей цифрового поколения углубляется в той же прогрессии, в какой нарабатывается нейросоциальный интеллект, расширяется круг деятельности и производства явлений в построении окружающей действительности по законам информационного мира.

Работая сообща, люди порождают более сложные нейросоциальные формы поведения, функционирование которых полностью отличается от одиночных процессов, происходящих в цифровом Эго. Совместные действия знаменуют большинство эволюционных скачков. По мнению Н. Кристакиса и Дж. Фаулера, социальные сети обладают особого рода общим интеллектом, который усиливает или дополняет интеллектуальные способности отдельных ее членов: они усваивают и некоторое время сохраняют информацию, которой обмениваются разные люди, — нормы ответственности, принципы взаимодействий, предписания и т. д.

Сеть всегда проявляет это единое групповое свойство вне зависимости от интеллекта отдельных ее пользователей. Если группа лиц объединилась в виртуальной комнате, например в метавселенных Decentraland, Horizon Worlds, Sandbox или Cryptovoxels, и активно там взаимодействует, сеть запоминает свою структуру — роли — и функции — правила.

Если в виртуальном мире отношения строятся на взаимном уважении, признании и доверии, то все участники, принимающие такие роли и правила, становятся носителями новой групповой формы поведения, подстраиваясь под нее и одновременно обучаясь у нее. Это меняет социальные, интеллектуальные и поведенческие паттерны, образуя персональный код нейросоциального интеллекта. Причем такой код способен к самовосстановлению спустя длительное время. Поведение личности с ее уникальными импрессинговыми образами (Эфроимсон, 1995) в виртуальном мире сохранится и будет воспроизведено в новом месте, с абсолютно новыми участниками.

Способность к самовосстановлению — еще одно свойство нейросоциального интеллекта, который оказывается нечувствительным к потерям и работает эффективно, подобно искусственному интеллекту, с новыми вводными, принимая их за новые задачи, способность решать которые постоянно растет.

Развитие нейросоциального интеллекта сегодня происходит вследствие многовекторного использования сетевых сервисов. Посткапитализм поддерживает такую тенденцию и активно применяет социальную инженерию, информационные и коммуникационные технологии (Perez, 2009). Внедрение новой инфраструктуры в виде платформ меняет конкуренцию в цифровую эпоху, но также меняет и самого человека, превращая его в живую часть капиталистической платформы — с постоянно обновляемым интерфейсом, скоростным интернетом и новым типом мышления. Клиповое и тизерное мышление уже стали базовыми атрибутами цифрового аборигена. Им на смену приходит нейросоциальный интеллект.

Сетевые эффекты и монополизация встроены в ДНК крупных платформ: чем больше пользователей взаимодействуют на платформе, тем более ценной она становится для каждого из них. Такие крупные платформы, как Uber или Yandex, способны инициировать новые информационные потребности. Интеграция с новыми сферами, воспроизводство себя и приумножение сетевого эффекта позволяют платформам приобретать осознанное лидерство.

Сбор пользовательских данных свидетельствует о том, что чем к большему числу действий пользователя имеет доступ система, тем большую стоимость она способна извлечь, а затем — получить доступ к новым потребностям и действиям. Большая аналитика помогает искусственному интеллекту создавать более точные прогнозы поведения человека. Открывая доступ крупному поисковику, мы активируем почтовый ящик, номер мобильного телефона, геолокацию и календарь, а также поисковые запросы, фото- и видеоархив и т. д.

Платформа предложит новое приложение, друзей, развлекательный и информационный контент, одновременно сообщив разработчикам о необходимости расширения возможностей этого приложения. Такая воронка затягивает и меняет восприятие осознанной личности, увлекая ее в «коридор бесконечно неудовлетворенных потребностей».

Платформенный посткапитализм создает экосистемы товаров и услуг для отстройки от конкурентов и ведения информационной наступательной кампании. В то же время справедливо и то, что личность «обучается» подобному поведению, превращаясь в нейросоциальную биологическую единицу крупнейших платформенных монополий. Смогут ли неплатформы — обычные сайты — противостоять платформам, то есть приложениям, продающим и оказывающим весь спектр услуг?

Способность нашего мозга давать ответную реакцию на этот вопрос и на вызов, брошенный искусственным интеллектом, заставляет конструировать определенное реалистичное будущее. Но цифровой мир и та же метавселенная постоянно обновляются в соответствии с внешними сигналами. Причем происходит это наряду с обновлением нашего горизонта потребностей и возможностей. По словам С. Фуллера, подвижность горизонта ожиданий помогает объяснить ту легкость, с которой меняются наши воспоминания и контакты. Последние исследования работы мозга показали, что «подвижность горизонта» ближе к «способности мозга к заблуждениям». Мозг, оказывается, видит картину окружающего мира более предсказуемой, чем она является на самом деле. Этот вывод подтверждает идеи К. Поппера о том, что обучение состоит в основном в исправлении ошибок и копировании готовых моделей поведения.

Г. Ловинк считает, что в эпоху цифровых социальных медиа «мы меньше раскрываем свои мысли — это считается слишком рискованным и слишком личным. Мы делимся тем, что мы делаем и видим, как если бы мы находились на сцене». Нейросоциальный интеллект занят обменом информацией — мнениями и суждениями. Его динамика гибкая и открытая, сканирующая и немного спортивная. Все подчинено контакту и экспрессии, а мысли и глубокие размышления остаются позади.
Режим круглосуточного доступа к информации и стирание границ социальной дистанции, позволяющие уже не звонить, а писать в приложение или в социальную сеть, связывают в единое целое искусственное и живое, машину и человека.

