Бесплатный фрагмент - Звездное море

Звездное море

Глава 1. По ту сторону неба

— Слушай, это всё — как в американском фильме, — сказала Вера, — Ночь. Луна…

Это прозвучало так торжественно, что она почувствовала — Игорь сейчас засмеётся. К тому же он не любил Луну. «Эта большая жёлтая дура выпячивает себя на передний план, не имея на то никаких оснований, — говорил он, — Ну моря, ну кратеры… А светит-то, светит… Вторым Солнцем себя воображает».

— Луна, — продолжала Вера, — И двое на холме, у телескопа… Красивый мальчик, красивая девочка… Сейчас я обернусь к тебе, улыбнусь во все тридцать два «унитазных» зуба (Это мне знакомый стоматолог говорил: на Западе коронки вставляют белоснежные, как сантехника). Улыбнусь и спрошу: «Есть ли жизнь на Марсе?»

— Тебя интересуют сложные формы, или хватит бактерий?

Игорь настраивал в телескопе что-то, неведомое ей. Она скорее почувствовала, чем увидела его мгновенную, летящую улыбку.

«Сравнила, — подумала Вера, — Какая я красивая по сравнению с ним? Так, рядовая морда лица…».

Им обоим близилось к восемнадцати. Вера — невысокая, крепко сложенная, с развитыми формами. Темно-каштановые волнистые волосы острижены коротко. Черты лица крупные, правильные. Одевалась просто — джинсы, свитер. Ни украшений, ни аромата духов. Только Игорь, да ещё, может быть, Димка Лесников, знали о тихом омуте, в котором, как известно…

Словом, хороша Вера или нет — ещё вопрос. На любителя: кому понравится, кому нет.

Но Игорь… Такое тонкое лицо, такие глаза. На него смотришь — рот приоткрывается, и дыхание перехватывает. Стоишь и глядишь, и забываешь, что сказать хотела… Принц… Отпрыск королевского рода.

Это Вера, конечно, хватила. Папа у Игоря никакой не король, а министр. В областном правительстве. Хорошо, хоть — не депутат. Вера почти никогда не смотрит по телевизору новости и политические передачи. Но если мелькнет на экране кусочек про Думу… Право, эти взрослые дядечки ведут себя хуже, чем хулиганы-старшеклассники. Мало того, что соревнуются, кто кого переорёт, так, частенько ещё набрасываются друг на друга — и давай тузить.

Если у Веры в школе, на уроке, что-нибудь подобное случается, классная руководительница по кличке Грымза, сразу открывает дверь в коридор и кричит:

— Лев Ефимыч! Лев Ефимыч!

Лев Ефимыч — преподаватель физкультуры. Комплекция у него — будто он одновременно и штангист, и баскетболист. Два метра в высоту и немного меньше — в ширину. Услышав про Леву, мальчишки сразу притихают. Они знают — Лева, недолго думая, возьмет нарушителя за шкирку, как нашкодившего щенка — и вынесет за дверь. Да ещё под задницу поддаст коленом. Однако, никто из изгнанных на физкультурника не жаловался — понимали, что за дело. А депутаты дрались себе безнаказанно, на потеху тем, кто телевизор смотрит.

Мама же у Игоря и вовсе — балерина. В прошлом прима Театра оперы и балета. Сейчас в хореографическом училище преподаёт.

Когда Игорь звал Веру в гости, она неизменно отказывалась. Ей было не по себе. Боялась, что станет чувствовать себя козявкой, которую недоброжелательно разглядывают в микроскоп. Колеблясь — прихлопнуть, или пусть бежит…

Кто для них Вера? Ноль без палочки, безотцовщина, дочь «русички» — учительницы русского языка и литературы. В сотый раз разбирать с оболтусами «Капитанскую дочку», это вам не решать дела государственной важности, и не партию Жизели танцевать.

Родители Игоря, наверное, боятся каждой девочки, с которой он пытается дружить. Вдруг недостойной кандидатке все-таки удастся охмурить их сына? Разве ему нужна жена из простых? Игорь окончит школу, продолжит образование где-нибудь в Лондоне, получит работу в заоблачных высотах. Тогда и можно будет оглядываться по сторонам и выбирать супругу — среди равных. А пока — нет, нет и нет… И эту девочку в потертых джинсах нужно отвадить. Нет, с ней поговорят вполне вежливо, но…

— Эй, — позвал Игорь, — Будешь смотреть? Твой любимый Марс.

— Моя любимая — Венера, — пробурчала Вера, — Терпеть не могу красный цвет…

— Послушай, — Игорь смотрел на нее даже весело, — Это же страшное дело… четыреста семьдесят градусов в тени…

— Зато помнишь, ты мне её показывал? Она ослепительная. Как бриллиант.

— И её земли носят имена наших богинь любви, — сдаваясь, сказал Игорь, — Архипелаги Иштар и Афродиты, и земля Лады.

— А еще горы Фрейи, уступ Весты, — Вера помнила всё, о чем он ей говорил.

— Ну, посмотри, тут гораздо интереснее, — звал Игорь.

— И что тут… — Вера прильнула к телескопу, зажмурилась, наморщила нос, — Подумаешь… Разговоров-то… А всего-навсего — горошина, бусина…

— Ну, это подожди, вот доживём до противостояния… Тогда всё вам, мадмуазель, будет — с нашим удовольствием. Увидишь полярные шапки, моря и бури… А насчет жизни… Помнишь?

И он начал немного нараспев, будто стихами, когда одно слово порождает другое:

— Они жили на планете Марс, в доме с хрустальными колоннами, на берегу высохшего моря, и по утрам можно было видеть, как миссис К. ест золотые плоды, растущие из хрустальных стен, или наводит чистоту, рассыпая пригоршнями магнитную пыль, которую горячий ветер уносил вместе с сором. Под вечер, когда древнее море было недвижно и знойно, и винные деревья во дворе стояли в оцепенении, и старинный марсианский городок вдали весь уходил в себя, и никто не выходил на улицу, мистера К. можно было видеть в его комнате, где он читал металлическую книгу, перебирая пальцами выпуклые иероглифы, точно струны арфы. И книга пела под его рукой, певучий голос древности повествовал о той поре, когда море алым туманом застилало берега, и древние шли на битву, вооруженные роями металлических шершней и электрических пауков.

Голос Игоря звучал напевно и торжественно. Будто молитву повторял. Вера не слышала прежде этих строк, но они заворожили её. Вспомнилась последняя постановка «Мастера и Маргариты» — с таким же таким же торжествующим спокойствием, будто ему диктовали свыше, артист говорил о белом плаще с кровавым подбоем — всадника Понтия Пилата.

— Ничего себе, — сказала Вера, — Тебе не ученым надо быть, а писателем-фантастом…

— Смеешься? Позор тебе — это же Брэдбери… «Марсианские хроники». Я из них почти всё помню наизусть.

***

«Может, уже хватит? — услышал Игорь материнский голос так отчетливо, будто Екатерина Сергеевна стояла рядом, — Ну, сколько можно играть со своими звёздами? Тебе восемнадцать лет, выросла — верста коломенская, а всё туда же…

— Напомнить, кто в этом виноват? — спросил бы Игорь, — Ты и твоя Людмила.

Не так часто, но мать все же водила его, маленького, в гости к своим подругам. Все они тогда были молоды, все танцевали. Игорь знал, что его там ждет. Женщины — такие же худенькие, гладко причёсанные, как мать. И так же проступают вены на высоких лбах. И разговоры — взахлёб, упоённо — о балете — о сцене, партиях, учителях.

Он запомнил, как мамина подруга Людмила, рассказывала о своём наставнике.

— Оскорблял! Каких только гадостей ни говорил… Пока до слёз не доведёт — на сцену не выпустит. Так я и танцевала — сквозь слёзы. А теперь — как я ему благодарна, Матерь Божья! Театр — это же гадюшник настоящий, слова искреннего не скажи, лишний раз засмеёшься — тут же о тебе насочиняют невесть что. А мне теперь, — она покосилась на Игоря и сказала, — Однофигственно! Пусть хоть бомбу на сцене взорвут — на руинах танцевать буду!

«Маме бы немножко такой выдержки», — подумал Игорь.

Он вспомнил, как ездил с матерью на гастроли в Испанию. Первые несколько дней спектаклей не было, только репетиции. По вечерам Екатерина Сергеевна и Игорь подолгу гуляли по улицам Мадрида, впитывали в себя чужую жизнь, чужую старину.

Мама говорила что-то о корнях, о том, что никогда не привыкла бы здесь, не смогла уехать из России. А Игорь — для него это была первая поездка за границу — глазел вокруг, как маленький. И огни реклам плыли перед ним сверкающей каруселью.

Когда же они вернулись в гостиницу, мама поняла, что потеряла ключ от номера. Она пришла в отчаянье. Трясла свою маленькую, расшитую стразами сумочку, потом вывернула её прямо на красную ковровую дорожку. Как слепая прихлопывала ладонями, ощупывала рассыпавшиеся вещи — пудреницу, губную помаду, пачку салфеток, невесть как оказавшуюся тут брошку-бабочку, об которую тут же и укололась. И съёжилась, заплакала — сидя на полу. Вся такая маленькая, угловатая, палец сунула в рот, слизывает кровь…

Игорю показалось, будто он старше мамы на целую жизнь. Он взял её за другую руку, и заговорил: подчеркнуто медленно, спокойно. Как с маленькими детьми, которые ещё не все слова понимают.

— Успокойся. Сейчас я спущусь, позову кого-нибудь — нам откроют номер. А если мы не найдем ключ, нам дадут запасной.

Пройдёт много лет, прежде чем он поймет: мама — артистическая натура, и у неё каждая мелочь превращается в трагедию. Она плачет, заламывает руки, вся — воплощенное горе. Игорь понимал это, и что причина пустяковая — понимал, но все равно не мог оставаться равнодушным, и сердце у него сжималось, и он старался утешить мать.

А вот её подруга Людмила — веселая, и никаких трагедий не устраивает. Людмилу волнуют дела земные. Она говорит с мамой о том, что в последнее время расписание репетиций готовится на один день. Что будет завтра — узнаешь только накануне вечером. Неудобно ужасно! Урок, потом репетиции, короткий перерыв, и снова репетиции или спектакль. Не поешь, не отдохнешь. Не будешь же мотаться в короткий перерыв из одного конца города в другой. А дирекция театра будто считает: чем артистам хуже, тем лучше. Людмила тоже живёт в делах балета — но сиюминутных.

***

Если б Игоря спросили — он сказал, что балет ненавидит. Но не из-за фокусов дирекции, и не из-за того, что маму кроме танцев ничего не интересует.

Нет, балет стал его личным врагом в тихий вечерний час, когда он без стука, неслышно, вошел в мамину комнату, неся в руках «Детей капитана Гранта». Может быть, мама ему почитает?

Она лежала на диване, дремала, укрытая клетчатым пледом. Этот плед был всегда с ней. Она — то набрасывала его на плечи, кутаясь, будто в шаль. То, как сейчас, укрывалась им. Вся мамина энергия уходила на сцену. А дома она была хрупкой, усталой, всё время мерзнущей.

