Бесплатный фрагмент - Весёлый сперматозоид

Эта книга являет на свет божий серию юмористических и эротических рассказов, навеянных мне, в момент пребывания в процессе творческого созидания нетленных образов в крупных формах.

Сборник «ВЕСЕЛЫЙ СПЕРМАТОЗОИД», назван в честь рассказа, который стал лауреатом юмористического конкурса «БЕЛАЯ СПИНА» — приуроченного к первому дню апреля 2019 года, именуемого в народе, как «ДЕНЬ ДУРАКА».

Этот рассказ открывает новую страницу в незабываемый мир удивительных героев подсмотренных автором в реальной жизни.

Фамилии и имена изменены автором, дабы не подвергать жизнь смертельной опасности.

Желаю читателям приятных минут. Надеюсь, что мой труд вас, не разочарует…

Веселый сперматозоид

Вот и все…. Вот мой юбилей и мне уже пол ста пять! Даешь пробки шампанского в потолок! Даешь феерию бенгальских искр! Пусть водка течет рекой! Пусть друзья слагают дифирамбы! О Боже, как быстро летит время! Всего лишь каких-то пятьдесят пять лет и девять месяцев, и я из микроскопического хвостатого головастика превратился в головастика лысого, но уже без хвоста. О Боже, какие это были времена! Сколько в них было любви… Сколько было страсти и приключений! Все помню — ничего не забыл!

Помню, как на меня единственного и неповторимого из нескольких миллионов таких же, «головастиков» выпал жребий стать человеком. На одного! На одного — из нескольких миллионов моих собратьев, которые, как и я, мечтали и грезили о благополучии, титулах и богатстве. Мечтали все, а получил я один!

Где они? Нет! Все где-то сгинули в небытии… Все пропали в тот день, когда мы, как марафонцы, как залетные ближневосточные гастарбайтеры неслись в сторону свой мечты… Мы все летели на крыльях любви. Плыли навстречу нашей единственной яйцеклетушке по темным, сырым и мрачным коридорам родовых путей.

Тогда, каждый из нас мечтал только о ней. О той единственной, в объятиях которой, можно было превратиться из клетки в человека.

Все мечтали, и я мечтал! Но я был спокоен — как удав! Я был счастлив, что я вообще есть! Я был лидером — идущим только вперед! Я не спал блаженно, приклеившись к стеночке отчего дома. Я не мог быть аутсайдером! И судьба распорядилась так, как я видел её в своих снах. Я спокойный и гонимый инстинктом, уверенной поступью своего хвоста плыл к цели. А в то время, мои собратья неслись сломя голову и тут же попадали в западню. Кто каким -то образом прорывался к цели, те в конкурентной борьбе и панике давили друг друга. Они толкались локтями, бились хвостами, кусали друг друга, а устав, валились за шаг до победы.

И вот он я! Я стою на куче уставших тел соплеменников. Стою, словно русский богатырь на куче тел поверженного врага! Стою, как капитан «Америка» на крыше небоскреба «Эмпайр-стейт-билдинх»! Как терминатор! Как Бэтман! Как Илья Муромец в одном лице!

— Ну, здравствуй крошка! Ты ждала меня!? Я твой мачо! Я твой герой! — говорю ей и наполненный страстью, чмокаю её в пухлую щечку. –Деточка, я загнал девять белых коней! Я стер десять пар железных подков! Я полз к тебе остаток пути по телам своих братьев и сестер! Прими меня, как я есть, и стань моей на века!

И в этот самый миг я чувствую, как гены шевелятся в моем теле. Как хромосомы в танце любви и страсти, начинают, смешиваются с её хромосомами. Нас несет по реке счастья и блаженства на встречу большой и счастливой жизни. И мы гонимые природным инстинктом, начинаем делиться! Мы делимся так, что мою мамашу, то тошнит, то бросает в жар, то в холод!

И вот он я — я эмбрион! У меня маленькая голова и первые дни жизни я вообще похож на рыбу. Те же жабры. Тот же хвост, который через месяцев станет моим хребтом. И на котором, лет через тридцать, будут сидеть: мои дети, теща и такса Люська, которую теща назовет в её честь.

Всего восемь недель. Восемь недель моей жизни, и я уже кутаюсь в эмбриональном мешке, словно под шелковым паланкином. Я наслаждаюсь теплом материнского чрева. И вот мне восемнадцать недель. И я бывший сперматозоид и головастик уже похож на человека. Я плаваю в черном пространстве внутреннего космоса, словно в теплой воде Адриатического моря. Я слышу, как моя мамаша уже разговаривает со мной.

Помню как сейчас, она обещает мне счастливую и достойную жизнь. Я в экстазе! Я дрыгаю ножкой! Я сообщаю ей, что ловлю её на этом слове. И вот — вот он радостный день моего рождения. Я ползу головой вперед по темному «коридору». Еще не раз в свой день рождения, но уже взрослым дядей, я буду ползти по темным коридорам жизни. Но это будет потом…

А сейчас — сейчас я вижу свет. Я иду на свет! И вот оно — лицо небритого акушера. Этот первый в моей жизни человек дышит на меня перегаром. Он хлопает меня ладонью по заднице, будто я не знаю, что мне нужно орать, как орет Шнур. Я делаю первый вдох и завожу свою песню! И с этой минуты я уже начинаю проклинать тот день, когда я родился на этот свет.

— Ну, что ты, хлопаешь меня? Что ты, лупишь меня по заднице — идиот? — хочется мне сказать ему, но этот мужлан, держит меня за ноги головой вниз и скалит свои прокуренные зубы.

— У вас мальчик, — слышу я, и мое сердце наполняет волнение. Чистый стопроцентный адреналин впервые начинает бежать по моим венам, запуская во мне не только сердцебиение, но страсть к жизни.

— Ура — я мальчик! Значит у меня все на месте! Значит я мачо! Значит я уже капитан Америка, Бэтман в одном лице? Значит я Гагарин, Бил Гейтс, Абрамович или Фима Шифрин, как хочет моя мама!?

Бог мой, как хорошо быть мальчиком! Пройдет всего пару десятков лет, и я бывший сперматозоид, бывший головастик, буду пить водку, любить баб и, ходить на рыбалку!

Боже — какое это счастье быть настоящим мужиком!

Мысль весеннего сосуля

Эх, кончились деньки золотые… Кончилось беспечное время, когда лежишь ты на крыше под голубым небом и впитываешь в себя холодную энергию далекого космоса. Еще вчера ты был белый и пушистый, а уже сегодня-сегодня ты висишь вниз головой и с каждой минутой прибавляешь в весе, подобно тюленю. Чем теплее деньки, тем толще твоя холодная стать. И вот приходит тот час, когда от собственного веса ты уже не можешь удержаться за ржавый карниз крыши. Созрел! Тело налилось замершей водой, а голова вытянулось так, что превратилось в странное остроконечное недоразумение. И вот предчувствуя свободное падение, ты висишь, заранее выбирая себе жертву. Ждешь, это счастливое мгновение… Кому-то из нашего брата повезет упасть на лысую голову профессора, а кому-то суждено торчать в крыше автомобиля. Это хорошо, когда попадет отечественный и гнилой — это великое счастье. Смотришь сверху вниз, как бегает хозяин вокруг и радуется, что наконец-то сдаст свое «ведро» в утиль, и больше не будет тратить на него свое время, деньги и нервы. А как в «Лексус» или «Порш Кайен», или какой Мерин… Такого о себе услышишь, что хочется вернуться назад в то беспечное время, когда падал с неба лебяжьим пером и ложился такой белый и пушистый на поля, деревья и холодные крыши домов. И вот приходит твой час, когда земля начинает тянуть тебя к себе. Земля зовет, а солнце греет. И вот появляется он — лысый профессор с полированной макушкой, или какой работник МВД в серой фуражке. Падать лучше на фуражку чем на шарообразный кладезь мозга. Если жертва в фуражке, есть шанс попасть точно в центр. И вот найдя себе такую цель, ты летишь вниз и ждешь, когда твое тело разлетится на куски холодным хрусталем, разбившись о кладезь мозга.