Программный код инверсирует нашу личность, заставляя «растягивать пальцами» книжную фотографию. Дистанция между личностью и технологией пропадает, как и наше понимание того, что ранее нам приходилось преодолевать этот разрыв самостоятельно. Ж. Бодрийяр называет «имплозией социального» новую модель айфона, содержащую наш социальный капитал, воспоминания, оптимизирующий жизнь софт, коммуникативные мощности и вычислительный потенциал. Визуальные графические эффекты, высокочастотный звук, тактильный отклик на теплые пальцы и распознавание лица — все это уже изменило интеллект человека, сделав его живой частью «параллельного инфомира».

Новые уникальные движения рук и пластика пальцев реализуются в коротких жестах, которые понимают трекпад и экран смартфона, а их главным героем становится большой палец, управляющий несколькими беседами одновременно и мгновенно принимающий решения. Настолько же реалистично выглядят последовательность просмотра социальных сетей, персональный выход в мировой прямой эфир или создание собственного мини-фильма посредством сториз.

В метавселенной, приходящей на смену виртуальной реальности, нет основного звена привычного социального роста и занятия общественной позиции. Отсутствуют путь познания, стадии перехода, пот и психологическое разочарование. Сеть меняет наше восприятие настолько, что порой заставляет воспринимать себя в ней как в «своей кровати». На вопрос о том, как долго существует Telegram или другой мессенджер, современное поколение отвечает так, как если бы он был всегда. В мире айдженеров время течет в два раза быстрее реального. Их ответ — примерно 15 лет. Реально же — всего восемь.

Наши мгновенные реакции в сетевом мире и измененный отсчет времени подтверждают опасение относительно глобальной хронической неудовлетворенности, потребностной ненасыщаемости. А это фактически признак деформации нейросоциального интеллекта.

Окружающий мир наших персонализированных аккаунтов, в который мы однажды попали, сделал нас другими, не оставив возможности разлогиниться и аннигилировать все свои данные. Он привлекает человека так же, как раньше притягивал к себе в казино однорукий игровой автомат.

Свайп и бесконечное прокручивание новостной ленты удерживают внимание пользователя непрекращающимся потоком социальных тем, образов и событий. Сеть и метавселенная окружают нас невидимыми пузырьками воздуха, сферами и пеной (П. Слотердайк). Ключевой характеристикой человеческого существования, по Слотердайку, является конструирование сфер. Пена из микросфер олицетворяет множественность и нестабильность подвижной децентрированной социальности.

Подобная конструкция обнаруживает себя и в многослойных онлайн-приложениях, где человеку отводится место путешественника с набранным бэкграундом личного нейросоциального бессознательного. Одновременно с этим активные пользователи социальных медиа называют свои сетевые контакты «друзьями», а то, что видят на экранах ноутбуков, — «рабочими столами». Хотя ни те, ни другие не являются реально существующими. Все подобные явления удерживает идеология сетевого мира, ступенчато интегрировавшая в себя с помощью подобных метафор атрибуты нашего социума.

В. Чан считает, что «иллюзия идеологии существует уже не на уровне знания, а на уровне поступка». Именно поступок образует рисунок поведения личности. Что же касается ключевой черты капитализма платформ — «экономики лайка» и «ботов», — то они уже играют роль теневых архетипов, которые в нашей «слепой зоне» перехватывают рейтинги и стоимость клика. И при этом остаются активными акторами управления технологий нейросоциального.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что управление доверием к искусственному интеллекту возможно только при активном мониторинге со стороны человека с развитым нейросоциальным интеллектом. Прогнозирование будущего требует детального описания таких понятий, как «цифровые потребности», «коридор неудовлетворенных потребностей» и «человек платформ».

Безопасность глобальной сети напрямую связана с групповыми формами нейросоциального поведения, их изучением и описанием понятия «Цифровое Эго». Личное нейросоциальное бессознательное и персональный код нейросоциального интеллекта расширяют свое влияние на социальные онлайн- и офлайн-взаимодействия, а также на «интернет вещей».

НЕЙРОСОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ КАК ФАКТОР ДОВЕРИЯ К ИСКУССТВЕННОМУ ИНТЕЛЛЕКТУ И ЦИФРОВЫМ ПЛАТФОРМАМ В УПРАВЛЕНИИ ОБРАЗОВАНИЕМ И МЕДИАПЛАТФОРМАМИ

Цифровая трансформация управления в 2020-е годы сместилась от автоматизации отдельных операций к включению алгоритмов и искусственного интеллекта в ядро организационных решений. Искусственный интеллект (ИИ) участвует в аналитике и прогнозировании, в кадровых процедурах, в контентной политике, в персонализации образовательных траекторий, в модерации и в медиаплатформенных рекомендациях. Однако устойчивость управления определяется не только качеством моделей и регламентов, но и тем, как люди взаимодействуют с алгоритмами в реальной среде.

Важное значение имеет то, где индивиды доверяют, где перепроверяют, где скрывают использование генеративных моделей и как определяют границы персональной ответственности. На уровне повседневных практик 2026 год фиксирует важный поворот, в котором массовый пользователь всё чаще испытывает цифровую усталость и стремится к сокращению информационного шума, к «пространствам покоя», как к сенсорной разгрузке и к более «человечным» форматам коммуникации.

Параллельно растёт запрос на различение реального и сгенерированного контента, на маркировку ИИ и инструменты проверки, а доверие всё чаще «возвращается» посредством живого общения, личного присутствия и реального опыта. Одновременно развиваются платформенные форматы вовлечения (мини-приложения, встроенные в мессенджеры игры, бизнес-интеграции), усиливается персонализация, а ИИ всё чаще становится явным соавтором и актором коммуникации (виртуальные ведущие, ИИ-агенты, цифровые двойники, генераторы сценариев и заданий).