Она лежала, закинув руку за голову, вытянувшись, её ступни были обнажены. Игорь подошел — и забыл, о чем хотел спросить. Он не видел этого прежде. Он помнил маму в туфельках на высоких каблуках. Тридцать третий номер. Золушка. И маленькие ножки очень соответствовали всему маминому легкому, грациозному облику. А дома Екатерина Сергеевна неизменно носила мягкие сапожки, угги.

— Боже, как хорошо, — повторяла она, переобуваясь. Или ничего не говорила — только блаженный, облегченный вздох.

А то, что он видел сейчас… Это были не мамины ноги… нет… они принадлежали какому-то чудовищу. Неестественно длинные пальцы, и мизинцы, будто сломаны. Мозоли! Каменные, темные… На левой ноге ноготь на большом пальце синий, будто его молотком ударили… И это у мамы, которая так заботится о всякой мелочи — долго подбирает платья, украшения, если идет на званый вечер — несколько раз переменит прическу.

Игорь догадывался: не случилось ничего, из ряда вон выходящего. Маму не пытали, прищемляя ей ноги. Уродливые ступни, и летящий бег по сцене — две стороны одной медали. Но как же это больно — красота! Игорь помнит, что у него был такой же синий ноготь, когда он нечаянно зажал руку дверью. Но его мама, возводившая каждый пустяк в трагедию, как раз боль трагедией не считает. Для неё — это неважно. И для тети Люды неважно… Но простить мамино страдание — балету он не мог.

Он всегда был очень чуток к боли. И когда мама рассказывала что-то тяжёлое, историю о мучительном для нее выступлении, когда еле-еле додержалась до конца, она заметила, что Игорь взялся за виски:

— Что с тобой?

— Больно… Будто смычком по сердцу…

Мама запомнила это выражение, и впредь спрашивала: «О спектакле рассказать? Но там будет такое… смычком по сердцу. Так хочешь послушать?»

А в тот раз она, почувствовав возле себя Игоря, пробудилась от дремоты, перехватила его взгляд, и поспешно укутала ноги. При этом она улыбкой старалась показать сыну, что это — ерунда, ничего…

— Зато как красиво, — сказала она, — «Пуанты» по-русски как раз и означает — «остриё, точка». Мы касаемся земли двумя точками, а то и одной. Вот и мозоли… Летать можно только на мозолях…

И потрепала его волосы.

— Что, и у птиц на крыльях есть мозоли? — спросил Игорь, и поскольку Екатерина Сергеевна ответила не сразу, пояснил сам себе, — У них не видно. У них — перья.

— Ты у меня тоже пойдешь в хореографическое училище, — сказала мать, как о решенном, — Сам узнаешь, что это за жизнь.

Он замотал головой:

— Нет, нет…

Но Екатерина Сергеевна никак не среагировала на это его «нет», видимо, просто решила не настаивать в ту минуту. Однако судьбу Игоря она для себя определила.

— Пойми, — доказывала она мужу, который не пребывал в восторге от того, что сына сделают «балеруном», — Игорь же будет идеальным Зигфридом… у него данные, я-то понимаю…

Игорь чуть не взвыл:

— Так вы это серьёзно?! Хорош издеваться, я танцевать не пойду!

Он представил: искалеченные пальцы, все тело болит, и ежедневная каторга у станка…

— Просто покажись комиссии… просто покажись, — убеждала его несколькими месяцами позже Екатерина Сергеевна, — Что ты теряешь? Не беспокойся, там увидят твою кислую физиономию — и сразу дадут от ворот поворот. И пойдем за мороженым.

Приёмные испытания проходили в три этапа. Игорь надивиться не мог — сколько девчонок (девчонок все-таки в толпе было больше) хотят добровольно сесть на балетные галеры. Толстушки и худенькие, высокие и коротышки, стриженные и с бантиками. Кто-то нервничает и дергает маму за руку, другие повторяют разученные танцевальные движения. У третьих заранее — слезы на глазах.

Игорь демонстративно отвернулся к окну: лучше смотреть на дождливый день, на мокрые чёрные дорожки в парке, следить за каплями, бегущими по стеклу, чем глядеть на это общее безумие или слышать привычный, надоевший уже шёпот:

— Посмотри, посмотри, какой мальчик красивый…

Через четверть часа красивый мальчик стоял перед приёмной комиссией, и, не смотря на то, что был почти голым — в одних трусиках, смотрел на мэтров насмешливым взглядом. Все эти: «Повернись… подними голову… встань на носки…» — он выполнял быстро и небрежно, и та же насмешка чувствовалась в его движениях.

— А ведь идеально сложен мальчишка, — сказал пожилой мужчина.

— Конечно, может быть, вырастет, и… Но пока, да-а… — негромко поддержала его дама, так же гладко причесанная, с пучком сзади, как и мама.

Она подошла поправить ему руку, и он заметил какая красивая брошь у нее на груди, внизу глубокого выреза черного платья. В камне мерцают синие искры — будто звёздное небо.

Отсев был большим, очень большим. Когда они с Екатериной Сергеевной уходили, Игорь видел слёзы на глазах не только детей, но и мам.

На втором этапе испытаний за дело взялись врачи. Здесь отбраковка была меньше. До третьего тура дошло около ста человек. Из них предстояло выбрать тридцать.

— Тебе сыграют музыкальный отрывок, — наставляла мама, — И предложат станцевать…

«Я им станцую», — думал Игорь.

И, вот, наконец, он стоит посреди зала. Аккомпаниаторша маленькая, какой-то довесок к роялю. Она заиграла, Игорь с первых тактов узнал вальс. И, не желая ничего изображать, он раскинул руки и закружился — полетел по большому залу, наслаждаясь свободой — потому что дома было все-таки тесно; здесь же — беги не хочу.

А через несколько минут… Игорь распахнул дверь, Екатерина Сергеевна поднялась навстречу:

— Добилась своего? — почти с ненавистью выкрикнул он, — меня приняли!

И пошел впереди нее по коридору, заложив руки в карманы, не желая оглянуться, провожаемый шепотом толпы. Не нужно ему было теперь и мороженое.

…Он занимался в училище два года, и окончательно уверился, что у них с балетом нет ничего общего. Все эти бесконечные репетиции, выкрики педагогов:

— Длинная нога, длинная, длинная… Отходим назад на левой ноге!

— Выверни ногу, пусть пятки улыбаются!

И эта боль, которая пришла, как он и ожидал… Мечты и волнения его соучеников о ролях, о спектаклях — всё это было ему абсолютно чуждым.

— Голубушка, — сказал, наконец, маме старый педагог Захар Максимович, тщетно мучившийся всё это время с Игорем, — Не гоните вы его палкой по этому пути… Невольник — не богомольник. Ваш мальчик нарочно не хочет делать то, что я велю. А как, по-вашему, он будет учиться дальше? Уж вы-то знаете, какие нагрузки в старших классах. Не мучьте сына, отдайте его в обычную школу.

***

Несколько дней Екатерина Сергеевна молчала. Игорь не мешал ей, не подходил с вопросами. Понимал: маме надо пережить крах мечты о его балетной карьере. И что скоро всё будет, как раньше. А попадаться под горячую руку — слышать резкие и несправедливые слова — ему не хотелось.

В конце концов, родители устроили его в английскую спецшколу, и перевели дыхание. Все же не совсем рядовой путь — школа элитная. А ребенок, истомленный борьбой с балетом, воспринял ее как передышку, и учится отлично.

Единственная память о прошлом — мама берёт его в гости к Людмиле, когда у неё собирается балетное общество: «Потом будешь вспоминать, что знал этих людей». Возможно, будь Игорь постарше — он бы их оценил. Но двенадцатилетнему мальчику разговоры о балете — нестерпимо скучны.

И ведь даже не договорят до конца фразу. Только начнут, пару слов скажут — и уже смеются, им всё понятно, они-то свои…

Ни кошки, ни собаки у тети Люды нет. Торт Игорь уже съел — теперь, когда диеты кончились, он клал себе второй кусок, растягивал удовольствие. Ложкой выминал в мягком бисквите окошечки и представлял, что это рыцарский замок, а поверху, вдоль кремовых розочек, разгуливают часовые. Сидел, мысленно вспоминал романы Вальтера Скотта, и кусок незаметно исчезал с блюдечка.

Наконец Игорь переполз в большое бледно-зеленое кресло, и уронил голову на руку. Он сидел так же артистично, как мама. Воплощенная тоска. Тетя Люда, проходя мимо, легко погладила его по волосам:

— Бедный несостоявшийся Зигфрид… скучаешь? Ну, на тебе, посмотри хоть вот это… тут картинки красивые.

И опустила ему на колени дорогой тяжёлый том.

***

Это был альбом «Загадки Вселенной». Фотографии, сделанные с помощью телескопов. Планеты, звёзды, кометы, туманности… Игорь вгляделся и обмер. И пропал навсегда.

Перед ним лежали галактики. Их хрустальные завитки, образованные миллионами звезд, казались пронизанными коричневыми жилками и трещинками — и не хрусталь уже это был, а древний, благородный агат. А стоило подумать — сколько жизни, и в каких формах могло таиться вокруг каждой звездной искорки!…

Непередаваемо-яркие хвосты комет, неземных цветов брызги. Где начинается путь этих вечных странниц и где заканчивается он?

Таинственная синева планет… Уран… Нептун… что таится под их покровами?

И имена звёзд — завораживающие: Ахернар, Бетельгейзе, Антарес…

Одной из любимых сказок Игоря была история о Джеке, бросившем в землю волшебные зерна. Из них выросли бобы, потянулись в неведомую высь. «Что там, за облаками?» — подумал Джек и полез в поднебесье.

А на облаках стоял сказочный замок. И начиналась история, которую Игорь много раз проживал мысленно, перевоплощаясь в Джека. Ему хватило бы единственного облака, замка на нём, и заколдованной принцессы, которую можно расколдовать. Но в глубине души Игорь всегда знал, что это — сказка. Однако то, что он сейчас видел — была правда, которую каждую ночь можно увидеть своими глазами. А недоступное взгляду — подтверждали телескопы.

Почему же люди живут — мимо этого? Почему никто из тех, кого он знал, не потрясён этим так, как сейчас — он?

Игорь знал это: по себе, по своей семье — они годами не видят ночное небо, забывают, что на небе есть звёзды. Заняты своими делами, такими мелкими перед этим великолепием! Перед этими мирами — живущими, дышащими, пульсирующими…

Игорь верил в Бога. Когда-то в младенчестве, маме некогда было с ним сидеть, и у него была няня Даша. Она и приучила его повторять перед сном короткую молитву. Позже, как ребёнок из культурной семьи Игорь узнал, в общих чертах, Священную историю. Но теперь, когда ему уже минуло двенадцать лет, он начал задумываться — что же Бог? Он существует только для одной, их, планеты? И в других мирах — где есть жизнь — там свои Создатели? Наверное, так: невозможно представить себе, что Бог один — для всей Вселенной, с ее неизмеримыми расстояниями. Что даже его Божественной мудрости хватает на каждое существо в мироздании. Что рай и ад — одни для всех: и для людей с планеты Земля, и для разумных головоногих с какой-нибудь Альфа-Центавра.

