Бесплатный фрагмент - Голодный марш

Старик и старуха

рассказ

Чёрное Перо и Красная Птица были старыми, слишком старыми для индейцев того времени. Они не могли сказать наверняка, сколько зим осталось за их плечами, но соплеменники говорили, что не менее семидесяти зим. Это было очень много для тех времён. Так повелось во многих кочевых племенах, что даже в более благополучные годы во время переезда стойбища на новое место стариков нередко покидали, оставляя им пропитание на несколько дней. Все знали, что их оставляли умирать, потому что они становились обузой.

Чёрное Перо и Красная Птица сами предложили семье остаться:

— Солдаты идут по нашим следам, — сказал Чёрное Перо едва слышным осипшим голосом. — Я и моя жена решили остаться. Не тревожьтесь о нас, дети. Нам пора уходить в другой мир. Если Длинные Ножи найдут нас, то мы умрём быстро. Вам будет легче без нас. Пусть Вакан Танка будет добр к вам.

Лохматый Барсук, их сын, долго молчал. Он понимал, что старикам тяжело. После битвы с генералом Кастером, этим Длинноволосым убийцей Шайеннов и Лакотов, племя перемещалось быстро, запутывая следы, чтобы сбить с толку армию. Длинноволосый вождь с жёлтыми волосами был убит, некоторые его люди остались на поле брани бездыханными и никогда больше не последуют за Лакотами. Но появились другие, которые собрались с силами, дождались помощи и теперь преследовали всех индейцев, кто участвовал в битве на Маленьком Большом Роге.

Старики понимали, что они ничем не могли помочь племени, не могли ни сражаться, не могли заниматься хозяйством… Стариков было принято оставлять, если не было возможности ухаживать за ними. Теперь племя уходило от преследования, кто-то из стариков поспевал, но кто-то задерживал людей. Чёрное Перо и Красная Птица стали лишними.

Чёрное Перо позвал сына и сказал ему, что не пойдёт дальше:

— Уходите. Вам надо жить…

Старики сидели на разложенной шкуре бизона и смотрели подслеповатыми глазами на удаляющееся племя. Старики обнялись, накинув на себя влажную шкуру бизона. Они не собирались разводить костёр, потому что на дым костра вскоре пришли бы разведчики армии — Арикары, Вороны или Поуни.

Они сидели и молчали, прислонившись к одинокому тополю, такому же старому, как и они. Они вспоминали молодость, обменивались короткими фразами.

Чем была их жизнь и во что превратилась? Они успели познать счастье. Они жили на бескрайних прериях. Муж участвовал в сражениях, был ранен много раз, приносил скальпы, и она плясала вокруг большого костра с этими скальпами, привязанными к длинными палками. С ней плясали жёны других героев. Она родила пятерых детей, но трое умерли, остались два сына, один из которых погиб в сражении с Длинноволосым генералом. Второй, Лохматый Барсук, жив и будет драться дальше, убивая без жалости белых людей, преследовавших родное племя…

Внезапно старики услышали далёкий конский топот. И тут же начал накрапывать дождь. Этот дождь обещал быть долгим, но пока он бросал на землю лишь отдельные крупные капли.

— Бледнолицые идут, — проговорил Чёрное Перо.

— Да, — согласилась, прислушиваясь, старуха.

Их обнаружили скоро. Первым ехал длинноволосый скаут. Они хорошо знали его. Фрэнк Гроард, прозванный Хватателем. Он много лет жил среди них, но однажды он почему-то удрал к белым и стал их следопытом и толмачом.

Он сидел в седле на хорошей лошади.

— Вас бросили? — спросил он.

— Мы остались, — ответил Чёрное Перо.

— Теперь вы наши пленники, — сказал Гроард.

— Нам всё равно. Наши дни закончились. Мы сидим и ждём смерти.

— Вы наши пленники, и мы забираем вас с собой, — ответил Гроард.

Через несколько дней их вместе с другой небольшой горсткой немощных индейцев привезли к Тонкому Перешейку, где уже шла неторопливая перестрелка. Они сидели в укрытии, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему. Их жизнь была кончена, они это знали, как бы ни закончилось сражение. Вскоре к ним привели старого вождя, который держал обеими руками свои внутренности. Его живот был разорван картечью. Вождь не просил помощи, он просто молчал.