Для социологии управления эти наблюдения принципиальны, поскольку экономика внимания и платформенная инфраструктура формируют когнитивные и нормативные условия управленческих решений. В этой среде доверие к ИИ и платформам перестаёт быть «отношением к технологии» и превращается в практический механизм координации и дисциплины исполнения, где огромное значение приобретает то, как именно делегируется задача, что и с помощью чего проверяется, кто несёт ответственность, какие правила и ограничения действуют.

Отсюда следует ключевая проблема, заключающаяся в том, что организации часто пытаются управлять доверием индивидов через инструкции и обучение «цифровым навыкам». Но одинаковые регламенты и одинаковый доступ к ИИ порождают различные режимы поведения. Например, от слепого делегирования до избегания и скрытого (латентного) использования. Следовательно, необходима объясняющая переменная, связывающая индивидуальные особенности субъектов с воспроизводством организационного порядка в цифровой среде.

В качестве такой переменной предлагается использовать «нейросоциальный интеллект» (НСИ) — интегративную способность ориентироваться в гибридной «социально — цифровой» среде, управлять вниманием в условиях перегрузки, критически оценивать алгоритмические рекомендации и прогнозировать последствия цифровых действий.

Гипотеза статьи состоит в том, что НСИ является фактором калиброванного доверия к ИИ и платформам и объясняет управленческие практики (делегирование, проверку, прозрачность, соблюдение норм) самооценки цифровой грамотности и частоты использования ИИ-инструментов. Цель исследования заключается в концептуализации НСИ как ресурса управления. Предлагается модель калиброванного доверия, разработка измерительного инструмента, описание типологии практик и демонстрация применимости подхода в образовании и при взаимодействии с медиаплатформами.

Понятие доверия в социологии выступает механизмом снижения неопределённости и стабилизации кооперации. В классических рамках доверие связано с функционированием «абстрактных систем» и институтов, где субъект вынужден действовать при неполной информации, делегируя ожидания ролям, процедурам, экспертным системам. В условиях цифровизации эта логика многократно усиливается, поскольку алгоритмические системы становятся повседневной инфраструктурой, от которой зависят решения и распределение управленческих ресурсов.

В организационных исследованиях доверие трактуется как готовность принять риск при взаимодействии с другим актором и опирается на оценки компетентности, надёжности и добросовестности.

Перенос этой логики на автоматизацию породил отдельный корпус работ о доверии к автоматике и об опасностях чрезмерной зависимости. Здесь ключевой вывод состоит в том, что продуктивно не «высокое доверие», а доверие, соответствующее реальным возможностям системы, её прозрачности и контексту задачи.

Именно эту линию развивает концепт калибровки доверия (корректная настройка делегирования и контроля в системе человек–алгоритм). Параллельно формируется критическая перспектива платформизации и алгоритмического управления (Т.О'Рейли, М. Ли, А. Розенблат, Л. Старк, Р. Гусейнов). В исследованиях платформенного общества (К. Катценбах, Д. Кусбит, Б. Латур) подчёркивается, что платформы не являются нейтральными посредниками, поскольку задают правила видимости, ранжирования и вовлечения, формируют «архитектуру поведения общества» через интерфейсы, метрики и стимулы. Для социологии управления это означает, что доверие к ИИ и к интеллектуальным технологиям («ИТ умного города», А. В. Гараганов, И. А. Вершинина) неотделимо от доверия к платформенным правилам и к институтам ответственности (защита данных, модерация, корректность рекомендаций, справедливость оценивания).

Особое место здесь занимает экономика внимания. Многоканальность коммуникации и постоянное переключение превращают когнитивные ресурсы в объект управления. При перегрузке индивид с большей вероятностью будет принимать решения интуитивно, используя «быстрые» методы, что повышает риск некалиброванного доверия (и слепого делегирования), а также риск оборонительного поведения (избегание и латентность). Отсюда теоретически вытекает необходимость включать саморегуляцию внимания и способность «сдерживать реактивность» при объяснении доверия к ИИ и ИТ.

Исследования медийной и цифровой грамотности, а также дезинформации (К. Уилсон, А. Гриззл, И. Дзялошинский, О. Панкова, И. Жилавская, А. Казаков и др.), показывают устойчивый разрыв между умением пользоваться цифровыми инструментами и умением проверять, атрибутировать, удерживать контекст и оценивать надёжность.

Генеративный ИИ усиливает этот разрыв, поскольку убедительность формулировок часто превосходит истинность и проверяемость содержания. В образовании на медиаплатформах этот разрыв проявляется через кризис авторства, оценивания и академической честности, а в медиасреде через искажение доверия к контенту и росту значения маркировки и спросу на детекцию фейков.

Концепция нейросоциального интеллекта (НСИ) предлагается в виде управленческого релевантного ресурса, который связывает:

(а) критическую оценку алгоритмов и источников,

(б) саморегуляцию внимания,

(в) контекстное социальное чтение цифровых норм,

(г) прогноз последствий и ответственность,

(д) этическую прозрачность использования ИИ.

В этой логике НСИ выступает механизмом, обеспечивающим калиброванное доверие и предотвращающим крайние режимы поведения. В предлагаемой модели доверие к искусственному интеллекту и цифровым платформам рассматривается как управленческая переменная, имеющая не столько психологическую, сколько организационно-практическую природу. Доверие в условиях алгоритмизации перестаёт быть абстрактной «лояльностью к технологии» и приобретает форму встроенной в деятельность процедуры, демонстрирующей кому и что делегируется, где включается контроль, как фиксируются границы применимости, и кто несёт ответственность за последствия.

Поэтому доверие целесообразно описывать как многомерную конструкцию, в которой когнитивный компонент отражает представления субъекта о компетентности ИИ (точности, устойчивости, вероятностной природе выдачи, чувствительности к формулировке запроса и данным), а институциональный компонент фиксирует доверие к правилам и режимам применения (прозрачность, защита данных, распределение ответственности, санкции, допустимость сценариев). Что касается поведенческого компонента, то он отображает реальную готовность делегировать задачи и следовать рекомендациям.