И такое счастье охватывает тебя, когда слышишь напоследок своей холодной жизни.

— Мать твою….

Гроб с музыкой

Я вообще-то мужик, спокойный и «толстокожий». Меня ни жена, ни теща измором взять не могут. Я мужики, ежели рогом упрусь — меня даже трактором с места не сдвинуть. Жена так и говорит: — «Живу я Саша, за тобой, как за каменной стеной. Хрен тебя, каким бульдозером расшевелишь».

А что меня шевелить, у меня, что как у кота девять жизней? Раиса Петровна меня уважает, и на этой почве иногда даже балует. То носки на двадцать третье февраля подарит. То пену для бритья на день рождения.

А вот недавно, за любовь мою неземную к её дочке, подарила мне огромный черный американский автомобиль — с тонированными стеклами и с музыкой. Хром блестит, литье сияет — все как и должно быть -на высшем уровне. Кузов универсал.

Моя теща она ведь баба не простая. Она настоящий кремень! Двадцать пять лет надзирателем в областной тюрьме работает…. Такие слова знает, что не каждый мужик способен такие без пол литры выговорить.

И вот однажды, обменяла она у одного уголовного авторитета эту машину на простой мобильный телефон. Какого-то крутого мафиозика Родина мать, упрятала за решетку, а имущество описать не успела. Таким «макаром», моей теще Раисе Петровне, эта машина досталась. Уголовнику этому срок светил лет на десять, а ему связь нужна была с адвокатом, чтобы эту десятку в условный срок превратить. Вот и польстилась наша Раечка на воровскую машину.

Машина скажу вам, очень просторная и вместительная, не то, что наша «Волга». Очень удобно на ней весной на дачу рассаду возить, а осенью с дачи до дома, взращенный урожай. Я когда с тещей и женой на дачу еду, то в салоне, свободно весь домашний скарб помещается. А после выходных, все домой везу назад, чтобы бомжи часом на даче не поселились и не вынесли все до последнего огурца.

Так я вам скажу, очень удобная машина! Я словно улитка, и колеса под задом, и хата всегда с собой на хребте едет. Да и за дачу особо переживать не надо.

Вот так и катаемся: я, жена и теща, с дома на дачу, с дачи до дома!

Но вот однажды, на мою тачку нечистая сила позарилась. Кто мог поверить, что мой катафалк, может так братве глянуться.

Я вообще- то мужик свирепый и смелый, пока меня никто не трогает! Частным извозом я никогда не промышлял, а в эту машину кроме тещи, жены и таксы Люськи, ни кто садиться не хочет.

А тут — а тут посреди дороги, как гром среди, ясного неба. Выскочил какой-то черт из табакерки, весь в золотых цепях, с печатками на пальцах и в черных очках. Какой-то криминальный субъект. Пальцы у него веером, топорщатся в разные стороны. На каждом пальце по золотому перстню с черепом.

— Слышишь браток: — говорит мне эта блатная рожа. — В натуре я тебе полторы косых зеленых сейчас кину — как с куста!

Деньги мне показывает.

— Что делать надо?

— Точила у тебя зачетная! То, что надо! Ты часом не на «Патриарха» работаешь?

Патриарх — это как раз и был тот мафиозник, который в Матросской тишине сидел. Он моей теще машину отписал… Он со своей бригадой в ней наркотики перевозил, под видом ритуальных услуг.

— Груз возьмешь? — Говорит мне мафиозик, и протягивает сто пятьдесят долларов.

Я офанарел! Чую счастье само лезет мне в карман.

Гляжу на его пальцы, а глазенки мои так по этим черепам бегают, так и бегают. Думаю, коль пошла такая пьянка, нужно резать последний огурец.

— Маловато будет…

— Ты, что баклан, в натуре…

— Это машина «Патриарха» — он если узнает, меня за тестикулы и на цугундер…

Снял мафиозик с пальца перстень с черепом и мне подарил, как компенсацию за риск.

— Назад сдавай — грузиться будем, — говорит он мне и показывает на ворота.

Обернулся я — смотрю, а на воротах вывеска

«РИТУАЛЬНЫЕ УСЛУГИ».

А внизу еще одна. «Изготовление гробов, по индивидуальным параметрам заказчика».

Смотрю в зеркало заднего вида, а рядом с воротами еще с десяток парней в черных костюмах стоят. Сердце мое сжалось. Руки затряслись, словно с бодуна. Ну, думаю: «всё парень, влип ты по самые помидоры»! Что им от меня надо? Сдаю назад, пока мафиозик мне не показывает — стоп.

— Давай браток, открывай катафалк, груз будем грузить, времени в обрез — труп надо из морга забрать, чтобы не испортился…

Лицо у парня круглое, как биллиардный шар — никакой растительности, любой бы на моем месте наложил в штаны. А я ничего — держусь крепко, словно в сиденье врос.

— Браток, выйди, подсоби милейший!

В ту минуту я до конца обомлел. Ноги подкосились, руки затряслись, хочу сказать, что я не при делах и брать с меня нечего. Но язык у меня тоже онемел, и я ни одного слова вымолвить не могу. Мычу, мычу, как бык на бойне, словно со всем соглашаюсь. Гляжу, трясусь, глазенки мои хлопают, с места сойти не могу, словно свинцом весь налился.

— Что мужик замлел! Открывай катафалк!

— Я покойников боюсь…

— Ха, так покойника пока еще нет, но уже скоро будет, если ты будешь кочевряжится…

Открыл я багажник, смотрю, эти мафиозные представители выносят из мастерской, невиданной красоты гроб и грузят в мою машину. Все думаю, дело труба!

— За нами поедешь — в морг! — Говорит мне один из братков, и закрыл багажник.

Тут окончательно мои ноги подогнулись, и я не удержался и присел на свое место. Ну, думаю, всё через морг! Ужас! Даже слеза меня пробила, так мне себя жалко стало. В одно мгновение вся жизнь, словно кинопленка, проскочила перед глазами. А представитель ритуальной фирмы, посмотрел на меня через черные очки, и так мягко, словно архангел Михаил говорит:

— Что бедолага соболезнуешь!?

— Соболезную! Я так соболезную, что кушать не могу, как я соболезную, — говорит я. А сам думаю; как это мне побыстрее слинять из этой компании, чтобы не дай бог, они меня в тот гроб не уложили.

— Раз соболезнуешь, держи сотку баксов, выпьешь за упокой души невинно убиенного нашего брата!

Трясущимися руками беру эти сто долларов, а сам думаю: «Все убьют, и буду я точно невинно убиенный»! — А все же, какой — чудный у них сервис! И гроб хорош, и деньги дают на помин, перед тем, как в последний путь идти! Видно думают мафиозики, что покойнику на том свете пригодятся!?

