Бесплатный фрагмент - Буря идентичности

«Срыв предшествует прорыву. Это не утешение. Это буквальное описание механизма». — Дональд Уинникотт

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Эта книга началась с одного вопроса, заданного в три часа ночи.

Не мне — себе. Саше было восемнадцать лет, и он уже третий месяц не мог спать. Не потому что болел. Не потому что боялся экзаменов. Просто лёг — и перестал понимать, кто лежит.

Его мать позвонила мне в пятницу утром. Говорила спокойно, но я слышал за этим спокойствием тщательно удерживаемый ужас. «Они говорят, что со мной всё в порядке, — тихо произнесла она, пересказывая слова сына. — Но со мной явно что-то не так».

Она была права.

Когда Саша пришёл ко мне — молчаливый, в старом свитере, с видом человека, которого несправедливо обвинили в чём-то, чего он не делал, — я задал ему простой вопрос: «Кто ты?»

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сказал что-то бессмысленное.

«Я не знаю», — ответил он наконец. И добавил тихо: «Вот именно поэтому я здесь».

Саша был не болен. Он проходил через самый первый, самый фундаментальный из четырёх жизненных кризисов — кризис идентичности. Тот самый период жизни, когда вопрос «кто я?» из риторического становится буквальным. Когда всё, что казалось очевидным о себе, перестаёт быть таковым. Когда старая версия себя трескается — а новая ещё не появилась.

Эта книга написана для Саш. И для их матерей, которые звонят в пятницу утром и интуитивно чувствуют: то, что происходит с ребёнком, — это не болезнь.

Написана для тех, кому двадцать лет — и земля уходит из-под ног. Для тех, кому тридцать пять — и они вдруг понимают, что прожили чужую жизнь, потому что в восемнадцать не успели разобраться в своей. Для родителей, которые стоят перед закрытой дверью комнаты подростка и не знают, постучать или не тревожить.

Это карта бури. Не обещание, что бурь не будет. Карта того, что происходит внутри — и почему это не катастрофа, а переход.

Несколько слов о методе, который проходит через всю эту серию.

Моя специализация — гипнотерапия в контексте жизненных кризисов. Не как дополнение к основной работе — как её сердцевина. За годы практики я убедился: в работе с кризисом идентичности этот метод добирается до слоёв, которые при обычной разговорной терапии остаются закрытыми — иногда месяцами, а иногда навсегда.

Что такое гипнотерапия, как она работает и что говорит о ней современная наука — отдельная глава этой книги, восьмая. Там я расскажу об этом подробно, с исследованиями и именами. Но прежде — о самом кризисе. Потому что метод имеет смысл только тогда, когда понятна карта того, с чем он работает.

В основу этой книги легли клинические наблюдения за несколько лет работы, а также труды исследователей, которые изучали кризис идентичности с разных сторон: психолог развития Эрик Эриксон, клинический психолог Джеймс Марсия, британский психоаналитик Дональд Уинникотт, семейный терапевт Мюррей Боуэн, антрополог Арнольд Ван Геннеп. Они работали в разных странах и разных традициях. Описывали одно и то же.

Все имена и биографические детали в историях клиентов изменены. Узнаваемость в них — не конкретных людей, а самого переживания. Именно это узнавание и есть то, ради чего написана эта книга.

ВВЕДЕНИЕ: ВОПРОС, КОТОРЫЙ НЕ ОТПУСКАЕТ

Это случается по-разному.

У одних — внезапно. Человек просыпается в обычный день, смотрит в зеркало — и не узнаёт себя. Не в смысле внешности. В каком-то более глубоком смысле, который трудно описать словами. «Я смотрю на себя — и не понимаю, кто это», — говорят такие люди. И добавляют с растерянностью: «Это звучит странно, да?»

Нет. Не странно.

У других это приходит постепенно. Месяцами нарастает тихое ощущение, что жизнь идёт немного не так. Что роли, которые исполняешь, — хорошего сына, отличного студента, подруги, спортсмена — как-то не совсем твои. Что за ними что-то есть, или должно быть, но это «что-то» никак не даётся в руки.

А у третьих кризис начинается со взрыва. Внезапный разрыв с лучшим другом. Уход из университета, в который поступали пять лет. Смена внешнего вида, переезд в другой город — действия, которые снаружи выглядят как катастрофа, а изнутри ощущаются как попытка найти себя через отрицание всего, чем был раньше.

