Бесплатный фрагмент - Любовь

Мои чужие сны

Начну с главного: я не верю в перерождения. Я человек прагматичный, живу в мире графиков, бетона и холодного света монитора. Я люблю вечерами ходить в шумные клубы, знакомиться с женщинами. Иногда мне хочется выбраться на природу, чтобы отдохнуть от этих клубов, их грохота, их многолюдности. Но это иногда. Я не представляю жизнь без большого города, без моей работы, которая, конечно, неинтересна, но необходима мне лишь потому, что обеспечивает меня деньгами, которые позволяют мне жить так, как мне нравится.

Но однажды ночью началось то, что стало выворачивать мою реальность наизнанку… Я стал видеть странные сны. И это не расплывчатые образы или обрывки фраз. Это жизнь. Чужая жизнь, которая втискивается в мою голову с безжалостной чёткостью звуков и визуальных образов.

Я вижу Египет. Не открыточный, с верблюдами и пирамидами из фильмов. Я вижу его пугающе странным, настоящим, осязаемым…

Я сижу на троне из золота и синей керамики, камень под ладонями шершавый и нагретый солнцем до боли. Я ощущаю тяжесть головного убора с золотым изображением кобры над моим лбом, я ощущаю эту тяжесть как живой холодок, сползающий по переносице. Воздух жаркий, но золото на головном уборе прохладное. Мне хорошо знакомо его прикосновение к коже. Я хорошо знаю, каким маслом пахнут тела слуг и какими ароматами насыщен воздух дворца. Я знаю, как пахнет Нил в разлив: тина, влажная глина и сладковатый запах гниющих лотосов. Я знаю, как звучит тишина в моём огромном дворце, нутро которого спрятано в тени от изнуряющего египетского зноя.

***

Меня зовут Эхнатон.

Я просыпаюсь с этим именем на языке, и оно скребёт по горлу, как инородное тело, как осколок камня. Я вижу свои руки — тонкие, почти прозрачные, с неестественно длинными пальцами. Я чувствую своё тело: оно постоянно болит. Голова раскалывается, шея не держит тяжесть моего удлиненного черепа, живот словно вздут, а бёдра кажутся тяжёлыми и чужими. Во сне я немощен. Но при этом я — бог. Верховный жрец. Царь. Мне, немощному, подчиняются все вокруг. Они не любят меня, но склоняются предо мной и глотают пыль, упав на землю и произнося моё имя.

Эхнатон…

Меня тревожит не то, что я вижу древний мир. Меня тревожит детализация страданий.

Я вижу лицо моей Нефертити. Она сидит рядом, когда я мечусь в жару. Её профиль — тот самый, знаменитый — но во сне он живой. Её голова наголо обрита, чтобы на людях моя супруга могла носить либо массивный парик, либо тяжёлый головной убор фараонов. Я вижу поры на её коже, излом тёмных бровей, трещинку на синей фаянсовой подвеске. Она берёт меня за руку, её ладонь сухая и горячая. Я слышу шёпот дочерей за спиной — Мекетатон плачет, Меритатон требует вина. Я слышу, как за стенами дворца, в городе Атона, кричит ишак. Не жрецы. Не боги. Ишак.

К чему мне эта достоверность?

Почему я, человек, который никогда не держал в руках ничего тяжелее кружки с кофе, во сне управляю колесницей? Мои пальцы помнят вожжи — тугую, плотную, гладко выделанную кожу ремней, заставляющую могучих коней повиноваться мне. Я знаю, как дышит лошадь перед галопом. Я помню, как пыль забивается в рот, когда едешь вдоль Нила, и как сладок глоток воды из бурдюка, когда солнце стоит в зените и плавит камни.

А самое страшное — это запах храма. Не тот, где жрецы Амона пахнут пóтом и ладаном. А мой храм. Храм Атона. Там пахнет мокрой штукатуркой, свежими цветами (их меняют каждое утро) и… одиночеством. Потому что там никого нет. Никого по-настоящему. Все кланяются, но я чувствую спиной их страх, непонимание, несогласие и отторжение. Они лишь повинуются. Они не со мной.

Каждую ночь я проваливаюсь в тревогу за то, что я разрушил.

Я вижу таблички с письмами из Сирии. Рука дрожит, когда я читаю просьбы о помощи. Рыжие хетты идут с севера, предатель Азиру смеётся мне в лицо. А я не могу послать войска. Моя рука не поднимается поставить печать под приказом убивать. И во сне я ненавижу себя за эту слабость. Я кричу в подушку из льна, пропитанную моим пóтом, и знаю: там, за горами, убивают верных мне царей.

Каждую ночь я умираю.