Подумал я и скрепя зубами поехал следом за их «Мерседесами». Еду — слышу, как из гроба музыка исходить начала. И так это приятно надо мной витать начала. Смирился я со своей судьбой. Даже слегка воспрянул духом, чтобы показать братве, непоколебимую силу. А музыка все играет, словно чарует меня!

Думаю: — А какого хрена? Какого хрена в гробу музыка играет? Еду слушаю, приближаюсь к нирване. Вдруг вижу, что мафиозиков этих, останавливает наш отечественный горячо любимый инспектор ГИБДД. Сердце — встрепенулось! Увидев образ нашего полицейского, на душе сразу так легко стало, словно я перед батюшкой исповедался…

Гаишник увидев, что я на катафалке смело, подруливаю, решил, что я в этом процессе взимания штрафа лишний оказался. Он мне махнул, чтобы я ехал дальше. Он, глупенький, наверное, подумал, что я вперед поеду… Шиш, возьмешь с тарелки деньги — нарисованы они! Я как раз аккуратно рядом встал!

— Старший инспектор ДПС старший лейтенант Козлов, — представился он по всем правилам. Тебе мужик, что надо!? На хрена, ты катафалк свой тут поставил!?

— Я это… Я заблудился… — говорю я, а сам смотрю, что мне мафиозики скажут. Я ведь дорогу в морг не знаю.

— Что-то у вас уважаемый, репертуар не совсем похоронный. Может ваша машина в розыске числится, — говорит мне старший лейтенант.

— А может и числится… Я сегодня, на ней первый раз выехал, — говорю я инспектору, а сам моргаю ему, словно у меня не глаз, а поворотник включен.

— А ну-ка товарищ водитель, покажите мне, что у вас в багажнике машины такое лежит, — спрашивает он.

— А вот, смотрите, — говорю я и открываю крышку багажного отделения.

Откуда я мог знать, что он почти вылез. Из — под крышки гроба, выглядывает физиономия пьяного столяра, а от неё такой вино — водочный запах исходит, что рядом стоять невозможно стало.

— Добрый вечер вашей хате, — говорит столяр, и стал вылезать из гроба.

Старлей при виде воскресшего покойника, схватился за сердце и наземь рухнул без чувств.

— Братва, мент зажмурился, — заорали мафиозики, — Валим, пока другие не наехали!

Братки, увидев инспектора без памяти, выхватили свои документы, и разбежались по машинам. Через минуту, забыв про покупку и меня, исчезли из вида.

Визуально оценив обстановку, я решил тоже не задерживаться. Рванул я по газам так, что гроб чуть из машины не выкатился. Так и потерял я контакт с клиентом.

После того случая, я целый месяц по городу колесил в поисках хозяев. Так и не нашел их. Может, менты их приняли, а может, они в бега подались!?

Так с тех пор гроб стал часть автомобильного антуража. Уж больно удобная вещь. Грабли, лопаты и тяпки в нем лежат как надо. А иногда и тёща моя устав от посевов или от сбора урожая, не брезгует в нем с дачи до дома прокатиться. Это у неё шутка такая на посту ДПС передать привет из загробного мира.

Остановит мент, мой катафалк, а я ему гроб открываю, а там теща, золотыми зубами блестит и улыбается. Приветствует инспектора, словно Брежнев с трибуны мавзолея. Ни один из гаишников не выдержал ее приветливой и светлой улыбки. А что, ей хорошо. Машина обошлась по цене кнопочного телефона. Не смотря на свой печальный вид, столько она нам радости принесла, что ни словами рассказать, ни пером написать, ни на «клаве» настучать…

Слух обо мне и веселой Раисе Петровне прошел по всей области. Теперь меня инспектора не трогают. Говорят, я несчастье приношу! Так у меня этот гроб и остался. Жалко выбрасывать, чай пять тысяч долларов за него уплачено. Найдется хозяин, так я отдам — мне чужого не надо. А не найдется, так я в нем осенью картошку с дачи возить буду, уж очень удобная штука. С музыкой…

Бозон Хиггса

Эх, бабы, как бы вы знали, как меня достал этот колорадский жук — будь он не ладен! Целыми днями от зари до зари скубешь этих паршивцев и скубешь, скубешь и скубешь. Нижние полушария целый день выше верхних, в голове гул стоить, а земля под ногами, как живая шевелится. А жука ничего не берет! Налопаются суки ботвы и давай любовью себя тешить. Картофельные кусты по вечерам ходуном ходят, словно там кабаны шастают. А утром гляжу, а их еще столько же прибавилось. И чем я их только не морила. И золой сыпала, и керосином орошала, и хлорофосом пшикала. Ничего этого гада не берет. Хоть бы Ванька мой, что придумал. А он вместо того, чтобы борьбой с паразитами заниматься, целыми днями по самые уши в интернете сидит. Танки он по экрану гоняет. Громит немецкого супостата, так, что даже обедать забывает. К вечеру бедолага еле ноги тянет — танкист хренов!

А тут намедни, как заорет, словно ему тестикулы дверями защемили. Я со страха даже в борозду присела. Банка с жуками из рук на гряду упала. Так эти сволочи, успели быстрее зарыться, чем я за банкой нагнулась. Я её подняла, а там последний сидит. Мне фигу показал, и шмыг под землю. Только дырочка осталась. Я бабы за сердце схватилась, думала всё: Вот он конец света наступает. А этот танкист в окно орет, будто ему танк гусеницами да по помидорному полю проехал и все томаты подавил.

— Открыли, — говорит.

— Что открыли? Отраву от колорадского жука? — спрашиваю я.

— Нет, Маня, круче…

— Что может быть круче отравы? Ни-че-го! Не будет жука, это же какая жизнь на земле наступит! Ого -го! Картошки вволю хоть обожрись! А из картофеля и спирт, и крахмал и всякий продукт делать можно…. Экономика оживает и народ сыт!

— А он снова орет: — Открыли!

Наша собака по кличке Кенар так перепугалась так, что в будку влезла и даже двери за собой захлопнула. Куры разлетелись по всей усадьбе. Все яйца на неделю вперед растеряли. И даже волки в лесу завыли.

— Что открыли, — говорю я — придурок!? Что ты орешь, как рупор на городской бане?

— Маня — не нервируй меня! Мы Бозон Хигса открыли!

— И что теперь? Какой мне прок от твоего комбинезона?

— Дура, ты Маня! Ты совсем ку-ку? Бозон — это мать твою -частица Бога. Из неё весь мир сотворен. Все что кругом нас — это и есть бозон

И тут я своим бабьим умом подумала: «Всё — кирдык вам колорады! Теперь то вы у меня попляшете»! А твой Ваня, бозон могет жука заморить?

— Не, ну ты Манька, дярёвня! Какой жук, это же — Бозон., — говорит танкист.

Гляжу бабы, а на наши разговоры тут же последовала реакция соседей. Стали они мелькать над забором, а кто и в щелку уже глядит. Уставились на нас с Ванькой, будто мы не Хигса обсуждаем, а семнадцатую позу Камасутры.

— Ванька давай, не робей, — кричит тетя Мотя. -Пора детей заводить, а не кроликов!

И тут бабы, я озверела как кот Леопольд, да и говорю Ваньке.

— Ты мне Ваня, саму суть поведай — интернетчик ты хренов. Расскажи, что к чему, и с чем мы тот бозон кушать будем.

А Ванька отвечает:

Глупая ты баба Маня! Бозон — это такая вещь! Да о нём все человечество долгие годы мечтало. Его везде искали и вот, наконец — нашли! Наступил долгожданный час. Теперь Маня, мы узнаем, из чего состоит вся наша вселенная.