Кризис идентичности — первый из четырёх обязательных жизненных переходов. По всем меркам — самый ранний. Но именно от того, как он пройден, зависит то, как человек войдёт в каждый из следующих трёх.

Он разворачивается примерно в возрасте от двенадцати до двадцати двух лет. Примерно — потому что возраст здесь вторичен. Первичен вопрос.

Вопрос звучит так: «Кто я?»

Не «кем я хочу работать» — хотя и это тоже. Не «нравлюсь ли я этому человеку» — хотя и это. Вопрос более глубокий и более дискомфортный: из чего я сделан? Что во мне моё, а что надетое? Если снять все роли — хорошего сына, правильного ученика, такого, каким хотят меня видеть, — что останется?

В детстве этот вопрос не стоит. Маленький человек живёт в мире, где его идентичность определяют другие: родители, бабушки, учителя. «Ты у нас такой…», «в нашей семье принято…», «ты должен быть…» Эти определения — не тюрьма. На первых порах они необходимы. Ребёнку нужна структура, чтобы вообще существовать в мире.

Но примерно к двенадцати–четырнадцати годам что-то меняется. Чужие определения начинают жать. Это не потому что родители плохие или семья неправильная. Это нейробиология и психология развития: внутри начинает расти то, что психолог Дональд Уинникотт называл «истинным я» — подлинное ядро личности, которое не сводится к тому, чего хотят другие.

И это ядро требует места.

Требование, надо сказать, категорически неудобное для всех вокруг.

Подросток, у которого просыпается истинное «я», внезапно начинает задавать вопросы, на которые в семье не принято отвечать. Спорить с тем, что раньше принималось как данность. Отказываться от вещей, которые раньше делал автоматически. Искать — иногда в самых неожиданных местах — что-то, что откликается.

Это выглядит как бунт. Иногда — как болезнь. Иногда — как лень или безответственность.

На самом деле это работа. Самая важная работа первых двадцати лет жизни.

В 1909 году французский антрополог Арнольд Ван Геннеп, изучив обряды перехода в трёхстах культурах, сформулировал универсальный закон: каждый переход из одного жизненного состояния в другое следует трёхактной структуре. Разделение. Порог. Возвращение.

В традиционных культурах эта структура была оформлена ритуалом: подростка уводили от семьи, проводили через испытания, возвращали в деревню уже другим — с новым именем, новым статусом, новой идентичностью.

В современном мире ритуала нет. Никто не приходит за тринадцатилетним мальчиком, чтобы провести его через структурированное испытание. Никто не объявляет юной женщине, что её переход начался и когда завершится. Буря идентичности разворачивается без контейнера, без карты, без предупреждения.

Задача этой книги — дать карту. Не для того, чтобы буря не случилась. А для того, чтобы вы знали: то, что происходит, — не катастрофа. Это переход.

ГЛАВА 1: ЧТО ТАКОЕ ИДЕНТИЧНОСТЬ

(И почему это не то, чем вам кажется)

«Идентичность — это не то, что у вас есть. Это то, из чего вы сделаны». — Эрик Эриксон

Слово «идентичность» звучит как что-то из учебника психологии. Что-то про самоопределение, самовосприятие, «кем я себя считаю».

Но если отойти от определений и спросить человека в середине кризиса, что он переживает, — слова будут другие. Люди говорят: «Я не знаю, кто я». «Всё, что раньше было моим, теперь кажется чужим». «Я как будто ношу чужое лицо». «Я играю роль, но не понимаю, кто играет».

Это и есть кризис идентичности — не в учебнике. В жизни.

Что Эриксон понял раньше всех

Эрик Эриксон — датско-американский психолог, который сам был незаконнорождённым сыном неизвестного отца и никогда не чувствовал себя своим ни в одной культуре — описал кризис идентичности в 1950-е годы. Он знал о нём не только теоретически.

Эриксон предложил восемь стадий психосоциального развития (от греч. psyche — душа и лат. socialis — общественный: этапов, на каждом из которых внутреннее развитие человека неотделимо от его отношений с другими людьми). Пятая стадия — примерно от двенадцати до двадцати двух лет — это противостояние между идентичностью и ролевой путаницей.