Критичным является не общий уровень доверия, а его калиброванность, в виде соответствия степени делегирования реальным возможностям инструмента, цене ошибки и институциональным ограничениям. Некалиброванное доверие воспроизводит две крайности. С одной стороны, возникает слепое делегирование, когда убедительная форма ответа ИИ подменяет доказательность, а ответственность фактически переносится на алгоритм. Это ускоряет процесс принятия управленческих решений, но повышает вероятность репутационных, правовых и профессиональных провалов. С другой стороны, формируется деструктивное недоверие, выражающееся либо в отказе от инструментов и саботаже инноваций, либо в формальном соблюдении внедрения без реальной интеграции, что в итоге толкает практики в тень и усиливает скрытое использование.

Чтобы объяснить, почему при одинаковых регламентах и одинаковом доступе к инструментам разные люди воспроизводят разные режимы доверия, вводится понятие нейросоциального интеллекта. В рамках статьи нейросоциальный интеллект понимается как интегративная способность субъекта действовать в гибридной среде «социальное–цифровое», где внимание становится дефицитным ресурсом, а контент потенциально синтетическим. Интерфейсы и метрики в данном случае задают архитектуру поведения индивидов.

Операционально нейросоциальный интеллект включает несколько взаимосвязанных измерений. Среди них: способность критически оценивать алгоритмические рекомендации и источники (понимать вероятность, распознавать неопределённость, организовывать проверку), способность к саморегуляции внимания и снижению реактивности в условиях перегрузки (управлять переключениями, паузами, режимами потребления), способность к контекстному «социальному чтению» цифровых коммуникаций (различать роли, нормы площадок, «невидимую аудиторию» и эффекты распространения), способность прогнозировать последствия цифровых действий (риски данных, репутации, юридической ответственности), а также способность обеспечивать этическую прозрачность там, где она нормирована (обозначать участие ИИ, различать вклад человека и инструмента, выстраивать контрольные точки делегирования).

В управленческой перспективе нейросоциальный интеллект важен тем, что он выступает механизмом сопряжения индивидуального поведения с организационным порядком, поскольку один и тот же регламент по-разному «оживает» в практиках делегирования, проверки и ответственности в зависимости от того, способен ли субъект удерживать контекст и управлять вниманием.

Эмпирически проверять данную модель предполагается в логике прикладной социологии управления на количественном материале, релевантном двум институциональным полям: образованию и медиаплатформам. Дизайн исследования ориентирован на сопоставление групп, находящихся в разных позициях ответственности и нормирования. С одной стороны, сотрудники организаций знаний (управленцы, преподаватели, методисты, аналитики, редакторы, модераторы, контент-менеджеры), с другой, студенты старших курсов и молодые специалисты, которые уже встроены в платформенную инфраструктуру обучения и труда и обладают «нативной» практикой обращения с цифровыми инструментами.

Ключевым инструментом выступает шкала нейросоциального интеллекта, построенная как батарея утверждений, сгруппированных по пяти доменам: критическая оценка алгоритмов и источников; саморегуляция внимания; контекстное социальное чтение и нормы цифровой коммуникации; прогноз последствий (данные, репутация, ответственность); этическая прозрачность и калибровка делегирования.

Шкала нейросоциального интеллекта (НСИ) и схема подсчёта. Критерии проявленности нейросоциального интеллекта.

А. Критическая оценка алгоритмов и источников (7)

A1. Я понимаю, что ответы ИИ зависят от формулировки запроса и могут меняться при уточнениях.

A2. Я стараюсь проверять ключевые факты из ИИ по независимым источникам.

A3. Я различаю, где ИИ формулирует уверенно, но не даёт проверяемых оснований.

A4. Я умею задавать уточняющие вопросы так, чтобы выявлять ограничения ответа ИИ.

A5. Я оцениваю условия применимости рекомендации ИИ к конкретной задаче.

A6. Я замечаю признаки выдуманных ссылок/деталей и реагирую на это.

A7 (R). Если ИИ отвечает убедительно, мне обычно достаточно этого, чтобы принять решение без проверки.

B. Саморегуляциявнимания икогнитивнаяустойчивость (7)

B1. Я контролирую уведомления/каналы так, чтобы они не разрушали мой фокус в работе/учёбе.

B2. В условиях потока я умею удерживать одну задачу, не переключаясь постоянно.

B3. Я осознанно выбираю паузы и лимиты, когда чувствую перегрузку.

B4. Я замечаю, когда платформа затягивает меня в бесконечную ленту, и могу остановиться.

B5. В важных вопросах я делаю паузу, чтобы снизить импульсивность решения.

B6. Я умею сокращать источники и выстраивать приоритеты, когда информации слишком много.

B7 (R). Если нужно быстро, я не трачу время на проверку и контекст — главное закрыть задачу.

C. Контекстное социальное чтение и нормы цифровой коммуникации (7)

C1. Я различаю, где уместна неформальная подача, а где требуется официальный стиль и доказательность.

C2. Я понимаю, как меняется смысл сообщения в зависимости от площадки (чат, публичный пост, LMS и т.п.).

C3. Перед публикацией я оцениваю, как сообщение может быть интерпретировано разными аудиториями.

C4. Я учитываю «невидимую аудиторию» (скриншоты, репосты, алгоритмическое распространение).

C5. Я умею снижать конфликты онлайн: уточнять, переформулировать, прояснять намерение.

C6. Я различаю персональную позицию, профессиональную роль и требования организации в онлайн-среде.

C7 (R). В цифровой коммуникации важнее скорость реакции, чем точность и возможные эффекты.

D. Прогноз последствий: риски данных, репутации и ответственности (7)

D1. Я оцениваю риски передачи конфиденциальной информации в ИИ/сервисы до ввода данных.