Вокруг пленников сидели несколько солдат и с любопытством разглядывали их, словно видели перед собой существ с иной планеты. Шёл дождь. Было холодно. Индейская война подходила к концу…

— Вакан Танка не так добр к нам, как мы думали, — проговорил Чёрное Перо, и жена молча кивнула в ответ.

Вождь с вывалившимися кишками поднял на него мутные глаза:

— Сейчас я покину вас, во мне не осталось сил, жизнь ушла. Я дрался, сколько мог. Вы останетесь здесь и отправитесь туда, куда вас повезут бледнолицые. Мне жаль. Вакан Танка отвернулся от нас. Или он заранее придумал, как закончить жизнь Лакотов? Он позволил белым людям отнимать нашу жизнь, откусывать её по кусочкам. И вот мы здесь… Там много убитых детей… Они уже никогда не вырастут, не узнают, кем мы были, как мы жили, сколько подвигов совершили… Я ухожу…

— Прощай, брат, — прошептал непослушными губами Чёрное Перо и посмотрел на жену. — Ты слышала? Бледнолицые не позволят нам спокойно покинуть этот мир. Они увезут нас с другими пленниками. Они заставят нас жить дальше.

Старуха печально покачала головой. Слабыми руками она вынула нож, спрятанный под одеждой.

— У меня не хватит сил, — сказала она с сожалением.

— Я попытаюсь, — ответил старик.

Он принял нож из худой морщинистой руки, скользкой от грязи и дождя, и приставил его к горлу жены. Она кивнула, подбадривая его. Он надавил на самое уязвимое место. Из раны вяло потекла старческая кровь. Его ослабшая рука выронила нож. Он обнял жену. Она вздохнула с облегчением:

— Скоро мы опять встретимся…

— Да.

Чёрное Перо глубоко вздохнул и поднял нож. Холодные пальцы с трудом сжали рукоять ножа. Старик понял, что не сможет нанести удар с достаточной силой. Некоторое время он сидел под струями дождя и смотрел на умиравшую жену. Она лежала неподвижно, закрыв глаза. Лицо её было спокойно. Старик опять вздохнул и повалился на землю лицом вниз, приставив нож к своему горлу, надеясь, что вес его исхудавшего тела поможет ему справиться с последней важной задачей: не отстать от жены, чтобы через несколько мгновений увидеть её в стране вечного солнца и вечно зелёной травы…

А вокруг над землёй тянулся сизый пороховой дым, хлестал холодный дождь, и не было видно конца противостоянию между людьми, их взглядами, их привычками.

Повесть о рядовом Джоне Ферзмане

рассказ

Джон Ферзман никогда не думал, что война может быть такой. Он представлял её иначе — по картинкам в дешёвых газетах, по рассказам старых ветеранов в тавернах Чикаго. Там были штыковые атаки, развевающиеся флаги, трубы, зовущие вперёд. Там была слава.

Здесь не было ничего.

Здесь была грязь по колено, холодный дождь, который не прекращался уже третью неделю, и запах. Запах мокрой шерсти, разлагающейся кожи и собственного страха.

Они шли на север, куда0то на север, но куда именно, солдаты не знали. Сначала был Гусиный ручей, потом бесконечные извилины Языковой Реки. Лошади падали в грязь и не вставали. Поначалу солдаты пытались помогать им, гладили по мордам, шептали что-то утешительное. Потом приказ генерала Крука запретил всякую сентиментальность, и в обессиливших животных начали стрелять на месте.

Джону запомнился первый выстрел. Оглушительный, резкий, после которого эхо долго бродило между голыми холмами. Лошадь — гнедая кобыла с добрыми глазами — рухнула в грязь, дёрнулась пару раз и затихла.

— Мясо, — коротко бросил сержант.

Джон смотрел на тушу и не мог пошевелиться. Его тошнило. Не от запаха — от мысли, что через час он будет жевать эту лошадь, которая ещё утром терлась носом о его плечо.

Он жевал. Все жевали. Голод оказался сильнее брезгливости.

***

Первый раз он увидел индейца на расстоянии выстрела.