Идентичность, по Эриксону, — это не набор характеристик. Это связность: ощущение, что «я» в прошлом, «я» сейчас и «я» в будущем — один и тот же человек. Что есть что-то непрерывное, несмотря на все перемены снаружи.

Ролевая путаница — противоположное состояние: ощущение, что «я» фрагментировано. Разные «я» в разных ситуациях. Ни одно не кажется настоящим.

Добродетель, которая рождается из успешно пройденной пятой стадии, — Верность (Fidelity). Способность быть верным своим ценностям, своему выбору, своим отношениям — не потому что так надо, а потому что это действительно твоё.

Без Верности — диффузия. Человек продолжает примерять чужие лица, не находя своего.

Истинное и ложное

Британский психоаналитик Дональд Уинникотт добавил к этой картине важнейшее клиническое различие: истинное «я» против ложного «я».

Ложное «я» — это не обман и не патология. Это адаптация. Когда маленький ребёнок понимает, что определённые его импульсы, реакции, желания вызывают у родителей тревогу, раздражение или холод, — он учится их прятать. Не потому что злой или трусливый. Потому что зависит от родителей буквально, физически — и любовь родителей необходима для выживания.

Ложное «я» — это слой адаптаций, который защищает истинное «я» в детстве. Оно функционально. Оно нужно.

Проблема возникает позже, когда ложное «я» захватывает слишком много пространства. Когда человек уже не может отличить — вот здесь я настоящий, а вот здесь играю роль. Когда роль стала единственным лицом.

Кризис идентичности — это момент, когда истинное «я» начинает прорываться. Уинникотт назвал этот процесс формулой, которая звучит странно до тех пор, пока не становится понятна: breakdown before breakthrough — срыв предшествует прорыву.

Срыв — это не сломанность. Срыв — это то, что происходит с куколкой перед бабочкой. Ткань гусеницы буквально растворяется внутри. Это не разрушение. Это условие рождения.

Эриксон и бессознательное: другой угол зрения

Когда говорят об идентичности, почти никогда не говорят о роли бессознательного. Но именно оно хранит то, что Уинникотт называл истинным «я».

Милтон Эриксон — психиатр, которого считают отцом современной клинической гипнотерапии, — работал с идентичностью иначе, чем его современники. Он понял раньше многих: то, что человек не может сказать вслух и что не поддаётся сознательному анализу, отлично поддаётся другому виду доступа.

Один из самых известных его случаев — работа с молодой женщиной, страдавшей депрессией и острым ощущением «чужой жизни». Эриксон проводил с ней то, что впоследствии назвали «регрессией к ресурсу»: в состоянии транса она возвращалась к моментам, когда истинное «я» было живым — до того, как адаптации его накрыли. Не чтобы «вспомнить травму». Чтобы восстановить контакт с тем, кто был внутри до ложного «я».

Этот подход описан в его книге «Человек из февраля» (The February Man, 1989, совместно с Эрнестом Росси) — одной из редких полных транскрипций терапевтической работы Эриксона. И именно здесь проходит нить, связывающая Уинникотта с гипнотерапией: бессознательное не враг и не хаос. Оно хранит то, что было спрятано ради выживания, — и ждёт возможности вернуть это обратно.

Почему именно сейчас

Подростковый мозг — не недоделанный взрослый мозг. Это специфическое состояние с собственной логикой.

Префронтальная кора (передние отделы коры головного мозга, отвечающие за планирование, оценку последствий и сдерживание импульсивных реакций) в подростковом возрасте ещё не созрела. Она продолжает формироваться примерно до двадцати пяти лет. Миндалина (небольшая структура в глубине мозга — центр эмоциональных реакций, особенно страха и тревоги) работает на полную мощность.

Отсюда — интенсивность переживаний, которая взрослым кажется несоразмерной. Но именно эта интенсивность делает период 12–22 лет самым насыщенным с точки зрения личностного формирования. Нейропластичность — способность мозга перестраиваться — в этот период максимальна.

Природа сделала это намеренно.

Почему этот кризис — первый

Кризис идентичности — не просто возрастной этап. Это фундамент.

Подлинная близость с другим человеком — кризис II — возможна только тогда, когда есть ощущение собственной идентичности. Нельзя по-настоящему слиться с кем-то и при этом не потерять себя, если «себя» ещё не найдено.