D2. Я понимаю, что удобный инструмент может создавать юридические и репутационные риски для организации.

D3. Я могу заранее назвать, какие ошибки ИИ в моей сфере наиболее опасны и почему.

D4. Я различаю ответственность человека и роль инструмента: «ИИ подсказал» не снимает ответственности.

D5. Я умею выбирать уровень детализации и не раскрывать лишнее в цифровых сервисах.

D6. Я знаю, какие типы задач нельзя полностью делегировать алгоритмам без контроля (по последствиям).

D7 (R). Если результат устраивает, неважно, как он получен и какие данные использовались.

E. Этическая прозрачность и калибровка делегирования (7)

E1. Если в работе/учёбе используется ИИ, я считаю нормой обозначать это там, где ожидается авторство человека.

E2. Я могу сформулировать, какая часть результата сделана мной, а какая — ИИ/платформой.

E3. Я предпочитаю режим «делегирую + проверяю»: ИИ ускоряет, но контроль остаётся у меня.

E4. Я умею настраивать контрольные точки (факты, логика, источники) при использовании ИИ.

E5. Я могу объяснить, почему ИИ уместен в задаче и где его границы.

E6. Если правила использования ИИ неясны, я стремлюсь их прояснить, а не использовать скрыто.

E7 (R). Лучше не говорить об ИИ вообще: так меньше вопросов и проще закрыть задачу.

Прикладная интерпретация профилей сводится к следующему:

1. «Проверяющий калибратор». Высокие A+D+E (оптимальный управленческий профиль).

2. «Техно-уверенный без контроля». Низкие A/D/E при высокой готовности делегировать (риск слепого делегирования).

3. «Перегруженный реактивный». Низкая B (риск ошибок из-за внимания и скорости).

4. «Нормативно-неопределённый». Низкая E при средних A/D (риск латентности).

Шкала нейросоциального интеллекта (НСИ) в предлагаемой операционализации трактуется как социологический измерительный инструмент, предназначенный для фиксации выраженности латентного конструкта, связанного со способностью субъекта действовать в гибридной среде «социальное–цифровое» (критическая оценка алгоритмических рекомендаций и источников, саморегуляция внимания, прогноз последствий и ответственность, нормативная прозрачность делегирования и др.).

Методическая логика обработки данных строится на классической для опросных исследований процедуре шкалирования с последующей унификацией направленности пунктов и агрегированием показателей на уровне субшкал и итогового индекса. Эмпирические ответы собираются по пятибалльной шкале согласия (значения 1–5), которая в социологической практике используется как удобная стандартизированная мера интенсивности отношения/готовности/частоты и позволяет сравнивать респондентов между собой и проводить статистическую обработку массивов (описательная статистика, корреляционный анализ, моделирование, факторная проверка структуры шкалы). При этом, хотя исходная шкала имеет порядковую природу, в рамках распространённой прикладной традиции (при соблюдении требований к качеству измерения и надёжности) допускается работа со средними значениями как с приближённой интервальной мерой для целей построения индексов и межгрупповых сопоставлений.

Параллельно вводится модуль измерения доверия к ИИ и платформам по тем же трём компонентам (когнитивному, институциональному и поведенческому) и отдельный показатель калиброванности доверия, фиксирующий склонность делегировать при наличии проверки, осознании границ применимости и включении контрольных процедур.

Дополнительно собираются данные о сценариях использования ИИ (учебные и профессиональные задачи, редактирование и производство контента, аналитика, модерация), о типовых стратегиях проверки (поиск альтернативных источников, требование ссылок, тестирование на примерах), о склонности к избеганию и латентности, в том числе о контрольных переменных, традиционно влияющих на технологическое поведение (частота использования ИИ, самооценка цифровой грамотности, интенсивность медиапотребления).

Валидизация инструмента предполагает проверку внутренней согласованности шкал, анализ факторной структуры и проверку внешней достоверности через связь с наблюдаемыми практиками. Калиброванность должна возрастать вместе с нейросоциальным интеллектом, а латентность и слепое делегирование снижаться.

Отдельно оценивается добавочная объясняющая сила нейросоциального интеллекта в регрессионных моделях по сравнению с частотой использования ИИ и самооценкой цифровой грамотности, где принципиальная позиция состоит в том, что «часто пользуюсь» и «считаю себя грамотным» не тождественно «умею делегировать и контролировать».

Результирующая типология. Первый режим — «делегирование без проверки». Проявляется как принятие выдачи ИИ за авторитетный ответ, особенно когда текст убедителен и «закрывает задачу». В управленческом смысле это режим повышенного риска, потому что ускорение достигается ценой ошибок и размывания ответственности. Второй режим — «калиброванное делегирование». Он описывает инструментальное использование ИИ при сохранении человеческого контроля.

Субъект осознаёт границы применимости интеллектуальных технологий, проверяет их, сопоставляет контекст применимости, фиксирует ограничения и сохраняет ответственность за финальное решение. Именно этот режим является функционально предпочтительным для организации, поскольку обеспечивает баланс эффективности и безопасности. Третий режим — «избегание». Выражается в отказе использовать ИИ (ИТ) либо в крайне ограниченном применении из-за недоверия, страха санкций или отсутствия понятных правил. Он может быть внешне «нормативным», но часто ведёт к падению эффективности и к неформальным обходным стратегиям. «Латентное использование ИИ» является четвёртым режимом, возникающим при скрытном применении ИИ.

Риски проверки использования ИИ высоки, а санкции воспринимаются как максимально вероятностные. Это наиболее проблемный режим в управлении, поскольку организация теряет возможность видеть реальные контуры делегирования, обучать безопасным практикам и корректно распределять ответственность.