По-настоящему. Я чувствую, как утопаю в вязкой темноте, как гаснет диск Атона, и остаётся только железный привкус во рту и полная тишина, где нет даже моего Бога…

***

Я просыпаюсь в моей квартире. Обычное утро. Будильник. Кофе. Свет. Но в затылке всё ещё живёт тяжесть чужого черепа, а на языке — вкус гимна, который никто больше не поёт. Никто не поёт его уже несколько тысяч лет, словно и не было этого гимна. Но я-то помню его мелодию, его слова, его голоса и заключённое в него божественное блаженство.

Я не знаю, зачем мне эти сны. Может быть, моя психика выбрала самый яркий исторический образ «одинокого реформатора», чтобы напомнить мне о моём собственном одиночестве? Может быть, я боюсь, что мои идеи никому не нужны, никогда и нигде? Может быть, это просто игра нейронов, случайно зацепившаяся за какую-то книгу или какой-то фильм? Я помню, какое сильное впечатление произвело на меня начало фильма «Мумия». Идиотский фильм, примитивный, предсказуемый во всём. Но начало… Какое выразительное начало! Какая выразительная египтянка с бездонными чёрными глазами! Однако это лишь фильм…

Но когда ночью я опять открою глаза внутри того тела, на том троне, в том городе, который скоро засыплет песком… я пойму одно: сны зовут меня не в прошлое. Они показывают мне настоящий, сегодняшний страх — страх быть непонятым, немощным и стать еретиком для всех, кого я любил. Этот страх невозможно выразить словами. Этот страх могущественнее вечности.

Поэтому я боюсь засыпать. Потому что не знаю, проснусь ли я завтра человеком с ноутбуком… или снова стану фараоном, которого история стёрла из картушей.

***

Я открываю глаза в моей постели. В моей квартире. В двадцать первом веке. Но это неправда. Потому что я помню. Я помню, как засыпал там, в другой постели, которая тоже — моя… И там я не один. Там возле меня сидит в восхитительной грации она.

Она слишком близко. Никто не подходил так близко к фараону. Правила этикета запрещали. Но она — Нефертити — сидит на краю моего ложа, и её лицо в полуметре от моего. Я вижу прозрачную черноту её глаз. Они не карие, не чёрные в обычном смысле. Они — как глубокая вода в колодце, в который смотришь в полдень: снизу поднимается холод, а зрачок расширен так, что радужка исчезает. И в этой черноте отражается крошечный золотой отблеск — масляный светильник за моей спиной.

Её ресницы дрожат. Она не плачет. Царица никогда не плачет. Но этот микроскопический трепет — самое страшное, что я когда-либо видел.

Она протягивает руку. Я чувствую её прикосновение раньше, чем оно происходит — по движению воздуха, по сдвигу ткани на её плече, по тому, как фаянсовое ожерелье тихо звякает, коснувшись её ключицы. Её пальцы ложатся мне на лоб. Тонкие, нежные пальцы. Они внимательны, осторожны, они хотят помочь мне, снять с меня боль и печаль.

Кожа Нефертити. Я знаю, как она пахнет — миррой и чем-то сладким, вроде засахаренного финика. Её кожа лоснится, потому что день был жарким, и она не надевала сегодня парик. От неё исходит живое тепло. Не каменное. Не музейное.

Я чувствую, как её ноготь — чуть неровный, подпиленный пемзой — касается складочки у моей переносицы. Она проверяет, не разбита ли голова. Эхнатон часто падает. Его тело не слушается его. Даже во сне я помню этот ужас: иду по залу — и вдруг ноги становятся ватными, пол летит в лицо, и собаки во дворе начинают выть раньше, чем я ударяюсь.

— Спи, — шепчет она.

Я ощущаю её дыхание. На выдохе воздух проходит через её полуоткрытый рот, чуть влажный, и касается моей щеки. И я чувствую себя маленьким. Совсем не богом, не сыном Солнца. Просто больным мужчиной, которого держит за руку женщина, чьё лицо через три тысячи лет обнаружат в мастерской древнего скульптура и назовут шедевром.

Но этот шедевр дышит. И у него горячие ладони. Этот шедевр — она, этот шедевр — я, этот шедевр — мы. И боль ломает меня в каждом суставе моего тела. Боль убивает меня, нашёптывая мне страшное: я не Бог.

Я поднимаюсь. Передвигаться трудно. Ноги толстые, тяжёлые, неповоротливые — не обман зрения, не стиль художника. Они действительно так выглядят. Живот выпирает вперёд, голова слишком тяжела, а шея тонка, как стебель высохшего лотоса. Я иду по Большому залу дворца в Ахетатоне. Моих сандалий почти не слышно. Но я слышу другое — отзвук шагов. Они не мои. Это отзвук шагов тех, кто прошёл здесь до меня. Я научился слышать время. Я научился слышать прошлое… Зал пуст. Уже почти ночь, слуги разошлись, оставив пару масляных ламп у колонн. И я иду один, и каждый мой шаг рождает слабое эхо — шаф-шаф-шаф — которое крадётся за мной от стены к стене, от колонны к колонне.