Когда-то, он задавал няне Даше гораздо более простые вопросы. Она отвечала ему сперва: «Не мудрствуй лукаво!» А потом сказала: «Человеку постичь Господа, все равно, что попытаться перелить океан в ямку, вырытую пальцем в песке».

Но теперь Игорю никто не мог помешать размышлять об этом. Он пытался представить себе, что происходит там, за краем мирозданья? И тогда он видел вселенную — большой черный шар — над которым Бог сидит, склонив лицо. А вокруг Бога — все в золотой дымке, скрывающей райские сады. И дальше уже Игорь ничего не пытался вообразить. Потому что райские сады имеют право на бесконечность.

***

Первый свой телескоп Игорь купил случайно. Он учился в девятом классе, и даже не мечтал о такой роскоши.

Екатерина Сергеевна взяла его с собою в Санкт-Петербург. Она считала — нельзя упускать случай вдохнуть воздух культурной столицы. А для неё самой Питер — это еще и возможность власть пообщаться с подругами. Кто-то танцует в Мариинке, кто-то в Михайловском…

Игорь был в Питере не в первый раз, и уже не останавливался потрясённо, бродя по его улицам. Вот если бы действительно сделали музей под открытым небом — ступаешь на тот же Невский: и никаких машин, никаких реклам… Тишина, и каждый дом разглядываешь, как личность. Здесь бывали Пушкин и Лермонтов… Тут, в Казанском соборе, похоронен Кутузов.

Но рекою текут мимо автобусы и машины, но огромные плакаты, закрывают старинную лепнину, но торговцы зазывают на каждом углу…

И все же та поездка была хороша. Игорь навсегда запомнил, как шли они с мамой вдоль канала Грибоедова. И день был славный для Питера — солнечный, почти тёплый. Иногда налетал пронизывающий ветер, но без этого тут и не бывает…

Они шли узкою улицей, и навстречу им нескончаемо спешили иностранцы, которых привлекали яркие, как лубочная картинка, купола храма Спаса-на-Крови. Заморской речи вокруг звучало много больше, чем русской. А на одном из мостиков, переброшенных через темную воду канала — сидел на складной табуретке, и играл на гитаре парень.

— Послушай, а ведь замечательно играет, — удивленно даже сказала Екатерина Сергеевна, замедляя шаги, — Это испанское, слушай, слушай…

Игорь вслушался:

— Да нет же, — сказал он, — Это украинское, ты сама это поешь… «Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная! Видно, хоч голки збирай…»

— Нет, нет, ты врешь… Это же «Romance Anonimo»… «Нiч» просто похожа, но она для бандуры… А это гитара… именно гитара…

Игорь смотрел на полузакрытые глаза матери, на то, как поводила она подбородком, слыша мелодию не только извне, но и внутри себя — и думал, что ей дано больше него. Он не способен так легко заплакать, но и вот такое полное наслаждение мигом — ему недоступно. Другие же считают этот её дар — именно дар — истеричностью.

А немного дальше, у стены дома, прислонясь к ней, спасаясь так от ветра, сидела женщина — немолодая, крашеная блондинка, и перед нею — коробка с дисками. Она ставила их один за другим, и мелодии мели улицу, кружась и уносясь, как ветер, с осенними листьями… «Макарова танцует в Мариинке — ну, чем она тебе не Натали?»

— Как же… Кто же не помнит… Наташа Макарова… Прима… В Америке сейчас живёт…, — кивала Екатерина Сергеевна.

Вот так: с Натали, и «Romance Anonimo»… они вышли на Невский проспект и свернули к долгому жёлтому зданию Гостиного двора.

И пока Екатерина Сергеевна разглядывала вещи новых коллекций («Иди, выпей кофе, я тебя потом найду») Игорь брёл по бесконечным коридорам Гостинки, отыскивая кафетерий. А потом он повернул голову, и увидел его.

Маленький, чёрный, на штативе, он стоял, нацелившись вверх, будто живой. Даже здесь, в отделе, где продавались оптика и фототовары, для него существовало одно только небо. И, презрев людей, будний торговый день — он не мог от него оторваться.

Игорь никогда до этого не видел телескопов вблизи, но его нельзя было не узнать. И этот проводник, этот мост через расстояния, способный провести его к звёздам — был доступен, его можно было купить.

У Игоря в кармане лежала сумма, большая, чем его обычные карманные деньги. Отец дал: «Может, что-то захочешь купить себе в Питере». Игорь собирался потратить деньги на книги: напротив Гостинки — магазин с богатым выбором… Но теперь… ему хватало как раз.

Екатерина Сергеевна едва узнала Игоря. Она шла ему навстречу, руки увешаны пакетами. А он приближался какими-то неуверенными шагами, и нёс большую коробку, и глаза у него были нездешние. И всю обратную дорогу: в гостинице, и в купе поезда, он держался рядом со своей дорогой коробкой, то и дело касался ее.

Это был совсем простой телескоп, для школьников. Билет, позволяющий постоять на галёрке Вселенной.

Конечно, сперва Игоря повлекла Луна. Она так заманчиво, так доступно висела перед глазами, и тёмные пятна на её поверхности манили: «Взгляни на нас поближе!»

В разные времена всего двенадцать человек ступили на поверхность Луны, и принесли на подошвах в свои космические корабли лунную пыль. Они говорили, что на ощупь она напоминает снег, пахнет как порох и вполне сносна на вкус.

Но и, не касаясь, а лишь разглядывая Луну… От увиденного — дух захватывает. Пустынные дикие пейзажи, и вообразить нельзя было, что такие существуют… На Земле, при всём многообразии, нет таких!

А женская головка на берегу Залива Радуги? Это было целое явление, оно называлось «лунный астеризм». Чуть сильнее сделаешь увеличение — и увидишь эту гордо вскинутую головку, увенчанную греческой причёской. Игорю удавалось разглядеть даже крылья за спиной лунной феи.

А вот планеты его поначалу разочаровали. На фотографиях, которые он видел в альбоме Людмилы, а потом и в тех книгах, что покупал сам — планеты были перед глазами, казалось — можно ступить на них. Испещрённая кратерами, раскаленная, безжизненная поверхность Меркурия, неистовствующая Венера, Марс с его шапками льда и тонкими, как нити каналами…

Но глянешь в телескоп, и где-то в невообразимой дали — крошечные бусинки, горошинки, отметка в сознании: «Мы есть»…

Потом зрение будто развилось, а на самом деле, вооруженный знаниями, Игорь научился смотреть. Он заметил, что если приглядеться к крошечному, будто сплюснутому Юпитеру, на диске планеты можно заметить несколько полос. Юпитер стал близким, как полосатый мячик, заброшенный неведомой рукой в Солнечную систему. А позже Игорю удалось рассмотреть на этом «мячике» и знаменитое Красное Пятно. Так астрономы называют гигантский вихрь, много столетий гуляющий по планете. Какие силы бушуют в нем? Представить эту мощь на Земле — было просто невозможно.

С восторгом Игорь открыл для себя кольца Сатурна. Они даже приснились ему раз — проплывающие круг за кругом, бесчисленные куски камней и льда, спутники планеты. Это была олицетворенная застывшая вечность.

Марс имел вид красноватой горошины с белой полярной шапкой. И так легко оживали завораживающие строки из рассказов Брэдбери, когда вот он — перед глазами.

А сколько звёздных скоплений увидел Игорь! Он знал, что будь у него телескоп мощнее — они напомнили бы ему пчелиные рои. Когда-то их так и называли: звёздные рои.

Но Игорь понял также — чтобы остаться наедине с небом, нужно уезжать из города. Городская «засветка» здорово мешает. Все эти фонари — закрывают ему путь к небу.

Надо было искать другое место. В парки, в неосвещённые их уголки идти не хотелось. Мало ли на кого нарвешься…

В конце концов, Игорь отыскал подходящее местечко. На окраине города поднимались холмы. Часть их была занята дачами. Но к дачам вела дорога, и на машине можно подняться почти до самой вершины. После одиннадцати вечера там всегда безлюдно. Город лежал далеко внизу. И небо — роскошное звёздное небо — прямо над головой. Когда оно так близко, когда ничто не мешает — ни свет, ни звуки — разве что птица запоёт где-то, тогда звёзды будто начинают говорить. Игорь знал уже, что великие философы древности именно так и получали свои откровения — уходя от людей, слушая голос Вселенной.

Глава 2. Встреча

Мама поручила Вере собрать последний виноград. Когда-то дачу любила вся семья. Одно из первых воспоминаний Веры: отец строит домик. Маленький, белого кирпича, обрастает он потом деревянной резьбой. А рядом бассейн: «Чтобы ребёнок плескался». И мама, раскрасневшаяся, счастливая — она всегда любила этот труд на земле — сажает тонкие веточки:

— Это будет вишня, это яблоня…

Позже родители разведут костер. Нет, не для шашлыков. Мясо на угольях и тогда, в далеком её детстве, и теперь — были роскошью недоступной. Мама повесит над огнём алюминиевый котелок, и будет варить кулеш. Что бы ни готовила мама — всегда получается вкусно. Она говорит — в ком есть хоть толика украинской крови — даже учиться не надо. Это в генах. Руки сами знают, что бросить в котелок.

Булькает пшено, придавая вареву красивый перламутровый цвет. Островками поднимаются кусочки картошки и поджаренного сала. Листья петрушки, сорванные тут же, уже «со своей земли» плывут, как зелёные кораблики.

Вера хлебает кулеш и наблюдает, как по ноге её ползёт маленький расписной жучок. Расцветкой он похож на божью коровку, но взрослые говорят о нем — солдатик. Вера придумывает насекомому полный титул: «Божьикоровий солдатик».

Потом родители разошлись. Вере было шесть лет. Случившееся она понимала по-детски. Папу увела тетя Наташа. Он очень быстро собрался, потому что мама на него кричала. Взял чемодан и ушел. Вчера был, а сегодня — нет его.

Без отца всё начало ветшать. Мама, которая так прекрасно умела готовить и лечить Веру, если та болела, в остальных делах была беспомощна. И в доме постоянно случались мелкие катастрофы — то кран потек, то перекосило дверцу шкафа, то стиральная машинка заскакала по ванной, словно бешеный зверь.

Мама решила не звать отца, что бы ни случилось. Она вырезала из местной газеты телефоны разных фирм типа «Мужчина на час». Звонила, чтобы оттуда пришли — прибить, починить.

У них уже образовался знакомый мастер по ремонту холодильников — двухметровый дядька. Маленькую Веру забавляло, что телефон у него висел на ухе. Это называлось «свободные руки». Степан Иванович «лечил» холодильник, а по телефону ему звонили другие клиенты. У мамы и Веры была старая «Ока», и мастер возился с ней долго. Вера стояла рядом, и Степан Иванович рассказывал ей про войну. Он увлекался Второй мировой — его отец был из тех немногих, кто пережил сражение на Курской дуге.

Вера запомнила, что отец Степана Ивановича был разведчиком, и оказался на месте битвы всех раньше. Он ожидал наступления, и нельзя ему было обнаружить себя. Какое там — попить, поесть! Пил из реки, «по-волчьи». А на рассвете вдалеке показалась серебристая лента, это шли вражеские танки. А когда начали рваться снаряды, стало так темно, что несколько дней не было видно солнца.