Это было на рассвете, когда туман стелился по долине, и в серой мгле нельзя было разобрать, где кончается земля и начинается небо. Кто-то крикнул: «К оружию!» — и Джон, ещё не проснувшись, схватил карабин. Он ничего не видел. Только тени, мелькающие между деревьями. Только свист — то ли ветра, то ли пуль. Он стрелял наугад, туда, где, как ему казалось, кто-то двигался. Сердце колотилось, его пульсация отдавалась под самым горлом. Пальцы онемели от холода. После того как стрельба утихла, сержант насчитал четырёх убитых индейцев. Джон подошёл посмотреть.

Они лежали на голой земле — двое мужчин, женщина, ребёнок. Ребёнку было, наверное, лет десять. Мальчик. В грязной рубашонке, с заплетённой в косичку чёрной прядью.

Кто-то рядом сплюнул и сказал:

— Проклятые дикари.

— Да, — ответил Джон.

Но в ту ночь он не спал. Всё смотрел в темноту и видел лицо мальчика. И думал: зачем мальчик пошёл на войну? Или война сама пришла к нему?

***

Когда кончились галеты, люди начали голодать по-настоящему.

Сначала просто кружилась голова и сосало под ложечкой. Потом начались судороги. Джон видел, как один парень из роты B упал прямо на марше — просто сложился пополам и рухнул лицом в грязь. Его не стали поднимать. У него не было сил идти дальше, а у других не было сил его тащить.

Он остался там. Джон так и не узнал, выжил ли он.

Второго октября у них кончилось всё. Даже кофе, который варили из какой-то трухи, даже сахар, который таял в промокших карманах. Оставалась только конина — жёсткая, жилистая, почти без соли.

Джон жарил мясо на прутике, как учили, но огонь никак не разгорался — всё вокруг было мокрым. Он жевал сырую конину и плакал. Не от жалости к себе — от злости на генерала Крука, который завёл их сюда, на генерала Терри, который не прислал подкрепления, на индейцев, которые уходили всё дальше на север, в горы, где их нельзя было достать.

«Зачем им эта земля? — думал он. — Зачем им воевать? Они могли бы сидеть в резервациях, получать еду, одеяла. Зачем умирать ради камней и сухой травы?»

Он не понимал. Но где-то глубоко, там, где рождаются сомнения, он чувствовал, что индейцы знают что-то, чего не знает он. Что-то, ради чего стоит мёрзнуть, голодать и умирать. И это знание делало их сильнее. А его — слабее.

Он боялся их. Не только пуль и стрел — боялся их правоты.

***

Битва при Слим-Бьюттс стала для Джона адом наяву. Он не помнил, как началась стрельба. Просто в какой-то момент мир взорвался свистом, криками, дымом. Кто-то бежал мимо него с окровавленной рукой. Кто-то лежал на земле, стонал и по-детски звал маму. Джон стрелял. В туман, в тени, в людей, которых не видел. Перезаряжал. Снова стрелял.

Потом был овраг.

Они услышали плач оттуда. Плач женщин и детей. Индейцы прятали семьи в расщелинах, за камнями, в грязи. И солдаты стреляли туда, потому что боялись и потому что из оврага тоже стреляли.

Джон сжимал карабин и вглядывался в чёрный провал между скал. Оттуда доносились крики на незнакомом языке — гортанные, резкие, полные отчаяния и ярости.

«Убей их, — шептал внутренний голос, — иначе они убьют тебя первыми».

Он поднял карабин, но не успел нажать на спусковой крючок. Кто-то крикнул «Прекратить огонь!». Оказывается, генерал решил начать переговоры.

Время тянулось медленно…

Из оврага вышли женщины. Одна прижимала к себе мёртвого ребёнка. У другой была прострелена рука, она держала её перед собой, и кровь капала на камни, а лицо её было спокойным. Мёртво-спокойным. Джон смотрел на неё и не мог отвести взгляд. У неё были такие же глаза, как у той женщины из первого боя, у которой убили сына. Такие же, как у матери Джона, когда она смотрела на портрет отца, не вернувшегося с войны.

Он опустил карабин прикладом в грязь, впился обеими руками в холодный ствол и опёрся на оружие всем телом.

***

Ночью, когда битва стихла и костры догорали в грязи, Джон сидел у огня и смотрел на пленных. Их было много — женщин, стариков, детей. Они сидели, прижимаясь друг к другу, и молчали. Никто не плакал, не просил пощады. Страшное молчание.

Рядом с Джоном присел на корочки старый разведчик, который говорил на их языке. Его звали Фрэнк Гроард.