Колонны. Их тридцать шесть. Я знаю каждую. Они раскрашены в синий, зелёный, красный, жёлтый — краски такие яркие, что они даже при тусклом свете давят на глаза. На каждой колонне вырезаны стебли папируса, переплетённые с лотосами. Между ними — фигурки диких уток, которые взлетают вверх, к потолку, где никогда не будет темно, потому что художник нарисовал небо, и оно навсегда голубое.

Лунный свет падает сквозь высокие окна. Луна ложится полосами на полированный пол из известняка, и в этих полосах пляшут пылинки — медленно, важно, будто им тоже молятся.

Я останавливаюсь. Тишина. Но не полная. Где-то далеко, в женской половине дворца, хлопнула дверь — сухой, резкий звук акации о косяк. Где-то ещё дальше, за стенами, скрипнула телега: должно быть, ночной развоз хлеба. И сверху — с плоской крыши — донёсся приглушённый смех. Две служанки. Они думают, что я сплю. Они не боятся меня по-настоящему. Никто не боится. Они боятся моего имени, моего титула, но когда я прохожу мимо, я вижу, как они переглядываются, чуть заметно пожимают плечами, как будто говорят: «Он странный. Он говорит с Богом, которого никто не видел. Он запретил Амона. Но Амон был понятным». Я хорошо знаю этот взгляд. Это взгляд людей, которые решили переждать, перетерпеть моё присутствие, мою жизнь. Они чувствуют, что моя жизнь будет коротка. Самые опасные люди — те, которые хотят переждать. Они предадут в любой момент.

Я ложусь не спать — а просто закрываю глаза. Неожиданно рядом оказывается служанка. Я не слышал, как она вошла. У неё обритая, как у всех, голова — гладкая, сизоватая кожа под самым черепом, с едва заметными порами. На ней только тонкая льняная накидка, почти прозрачная, потому что в Фивах жарко и душно даже ночью.

Она поправляет подушку под моей шеей. Её руки пахнут луком и тестом — она работала на кухне до того, как её позвали к Царю. Я замечаю, что свой парик — тяжёлый, чёрный, из настоящих человеческих волос, заплетённый в сотни косичек — она оставила у двери на каменном полу. Она бросила его небрежно. Они все так делают, когда уходят. Снимают эту тяжесть с головы, проводят ладонями по собственному затылку — блаженно, как после пытки — и только потом выходят. Когда они в париках, они — божественные слуги. А без них — просто девчонки с ободранными коленками и родинками на шее.

Однажды я вошёл в комнату раньше, чем они ожидали. И увидел, как они сидят в кружок на полу, лысые, почти голые, и едят виноград прямо с кисти, чавкая и смеясь. Некоторые из них раскрашивают голову: кто-то синей краской, кто-то — жёлтой, кто-то — красной. При дворе фараона это модно. Но некоторые не красят голову. Я вижу эти бритые головы. Я вижу служанок. Маленькая чернокожая девочка из Нубии чистит ногти осколком кремня. Старшая, та, что всегда чинно подаёт мне чашу, ковыряет в зубах деревянной палочкой.

Я замер за портьерой. Они меня не заметили. И я стоял и смотрел на них — настоящих, живых, уставших — и мне стало страшно. Потому что они были реальнее меня. Все они были реальнее…

***

Утром я просыпаюсь от света. Атон поднимается над восточными горами — и его первые лучи врываются в зал через решётчатые окна. Секунда — и мрачный зал вспыхивает.

Я вижу лучи. Не просто «свет». Я вижу, как они текут: молочно-золотые, густые, почти осязаемые. Они падают на красный гранит пола — и гранит вспыхивает изнутри. Лучи скользят по синему фаянсу настенных плиток — и фаянс начинает светиться, как небо на закате.

Колонны. Я подхожу к одной. Провожу пальцем по резьбе. Под пальцем — выпуклости, впадины, холодная краска, местами стёртая до камня. Где-то в трещинке застряла крошечная песчинка — из пустыни, которую ветер приносит каждое утро, несмотря на все мощные стены, которые мы возводим.

Луч падает на лицо статуи. Моё лицо. Стоящей у колонны статуи — меня. Того меня. Каменного. У каменного Эхнатона отколот нос — отколот ещё при установке, неудачно уронили, и никто не решился сказать правду. Его просто повернули к стене. Я смотрю на себя — каменного, безносого, с отбитой подбородочной бородкой — и не знаю, кто из нас настоящий. Он — холодный и вечный. Я — тёплый и гниющий заживо…

***

Я пишу это сейчас. Утром. В своей обычной квартире. За окном — серый московский рассвет, с кухни доносится аромат кофе, а с улицы тянет мокрым асфальтом. Но всё ещё где-то глубоко в затылке живёт ощущение: кто-то стоит за дверью. Лысая служанка. Или Нефертити с её чёрными глазами. Или я сам. Тот, который не вышел из сна.