Вера ждала Степана Ивановича вовсе не ради «Оки», а чтобы послушать эти… нет, не сказки, но завораживали они ещё больше.

…Молодые парни из аварийной службы тоже знали их семью очень хорошо. Несколько раз они приезжали ночью, когда в ванной срывало кран, и вода начинала хлестать через края раковины на пол.

Нередко мама, заканчивая проверять тетради, говорила одну и ту же фразу:

— Скоро тут все рассыплется в прах — и что мы будем делать, Вера?

Они жили без будущего.

Сильнее всего обветшала дача. Первый этаж был построен из кирпича, и служил кладовкой: здесь они хранили инструменты и пленку для парников.

На второй этаж снаружи дома вела деревянная лестница, настолько шаткая, что Вера не пускала мать подниматься по ней, и сама побаивалась всходить. На втором этаже была жилая комната — этакий деревянный ларец с покатым потолком. Розовые в цветочек обои изрядно отсырели. Старая узкая тахта, столик, несколько стульев… Давно уже никто не ночевал тут, и комната приобрела нежилой вид. К ней примыкало нечто вроде балкона. Пол застелен листами шифера, а над головой по сетке вьется виноград. Нисколько он не был вкусен — кислый. Но удивительно душистый. Тяжелые темные гроздья благоухали ароматом изысканного вина. Мама замораживала виноград, а зимой варила из него компоты. И в пурпуре напитка было — само лето.

На исходе того сентябрьского дня Вера чувствовала себя акробатом, балансируя на «балконе», чтобы дотянуться до винограда. Сорвёшься — мало не покажется, метра три лететь. А внизу — бассейн, который строил отец: пустой теперь, растрескавшийся, неприглядный. Грохнешься в него, и как потом дозваться на помощь?

Вниз спускаться было ещё труднее. В каждой руке по тяжёлой сумке, и даже на верёвочные перила рассчитывать не приходилось: не зубами же за них хвататься?

Смеркалось уже, и Вера шла по пустынным дачным улицам с опаской — кто ещё может встретиться…

Она привыкла «срезать угол», и спускаться по крутой тропинке, еле видимой в высокой траве. Но в сентябре темнеет рано, теперь и не разглядишь, где нужно свернуть.

Вера опустила сумки. Хоть немного постоять, чтобы руки передохнули. Она подняла голову, провожая закатную полоску, медленно исчезающую за горизонтом. И на фоне неба увидела силуэт. На склоне холма мужчина устанавливал нечто, напомнившее ей подзорную трубу.

Глаза их встретились, и Вера, никогда до того не окликавшая незнакомых людей, неожиданно спросила:

— А это у вас это?…Извините, конечно… Но ведь темно уже, не видно ничего…

И также неожиданно для себя Игорь — предложил:

— Хотите взглянуть?

***

— Вот тогда ты мне и показал Венеру — помнишь? Интересно, а что будет дальше? Не при нас… При нас-то даже на Марс не слетают… Но когда-нибудь, может быть… Межзвёздные полёты… Города на других планетах. Как у твоих любимых фантастов.

Они сидели рядом — Игорь, обняв колени. И Вера, кутая подбородок в высокий воротник свитера. Уже надо было возвращаться, потому что поздно — и скоро мама начнет названивать Вере на мобильный телефон — где дочка, и кто проводит её до дома.

От Веры пахло необычными духами. Ее мама когда-то очень любила духи: покупала сама и отец ей дарил. В шкафу, на антресолях хранилась коробка с флаконами, и не все они опустели. Игорь ощущал — аромат благороден и тонок. Вера могла бы ему сказать, что духи называются «Торжество», что есть в них нота горькой полыни.

И как всегда — даже когда она сидела возле Игоря, и в любую минуту могла коснуться его, взять за руку — тоже неуловимая почти нота тончайшей горечи. Будто он вдруг мог исчезнуть…

Глава 3. В отдельно взятом королевстве

Они возвращались. Игорь всегда провожал Веру. Это было требование её мамы — довести девочку до подъезда. Но если бы мама и слова не сказала, у них самих сложился ритуал — расставаться у Вериной двери.

Вера жила в районе, на который власти давно махнули рукой. Дома, построенные в 70-х годах, кирпичные пятиэтажки, стояли тесно, и во дворах было мало солнца. Да ещё росли здесь высокие старые деревья, тополя. Хозяйки натягивали меж стволов веревки, сушили белье. В июне дворы утопали в белых облаках пуха. Люди по этим облакам — ходили. Бог словно исполнил свое обещание и взял бедных на небеса.

А в остальное время земля здесь была голой. Траву давно вытоптали. Но неподалеку образовался небольшой парк. Без всякой ограды — газон, несколько берез, кленов и плакучих ив, дорожки… Удивительно, что этот кусок земли до сих пор не застроили. Не наездишься ведь в город, чтобы погулять в ботаническом саду, в больших парках. Так что этот островок природы здешним жителям был так же дорог, как больной девочке из сказки Андерсена, её горошина, выросшая на подоконнике.

Игорь оставлял машину, и они с Верой шли по дорожке — медленно, меж плакучих ив. Когда они возвращались, всегда было уже темно. Путь освещали фонари. Осенью листья берез лежали под ногами и светились, как небесные монеты. А листья кленовые… Пока их мало — само совершенство. Малиново-изумрудное, резное. Потом листопад набирал силу, Игорь и Вера шли, зарываясь ногами в сухие, шуршащие ворохи листьев.

А зимою здесь появлялись ледяные дорожки, и они катились. Игорь — лихо, первый, и потом поджидал её, раскинув руки, в конце дорожки. Пока она, взмахнув судорожно ладошками, не припадала, наконец, к нему.

Сейчас был май. Еще не прогрелся воздух, но холод стал тонким, как духи. Холодный воздух пах свежей землею, и молодой листвой. Всё вокруг вдруг оделось после зимы, Игорю и Вере стало казаться, что они не под открытым небом, а идут по залам зелёного дворца.

Они шли, и пальцы их были переплетены. Вера закрыла глаза, и некоторое время шла, ничего не видя вокруг. Даже с закрытыми глазами ей было так спокойно, как обычно бывает людям только во сне. Куда бы Игорь ни свернул — она пошла бы за ним.

Она почувствовала, как он вдруг резко повлёк ее в сторону. Она открыла глаза. Оказывается, большая ветка лежала на дороге, преграждая им путь.

— Ты чего? — удивлённо спросил Игорь, — О чём-то думала? Ведь упала бы…

Она засмеялась… Нет, нельзя было сказать ему — с чего это вдруг она пошла, как слепая.

— Можно я о тебя вторую руку погрею? — спросила она, быстро зашла с другой стороны и сунула правую ладонь — в его, теплую, — Застыла, правда…

Пять минут назад они вышли из нагретой машины…

— Просто я мерзлячка… Знаешь, мы когда-то с мамой отдыхали в Кисловодске. Снимали маленькую комнатку. Нас было двое, а третьей к нам поселили — девушку Регину из Прибалтики. Мы приехали в феврале, но на Кавказе нет зимой морозов, какие у нас в это время бывают… И всё-таки наша хозяйка каждый день топила печку. Регина спала у самой голландки. Жарко, даже душно, а она наденет свитер, лосины, теплые носки, да ещё у хозяйки второе одеяло попросит. Она была цветочница, намерзнется за день на улице… Так что я ещё не худший вариант…

— Я хочу спросить, — Игорь остановился. Он стоял теперь, загораживая ей дорогу, и по голосу его она поняла, что ему очень не по себе, — Ты за меня выйдешь замуж?

— Что? — лицо у нее дрогнуло, будто ей это никогда даже в голову не приходило, — Да что ты говоришь такое?

И она снова собралась идти.

— Подожди, — он удержал её, — Ты просто не хочешь? … тогда все, нет вопросов… Или ты говоришь «нет» — потому что есть другая причина?

— Погоди, я не пойму, с чего ты вообще решил жениться? Ну, девчонки замуж рвутся, так что «держите их семеро». Но кто сейчас из парней женится в восемнадцать лет?

— Скоро экзамены. Потом отец хочет отправить меня учиться в Лондон…

Она опустила голову. Он отметил её усмешку, и то, что она некоторое время не могла поднять на него глаза.

— Так ты мною от Лондона спасаешься…

Он держал руки на её плечах. Вера не могла найти этому слова — благоговейно?

— Ты же всё понимаешь… Как я буду жить? Я — там, а ты — здесь? — с отчаянием спросил он, — Несколько лет?! Как — порознь?! У нас дома сейчас вообще война.

— Из-за меня? — испугалась Вера.

— Нет, из-за этой Англии. Я не поеду….Всё равно не поеду, пусть что хотят, то и делают… Но нам с тобой никто не должен мешать. Дергать, разлучать… Никакие родители… Чтобы больше не прятаться, не оправдываться… Хватит!

— У тебя отец с матерью никогда «на меня» не согласятся, — тихо сказала Вера, — И этот Лондон… Все равно они тебя туда отправят. А потом женят со свистом на богатенькой. Когда сами решат, что уже пора…

— Слушай меня, — Игорь смотрел ей в глаза, и теперь она уже не могла отвести взгляда, — Никто никуда меня не отправит. Если мои родители тебя примут — ты согласишься?

— Соглашусь, — сказала Вера, — Сейчас, закрою глаза, соглашусь, и целых десять минут поживу в этой сказке. Помечтаю хоть. А потом как открою….

Игорь наклонился, и поцеловал ее. Шёл второй час ночи, никого не было в парке, и они стояли, обнявшись. И пили друг друга, и не могли оторваться. Впервые прорвалась эта жажда, томившая их, и ни один не мог откачнуться первым.

Всё перестало быть важным. Вера забыла уже, что её ждет дома мать, не думал и Игорь, что его родители, может быть, тревожатся. Только быть вместе, только это имело значение…

Вера не помнила, чтобы когда-то у неё так колотилось сердце. В небе ветер раскачивал ветки ивы, и казалось, что вместе с молодою листвой раскачиваются и звёзды.

***

Мама, конечно, стояла у окна. Не могла она спать, пока Вера не придет домой. А ведь завтра маме на работу! Она ведет по шесть-семь уроков каждый день. А за нынешними оболтусами не задержится и нахамить. Они же не знают, как долго будет переживать несправедливые, обидные слова их учительница. Почти каждый день мама возвращается с головной болью. Иногда такая усталая, что даже говорить не может. Свернется калачиком на диване и лежит. Потом поднимается. Вере кажется, что она берёт невидимый веник, и сметает себя в кучку, чтобы снова восстать и жить дальше.

Мама не отвернулась от окна, когда Вера вошла в комнату.

— Ну, хоть проводил, — вздохнула мама.

Она понимала, какой краткой будет для Веры эта пора девичества — забыть обо всём, и бродить с любимым за руку…

— Экзамены не завали, — сказала мама.

— Ты меня прости…

— Я прощаю его, потому что он тебя всё-таки доводит до подъезда. Если бы он тебя не провожал, я бы всё это запретила.

«Чтобы больше не быть виноватым и не оправдываться» — вспомнила Вера слова Игоря.

— Очень есть хочется, — сказала она тихо, отвлекая мамины мысли.

— Что ж твой не завел в кафе поужинать? Родители денег не дают?

