Я протягиваю руку влево — там пусто. Простыня холодная. Её тепло исчезло три тысячи лет назад. Я зову её по имени — шёпотом, потому что никто не должен слышать: «Нефертити». И тишина. Такая тишина, какой не бывает в пустыне. Пустыня — она живая. Она дышит ветром, песком, шорохом ящериц. А здесь — мёртвая тишина. Потому что здесь нет её.