Дурно мне стало от слов его умных. Я баба деревенская и не могу понимать этих умных слов. Скрестила руки под грудями — да и говорю этому оболтусу:

— Из колорадского жука, состоит твоя вселенная. У нас жук! У Моти жук! У деда Семена тоже жук по всей плантации. Да когда эта тварь только нажрется? Мы ведь без картопли останемся…

А танкист, словно канарейка мне заливается.

— С его помощью, Маня, мы картоплю в пробирке делать будем. Он же бозон!

Вот тут меня бабы, достал этот танкист до самых печенок! Я же вижу по нему, что его аж трясет. Видно битву за Берлин проиграл. Вот и решил меня гад, этим Бозоном доконать, чтобы я капитулировала и открыла перед егоной харей все кладовые на предмет самогона.

— Я как баба русская не то, что умом, я сердцем должна понять, что это за хрень такая. Я мозгом, а то и руками должна прощупать этот самый Бозон. Нужен он в нашем хозяйстве, али это за зря потраченные деньги?

Тут тетя Мотя, сдвинула доску в заборе, и просунулась на нашу территорию свою ехидную рожу. А потом и сама как угорь скользкий проникла.

— Здрасте вам!

— Ну, здрасте и вам — тетя Мотя…

— А чаго это твой танкист там тебе такое интересное рассказывал? Может, кто помер?

— Да ни кто не помер, -говорю я ей. -Говорит ученые какого-то Хигса открыли.

— Артист что ли?

— Кто?

— Ну, Хигс етый, ну тот, что Бозон!?

— Да не артист. Элемент какой-то. Хрен его знает короче. Говорит с его помощью картошку можно на Марсе сажать без этого гадского жука.

Пока Мотя мою черную смороду щипала, смотрю, а следом за ней сквозь забор стали просачивается дед Семен, и другие соседи. Подходят к нам да и говорит:

— Знаю соседушка что беда у тебя стряслась. Ты Маня, особливо то не серчай. Мы табе если, что поможем всей коммунной. Ванька твой с детства шабутной был. Я его еще таким шкетом помню. Ты если любишь Кабзона, то руби сразу, пока твой мужик на танке Берлин берет.

— Вы что дядя Семен, какой Кабзон — спрашиваю я его, а он мне отвечает:

— Какой, какой — знамо какой — Иосиф Давыдович. От нас Маня, ничего не скроешь. Мы это Кабзона со времен Брежнева в телевизоре видим. Мужик он видный. Голос у него хороший. Ни чета твоему Ваньке танкисту. Коли любишь Кобзона — руби сразу.

Гляжу, а тут мой Ванька прибегает и перед народом начинает по какой-то бумажке читать:

— Бозон, дядя Семен, это такая хрень из которой вся вселенная состоит. Это тот кирпичик, который вложил наш создатель, когда весь этот мир творил.

— Во как, создатель, — говорит дед Семен.

— Ты это паря, тут нам не темни! Ты поведай людям бечь нам соль да спички куплять, али еще трохи подождать можно, — запричитала Мотя.

Вы бабы не поверите, что тут началось. Народ прямо гужем пошел, как лосось на нерест.

Готовы разорвать моего танкиста на ласкуты. Кто что орет. Кто про Кабзона, кто про пенсию, кто про конец света. А мой баламут видно фильм про Чапая вспомнил. Схватил с гряды два огурца и говорит деду Семену:

— Смотри! Представь себе дед, что это молекула — нет даже атом золота.

— Ну! Атом золота — это хорошо! Лучше когда два, а то и три килограмма! На хрена нам атомы?

А мой танкист не сдается. -Теперь, -говорит, — мы разгоним эти атомы по трубе навстречу друг другу.

— Ну…

— Что ну? Что ну? Навстречу друг другу…

И тут мой Ванька, со злости, как хлопнет один огурец об другой, прямо перед рожей деда, только семечки на бороде повисли.

— Во видал?

— Что видал, — спросил дед.

А Ванька достал из его бороды семя и говорит:

— Вот это дед и есть Бозон Хигса.

Дед затылок почесал и говорит.

— Какой это Хигс, это же огурешное семя. Ты нам настоящий Бозон покажи. Ну чтобы мы знали, что это и с чем его едят. А то нажрешьси на ночь, будешь поносом маяться.

А Ванька мой не унимается и орет как Цицерон:

— Тебе что дед атомный коллайдр построить? Да ты знаешь, сколько он стоит?

— Ну и сколько стоит твой колайдер? Чай не дороже самогонного аппарата.

Бабы, если бы вы знали, сколько денег стоит этот Хигс? Ванька говорит, что для того чтобы найти эту частицу Бога наши ученые потратили двадцать миллиардов долларов. Тут на нашем огороде стало так тихо, что я даже услышала, как жук колорадский мою картофельную ботву жрет. А тетя Мотя достала из кармана калькулятор, и стала тискать на нем кнопки. Видно ей интересно было знать, сколько это на рубли выйдет. Только у неё экрана не хватило.

— Ты им Ваня, еще раз расскажи. Я сама хочу понять, зачем нам этый Бозон? Что это вообще такое?

— Ученые, которые открыли бозон Хиггса, открыли новый источник неисчерпаемой энергии. Представь себе… и тут снова Ванька снова берет в руки два огурца.

— Это атом золота, — засмеялась тетя Мотя.

— Да, это атом золота. А теперь эти два атома должны столкнуться…

— Эй, Мотя, что стоишь, рот разинув, хватай огурец. — закричал дед Семен и весь народ дружно стал смеяться над моим Иваном. Смеялись все, считая, что мой Ванька ничего больше про этот самый Бозон не знает. А я краем глаза гляжу бабы, а народ приготовился уже расходиться по домам. И тут меня мысль осенила. А не выпить ли нам за этот Бозон Хрен… фу ты Хигса. Я и говорю народу:

Ванька бабы вспомнил! Вспомнил что в это день мы с ним расписались. Обнял меня и поцеловал нежно в щечку.

— Прости Маня — вспомнил. Это же отметить надо чай у нас с тобой юбилей.

Эх, бабы, да на моей душе, белые хризантемы распустились. Так мне хорошо стало, прямо спасу нет. Вытащила я самогона трехлитровую банку и столько же наливки вишневой. Подхватили мы все это с Ванечкой и к гостям вышли. Впереди мой Ванька словно герой идет.

— Гости наши дорогие, -говорю я соседям. А у нас с Ванечкой сегодня юбилей! Вместе мы уже двадцать лет. Отведайте дорогие гости нашего угощения.

Смотрела я бабы на гостей, на танкиста моего лихого и на глаза мои слеза горючая накатилась. Вспомнила, что прожила эти двадцать лет, как у Бога за пазухой. Ванька мой — вот она та частица мироздания! Вот та божественная плоть и тот бозон Хиггса, который ученые всего мира ищут. Господи! Я уже двадцать лет назад как открыла для себя эту божественную частицу. Я бабы серьезно говорю. За это открытие нам с Ванькой нобелевская премия положена. Ведь я поняла, что это бозон Хиггса, это не микроскопическая такая корпускула, выжатая из нейтрино, методом сталкивания в высокочастотном магнитном поле — это есть частица любови.

А Ванька мой поднял рюмку да говорит: — Чтобы не говорили эти профессора и академики, а частица всей вселенной и всего мироздания есть настоящая любовь. Так выпьем же за то, чтобы это Бозон Хиггса не имел нулевого значения, а был всегда положительный, как наша с Маней любовь.