— Почему они не сдаются? — спросил Джон. — Мы убили их воинов. У нас есть их дети. Почему они молчат?

Гроард посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты бы сдался, если бы кто-то пришёл на твою землю, сжёг твой дом, убил твою семью? — спросил он. — Они не воюют за золото. Они воюют за свои могилы.

Джон хотел ответить, что эта земля принадлежит Америке, что президент велел индейцам должны уйти в резервации, что так надо для порядка, для цивилизации. Но слова застряли в горле. Он смотрел на девочку лет четырёх, которая жалась к матери и не плакала, только смотрела перед собой пустыми глазами.

«Она вырастет, — подумал Джон, — и будет помнить всё это, будет ненавидеть нас. И будет права».

Он вдруг понял, что они с индейцами — одно и то же. Те и другие хотели одного: земли, где можно жить. Семьи, которую можно защитить. Завтрашнего дня, в который можно верить. Только вот индейцы потеряли всё это раньше, чем он. И он был тем, кто отнял у них последнее.

Он ненавидел их. Да. Ненавидел за то, что они не сдавались, не плакали, не просили пощады. Они были сильнее — даже голодные, даже раненые, даже разбитые. Они не ломались. А он — Джон чувствовал, что внутри него что-то ломается прямо сейчас. Он ненавидел их. И сострадал им.

***

Поход закончился внезапно.

Однажды утром они услышали крики — не боевые, не предсмертные, а радостные. Кто-то бежал по колонне, размахивая руками: «Обоз! Обоз с продовольствием!» Джон не поверил. Слишком часто ему казалось, что он видит фургоны на горизонте — миражи, рождённые голодным мозгом. Но на этот раз миражи оказались настоящими. Быки, фургоны, мука, бекон, даже масло и яйца. Джон смотрел на эти ящики с едой и не мог понять, как это всё помещается в такой маленькой таре. Он взял кусок хлеба — настоящего, белого хлеба — и не мог его съесть. Слишком много. Слишком хорошо.

Он заплакал. Нервы сдали. Он плакал от облегчения, от усталости, от того, что всё это закончилось. И от того, что не закончилось ничего.

Индейцы остались там, на севере. Они будут воевать дальше. А он — он будет либо убивать их, либо умирать от их рук. Другого пути не было.

Или был?

***

Всё кончилось в Крук-Сити.

Стрельба смолкла. Джон сидел у стены какого-то сарая и чистил карабин. Вокруг суетились люди: кто-то таскал трофеи из деревни, кто-то менял пробитые сапоги на мокасины из оленьей кожи, кто-то просто спал, привалившись к седлу.

Джон чувствовал пустоту. Не голод — того больше не было. Он ощущал пустоту, поглощавшую его изнутри. Там, где раньше жила ненависть, теперь притаилась тишина.

Он смотрел на карабин и не понимал, зачем он ему. Кого он будет убивать? Тех женщин, которые выходили из оврага с мёртвыми детьми? Тех стариков, которые сжимали палки зубами, когда им резали животы без наркоза?

Он вспомнил Американского Коня — вождя, который выходил из оврага, держа обеими руками собственные внутренности, вывалившиеся из разорванного живота. Вождь отказался от морфия, чтобы не показаться слабым перед своими людьми. Вождь умер молча, сидя у костра и прижимая к себе свои окровавленные кишки.

«Такой враг не сдаётся, — подумал Джон. — Такой враг умирает стоя».

Джон свернул самокрутку, насыпав последнюю щепотку табака, провёл языком по ней, прикурил от угольков костра.

Хлопок…

Джон услышал его — далёкий, резкий, похожий на удар хлыста. Кто-то стрелял. Где-то за холмами, может быть, в миле отсюда. Может быть, из засады. Может быть, просто кто-то чистил ружьё и спусковой крючок сорвался.

Он не успел испугаться. Не успел понять.

Пуля вошла в бок — мягко, почти нежно. Так игла входит в ткань. Джон даже не почувствовал боли. Просто стало тепло. И мокро. Он посмотрел вниз. Рубашка темнела на глазах. Кровь — своя собственная кровь — казалась чужой, незнакомой.

«Вот и всё», — подумал он.