Простите за сумбур. Я просто очень боюсь сегодня лечь спать.

Потому что когда я закрою глаза — я открою их «там». Увижу трещины на золотой маске. Услышу, как дочери играют в кости в соседней комнате. Вдохну запах мирры, вспотевший тел, старого вина и цветущих фиников. И Нефертити наклонится ко мне близко-близко. И я снова увижу чёрную бездну в её живых глазах. И она скажет:

— Ты всё ещё не понял, зачем ты здесь, Эхнатон?

И я не смогу ответить, потому что во сне я не помню, кто я на самом деле.

Во сне я — сон.

А она — настоящая.

Я пробуждаюсь после её слов, потрясённый. Я вижу современный город, вдалеке сверкают многоэтажные дома, небоскрёбы. Солнце, моё солнце сияет на их поверхности. И я не понимаю, почему я здесь, а не там, где моя возлюбленная Нефертити.

***

Я открываю глаза.

Её голос всё ещё звучит в моей голове. Не эхо — скорее вибрация, которая продолжает дрожать где-то в основании черепа, между шейными позвонками и тем местом, где заканчивается тело и начинается душа.

— Ты всё ещё не понял, зачем ты здесь, Эхнатон?

Я лежу. Неподвижно. Боюсь пошевелиться. Потому что если я поверну голову влево — я увижу её. Знаю. Чувствую. Она всё ещё там, на краю моего ложа, её пальцы всё ещё на моём лбу, её дыхание всё ещё касается моей щеки.

Я поворачиваюсь. Пустота. Простыня смята. Но не так, как если бы на ней сидели — а так, как если бы кто-то только что встал. Есть вмятина. Лёгкая. Чуть тёплая. Я протягиваю руку и касаюсь этой вмятины. Ткань — хлопок, дешёвый, машинного плетения — хранит отголосок тепла. Но чьего? Её? Моей собственной? Я уже не различаю.

— Нефертити, — шепчу я.

Голос хриплый. Не мой. Не тот, которым я говорю с коллегами, с кассиром в магазине, с самим собой перед зеркалом. Это голос человека, который только что молился богу, которого никто не видел. Это голос царя, который проиграл всё.

Я сажусь на постели.

***

За окном — рассвет. Но не тот рассвет.

Я привык видеть, как Солнце-Атон поднимается над восточными горами: сначала розовая полоска на чёрном небе, потом золотой край диска, потом ослепительный взрыв света, от которого слезятся глаза, и тени становятся чёткими, как лезвия ножей.

Здесь — всё иначе. Здесь рассвет пробивается сквозь стеклопакеты, отражается от линз моих очков на тумбочке, лениво сползает по бежевым стенам. И за окном — не пустыня. Не горизонт, за которым ничего нет, кроме скал и гробниц. За окном — город.

Не город Атона. Не Ахетатон, где я строил храмы для невидимого Бога. Другой город. Чудовищный. Прекрасный. Мёртвый. Я вижу многоэтажные дома. Нет — исполины. Они уходят в небо так высоко, что у меня кружится голова, когда я смотрю на их вершины. Стекло и бетон. Миллионы окон, в каждом из которых сейчас, в этот самый миг, отражается солнце.

Моё солнце.

Атон.

Атон сияет на их поверхностях, он преломляется на тысячах граней, множится отражениями на стёклах. Он — повсюду. Но никто не кланяется. Никто не поёт гимны. Люди внизу идут по асфальту с бумажными стаканчиками в руках, пьют кофе на ходу, солнце слепит их, и они щурятся, но не падают ниц.

Они не знают.

Я смотрю на этот город с высоты двадцать первого века. С высоты моего этажа — седьмого, кажется. Или восьмого. Или какого-то другого, потому что цифры на лифте выцвели. И у меня перехватывает дыхание. Не от высоты. От невозможности.

Как я здесь оказался? Откуда я здесь?

***

Я помню запах мирры на её шее. Я помню, как она гладила меня по голове, когда у меня начинался припадок, и её голос звучал где-то очень далеко, как будто она звала меня из другого мира. Я помню, как моя ладонь лежала на её бедре — через тонкий лён — и я чувствовал тепло её кожи, которое пробивалось сквозь ткань, и это было единственное тепло, которого я не боялся.

А теперь — небоскрёбы. Сияющие. Холодные. Прекрасные.

У меня на глазах выступают слёзы. Я не плакал там. Никогда. Даже когда умерла Мекетатон. Даже когда пришло письмо, что Библ пал. Даже когда я понял, что Атон не слышит меня.

А здесь — плачу. Как ребёнок.

Потому что я не понимаю.

***