Я бабы, прямо расплакалась. Ведь любит он меня мой танкист — ох как любит! Тут и дед Семен и Мотя как заорут в один голос — Горько! Горько!

И в эту секунду я почувствовала, как этот шальной бозон, проскочил от сердца моего Ванечки к моему. И мне стало мне бабы, так хорошо, как не было хорошо все эти годы.

А через девять месяцев, я пацана родила — три шестьсот. Ванька предлагал его Бозоном назвать да передумали. Пусть будет Вовка. Так нашего Президента зовут…

Я катастрофа

Хочу знать, почему, многие бабы — везучие? Почему!? Почему у них есть всё: дорогие меха, квартиры, машины и яхты. Ну — всё! Или почти все! Почему они всю жизнь живут в вечном празднике? Почему они до гробовой доски карнавалят и голливудят, а мне достается в этой жизни всё самое плохое? Может я не под той звездой родилась? Может мой прадед был грешен и я расплачиваюсь за его прегрешения? Погляди на меня о, проходящий мимо путник! Пред тобой не просто женщина — а женщина неудача! Я женщина катастрофа! Я женщина ЧП!

Мое патологическое умение вляпываться на ровном месте в разные истории, — шокирует всех тех, кто меня знает! Я женщина — катаклизм! Я угроза всему миру! Если девиз ВДВ: «где мы там победа», то мой девиз «где я, там чрезвычайное происшествие»! Ни дня без приключений! Разбегайся народ — Люська в магазин идет! Меня, между прочим — Люся звать! Я уже не только боюсь выходить из дома, я боюсь тупо вставать с кровати.

Вот к примеру: Совсем недавно случилась со мной жуткая история. Дело было, в пятницу тринадцатого числа. Жара достала! Она была всюду: в квартире, на улице, в ванной, возле водоема. Бой в Крыму — Москва в дыму! Если вы думаете, что я иду такая вся в Дольче Габана загорелая, как шоколадка, — нет! Я приехала с озера — как тушка курочки гриль! Бери меня и кушай: окорочка, крылышки все чрезмерно аппетитно и обласкано солнцем. Впереди выходные, а культурной программы нет! Настроение — настоящий махито без соли и сахара! В душе — не просто зеленая тоска — жабы на фибрах моей души, как на листьях кувшинки расселись и квакают! Хотела доброе сегодня дело сделать — огурцы полить. А то они уже криком кричат: «Мамаша, если вы хотите нас кушать зимой, то поливайте нас летом. Иначе, мы не будем вам плодоносить». Плодоносить они не будут –видали фокус? А еще и эта — совесть во мне проснулась. Только зря проснулась! Лень выползла раньше. И говорит эта лень: «Люся, никого не слушай, у тебя болит голова, и вообще — наслаждайся жизнью, огурцы купишь на рынке, если эти зачахнут». Сердце успокоилось, душа обмякла и…

А тут — звонок! Звонит мой друг! Ну, с которым, только недавно я закрутила интересный роман. -«Люся срочно приезжай! Сегодня встречаюсь с коллегой из Филиппин, он практикует наращивание ногтей методом энергетического воздействия на подкорку головного мозга в условиях крайнего Севера». Если хочешь, такие ногти — жду!

И тут меня зацепило! Да! Я хочу такие ногти — да еще не в условиях Аравийской пустыни, а в условиях Крайнего Севера! Даже как-то прохладней стало, словно кондиционер включился! Решила еду! Встреча вечером в 21—00! Прямо как программа Время!

Времени еще куча! Какие на хрен огурцы — надо выглядеть на все сто!!! Бусики, трусики — это не про меня. Английский белоснежный костюм на фоне моего загара — это что-то! Прямо не Люся Холмогорова, а настоящая черная пантера Наоми Кэмпбелл. Шифоновый изумрудный платок на шею, в тон к моим босоножкам на 12см каблуке. В клатч помаду, зеркало и роскошь из прошлой жизни — 500 долларов купюрами по 10- так для понтов.

Звоню Сержу:

— Уже лечу!

Сообщаю ему, что выезжаю. Вылетаю из подъезда, а тут эти сидят — «члены комитета чести и совести нашего дома — бабушки старушки — ушки на макушке». Торможу с визгом горелой резины по кафельному полу! Подтягиваю юбку до самых… Ну вам, по пояс будет…. И словно на шарнирах дефилирую мимо — оставляю в их душах «приятные» воспоминания их бурной молодости. Охи и ахи, сопряженные со словами «тьфу -„шалава“», меня окрыляют, как «Ред бул». Я словно эдакая — шоколадка Найоми, гордо цокаю по подиуму, титановыми набойками и иду к своему надраенному до блеска «Мерседесу». Хлебом меня не корми — дай вот так вот повыпендриваться.

Включаю СД! Музыка орет! Я лечу на свидание — мне хорошо!!! Если бы на моем месте была бы другая, все было бы иначе, но сегодня на этом месте оказалась я, -девушка катастрофа. А это значит — жди Родина героя, а приключения мой ягодичный отдел! Началось! Чих-пых! Чих-пых! И мой «Мерин» стал жить какой-то своей жизнью, совсем отдаленной от моих девичьих планов. На все мои посягательства на педаль акселератора — он реагировал решительным отказом.

Серия крепких мужских выражений, и я как ошпаренная выскакиваю на улицу, с желанием увидеть, сдувшееся колесо, чтобы со всей силы пнуть его, как это делают брутальные техасские дальнобойщики. Обхожу машину, и о чудо — все у меня хорошо! Колеса на месте, мотор на месте, но как раз в этот момент, мимо меня пролетают две девятки. Из окон по торс голые, торчат веселые мальчишки, с флагами. Они орут:

«Спартак» чемпион!!!

Поравнявшись со мной — слышу:

«Ух! Глянь какая телка — тормози, знакомиться будем».

Сердце моё падает в пятки, а машины скрываются за поворотом. Сердце облегченно возвращается, наполняя меня радостью, словно летний ливень наполняет жизнью иссушенный засухой огуречник.

У меня, все в порядке — ура! Я — еду дальше… Отдохнувший «Мерин» оживает. Он вновь несет меня, как прежде, по бескрайним просторам моей необъятной Родины. Поднимаюсь в горочку и вижу. Картина маслом — приплыли! Девятки стоят поперек дороги, а мальчики приветственно мне машут флагами «Спартака», решая, что я разделю с ними радость их футбольных побед.

— «Ждут»! — громко вслух подумала я. Правая нога автоматически жмет на тормоз. Не поверила душа моим глазам. Ведь точно решили познакомиться, а не спросить, как пройти в библиотеку. «Ах, зачем мне эти роги у обочины дороги?» Визг тормозов, врубаю заднюю передачу и пилю до ближайшего поворота. Полицейский разворот и я уже ныряю под указатель — с красивейшим названием «Турляндово». Времени вагон. Решаю спрятаться и подождать, пока мальчики укатят искать себе других девочек.

Ждать развязки событий дело слабовольных духом. Азарт и страсть к приключением несет меня дальше по –проселку, ведущему в лес. «Мерин» послушно отматывает километры, а сердце стучит в такт к клапанам в предчувствии трагической развязки. Поворачиваю на грейдер, ведущий к шоссе. С каждым километром дорожная колея углубляется, и тут я понимаю, что точка не возврата пройдена уже километра три назад. Ужас охватывает меня. Бурные фантазии моей безвременной кончины разрывают мой разум. Я представляю, вместо себя сидящий в «Мерседесе», обглоданный дикими зверями скелет молодой и такой очаровательной женщины. Боже, как мне стало себя жалко! Слезы потекли по моим щекам, но внутренний голос твердо, говорит:

— «Утри сопли, детка! Ты не привыкла отступать! Вперед, нас ждут великие дела и потрясения!»