Солдаты вокруг кричали, бежали к нему, кто-то звал доктора, кто-то рвал рубаху, пытаясь зажать рану. А Джон смотрел в серое небо над Чёрными Холмами — низкое, тяжёлое, обещающее новый дождь. Он вдруг вспомнил мать. Её руки, пахнущие пирогами и стиральным порошком. Её голос, когда она пела ему на ночь. Он не слышал её голос уже три года.

— Мама, — прошептал он. — Я устал.

Боль пришла потом. Волнами. Острая, рвущая, невыносимая. Джон закричал — впервые за весь этот чёртов поход. Он кричал не от боли — от обиды. За то, что не понял вовремя. За то, что убивал тех, кто хотел того же, чего хотел он сам. За то, что война не закончилась, она никогда не заканчивается.

Он закрыл глаза. Уснуть. Скорее уснуть, чтобы всё вокруг исчезло.

Вокруг кричали люди, носились с носилками, кто-то стрелял снова — далеко, где-то за холмами. А Джон Ферзман, рядовой армии Соединённых Штатов, двадцати двух лет от роду, сын фермера из Иллинойса, умирал в грязи под открытым небом, сжимая в кулаке индейский амулет из волчьих зубов, который нашёл в разграбленной деревне.

В последнюю секунду ему почудилось, что кто-то гладит его по голове. Тёплая ладонь. Спокойная.

Он улыбнулся

Битва на Тонком Перешейке (Slim Buttes)

Исторический очерк

Сражение на Литтл-Биг-Хорн, где был разгромен отряд генерала Кастера, считается наивысшей точкой славы Титон-Сиу и Шайенов на военном поприще, а битва при Слим-Бьюттс, произошедшая всего одиннадцать недель спустя, ознаменовала закат их славы. Это сражение стало кульминацией кампании бригадного генерала Джорджа Крука, который возглавил одну из самых трудных военных экспедиций в американской истории. «Голодный марш», почти постыдный марш генерала Крука, во время которого его солдаты были вынуждены питаться кониной, также был чрезвычайно жестоким в наказании некоторых индейцев, разгромивших Кастера.

Поражение Кастера имело особое значение для людей Крука, поскольку оно произошло всего через восемь дней после того, как они сами получили хорошую трёпку от тех же самых индейцев в ожесточённом, продолжавшемся весь день бою в верховьях Роузбада.

Для Крука Кампания 1876 года против Сиу превратилась в изнурительные упражнения по принуждению индейцев вернуться в их резервацию на юго-западе территории Дакота. «Враждебные» (hostiles), как официально правительство обозначало этих индейцев, включали представителей всех семи племён Титон.

Первый серьёзный контакт произошёл 17 марта, когда солдаты под командованием полковника Джозефа Дж. Рейнольдса напали на деревню на реке Паудер на юго-востоке территории Монтана. Рейнольдс вытеснил большинство индейцев, захватил большой табун пони и сжёг типи. Однако индейцы сопротивлялись ожесточённо, несмотря на температуру ниже нуля, и после пятичасового сражения Рейнольдс утратил инициативу и позволил индейцам вернуть своих лошадей. Известие о неудаче разгневало Крука, и выдвинутые им обвинения привели к военному трибуналу Рейнольдса и последующей отставке последнего со службы. Примечательно то, что войска напали на мирный лагерь северных Шайеннов, а не враждебных Сиу. После этого Шайенны стали активными участниками боевых действий в Войне Сиу.

Рейнольдс сжёг ценные припасы, на которые Крук надеялся для пропитания своих войск, и эта потеря вынудила его отвести солдат из этого района до поздней весны. Затем Крук снова двинулся на север, но 17 июня на ручье Роузбад его войска снова были разбиты Лакотами и Шайеннами. После его отступления к Гуз-Крик для перегруппировки и ожидания подкреплений эти индейцы объединились, чтобы уничтожить Кастера.

Новость о разгроме Кастера, третьем и самом сокрушительном военном поражении Войны Сиу деморализовала всех. Крук решил оставаться на своей нынешней позиции и ждать дальнейших известий о военной ситуации и ожидаемых подкреплениях.

Как ни странно, несмотря на свою близость к полю битвы Кастера, Крук получил известия о сражении лишь через неделю после того, как американская публика прочитала о ней в газетах. Вся страна впала в уныние. Газеты призывали к скорейшему «продолжению войны с такой энергией, чтобы дьяволы равнин были рады сдать оружие». Враждебные должны быть «истреблены до корня, старые и молодые, мужчины и женщины».