В интерпретации результатов ключевым является проявление нейросоциального интеллекта, как многомерной структуры, не являющейся общей «цифровой грамотностью». Наиболее значимыми оказываются критическая оценка алгоритмов и источников, саморегуляция внимания и прогноз последствий. Именно эти параметры позволяют субъекту удерживать неопределённость и не попадать в крайности. На этой основе формулируется основной вывод, согласно которому, более высокий нейросоциальный интеллект связан с калиброванным доверием. Не с максимизацией доверия, а с его настройкой под задачу, стратегию достижения и оценку стоимости ошибки.

Более низкий нейросоциальный интеллект повышает вероятность слепого делегирования (когда проверка подменяется убедительностью формы) и избегания/латентности (когда недоверие и нормативная неопределённость порождают скрытые практики). Важным уточнением является методологическая сила нейросоциального интеллекта, при которой частота использования ИИ и самооценка цифровой грамотности могут отражать доступность инструмента. Следовательно, если организация ограничивается обучением в режиме «как пользоваться», то она рискует воспроизвести управленческие издержки. Можно ускорить процессы, но увеличить ошибки, и одновременно стимулировать латентность там, где НСИ, правила и этика не сформированы.

При переносе модели в сферу образования доверие к ИИ приобретает институциональные формы, затрагивая такое ядро образовательного порядка, как оценивание, авторство и академическую честность, в том числе режимы персонализации и аналитику учебных треков. В образовательных организациях ИИ становится либо инструментом наставничества и «ускорителем» подготовки, либо средством подмены самостоятельности. Именно здесь видна связь между нейросоциальным интеллектом и латентностью. При нормативной неопределённости (что следует маркировать, какие задания предполагают помощь, а какие самостоятельность) студенты и часть преподавателей склонны уходить в скрытое использование, подрывая доверие и разрушая управление оцениванием.

В логике статьи устойчивость образовательного управления достигается не тотальными запретами, а выстраиванием описываемого режима калибровки. Это и наличие разрешённых сценариев, понятных правил маркировки, верификации с включением саморегуляции внимания как элемента образовательной политики (поскольку перегрузка и реактивность прямо связаны с качеством решений, проверок и академической дисциплины).

В медиаплатформенной среде доверие адресовано алгоритмическим механизмам видимости, рекомендациям, модераторам, метрикам вовлечения и интерфейсным сигналам. Здесь нейросоциальный интеллект становится фактором как пользовательского поведения (умение различать синтетическое, проверять, не поддаваться реактивной ленте), так и организационного поведения редакций и платформ (культура маркировки, политика прозрачности, стандарты проверки и ответственность за последствия распространения).

Наблюдаемые в 2026 году тенденции в виде усиления общественного запроса на маркировку ИИ-контента, развитие детекторов дипфейков, рост ценности живых форматов как «якорей реальности» и одновременно стремление пользователей к «тишине» и снижению информационного давления могут интерпретироваться как запрос на калибровку доверия в синтетической медиасреде. Понятно, что платформы и редакции не могут ограничиться внедрением ИИ (ИТ) ради скорости производства, поскольку без контуров проверки и прозрачности рост эффективности будет сопровождаться снижением доверия аудитории и ростом репутационных рисков.

Сегодня нейросоциальный интеллект становится прикладным диагностическим ресурсом, позволяя выявлять разные профили управленческого риска. Так, сотрудники и обучающиеся с высоким уровнем критической оценки алгоритмов формируют свой профиль «проверяющего калибратора». Они используют ИИ как ускоритель и помощник, удерживают контекст, выстраивают контрольные точки.

Сочетание же высокой готовности делегировать при слабой проверке и низкой чувствительности к последствиям формирует профиль «техно-уверенного без контроля», который опасен именно тем, что внешне выглядит эффективным. Задачи закрываются быстро, но ошибки накапливаются скрыто и проявляются в критических ситуациях.

Отдельного внимания требует профиль «перегруженного реактивного», где основная проблема не в отношении к ИИ как таковому, а в дефиците саморегуляции внимания. В условиях постоянных уведомлений, многоканальности и давления сроков возрастает вероятность принять убедительную выдачу без проверки или нарушить нормы данных.

Наконец, профиль «нормативно-неопределённого» фиксирует ситуацию, когда субъект способен к проверке и понимает риски, но не видит легитимного режима прозрачности и поэтому склонен к латентности. Для организации это сигнал о провале управленческой коммуникации и о необходимости прояснения правил, а не только усиления контроля.

Программы внедрения ИИ в организациях (особенно в образовании и на медиаплатформах) должны проектироваться как сочетание нормирования, обучения и дизайна среды. В образовательных учреждениях практические выводы сводятся к тому, что доверие к ИИ должно быть институционально оформлено через правила академического авторства и проверяемости. Если правила остаются неясными или противоречивыми, студенты и часть преподавателей уходят в латентные практики, подрывая доверие и разрушая управляемость оценивания. Поэтому задачей управления становится создание легитимного режима калиброванного делегирования.

На медиаплатформах доверие аудитории формируется на стыке контента, алгоритмических механизмов видимости и политики прозрачности. В условиях синтетической медиасреды маркировка ИИ-контента, объяснение роли человека и алгоритма, внедрение НСИ, понятные правила модерации становятся условием устойчивого развития.

При этом рост значимости живых форматов и «якорей реальности» следует понимать как реакцию общества на размывание границ реального и сгенерированного, что означает необходимость удерживать баланс между эффективностью ИИ-продакшна и практиками, возвращающими чувство присутствия и доверия.