«Любить» и «Накормить» — для мамы были синонимы. Теперь она страдала, что Вера весь вечер была голодной — а значит, заброшенной и нелюбимой.

Мама считала, что их с Верой двое осталось друг у друга. В альбоме хранилась единственная фотография, где мама была снята вместе с отцом. В свое время Вера не дала её порвать.

— Ты здесь такая молодая, хорошая…

Смуглая дивчина с длинной косой, и распахнутыми жаркими очами. Марьяна спивала украинские песни, переписывала в тетрадку красивые и «чувствительные» стихи. И пошла учиться на преподавателя русского языка и литературы, чтобы делиться этой красотою, которую она сама так ясно чувствовала в слове — с другими.

А рядом — высокий парень в военной форме с погонами старшего лейтенанта. Они познакомились несколькими днями раньше, чем была сделана эта фотография. Группа военных в увольнительной встретилась с девушками в зале кинотеатра. Их места были рядом…

Маме не пришлось мотаться по гарнизонам. Отец служил по соседству — обучал в части молодых солдат. Он твёрдо знал, что выполняет долг перед Родиной, а уж сколько она ему за это платит — на ее совести. Офицеру не положено унижать себя поисками дополнительного заработка.

Обязанности жены были для него очевидны — утром, на плечиках должна висеть чистая гимнастерка; в доме — царить армейские чистота и порядок, а крышка с кастрюли с дымящимся борщом обязана сниматься в ту минуту, когда муж открывает входную дверь.

Мама никогда не жалела себя, и готова была до поздней ночи — больная или здоровая — варить, скоблить и мыть. Но родилась Вера — и оказалась слабым, больным ребенком. Хрупкая девочка казалась отцу выходцем с другой планеты. С крепким, горластым мальчишкой всё было бы понятно. Из него с самого начала отец начал бы растить «настоящего мужика» и «солдата». А все эти куколки, бантики, подвязанное горло… Среди ночи мама вставала, чтобы подогреть Вере молоко, унять кашель. Зажигала свет — у них была однокомнатная квартира — и видела, как муж досадливо накрывает голову подушкой.

— Может, возьмёшь отпуск, и поедешь куда-нибудь в профилакторий, отдохнёшь? — предложила мама, вновь забывая о себе.

В профилактории отцу понравилось. Он отменно танцевал, и за три недели отдыха «станцевал» себе Наташу, веселую хохотушку-блондинку. Вернулся он сам не свой.

— Ходил такой мрачный, головы не поднимал, — рассказывала мама Вере несколько лет спустя, — Я все допытывалась, что и как. А он молчал, молчал… Потом сказал «Марьяшка, случилось страшное». Я всё на свете перебрала, я уже думала, что его в иностранную разведку завербовали, а он мне: «Марьяшка, я встретил другую женщину».

Это был единственный раз в жизни, когда мать побила отца.

— Я не помню, что я тогда схватила… Что подвернулось… Крышку от кастрюли, кажется… Он только голову рукой прикрывал… Понимаешь, я же хотела, как лучше… Ты болеешь, он в «Зорях»….Я без него ремонт сделала, обои поклеила… Служба ж тяжёлая… Пусть, думаю, отдохнет… Отдохнул, скотина такая…

Отец решил, что наказан достаточно, и теперь можно уходить с чистой совестью. Он собрал вещи и переехал к Наташе. Видимо, даже она не поверила, что всё решилось так легко, и бывшая жена не попробует вернуть мужа, хотя бы ради ребенка. Поэтому Наташа настояла, отец обратился к начальству — и его перевели куда-то в Подмосковье. Куда молодая чета и отбыла.

Напоминанием об отце остался квиток на алименты, раз в месяц появлявшийся в почтовом ящике. И твёрдое мамино убеждение, что ни она сама больше не попытается строить семейную жизнь («второй раз мордой об стол я не выдержу»), ни Вере с этим делом не повезёт… Что любовь? Обманка, фальшивое золото, одна боль… Чтоб не остаться в старости одной, лучше ребенка родить, а мужика потом — турнуть.

— Вырастим, — говорила мама, в душе не сомневаясь, что это единственный вариант, который ждёт Веру, — Я помогу. А тебе главное сейчас — институт закончить, и найти хорошую работу, чтобы ни от какого паршивца в жизни не зависеть.

Игоря мама не любила, но терпела — потому что был он «из порядочной семьи» воспитан, и обряд ухаживания, памятный маме ещё с юности, исполнял неукоснительно. Спрашивал разрешения повести Веру гулять, и вовремя доставлял обратно. Мама считала, что ничего серьёзного из этих отношений всё равно не выйдет. Вера не ровня этому мальчику. Как сейчас говорят — «мажору»? Но если все же — мама боялась об этом думать — пусть дочка родит красивого и здорового малыша. По Игорю видно — тут хорошая кровь. Да и бабушка с дедушкой, с той стороны, глядишь, чем и помогут. Одной так трудно ребенка растить…

И всё же мама хотела, чтобы подольше Вера оставалась только её дочкой, с простыми заботами — что надеть? Куда пойти? Какую книгу прочесть? Чтобы никакие мужчины не вторгались в их маленький мир.

***

Вера прошла в свою комнату. Когда отец ушёл, мама обменяла их однокомнатную квартиру в центре — на «двушку» на окраине. Тут рядом была школа, где она работала. У Веры появилась своя комнатка, крохотная. Окно выходит на гаражи, убогий вид. Но Вера помнит, как она сидела маленькая на столе, и мама её обувала, а за окном синел поздний декабрьский рассвет.

— Смотри, какой цвет у неба — будто глаза у принцессы, — говорила мама.

Вера запомнила: глубоко-синий, у людей таких глаз не бывает. Но у принцесс…

Напротив была такая же пятиэтажка, горели разноцветными огоньками её окна. Вера могла подолгу их рассматривать. Лампа светится за зелёными занавесками, и комната напоминает пруд, где живут русалки. А на соседнем окошке натянуты нити ёлочных гирлянд — играют, переливаются голубые звездочки.

Но одно окно было для Веры особенным. Там жильцы ложились поздно. И в час, и в два ночи, у них горел свет. И было хорошо, пробудившись от нежданного страшного сна, подтянуться — отодвинуть штору, выглянуть и увидеть, что окно — светится, там кто-то не спит. А однажды кто-то неведомый оттуда затеял с Верой игру в «зайчики». Был солнечный день, она подошла к окошку, и почувствовала, как горячий лучик лег на щёку. Она отодвинулась в сторону. Зайчик прыгнул за нею, и вновь прильнул к лицу. Кто-то стоял у знакомого окна и держал в руке зеркальце.

Вера склонялась — то в одну сторону, то в другую, смеясь игре. И с тех пор относилась к окну — как к другу.

Теперь Вера сидела на узкой своей постели. В комнате было тепло, Вера обхватила руками колени: ситцевая рубашка в розовые цветы, волосы растрепаны. Она вдруг представила, что рядом с ней мог бы быть — и скоро будет — Игорь, и лицо запылало.

Ей очень хотелось позвонить Ясе, однокласснице и лучшей подруге. Но была уже не просто глубокая ночь — рассвет скоро, и надо было подождать утра. Вере не хотелось спать, но она заставила себя лечь — подоткнула подушку под щеку, накрылась одеялом. И неожиданно уснула так крепко — провалилась в сон, что с трудом разбудил её привычный глуховатый треск будильника

***

Ясенька, Ярослава Мельникова, была маленькой темноволосой девушкой. Во всём облике её сквозила удивительная женственность. Густые, коротко подстриженные волосы, будто сами собой укладывались в прическу, ложились на виски и щеки крупными завитками. А глаза — хрустально-ясные, зелёные…

Семья Ясеньки жила так же скромно, как и Верина. Что-либо новое из одежды домочадцам покупалось редко. Но Ясенька постоянно была озабочена вопросами гардероба, и придумывала очень удачно: то перешьёт себе юбку, то распустит свитер, и свяжет ажурную кофточку… Дорожка на колготках была для Ясеньки серьезным огорчением — куда большим, чем тройка по геометрии.

Даже украшения она мастерила самозабвенно, и на минувший день рождения сделала Вере «индейские» серьги из кожи, которыми потом восхищались все девчонки в классе.

После окончания школы Ясенька хотела выучиться на медсестру и работать где-нибудь в санатории.

— Тихо, спокойно, сосновый бор, — мечтательно говорила она, — какой бы ни был мороз на улице, а в корпусах тепло. Пахнет минеральной водой. Зимний сад, цветы. Я бы делала больным процедуры. И себе тоже — там много всяких косметических…

Вера дружила с Ясей, начиная с первого класса, а в последние годы девушки и сидели за одной партой.

Вера все выглядывала Ясю, ей не терпелось рассказать о вчерашнем предложении. Но куда ж она делась — вот-вот урок начнется? Яся вбежала в класс в последнюю минуту. Клетчатое платье перехвачено широким поясом. Талия тонкая, как у актрис в прошлом веке.

— Ты где пропадала, мать?

— Понимаешь, — объясняла запыхавшаяся Яся, выкладывая на парту учебники, — Платье вчера постирала, на балконе повесила — не высохло. Я и позавтракать не успела — утюгом досушивала.

— А меня Игорь замуж позвал. — Вера хотела сказать бесстрастно, как скороговорку, но на лице, неудержимо расцветала улыбка.

— Ничего себе…, — Яся потрясенно зашептала, историчка уже входила в класс, — И когда?

— Вчера вечером…

— Я не о том. Когда он хочет, чтобы вы поженились?

— Сразу после выпускного…

— А его родители согласятся?

— Мельникова и Зимина, — сказала историчка, — Может быть, разрешите мне начать урок? Из-за таких, как вы, и не получается ничего объяснять. Рты не закрываете. Значит — открываем тетради, записываем новую тему, а дальше читаем учебник и конспектируем.

Класс переглянулся. В прошлом году пожилая учительница, которая вела у них историю, ушла на пенсию, и директор приняла на работу вот эту Елену Михайловну. На первом же занятии Елена отрапортовалась, что она не просто учитель, а майор, и прежде работала в колонии. Так что на первом месте для нее дисциплина, а потом уже знания.

Так и повелось. На уроках было тихо, потому что за малейший шепот Елена заставляла стоять, или вообще требовала, чтобы провинившийся покинул класс. И не допускала к занятиям без родителей.

Но объяснять материал она не умела, путалась в датах. За годы службы в милиции все забыла. Где тот Александр Невский, а где Македонский… Учащиеся — будущие гуманитарии — вначале негодовали, ходили толпой к директору, с требованием «убрать майоршу». Но замены Елене не нашлось, родители старшеклассников махнули рукой и стали искать репетиторов.

Пришлось дожидаться перемены. И тут уже Яся засыпала Веру вопросами, главный из которых был — действительно ли состоится свадьба?

— Не сглазь…

— А чего боишься? Вон сейчас даже принцы женятся — на ком попало.

— Ну, спасибо, я уже что — совсем с помойки?

— Вы мне сдавали на видеосъемку? — к ним подошла Настя Кудряшова с блокнотом.

В классе не было старосты, но Настя уже давно заняла это место по собственной инициативе. Отец у нее — бизнесмен, а мать — художница. Именно Настина мать в свое время прославила их класс — рисовала такие стенгазеты, что остальным оставалось только завидовать. Она же обеспечивала костюмы для самодеятельности, а Настин папа выделял автобус, когда класс ездил на экскурсию или концерт.