Ползу, как говорит внутренний голос вперед и, вижу, через ручеек мосток, а за мостком место для разворота. Останавливаюсь. Дырявя глиняную тропинку шпильками своих «лодочек», провожу рекогносцировку. «Мосток» жидковат, но другого нет. Кусок картона или фанеры вместо полноценных бревен. Что есть силы, давлю на газ и мой «Мерин», вырывая из-под колес остатки чахлой травы, несет меня через ручеек. Но не тут то было. Русская грязь, прочно вцепилась в колеса немецкого автопрома! Хваленый «Мерседес», учухался по самые не балуй….Ну вам по пояс будет, а ему по выхлопную трубу. Не хватило ему лошадиных сил проскочить этот водоем. Зад прочно увяз в черной и вонючей грязи. Жабы, увидев красный «Мерседес» в болоте, покатились со смеху.

— Дура! Дура! Дура! — стучу я по рулю своими кулачками. -Куда тебя черт несет, -спрашиваю я саму себя. Боже, где эти галантные рыцари!? Где эти брутальные ковбои? Где эти сизоносые местные трактористы? Почему они не летят спасать меня женственную и такую красивую, как Наоми Камбал?

Сообразив, что самостоятельно мне не выбраться, думаю. Думаю -хотя это слово можно было в данном случае не применять. Боже кого бы позвать на помощь? Вытряхиваю на соседнее сиденье содержимое сумочки. О, ужас, вспоминаю, что спасительный гаджет под названием телефон остался дома.

— Дура! Дура! Дура — ору я в ужасе, и опять бью кулаком по панели «Мерседеса», будто он в чем-то виноват. Откинула спинку сиденья, стараюсь сосредоточить мозг, на проблеме. Пять минут панического страха перед неизвестностью, заставляют меня включить остатки мозга. Напрягаюсь до потемнения в глазах. Хочу представить, как на моем месте поступил бы настоящий мужик, окажись он в лесу, вдали от цивилизации и понимаю. Не могу! Настоящий мужик никогда бы не попал бы в такую дурацкую ситуацию. Ну не поехал бы он в жись в эту «Турляндию», даже если бы все сомы и щуки в местных водоемах выползли бы на берег погреться на солнце.

И опять завыла. И опять внутренний голос:

— «Детка, помни — тебя спасет только трактор!»

Открываю дверь и опускаю свою лодочку в черную болотную грязь. С содроганием созерцаю, как мои туфли за 500 долларов погружаются в настоящую трясину.

Вот тебе Люся и юрьев день! Растягиваюсь в шпагате, словно жаба на вытяжке, только ласты в разные стороны. Отчаянно цепляюсь за руль, и волей силы, втягиваю себя в салон. Осмотрев ножку, понимаю, что моя лодочка за двести пятьдесят американских долларов утонула в этой гадкой жиже, как пробитый айсбергом «Титаник».

— А, а-а-а, — воплю я, и задрав юбку по самые стринги, и устремляюсь, ловить пока еще не уплывшую туфлю. Опускаю руки в жижу и в надежде шарю в поисках дна. Опять это предательский внутренний голос:

— «Детка, если бы твои руки были длинной, как твои ноги, то ты была бы похожа на шимпанзе».

— «Дура! Дура! Какая я дура», — говорю я себе и как Робинзон Крузо карабкаюсь на карачках в сторону заветного пятачка, словно на спасительный остров. По закону физики, грязь, вынутая из мест постоянного месторождения, имеет свойство на воздухе высыхать. И она начала сохнуть! Она начала покрывать мое тело страшной серой коркой. Она сушила мою кожу и стягивала её с такой силой, что мне показалось, что я засыхаю вместе с ней.

— Дура, — вновь говорю я себе и открыв Колу, решаю ей помыться. Осознание сладости и липкости пришло не сразу, а по мере увеличения количества мух и ос. Осы роем стали кружить надо мной, желая еще при моей жизни облизать остатки сахара. Пыль, поднятая ветром, превратила мой английский белоснежный костюм в серый замусоленный пиджак, привокзального бомжа. Как назло небо затянуло тучами. Где –то в дали блеснула молния и внутренний голос одновременно с раскатами грома, спокойно говорит:

— «Детка, как хорошо, что ты не полила огурцы».

Напялив, на себя пиджак, я закрыла машину и, шлепая босыми ногами по дороге, решаю идти за помощью. Но тут случилось страшное. Спинным мозгом я почувствовала, что кто-то ужасный следит за мной. «Шерсть» на моем теле встала дыбом, а по коже пробежали мурашки. Подняв палку, я резко обернулась и, что было сил, заорала:

— Только подойди ко мне — я тебя убью — гад!

Сохраняя самообладание я пошла дальше, раз от разу оглядываясь, чтобы во время отбить атаку. Я не знаю, кто это был. Был ли это зверь или человек, но я чувствовала, что он идет следом и даже дышит мне в затылок. Он хотел моей крови! Он, точно хотел моей плоти. Я резко оборачиваюсь, и махая палкой с закрытыми глазами иду в наступление, но он почему-то успевает спрятаться до того момента пока я не открою глаза. Мужественно держу себя в руках, я иду вперед. Дорога, кажется мне бесконечной. Сердце колотится, как у кролика. Мысленно я проклинаю себя за свое вечное желание покуролесить.

Стемнело! И тут я ощущаю, как сотни глаз смотрят на меня из лесной чащи. Еще мгновение и моё сердце взорвется от страха. Но в этот миг я слышу звук. Там в трехстах метрах от меня блеснул свет фар.

— «Беги детка», — говорит мне внутренний голос. И я не просто бегу — я лечу в строну света, махая по сторонам палкой, как бы отбиваюсь от стаи волков, которые преследуют меня. И мне везет. Не смотря на то, что трактор с мотором и на колесах, я догоняю его и даже умудряюсь постучать по кабине. Вижу восторг на лице местного механизатора, который видит перед собой перепуганную, покрытую коростой грязи женщину, да еще и с палкой. Я ведь не знала, что это был вор! Откуда мне было знать, что этот молодой мужчина по ночам ворует солому для своего племенного бычка, которого сдает в аренду для осеменения местных телок. Еще целых полчаса после того, как я вся такая в белом, стучу ему по кабине, мне приходится гоняться за ним с дрыном по полю. Догнала! Трактор заглох! Видно выдохся!

— Изыди сатана, — орет он и крестится, будто я нечистая сила.

— Стой, — ору я и замахиваюсь, чтобы в случае чего стукнуть его по ногам. –Ты кто такой?

— Я это, — заикается он. — Я соломы хотел немного бычку своему подгрести.

— Ах, соломы, — переспрашиваю его я. –Тебя как звать — гребун ты соломенный?

— Меня Петро звать -Петя, — отвечает он робко как на допросе у следователя.

— А я Люська Холмогорова, — отвечаю я, и опускаю свое оружие.- Ты меня Петя, не боись! Я тебя бить не буду, ты живой мне нужен. У меня тут недалече «Мерседес» в грязи застрял. Помоги ты, одинокой женщине, и я дам тебе десять долларов.

— А чего не помочь. Бить не будете?

— А за что — говорю ему я.