Встреча с вопросом «это всё?» в сорок пять лет — кризис III — будет в разы острее, если в восемнадцать человек выбрал жизнь по чужому плану и прожил двадцать семь лет, не зная, чего хочет сам.

Ответ на вопрос «была ли моя жизнь настоящей?» в семьдесят — кризис IV — будет зависеть от того, как был дан ответ на «кто я?» в восемнадцать.

Не в том смысле, что от этого периода зависит всё навсегда. Идентичность — не приговор. Человек продолжает меняться и после двадцати. Но фундамент закладывается здесь.

ГЛАВА 2: ЧЕТЫРЕ ПОРТРЕТА — ГДЕ ВЫ СЕЙЧАС

«Идентичность — это не то, что находят однажды. Это то, что строится — снова и снова». — Джеймс Марсия

В 1960-е годы американский психолог Джеймс Марсия взял теорию Эриксона и сделал с ней кое-что практически важное: он описал четыре различимых состояния, в которых человек может находиться по отношению к своей идентичности.

Это не типы личности. Это не ярлыки. Это — текущие позиции. Человек может переходить из одной в другую. Может застревать. Может регрессировать под давлением.

Два ключевых вопроса, на которых строится система Марсия: — Есть ли обязательства? (Сделал ли человек выборы — в ценностях, профессии, отношениях — и принял ли их как свои?) — Был ли поиск? (Задавал ли человек вопросы о том, чего хочет — или принял данное без исследования?)

Четыре комбинации этих вопросов дают четыре состояния.

Состояние первое: Диффузия

Нет обязательств. Нет поиска.

Маша двадцать лет. После школы поступила на экономику — «ну надо же куда-то» — и уже на третьем курсе не может объяснить, зачем она там. К учёбе относится безразлично. К работе — тоже. Отношения начинаются и заканчиваются без особого смысла.

«Мне в общем-то всё равно, — говорит она. — Ну буду бухгалтером, не буду. Какая разница».

Это не спокойствие. Это диффузия. Отсутствие и поиска, и направления. Апатия, которая выглядит как флегматичность, но на самом деле — защитная реакция. Если я не начинаю искать — меня не разочарует то, что не найду.

Диффузия может выглядеть как расслабленность, как «свободный дух», как нежелание «заморачиваться». Но за ней — вакуум, который со временем становится всё тяжелее. Люди в состоянии диффузии особенно уязвимы для чужих идентичностей: они легко попадают под влияние харизматичных людей, групп, идеологий — просто потому что у них нет своего внутреннего компаса.

Состояние второе: Предрешённость

Есть обязательства. Не было поиска.

Антон двадцать три года. С детства знал, что станет врачом — «как папа и дед». Поступил в медицинский, учится хорошо, уважает традицию. Когда его спрашивают, нравится ли ему медицина, он немного удивляется вопросу.

«Это моё, — говорит он. — Я никогда не сомневался».

Именно это и подозрительно.

Предрешённость — это когда человек имеет чёткую идентичность, сделал выборы, движется вперёд. Но при более близком рассмотрении выясняется: эти выборы никогда не были его. Они просто не ставились под вопрос. Родители сказали — он согласился. Семья определила — он принял.

Внешне предрешённость выглядит как зрелость и стабильность. Внутри — нередко ощущение, что живёшь чужой жизнью по правильному плану. Люди в состоянии предрешённости часто реагируют на любое сомнение чужих как на атаку. Потому что если начать сомневаться — рухнет всё.

Предрешённость нередко срабатывает как бомба замедленного действия. Антон исправно учится и работает — а в сорок лет просыпается с ощущением, что прожил не свою жизнь. Это кризис III с незавершённым кризисом I внутри.

Состояние третье: Мораторий

Нет устойчивых обязательств. Есть активный поиск.

Лена двадцать лет. За последние два года она сменила три специализации, два города, увлеклась буддизмом, потом феминизмом, потом йогой. Три месяца назад хотела стать дизайнером, сейчас думает о психологии. Влюблялась четыре раза — каждый раз «по-настоящему».

Мать в отчаянии. «Она не может ни на чём сосредоточиться. Она не знает, чего хочет. Это ненормально».

Нормально.

Мораторий — это активный поиск без окончательных выборов. Это лиминальность (от лат. limen — порог): человек уже не тот, кем был, но ещё не знает, кем станет. Хаос — не симптом болезни. Хаос — необходимая среда созревания.