Настиной матери побаивались. Это началось, когда Лена Казакова — рослая девочка из неблагополучной семьи — во время драки выкрутила Насте руку. Часом позже кисть пришлось вправлять в травматологии. Ещё через час Настина мама прибежала в школу. Две учительницы с трудом удерживали ее, потому что она хотела разорвать Лену на части. Кидалась как бульдог. Не тетка, а самонаводящаяся торпеда. Отбить «малолетнюю преступницу» удалось с большим трудом. Сошлись на том, что Лену поставили на учёт в детской комнате милиции.

С тех пор Настю в классе, хоть и не любили за апломб и самоуверенность, но не трогали и пальцем. В течение последнего года она собирала деньги на выпускной вечер. Процесс этот никак не кончался, трат предстояло много — подарки учителям, прощальный подарок родной школе, видеосъемка, катание на теплоходе, ресторан…

На собрании часть родителей заикнулась, что можно было бы организовать праздник в столовой родной школы. Но остальные возмутилась, что это «незабываемый день», и нужно снять хороший ресторан, чтобы не испортить торжество их детям, привыкшим к другому уровню жизни.

Вера и Яся переглянулись.

— Мы не будем сниматься, — сказала Вера.

Настя зачеркнула что-то в блокноте и сказала, отходя:

— И чтобы потом не брали диски у других переписывать. А то другие будут платить, а вам на халяву достанется. Я оператора предупрежу, чтобы всех, кто не записан — не снимал, разве что случайно в кадр попадут.

— Да ради Бога, — негромко сказала вслед Яся, — Чтобы потом любоваться на ваши рожи…

— Ты знаешь, — снова набросилась она на Веру, — у меня от старшей сестры остались шляпа и красивые белые перчатки… лежат в коробке на антресолях — я принесу. Мама всё хранит. Она говорит: «Яська, не выходи быстро замуж. Я же ничего не успела скопить, если ты в загс соберешься — я по миру пойду…»

***

После школы Яся с Верой обычно неспешно возвращались домой. Мимо киоска «Свежий хлеб», где покупали горячие ещё слойки с яблоками, мимо городского парка — там, в пруду плавали утки, и девочки обязательно бросали им последние крошки.

Но сегодня Вера дежурила по классу вместе с Димкой Лесниковым, и Яся, вздохнув, отправилась домой одна.

Димка, высокий светловолосый мальчик, с внимательным, цепким взглядом. Годы спустя она вспоминала его лицо — не было в нём ничего значительного. Выгоревшие брови и ресницы, едва заметная россыпь веснушек, пухлые губы… Но эти глаза –серые… (Верина мама, один раз увидев Димку, сказала: «Какие у мальчика красивые глаза — с поволокой»). Они будто светились. Одет Димка был всегда одинаково — защитного цвета легкая курточка, ворот распахнут, видна тельняшка…

Обычно дежурные делили класс пополам. «Тебе мыть половину, и мне — половину».

— Вытирай доску, поливай цветы, со шваброй я сам справлюсь, — бросил Димка.

Мыл полы он удивительно ловко: спорыми движениями выкручивал тяжелую тряпку, оттирал потертый линолеум, и класс становился чистым.

— Пойдешь в армию — просись на флот, — посоветовала Вера, поливая странное растение — в виде зеленой палки, от верхушки которой веером расходились листья. В классе его звали «член Ильича», — У тебя корабль всегда блестеть будет.

Димка ничего не сказал, только взглянул на неё.

— Нет, серьёзно, ты куда собираешься? — спросила Вера.

Димка ответил неохотно, шуруя шваброй под учительским столом:

— В политех, наверное, попробую… Не пройду — так и правда, служить загребут.

Вера сочувственно вздохнула. Политех казался ей немногим лучше армии. Вся эта жуткая математика, чертежи… В школе она относилась к точным наукам, как к наказанию, они были для неё сами тяжелыми. А тут, добровольно…

— Тебе правда интересно всё это? — она сделала жест, будто чертила.

— Да мало ли — чего я хочу… Есть ещё такая штука, как реальная жизнь, — Димка поднял голову и вдруг улыбнулся ей. Вера за все годы не видела, чтобы он кому-то так улыбался — проблеском, коротко, но светло и доверчиво. И еще она вспомнила, что он шел первым в классе по биологии. И все зверьё из живого уголка его обожало. Попугаи подолгу сидели у него на протянутой руке, а белые крысы едва ли не лезли целоваться. Он сажал их на плечи по нескольку штук сразу, когда чистил клетки. Такому только в солдаты. Кого он сможет убить?

Но на биолога нельзя было выучиться в их городе. Только уезжать, а этого Димка, вероятно, не мог. У него больная мать. Политехнический же институт — две остановки автобусом, и конкурс в него из года в год был низким.

— А сама куда думаешь? — спросил Димка.

— Ещё не знаю… У меня, Дим, ещё всё на волоске висит…

Ей вдруг захотелось рассказать Димке, как ей страшно: сложится ли всё? Но именно ему это нельзя было рассказывать, и она сдержалась. А он что-то почувствовал — стоял возле неё, медлил. Наконец, отошёл.

Когда уборка была закончена, они заперли класс и вышли на школьное крыльцо. В лица им дохнул теплый ветер. Сады уже зацветают — до учёбы ли тут! Димка спросил:

— Тебе в ту сторону? Мне тоже, в магазин «Природа» надо. У рыб кормёжка закончилась…

Не зная, чем занять её во время пути, он начал рассказывать про тех же рыб. Порода называлась «петушки», и драчливы они были настолько, что всю квартиру пришлось заставить литровыми банками. В каждой жила сварливая личность, на дух не переносящая других.

Потом пути их разошлись — Димка перебежал на другую сторону улицы. Но, пройдя насколько шагов, Вера оглянулась и увидела, что он, уже поднявшись на крыльцо магазина «Природа», стоит и смотрит ей вслед.

***

Обед заканчивался. Когда-то, в детстве, Игорь воспринимал его как нескончаемую тоскливую церемонию. К обеду предстояло непременно переодеться, даже если за столом не было никого, кроме домашних. И как Игорь ни старался запомнить все правила этикета, но долго это не получалось. Раз за разом приходилось выслушивать замечания матери — как нужно сидеть, держать спину, какую вилку брать… А всего мучительнее было чувство голода, которое не проходило и после еды. Екатерина Сергеевна считала чревоугодие большим пороком.

— Это настоящее самоубийство — отравлять себя лишним куском! — повторяла она.

И на тарелках обычно лежало нечто символическое. Потом Игорь привык к режиму, и уже не замечал его, довольствовался малым.

— Так что ты решил с Лондоном? — спросил Павел Ильич, промокая губы салфеткой, — Если ты решительно не хочешь уезжать, может быть, подашь документы в наш университет?

— Многоуважаемые родители, — к этой лёгкой иронии в семье привыкли, и воспринимали её естественно. Игорь отодвинул тарелку, — Позвольте сделать контрпредложение. Я поступаю в любой институт по вашему выбору, и добросовестно его оканчиваю…

Родители переглянулись:

— Так — таки в любой? — не поверила Екатерина Сергеевна, — А твоя астрономия?

— И что ты потребуешь взамен? — поинтересовался Павел Ильич.

Он знал, что слово сына нерушимо, и сейчас, если он даёт им шанс… можно сделать за него самый важный шаг, который определит будущее Игоря. Он устроит сына в юридический, а после возьмет к себе в Министерство…

— Так что? — уточнил Павел Ильич. В душе он был готов на все возможные уступки — ради главного.

Игорь задержал дыхание:

— Сразу после окончания школы я женюсь.

Екатерина Сергеевна бессильно уронила руки на колени.

— Я даже не знаю, что хуже, — сказала она.

— Подожди, — жестом остановил её Павел Ильич. И уточнил деловито, — Мы эту девушку знаем?

— Вряд ли. К нам она не приходила.

— А как давно её знаешь ты? — последнее слово мать выделила.

— Второй год.

— Но ты женишься не потому, что она… — лицо Екатерины Сергеевны исказилось.

— Нет, мама, она не беременна. Хочу добавить также, что меня никто не шантажирует. Вчера, когда я сделал Вере предложение, она была удивлена ещё больше, чем вы сейчас.

— Так ты уже все решил? А если бы мы с папой…

— Мама, а давай не будем разыгрывать драму? Деспотичные родители и самодур — наследник. Вы помните, сколько мне лет, знаете, что я всё могу решить сам. Хотите всё же драмы — валяйте, лишайте меня наследства. Я согласен.

Екатерина Сергеевна вздохнула и посмотрела на мужа. Павел Ильич, как всегда, был сдержан. Он не любил проявлять эмоций — и вопросы звучали конкретные.

— Ты можешь рассказать нам в двух словах, что представляет собой твоя избранница?

Игорь пожал плечами.

— Её зовут Вера. Моя ровесница, тоже заканчивает школу.

— А её родители?

— Ты хочешь узнать — нашего ли она круга? Нет. Мать — учительница, разведена. С отцом я незнаком.

— Если он вообще был, — Екатерина Сергеевна, не поднимая глаз, постукивала ножом по тарелке.

— Катя, Катя, — останавливал её Павел Ильич, — Мы поговорим с тобой наедине… А ты (это Игорю) скажи своей… Вере, что мы приглашаем ее на ужин. В любом случае, нам надо познакомиться поближе.

***

Уже совсем поздно вечером, перед тем, как лечь спать, Екатерина Сергеевна, сидя на краю огромной, занимающей половину комнаты, двуспальной кровати, говорила мужу:

— Я как чувствовала — случится какой-то перелом, несчастье… Вот не поверишь, всегда знала, у Игоря не будет нормальной, благополучной судьбы. И теперь… Кто, кто сейчас женится сразу после школьной скамьи?!

Павел Ильич уже лег. Ему шёл шестой десяток — и как бы ни казалось на работе, что он пышет силой, одним из главных наслаждений дня было — лечь в постель, в которой тонешь, как в облаке, подложить подушки под шею и плечи, которые уже начинали ныть — возраст, возраст… И взять хорошую книгу.

Теперь он посмотрел на Екатерину Сергеевну поверх томика Салтыкова-Щедрина.

— Да что же тут страшного? — спросил он.

Нет, он решительно не понимал. Игорь приведет в дом какую-то девку, от которой в лучшем случае наберется дурных манер. Девку эту стыдно будет показывать не то, что знакомым, но и даже самым близким друзьям дома. Потому что она будет вульгарна. Непременно вульгарна. И одета, Бог знает как, и гоготать начнет на весь дом, и придется воевать с ней, чтобы подчинялась она укладу, заведенному в семье.

А Екатерина Сергеевна не воин. В семье она давно уже королева. Но теперь она будет — королева-мать. А царствовать попытается эта… Вера. Которая, конечно, немедленно родит ребенка, чтобы закрепить за собой место. Кровь Игоря сольётся… Боже, Боже… Это будет не ребёнок, а пародия на её сына…

— Паша, надо что-то делать, — сказала Екатерина Сергеевна, и в голосе её звучало отчаяние.