Инструмент нейросоциального интеллекта целесообразно дополнять поведенческими заданиями, включающими кейсы на проверку фактов, распознавание синтетического контента, выбор стратегии делегирования и проектирование контрольных точек, а также экспериментальными сценариями, где измеряется реальная склонность к верификации при ограниченном времени и высокой нагрузке. Дальнейшие исследования должны включать сравнительный анализ организаций, где ИИ внедряется в разных режимах ответственности, а также разработку отраслевых профилей риска и отраслевых версий шкалы НСИ, чувствительных к специфическим задачам (например, к проверке источников в редакциях или к требованиям академической честности в вузах).

Тем не менее уже на текущем уровне концептуализации можно зафиксировать, что в условиях платформенной перегрузки и алгоритмизации управление доверием к ИИ не может быть сведено к технологическому внедрению и инструкциям по пользованию. Управленческая устойчивость достигается тогда, когда организация формирует калиброванный контур делегирования и контроля, поддерживает прозрачность и ответственность, проектирует среду внимания и развивает нейросоциальный интеллект как способность действовать в гибридной среде.

КИНЕМАТОГРАФ И ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ: ОБРАЗЫ, ДОВЕРИЕ, ГОРОДСКАЯ СРЕДА

КУЛЬТУРНЫЕ ФАКТОРЫ (НЕ) ДОВЕРИЯ ИСКУССТВЕННОМУ ИНТЕЛЛЕКТУ НА ПРИМЕРЕ КИНЕМАТОГРАФА

Технологический прогресс, именуемый промышленными революциями, на протяжении всей истории существования человечества с момента появления первых машин проник во все сферы жизни индивидов, образовав, помимо новых культурных феноменов, еще и уникальную самоидентификацию, состоящую из образов, метафор, социальных кодов и мифов. Сегодня речь идет о четвертой промышленной революции, глубинные изменения которой К. Шваб связывает с новыми технологиями, среди которых он выделяет и принятие решений искусственным интеллектом [Шваб 2016]. Многие изобретения вначале находят свое отражение в рукописях изобретателей и писателей-фантастов, а затем уже появляются в научно-популярной литературе и кинематографе.

Можно проследить эволюцию образа технического прогресса и видения роли науки в обществе в зависимости от того, как менялось восприятие прогресса интеллектуалами, которые формируют установки для значительной части населения. Романы Жюля Верна демонстрируют веру в науку и то, что технический прогресс направлен на благо человека. Это полностью соответствует идеалам Просвещения, которые призывали к «расколдовыванию мира» на основе науки, что должно было «избавить людей от страха и сделать их господами» вследствие покорения ими природы [Хоркхаймер, Адорно 1997].

Однако две мировые войны явили миру технический прогресс совершенно с другой стороны, показав, что он может нести человеку не только благо, но и смерть. Как результат, образ технического прогресса в литературе и в кинематографе кардинально меняется, им уже не столько восхищаются, сколько его опасаются, что находит свое отражение в произведениях С. Лема, А. Азимова, Р. Брэдбери, Р. Шекли и других авторов.

Сегодня особый интерес в обществе вызывают технологии искусственного интеллекта, восприятие которых населением во многом обусловлено как установками, сформированными «совестью и памятью мировой культуры» [Лем 2009], так и новыми художественными произведениями, в первую очередь кинематографическими.

С середины ХХ в. «было как минимум четыре нарратива об искусственном интеллекте, пик которых пришелся соответственно на 1960-е, 1980-е, 1990-е и 2010-е годы», и каждый раз предполагалось, «что мир именно сейчас стоит на пороге пугающего решающего момента наступления эры господства машин» [Шиллер 2023]. Причем вторая волна страха перед новыми технологиями из перечисленных выше во многом стала результатом одновременного появления нескольких фильмов, в которых фигурировали роботы [Шиллер 2023].

Сегодня предметом академического исследования является социальное доверие и его антипод — недоверие людям, социальным институтам, государственным цифровым услугам и платформам, основанным на работе искусственного интеллекта, отношение к которым может формироваться не только на основании научных данных, но и вследствие установок, заложенных в сфере культуры.

Способ познания окружающего мира посредством удовлетворения потребности в информации, сопричастности с чем-то социально значимым сделал кинематограф культовым средством распространения идей, ценностей, моделей поведения, тенденций, моды и технологий. Это уникальное средство массового влияния охватывает максимально возможную аудиторию в моменте премьеры и в последующем шлейфе просмотров. История кино вообще всегда развивалась вместе с политическими и социальными процессами, превращая значимые фильмы в архетипические, общественно узнаваемые «хронотопы» (Бахтин). Кинематограф стал и отражением социального запроса на человека со сверхспособностями (Бердяев, Ницше), суперсилой, возможностями машин и реакцией на растущее увеличение вычислительных мощностей компьютеров.

Искусственный интеллект в кино в начале 1980-х гг. появлялся образно, имманентно, оставаясь вплетенным в более сложные сюжеты. В периоде Постмодерна («Бегущий по лезвию», 1981; «Военные игры», 1983; «Терминатор», 1984; «Двухсотлетний человек», 1999 и др. закладывают культ «суперинтеллекта машин») отечественным примером может служить художественный фильм Л. Менакера «Завещание профессора Доуэля» (1983), где демонстрируются уникальные технические устройства, поддерживающие жизнь, видеоконференцсвязь и т. п.

Особо следует отметить произведения Станислава Лема, который не только конструировал проекты будущего в художественных произведениях, но и предложил серьезное философское осмысление социальных последствий технического прогресса в своих научных трудах.

Польский футуролог одним из первых показывает, как технологии не только помогают человеку, но и инициируют новые болезни и расстройства, в т.ч. и ментального характера. В «Сумме технологий» он довольно подробно остановился на том, что из себя представляет «автомат Тьюринга», одна из первых разработок на пути к современным технологиям искусственного интеллекта, и заявил, что «решение о приписывании данному автомату сознания в полной мере зависит от нас самих и носит договорной характер» [Лем 2009]. И восприятие этих технологий населением, в т.ч. и возможность наделить их сознанием, во многом определяется установками, сформированными культурой, в которой сегодня особое место занимает кинематограф.