— Ну, так за солому…

— Ах, за солому говоришь! За солому Петя, я тебя бить не буду…

Закрыв глаза, я прижимаюсь щекой к надежному мужскому плечу и в этот миг вспоминаю старинную песню. В такт тарахтению двигателя я тихо начинаю петь:

— Прокати, нас Петруша на тракторе, до околицы нас прокати…

Вскоре прибыли. Торчащий из грязи красный «Мерседес» даже в таком убогом положении выглядит вполне достойно. Он торчит в русском болоте, накренившись на левый бок. Я отважно бросаюсь, в самую глубину местной топи. Принимаю так сказать активное участие в его спасении. Стоя по колени в грязи держусь за значок «Мерседеса» на капоте, и жду, когда Петро меня из болота тянуть начнет.

А Петруша тем временем, крутит на поляне пятаки подобно Шумахеру. Он видно решает меня впечатлить своей колхозной брутальностью, чтобы потом флиртануть со мной на колхозном сеновале. Грязь летит из-под его колес, засыпая меня с головы до ног. Я ору, как угорелая так, что даже волки попрятались в болотах от страха.

— Ну что Люсьена, давай тяни трос! Будем твоего «Мерина» за яй… жябры тянуть.…

И тут до меня доходит: Боже у меня в автомобиле нет троса.

— Мерседес бабаньки — это такая машина, где трос немцами не был предусмотрен вообще.

Разве они не знали, что «Мерседесы» покупают не только арабские шейхи и крутые братки, но и экзальтированные русские дамы, для покорения грязевых месторождений. Это становится последней каплей моего терпения! На — чисто французском, с английским акцентом — я, громко высказываю Петруше все, что думаю о «ночных трактористах», подрабатывающих промыслом соломенного сбора. В Общем — мы умудряемся разругаться. Послав друг друга по пути наименьшего сопротивления — он бросает меня.

По мере того как задние фонари скрываются во мраке, я понимаю, что эту ночь мне придется провести в гордом одиночестве. Забравшись на задний диван, я поджимаю под себя ножки, и плачу, проклиная свою беспомощность.

Светает. Дождь, который так дразнил сверканием молний и грохотом грома так и не пошел. Выкурив, больше, чем вешу, мне хочется умереть — умереть в ту же секунду! Мечта о скоропостижной кончине на тот момент так и остается несбыточной мечтой. Стекла «Мерина» начинают дребезжать и на бугре появляется он — трактор.

— «Детка, твой мачо вернулся, — говорит мне внутренний голос.- Встречай принца спасителя.

Петруша прикатил без прицепа. Он стоит между двух фар, словно Терминатор, отправленный в прошлое, для моего спасения. Вытянув «Мерседес», на полянку, я с замиранием сердца проворачиваю ключ зажигания. «Мерин» хрюкает и, выплевывает из выхлопной трубы лягушек, которые успели уже там свить гнездо.

Но на этом мои приключения не заканчиваются. В сладостном предвкушении — огромного бутерброда с маслом и докторской колбасой я через час уже подруливаю к своему дому!!!

— Черт! черт! черт! — ору сама себе.

Около дома стоит машина моего бойфренда, который по всей вероятности ждет меня дома. Окидываю себя беглым взглядом в зеркало и с ужасом понимаю. Не будет мне прощения! Я сейчас похожа на трехсотлетнюю черепаху Тортилу вся в тине и болотной грязи, с камышами в волосах. Сделав, почетный круг, поворачиваю к огородам. Паркуюсь прямо рядом со своими грядками где еще вчера умирали мои огурцы и помидоры. Мою рожу из бочки протухшей водой и разложив сиденья, погружаю уставшее тело в сон. Долго ли, коротко ли я спала не знаю.

И тут бабаньки я проснулась! Машина под лучами солнца нагрелась, как микроволновка! Я похожа на куриный окорок — истекаю потом. Соседский петух сидит на капоте и ковыряет свои клювом остатки вчерашней грязи, стараясь найти какое-то экзотическое питание.

— Кыш гадина — говорю ему я, — спать не даешь! Давлю на клаксон. Петух в ужасе орет и махая крыльями, исчезает из поля моего зрения. С опаской осматриваюсь — никого. Смотрю на себя в зеркало и от ужаса крещусь левой ногой. На том месте, где вчера была неземная красота, сегодня появился кошмар, прилетевший на крыльях ночи.

— Бр — бр!

Завожу «Мерина» и подруливаю к дому. Бойфренд съехал — так и не дождавшись.

— Думаете бабы — это был конец моих неудач? Нет! Нет! И нет! Это было начало третьей серии!

Утро суббота! Как водится по субботам в соседнем подъезде — свадьба! Толпа ротозеев, гостей ждет, когда выйдет целомудренная невеста. А тут я такая местная Наоми Камбал!

Дыр, дыр, дыр — урчит мой «Мерседес» оторванным глушителем и все внимание переключается не на молодого жениха на белом Мерседесе, а на меня!!!

— Ну что глаза вылупили — не видели женщину катастрофу, — говорю я, и хлопнув дверкой, направляюсь домой. В душе тошно, словно всю ночь в ней гадили кошки.

Мертвая тишина заставила мой слух напрячься. Кажется, что в траурной скорби замолкли даже птицы. Вся в солидоле, грязи, босая, с одной туфлёй в руке — я гордо прохожу мимо «комитета чести и совести нашего дома». Я хочу услышать хоть слово, но старушки съежившись, молчат- молчат- черт побери! Гробовая тишина поражает меня до самых печенок и лишает повода для скандала. Нервы на пределе!

Скидываю с себя одежду, я хватаю раскалившейся докрасна, телефон. Выслушиваю. С той стороны провода слышу какой-то бред. В нервах кидаю трубу. Оправдываться, нет сил. Вспоминаю сказку о бременских музыкантах:

«Последним вышел петух, изрядно ощипанный, но не побежденный» — говорю я сама себе под нос и переваливаю свое тело через борт в ванную. Из последних сил дотягиваюсь до крана. Кручу, но из него доносится лишь жалкое свинячье хрюканье.

Апофеоз.

Теряя силы, я опускаюсь на дно. Хочется реветь! Хочется рвать на себе волосы! Хочется выть собакой, которая потеряла хозяина! Казалось что вот — вот и я, намылив шнурок, затяну его на своей шее. Силы оставляют меня и я медленно сворачиваюсь в позу вареной креветки.

В какое-то мгновение кран торжественно хрюкает, плюется, и живительная влага начинает возвращать меня к жизни.

майский жук

Что ржете!? Что синяка не видели!? А это — это из-за любви! Что поделать, любовь она такая — любого мужика до шизофрении доведет. Вот и я чуть не погиб из-за этой любви. И все из-за неё родимой.

Я с Манькой Кукуевой встретиться договорился, ну на предмет размножения. Весна красна пришла — соловьи по кустам курлыкают. Черемуха цветет. Жуки майские, словно бензовозы по небу летают. Жужжат так, аж страшно становится. А тут, как назло «Спартак» и Динамо в футбол в телевизоре играют. Взял пузырь, сижу — футбол смотрю, да от волнения лекарство принимаю, за «Спартак» болею. Я всегда за «Спартак» болею. А за кого еще болеть, если не за «Спартак»? Сижу — болею, совсем забыл, что меня Манька Кукуева в соседней деревне за околицей ждет. И вот стоит моя зазноба на краю села вся в ожидании. Комаров веником отгоняет и кукует.