— Я не пойму, что ты убиваешься, — ответил Павел Ильич, — Сейчас все молодые люди играют в самостоятельных, все живут гражданским браком… Ну, считай это пробой, если тебе так спокойнее.

— Какой гражданский брак, Паша, опомнись, — страстно зашептала Екатерина Сергеевна, — Она вцепится в него всеми лапами. Безотцовщина, не пойми кто. Она могла бы быть у нас в доме нянькой, в лучшем случае — гувернанткой…

— Ну конечно, составим брачный контракт… Поживут несколько лет, пока Игорь учится… Слушай, мне это даже нравится. Это лучше, чем, если бы он мотался по клубам, и разным сомнительным девкам. Пусть поиграет в верного мужа, вечерами приезжает домой, занимается…

— Но если эта девица распояшется…

— Можно подумать, ты ей дашь распоясаться, — улыбка Павла Ильича была удивительно нежной, — Катя, если уж ты меня выдрессировала за нашу бесконечно долгую жизнь… Отучила лаптем щи хлебать…

Екатерина Сергеевна тоже не выдержала — улыбнулась. Это была правда. Павел Ильич — из рабочей семьи. Когда-то он был трудолюбивым, на редкость настойчивым парнем. Окончил институт — ещё бы немного — и с «красным дипломом». Но, устроившись на завод, нашел себя не в производстве, не в чертежах и схемах, а сначала в комсомольской, а затем в партийной работе. Далее была карьерная лестница с крутыми ступенями: горком, обком. Потом, когда власть сменилась — Министерство, и венец — кресло министра промышленности.

С Екатериной Сергеевной они встретились на стадии горкома. Билеты в театр оперы и балета достать в то время было нелегко. И сидеть в ложе — значило принадлежать к касте избранных.

Павел Ильич отнюдь не был ценителем искусства. Оперу он и совсем не мог выдержать: если посещал с друзьями «Травиату» или «Риголетто», то засыпал уже к середине первого акта.

— Вот если б они еще немножко потише завывали, — просыпаясь в антракте, говорил он спутникам, пытаясь не замечать ехидства в их глазах.

Но балет… зрелище очень даже ничего… Мужчин-танцовщиков Павел Ильич почти не замечал. Но какие девушки в балете… А несравненная Катя, Екатерина Волкова — прима! Он тогда еще понял, что она — королева. Во время поддержек она царственно взмывала в руках партнера — в белоснежном платье.

Гордо поднятая на лебединой шее маленькая голова, гладко зачесанные темные полосы крыльями падали на лоб… И точеные руки, поднятые вверх победительным жестом… когда она на сцене — никого больше не замечаешь. Она одна такая…

Их познакомили: директор театра мелким бисером рассыпался перед Павлом Ильичем — тот пообещал ему сделать в Оперном театре ремонт. И директор готов был звезды с неба снимать, не только с примой познакомить. Так вот, когда их представили друг другу, Катя отнеслась к Павлу Ильичу сдержанно ровно настолько, чтобы не замечалось презрение. Молодой мужчина, грузный, в мешковатом костюме, лицо, будто топором вырублено — не произвёл на неё никакого впечатления… Но главное — он был скучен, так скучен… говорить с ним не о чем…

Но скучный знакомый оказался незаменим. Это он достал все нужные лекарства для Катиной бабушки, когда её разбил инсульт. И устроил так, что консультировать старушку каждую неделю приезжал лучший невропатолог области.

Павла Ильича волновало всё — почему Катя в последнее время стала «бледненькая»? Не поехать ли ей в санаторий в Ялту, тем более, что начался бархатный сезон? Она согласна? Вот путёвка.

Это он, побывав у Волковых дома, прищурившись, осмотрел текущий потолок, и выглянул в окно с неопределенными словами: «М-да, райончик…». Месяца не прошло, как Катины мама и бабушка перебрались в просторную квартиру в центре города… А Катя…

Катя переехала к Павлу Ильичу — он увёз ее на черной «Волге». Заднее сидение машины было завалено таким количеством белых и красных роз, какого прима не получала даже после премьеры.

Говорят, с годами супруги становятся похожи. Насколько разными были Павел Ильич и Екатерина Сергеевна в молодые годы — и то сжились, срослись — и каждый приобрел некоторые черты друг друга.

Павла Ильича стала отличать благородная вальяжность, одевался он теперь с большим вкусом, вполне прилично разбирался в искусстве, и в Правительстве считали его отличным оратором.

Екатерина же Сергеевна чувствовала себя защищённой от житейских бурь. В ней появилась та уверенность в себе, которой ей прежде недоставало. В хореографическом училище, где она теперь преподавала, ни директор, ни коллеги — не только не смели повысить на неё голос, но разговаривали с нею почти подобострастно.

И — что не забывал отмечать Павел Ильич — именно супруга придала дому Володарских аристократическую ноту, и здесь не стыдно было принять любых, самых высоких гостей.

А теперь вот появится эта девка, и начнется война в отдельно взятом королевстве. Павел Ильич уже заснул, а Екатерина Сергеевна, все держала его за руку, будто ища поддержки, и если бы он проснулся, то почувствовал бы на плече её слезы.

Глава 4. Предсказание гадалки

Вешая пальто, Игорь спросил у домработницы Лены:

— Родители дома?

— Екатерина Сергеевна вернулась, отдыхает. А Павла Ильича еще нет.

Игорь знал, где мать. В «фонтанном зале». Это была самая светлая комната в доме — окно здесь занимало целую стену. И вообще всё тут было ярким, нарядным. Екатерина Сергеевна любила расписные глиняные горшки. Везла их из Испании, Греции, Мексики… Не горшки, а произведения искусства. В них жили растения — столько, что Игорь уже и не пытался запомнить их названия. А часть комнаты была просто отгорожена, и за бортиком, выложенным цветными камнями, росли карликовые деревца. В комнате этой всегда жили живые запахи — лесной земли, воды, цветов… Екатерина Сергеевна не любила растения, которые ничем не пахнут.

— Прости Господи, бумажные какие-то, — брезгливо говорила она.

И в зимнем саду у неё постоянно что-то цвело и благоухало. Тонко и сладко пах жасмин, волны аромата шли из угла, где одна за другой распускались лилии, свою ноту добавлял терпкий запах герани. А в центре комнаты стоял большой напольный фонтан, в виде старинного замка со светящимися окнами. Вода текла по рву, окружавшему замок, журча, сбегала по камням…

Игорь угадал — Екатерина Сергеевна лежала на диване, закрыв глаза. Игорь снова отметил: мама любую позу делает такой выразительной. Вот сейчас… Сухая голова откинута на серебристые диванные подушки. Глаза закрыты, тонкая рука бессильно свешивается и почти касается пола.

Ступни, на которые Игорь никогда не мог смотреть без боли, скрыты мягкими вязаными сапожками. Одета Екатерина Сергеевна как всегда просто — темно-синий свитерок, черные брючки… взглянешь издали — худенькая девочка лет тринадцати.

Игорь остановился в дверях, вглядываясь. Если лицо матери неподвижно — значит, задремала. И тогда он уйдет. Но если дрогнут сведённые к переносице брови, значит, она просто о чём-то думает с закрытыми глазами.

— Входи, — сказала мама, значит, почувствовала его присутствие, — Входи, посиди со мной…

У Екатерины Сергеевны болела голова, она приняла лекарство, но легче пока не становилось. Она не решилась поднять голову, и лишь немного приоткрыла веки.

Контуры Игоря сперва были размытыми, потом прояснились.

— Мама, — сказал Игорь.

Он стоял, облокотившись о притолоку, такой высокий, изящный. Екатерина Сергеевна снова прикрыла глаза. Ах, зачем, зачем он тогда бросил училище. Какой бы был принц… Но поздно, поздно… Великий Григорович сказал: «Балет — прекрасное, но очень жестокое искусство». Сколько слёз видела она на своём веку! Сколько ребят и девчонок отчисляют за годы учебы — за неуспеваемость, за форму… А Игорь ушел сам. Интересную причину выдумал: «В этой школе у меня не остается сил мечтать».

Это в искусстве-то нет сил на мечту! А мечтатель вне искусства — страшное дело.

— О чем ты хотела поговорить, мама? Может быть, потом…

Значит, заметил, что она плохо себя чувствует. Он всегда был к этому чуток. И какие страдающие становились у него глаза, как он переживал чужую боль! Как это он тогда сказал — «смычком по сердцу»? Но, может быть и лучше, поговорить с ним именно сейчас? Несмотря на все убеждения Павла Ильича, Екатерина Сергеевна отнюдь не смирилась с той оглушительной новостью, которую на днях преподнёс сын. Это же просто глупо, в конце концов… И она не верила, что для сына этот недолгий — а другим он и не мог быть — брак, станет простой тренировкой («Репетицией, чтобы тебе было понятнее» — говорил ей Павел Ильич) перед «настоящей» семейной жизнью… Так легко надломить душу на всю жизнь…

Екатерина Сергеевна, слава Богу, в жизни своей, можно сказать, не влюблялась.

Она происходила из старой аристократической семьи. Отец ее, офицер, погиб уже после Великой Отечественной войны — несчастный случай на учениях. Мама, красавица-полька, замуж больше не вышла. И дочь растить ей было трудно, как всем вдовам. Уже обветшавшие вещи по многу раз перешивались, а дежурной едою в доме был перловый суп. Катя старалась не вводить мать в лишние расходы — не то, что на мороженое — на трамвай не просила, бегала пешком. Пока жив был отец — мать не работала. А после устроилась билетёршей в единственный тогда в городе кинотеатр. Так что кино стало единственной доступной Кате роскошью. Тогда шли трофейные фильмы, и, глядя на западных актрис, она и верила, и не верила, что можно быть такой красивой, носить такие роскошные платья.

И когда мать предложила ей поступать в хореографическое училище, Катя согласилась с радостью. Отрывки из «Щелкунчика» и «Лебединого озера» она видела на экране. Учиться балету — значило открыть дверь в тот самый прекрасный мир. Катя поступила легко — ей многое досталось от матери: тонкая кость, пропорциональность, изящество движений.

Позже преподаватели и воспитатели не раз отмечали и ее разумность. Катя ни разу не заплакала, не просилась из общежития домой… Они не понимали, что это было выражением любви девочки к матери. Ведь вернёшься домой — и маме, бедной, снова хлопотать о ней — во что одеть, чем накормить… А в общаге — всё на казённый счет.

Но любовь Кати, которая осталось не у дел — мамы не было рядом — нашла себе другое приложение. Девочка страстно, самозабвенно полюбила балет, она занималась исступленно, и скоро была лучшею на курсе.

Единственный раз Катя была очарована мужчиной, артистом: тогда она уже работала в Театре оперы и балета. Приехала труппа из Москвы, и с одним из солистов Катя танцевала «Спящую красавицу». Сперва это было восхищение мастерством столичного танцовщика. Какой был бы ей партнер! Артистов такого уровня в местном театре не имелось. С Катей они понимали друг друга с полувзгляда. И она ощущала, что тоже произвела большое впечатление на москвича.