Кино занимает особое место в современной культуре, поскольку позволяет создавать яркие образы и фактически «погружать» индивида в реальность особого рода, созданную авторами картины. Это зачастую незаметно, но вполне эффективно формирует установки, влияющие как на поведение людей, так и на восприятие ими окружающего мира, который оказывается «пропущен через фильтр культуриндустрии» [Хоркхаймер, Адорно 1997]. Возможности влияния кинематографа на население колоссальны, поэтому он неоднократно превращался в эффективный инструмент политической пропаганды, способный довольно быстро популяризировать те или иные идеи.

По мнению М. И. Жабского, кинематограф в современном обществе представляет собой специфическое средство коммуникации, воздействующее на все ее уровни — от массовой коммуникации до автокоммуникации [Жабский 2010], поскольку фильм многогранен и многофункционален, т.е. одновременно выступает как художественное произведение, культурная репрезентация общества, способ пропаганды и коммерческий продукт. Кроме того, кинематограф давно отличается демократичностью, т.е. доступностью широким слоям населения, что лишь повышает его эффективность. Как результат, именно кино зачастую является инструментом формирования установок, даже если это не было целью создателей тех или иных фильмов. И сегодня отношение к технологиям искусственного интеллекта, их восприятие, а также (не) доверие к ним уже во многом определяется не столько литературой, сколько кинематографом [Гараганов 2024].

Доверие, согласно современным исследователям [Штомпка 2005; Хоскинг 2016], — это одновременно и общественный капитал, и некое чувство. Можно описать два его полюса — надежность и безопасность, а также то, что свобода поступка противопоставлены неуверенности, страхам, ощущениям несвободы и тревогам. Все описываемые состояния социокультурно детерминированы и имеют привязку к проектируемому индивидом будущему. Доверие рождается в глубине бессознательного, в процессе детского взаимодействия со средой, на так называемой границе контакта [Перлз 2000].

Внутренние установки социального доверия и недоверия приобретаются в процессе взаимодействия с другими индивидами. В процессе деятельности личности неосознаваемое, поднимающееся к поверхности понимания и осознания, вызывает доверительное отношение, если только незапланированная или стрессовая реакция не пробудит недоверие. Формирующееся мнение о конкретном человеке, обществе или социальной группе, сложных устройствах и машинах, событиях может закрепиться в виде позиции. Позиция индивида более устойчива к внешним влияниям. Ее изменение возможно, но по прошествии времени или при многократном информационном воздействии. Позиция индивида формирует общественное мнение и сама подвержена влиянию общества.

Уровень социального познания в отношении (не) доверия к ИИ оценивался с помощью опросного инструмента, включающего ряд вопросов, направленных на изучение представлений, убеждений и отношения к исследуемому предмету. Опрос проводился среди населения Москвы, средний возраст респондентов составил от 25 до 45 лет, преимущественно 64% ответивших женского пола, 36% — мужского из общей выборки в 870 чел., работающих — более 94% в той или другой мере занятости.

Результаты исследования и обсуждение. Часть опроса проведена в виде развернутого интервью, где основными вопросами, поставленными перед респондентами, были следующие:

1. Какой фильм о роботах, киборгах, умных системах и управленческих алгоритмах, искусственном интеллекте или о чипах и сверхспособностях вы смотрели за всю свою жизнь и запомнили?

2. Какое убеждение сформировал фильм? (вывод фильма).

3. Какое отношение сегодня у вас к искусственному интеллекту и цифровизации?

На основе полученных ответов можно сделать следующие выводы:

Кинематограф как медиасреда оказывает значительное влияние на формирование представлений населения об искусственном интеллекте. В основном респонденты уже не первый год демонстрируют настороженное или негативное отношение к технологиям ИИ и оцифровке мира. Также отмечается тенденция опасения граждан, что существует вероятность выхода ИИ из-под контроля человека. В ряде случаев имел место скептицизм по отношению к различным цифровым платформам, включая даже онлайн-платформы (онлайн-приложения и платформы кинотеатров).

Стоит упомянуть и о том, что профессиональная деятельность респондентов имела влияние на отношение к интеллектуальным технологиям. Из растущих тенденций наблюдается тренд роста изучения технологий с целью «самозащиты» от потенциальных угроз.

Пример 1. Ж., 30 лет, преподаватель. После просмотра картины «Восстание машин» и спустя три года считает, что машины могут восстать против человека, робот и его программа (интеллект) могут выйти из-под контроля. Постоянно размышляет о безопасности и с опаской относится к теме доверия цифровизации.

Пример 2. М., 40 лет, врач. Смотрел все части фильма «Матрица». В сознании и описании увиденного цитирует фразы из кинофильма, считает, что «нас может читать, слышать и управлять нами другая система». Убежден в существовании ограничения свобод искусственным интеллектом. Не доверяет как государственным цифровым платформам, так и банковским приложениям и маркет-плейсам. В «умном доме» доверие только к несложным системам: электронный замок, умный экономный свет.

Пример 3. Ж., 28 лет, менеджер по продажам. Периодически смотрит «страшное кино», под которым подразумевает сюжеты о внешних воздействиях на человеческую душу и тело. Чипы «нейролинк» считает полным воплощением идей фантастов об управлении населением на практике. О мотивах просмотра подобного кино заявляет, что «необходимо знать эти технологии, чтобы себя обезопасить».

Темы искусственного интеллекта, затронутые в кинематографе, вначале находят отражение в традиционной публицистике, затем в социальных медиа и спустя некоторое время становятся предметом академического исследования. Отчасти многие темы обходят стороной актуальный для общества культурный процесс технологического и информационного развития, что, несомненно, способно компенсировать любое искусство посредством своих каналов.