Но она тогда… испугалась. Почувствовала — влюбленность начинает занимать огромное место в ее душе — она уже не думает о балете, о своей роли, но только о нём. Вместе с радостью, она испытала отчётливо — гибельную опасность. Её не станет скоро, как актрисы. И тогда — унижение, зависимость…. Катя перестала вне сцены общаться со своим партнером. Не отвечала на его звонки. А через несколько дней москвичи уехали.

С нынешним мужем Екатерину Сергеевну связывало нечто вроде доброго приятельства… Но сейчас, вызвав из памяти то полузабытое короткое чувство, она вспоминала, прежде всего, боль, которую пережила, когда артист уехал. Появление в жизни Игоря этой девочки тоже не пройдет безболезненно — она-то знала своего сына.

— Я хотела спросить, — чуть слышно сказала Екатерина Сергеевна, — Ты уже говорил с Верой насчет… ну.. ты что-то ей обещал? Может, разумнее все-таки повременить, хотя бы… ну, хотя бы до третьего курса?…

Игорь улыбался и качал головой. Он знал мамины уловки: «Подай мне капли со столика… У меня темнеет в глазах… Может быть, ты пойдешь мне навстречу и сделаешь то-то и то-то?» Знал он также, что, не смотря на внешнюю хрупкость, Екатерина Сергеевна была крепче здоровьем, чем муж: у Павла Ильича серьёзно скакало давление. Но он слишком любил мать, чтобы дать понять, что понял её игру.

— Ну, может, хотя бы… гражданский брак? — пошла на последнюю уступку Екатерина Сергеевна.

— Нет, мама… настоящая свадьба, да еще с венчанием в церкви…

— Но почему? — Екатерина Сергеевна не просто открыла — распахнула глаза, и приподнялась. Лекарство уже начинало действовать, но сейчас она просто поражена была.

— Я не оскорблю Веру, предложив пожить с ней «для пробы».

— А не возносишь ли ты эту девочку на пьедестал? Знаешь, как больно когда кумиры падают?

Игорь поднял руку, останавливая:

— Мама, я знаю, что сейчас много прозвучит слов. Причём к тому, что я скажу, ты прислушаться не пожелаешь. У тебя уже своя картина в голове. Что меня бедного, наивного мальчика используют… и так далее, и тому подобное. Поэтому я в первый, и надеюсь, в последний раз — иду на ультиматум.

Можете успокоиться: я не буду астрономом. Я согласен быть юристом, дипломатом, сантехником — выбирайте. Но: вы принимаете Веру. И чтобы я не видел при ней вот эдаких лиц. Она — член семьи. И точка.

— Но ты навязываешь нам неизвестно кого…

— Мама!

Екатерина Сергеевна нервно пожала плечами. Это мучительное чувство собственного бессилия!

— Значит, в субботу я её приведу, и всё будет — как ты любишь говорить — «комильфо».

— Но хоть в двух словах расскажи — что она? Чего ждать?

Игорь помедлил, подбирая слова:

— Вы бы сказали, что она обычная девочка, — начал он.

— Обычная девочка из подворотни?

— Мама, откуда этот снобизм? Мало у тебя в училище талантливых девчонок — не блатных, а именно из подворотни?

— Но я их только учу, а не собираюсь ждать от них внуков!

— Браво, давай теперь, цитируй своего любимого Булгакова, рассуждай о том, что значит кровь! Помни! Уль-ти-ма-тум…

Когда за сыном закрылась дверь, Екатерина Сергеевна держалась за виски, и несколько раз выдыхала с полусмехом, словно говорила: «Ничего себе».

***

Екатерина Сергеевна ехала к гадалке. Она знала Анну уже года два — её свела с ней приятельница. Ездила к ней Екатерина Сергеевна нечасто, лишь, когда все в жизни сходилось на клин. В таких случаях кто-то обращается к психотерапевту, кто-то к священнику, а она — к Анне.

Анна жила в «Черном доме». Ах, как нравился Екатерине Сергеевне этот дом на набережной. Сложенный из больших, пористых плит, действительно почти черного цвета, дом с арками и колоннами, с узкими окнами, он казался не просто старинным. Было в нем что-то от замка, и от тюрьмы…

Но имея живописный фасад, внутри дом пребывал в запустении. Огромный подъезд будто покинули много лет назад. Здесь сохранился камин — всегда холодный, лишь на штукатурке остались следы копоти. На широкой лестнице с низкими, мраморными ступенями, кое-где крепились ошмётки ковра. Окно, забранное чугунной решеткой…. Небо сквозь пыльные стекла всегда казалось серым.

Анна жила на втором этаже. Входные двери здесь были тоже старинные, огромные. И сам воздух чудился гулким.

Екатерина Сергеевна почти ничего не знала об Анне, и никогда не просила, чтобы та рассказала о себе. Ей казалось — у гадалок не должно быть прошлого. Она не знала, какую религию Анна исповедует — верит ли она в чёрную магию, или буддизм. Но когда Анна открывала дверь — высокая, волнистые чёрные волосы свободно падают на спину, длинный яркий атласный халат, и запах восточных благовоний… Когда Анна первым движением — хоть на миг — брала её руки в свои тёплые ладони — Екатерина Сергеевна вздыхала, будто тяжёлый груз был уже снят с её плеч.

Они шли по длинному коридору. Слышался легкий звон. На Анне всё звенело: браслеты, и длинные серьги, и резные позолоченные бусы. Они прошли в кабинет, где царил полумрак, лишь небольшая настольная лампа горела тут. Екатерина Сергеевна со вздохом опустилась в глубокое, мягкое кресло. Струйками, завитками, поднимался дым от курительных палочек… И уже этот запах необъяснимо успокаивал.

— Анна, посмотри, что будет… Сын жениться хочет… Может, какой-нибудь… отворот… — Екатерине Сергеевне нелегко далось это слово. Привороты, отвороты — какая дешёвка… но что делать? Что делать? Время бежит… Вот-вот придёт эта самая Вера.

Анна поднесла палец к губам — тс-с… И сказала:

— Дайте руки…

Екатерина Сергеевна сбросила на спинку кресла пиджак, осталась в тонкой майке без рукавов.

— Откиньтесь, расслабьтесь, закройте глаза, а руки положите сюда, — Анна придвинула легкий переносной столик.

В небольшой пиале развела она душистое масло, взяла кисточку… Екатерина Сергеевна подчинилась, прикрыла глаза — какое блаженство… масло было теплым. Нежное прикосновение кисточки к пальцам, ладоням, запястьям… Все выше поднималась она… Анна рисовала какие-то невидимые узоры, тайные знаки… Злоба, страх, неприятие происходящих событий уходили. Взамен приходили умиротворение, покой…

Кисточка заскользила по лицу, и черты его совсем разгладились… Анна встала за креслом, мягкими движениями вынула шпильки из волос Екатерины Сергеевны, и погрузила пальцы в густые пряди… Глаза Анны тоже были закрыты, она что-то шептала, а пальцы скользили, скользили…

Когда она отошла, с ещё поднятыми руками — Екатерина Сергеевна спала, закинув голову… И если дома она не позволяла себе полностью расслабиться даже во сне, то сейчас видно было — немолодая, очень усталая женщина. Лицо обвисло, и иногда легкий всхрап прорывался.

Анна вернулась за письменный стол, взяла колоду карт, перетасовала, и стала раскладывать. Всмотрелась, будто не веря, и быстрым движением смешала карты. Разложила вновь… Когда легла последняя, она медленно покачала головой. Потом поднялась. Прошла, шурша халатом, к полкам, взяла большой хрустальный шар на подставке, перенесла его на стол. Села и начала всматриваться, машинально перебирая волосы длинными пальцами. Будь здесь Игорь, сказал бы, что Анна напоминает богиню, склонившуюся над светящейся планетой.

Когда Екатерина Сергеевна проснулась, Анна сказала ей:

— Не нужен отворот…

— Что? Ты хочешь сказать, что мой сын будет счастлив с этой девочкой?

— Нет, — Анна покачала головой, — Этой семье — не быть…

— Но они женятся через месяц!

— Эта девочка… не бойся… Она недолго будет в твоём доме. И запомни. Я видела… Не от неё беда придет… И ещё запомни — никто не виноват…

— Какая беда? — испугалась Екатерина Сергеевна, — Я чувствую — она что-то с Игорьком сделает…

— Нет, — Анна обернулась и указала на хрустальный шар, — Твой сын так же чист… не бойся за него.

— Но ты можешь рассказать ещё? Что ты видела? — взмолилась Екатерина Сергеевна.

— Тебе сейчас легче? — вопросом на вопрос ответила Анна.

Екатерина Сергеевна прислушалась к себе. Да… Даже непонятные ей слова гадалки не могли изменить то состояние ясной примиренности, которое было теперь в её душе.

— А ведь, знаешь, да, легче… И намного легче…

— Вот так и живи. Чтобы в душе не поднималось всё это, — певучая рука Анны сделала изящное движение, напоминающее медленный вихрь…, — Могло бы иначе быть. Если б вы сделали ему подарок… Отпустили его…

— Кого? Игоря? То есть, нам надо с легкой душой разрешить эту свадьбу…

— Не о том я… Но ты не задумывайся, это я так сказала… Каждый идет по своей дороге… И даже, если вам кажется, что решаете вы — на самом деле решают за вас… Иди, и помни: никто — ни в чем — не виноват…

***

Званый обед должен был начаться через полчаса. Игорь и Вера сидели у Игоря в комнате и ждали, когда их позовут. Обоих разбирал нервный смех.

Вера по случаю торжественного приёма надела платьице, чёрное, до колен. Её единственное нарядное платье. Но подходящих украшений у неё не имелось. Только в ушах поблескивали серёжки из чешского хрусталя. Когда на них падали лучи солнца, серёжки отбрасывали цветные зайчики. И хотелось следить за весёлой игрой бликов.

Вера сидела на постели, а Игорь, напротив неё — в кресле. Вера слегка покачивалась, постель казалась ей королевской…

— Классно у тебя, — сказала она.

Комната Игоря была в дальнем конце дома — так он отвоевал себе некое подобие «отдельной» жизни. Но царил здесь любимый цвет Екатерины Сергеевны — сиреневый. Все было выдержано в одном тоне: длинные шторы тяжелого шелка, ковёр на полу, покрывало на кровати, старинной, с резными металлическими спинками. Зеркало имело резную оправу столь же тонкой работы. Рядом, на столике — два светильника — золотистые фонари.

— Эта комната похожа на стихи Александра Блока, — сказала Вера.

— Порадуй маму, это она тут всё подбирала…

— А кто строже: мама или папа?

Игорь пожал плечами.

— Папа — обаятельный, должность, так сказать, обязывает. Он тебе понравится. Мама… Мама творческая натура. С такими людьми интересно общаться, но жить с ними, — он мягко попытался подобрать слово, — Непросто.

Вера поёжилась.

— Достанется мне от неё сейчас! Не так оделась, не так сижу…

Игорь качнул головой:

— Уже всё решено. Ты теперь — член нашей семьи.

И тогда Вера впервые представила — её-то мама остается одна. Вот она возвращается с работы, и открывает двери в тёмный пустой дом. Только их серый с полосками кот Тимоша, мяукая, выбежит навстречу. А когда у мамы заболит голова — у неё часто болит голова, так, что нет сил — встать с дивана и взять таблетку — никто ей эту таблетку не подаст.