— Ку-ку, ку-ку! Ну, типа самца она таким образом подзывает. По роже, да по ногам веткой березовой хлещет, будто в бане моется. Ждет… Любви безграничной хочет…

— Ку-ку! Ку-ку! Ну, это типа кукушка над ней издевается — дразнит, а эта ей отвечает. Не зря ей в Малых бобрах прозвище дали Кукуиха…

Я футбол досмотрел, пузырь допил, и уже было хотел спать лечь, как вдруг ко мне брат приехал. «Ява» у него. Он у меня типа такой деревенский байкер.

— Эй, Сенька! (это меня так зовут) Эй, Сенька, — орет, — тебя Кукуиха за околицей в Малых бобрах ждет. Просила передать, что у тебя еще десять минут есть.

И тут до меня дошло. Вспомнил я, что у меня сегодня с Манькой первое свидание на сеновале. Любовь из меня, как рванет, словно наступательная граната. Сердце в клочья — жах! Да как загудит мать его ети — как пожарный насос. Кровь по шлангам как попрет, у меня даже глаза, как у рака вылезли. Так мне любви захотелось, что алкоголь в моем организме прямо без следа перегорел — будто я и не пил ничего. Схватил с гвоздя картуз. Надел пижнак с карманами, чтобы было куды семечки класть. Кирзовые сапоги, да к брату на заднее сиденье, как на коня вскочил.

— Гони, — ему кричу. -Давай Колян, гони! Любовь мою комары жруть до самых костей — спасать надо!

По дороге к Канонихе за самогоном заехали, чтобы тело Маньки дезинфицировать от возможного поражения малярийной инфекцией. Ну, так нам наша фельдшериха Светка -Пипетка говорила во время лектория. Я тоды четко запомнил — что во избежание поражением вирусом малярии, необходимы профилактические процедуры по наружной и внутренней обработке организма спиртосодержащими жидкостями.

Во! У нас вокруг Малых и Больших бобров (это в нашем колхозе деревни такие) кругом сплошные болота. Ну, эти самые бобры и нарыли их. Где лес был, теперь прямо настоящие топи. А комаров просто жуть и все как один малярийные. Прямо по кулаку.

Несемся мы в Малые бобры благо недалече — километров пять будет.

— Гони Колян, — кричу я брату, — Маня моя погибает — любви хочет.

Ехал как-то с братом на мотоцикле. Брат в шлеме, а я сзади. Скорость сто. И вот я решил на дорогу посмотреть. Откуда вылетел такой «телец» я не успел увидеть, но удар был такой, будто мне электричка на полном ходу в глаз попала. Я с мотоцикла слетел, будто меня на нем не ехало. Метров пятьдесят на заднице по грунтовке прокатился. После того дня спасения я две недели гематому носил величиной с ладонь. Теперь, как вижу майских жуков, бью их совковой лопатой, чтобы жизнь они мне не портили…

медаль за отвагу

…не помню я своего деда. Напрягаю память, а вспомнить ни как не могу. На моей детской фотографии он крепко держит меня, прижав к груди, будто боится уронить. На фото -мне всего два года. Я маленький и лысенький, и как все дети такого возраста чудной и милый. Я сижу у него на руках, а он прижимается ко мне своей морщинистой щекой, поросшей седой недельной щетиной и видно, как на его глазах блестят слезы счастья. Я не помню, как он умер.

Сейчас мне уже пятьдесят пять. Я пережил своего деда ровно на четыре года. Он умер, через год, как была сделана фотография. Умер тогда, когда ему было всего пятьдесят один год. Он умер через шестнадцать лет после войны. Шестнадцать лет — осколок немецкой мины предательски крался внутри его тела и с каждым днем капля за каплей, забирал его силу и здоровье. Он не был героем. У него не было наград, как у тех ветеранов, которых мы видим на день победы со звенящими и сияющими «иконостасами золотых медалей». Дед не воевал на «передке». Он не врывался во вражеские траншеи и ДОТы с ножом, штыком, гранатой. Он не косил врага с пулемета и не давил его гусеницами танка. Он был простой военный шофер. Дед крутил баранку фронтовой полуторки, на которой он доставлял на «передок», снаряды, продукты, медикаменты. А назад — вывозил раненых бойцов. Ему ни разу не пришлось стрелять во врага. За всю войну дед не убил ни одного фрица. Ни одного!

В снег, в дождь и в стужу под бомбежкой и обстрелом «Мессеров» и «Юнкерсов» крутил он руль фронтовой «полуторки», приближая мою Родину к Великой победе. День и ночь колесил он по фронтовым дорогам, подбираясь ближе к Берлину. Он хотел там — у стен рейхстага закончить победителем эту проклятую войну.

Я не знаю, когда и в каком году это было: — бои шли за Кенигсберг. Разорвавшаяся немецкая мина, прошила куском рваного металла двери полуторки. Раскаленный осколок пробил ему в живот, застряв в желудке. Я даже не знаю, что в ту минуту он испытал. Страх? Боль? Я даже сейчас стараюсь представить его боль, но не могу — мне больно только от одной мысли. Я не знаю что почувствовал дед тогда, как острый, словно бритва кусок фашистской стали, пробив двери, солдатский ватник и живот, оказался у него в желудке. Что он думал тогда? Ведь дома остались жена и двое маленьких сыновей. Да и было ему всего тридцать три года — возраст Христа. Сейчас, когда я пишу эти строчки, я представляю, как теплая кровь, пульсируя, стекает под солдатским бельем вниз по ноге, наполняя левый сапог. Я даже слышу, как кто-то из бойцов кричит, открыв дырявые двери фронтовой полуторки.

— Санитара! Шофер! Мужики Данила ранен, — кричит красноармеец. Он подхватывает на руки тощее, измотанное фронтовыми дорогами тело моего деда.

— Ваня там, письмо, передай. Пусть Полина, Володя, Шурик….

Шепчет дед и теряя сознание, проваливается в черную бездонную яму. Аккуратно сложенный треугольник падает в дорожную грязь.

Успел. Успел боец подхватить самое дорогое, самое драгоценное, что было у рядового солдата — письмо. Нельзя, чтобы Полина, чтобы Володька и Шурик переживали. Нельзя чтобы думали, что он убит. Им важно знать, что их батька, и мой дед еще жив. Важно знать, что он бьет ненавистного врага, не жалея своей жизни.

Повезло. Полевой хирург, заштопав рану, небрежно бросил кусок окровавленного железа в таз, а когда тот пришел в себя, он, положив руку деду на лоб — говорит:

— Держись браток! Будешь жить….

Не знал он тогда, что в суматохе фронтовых буден, там, в стенке желудка, словно вор, словно коварный злодей, притаился маленький, с булавочную головку кусок фашистского железа. Не заметил! Не почувствовали уставшие руки военного хирурга этот осколок. Зашил, полагаясь на здоровье и волю к жизни русского солдата.

А дед выжил! Вопреки всему выжил! Выжил и через пару месяцев снова сел за баранку фронтовой полуторки. И вновь помчала она его по дорогам войны навстречу победе. Его солдатская доля так и прошла бы не замеченной и скромной до самого конца войны. Не было у него наград кроме значка «Гвардия» и «Отличный шофер». Так и вернулся бы дед с фронта к своей Полине с пустой гимнастеркой- без наград. Но солдатская судьба все же подарила ему шанс стать героем.

Впереди был Кёнигсберг. Разрезая жирную осеннюю глину, разбитой танками дороги, дед ехал на передовую. Кузов машины под завязку забит ящиками с боеприпасами.

Увязла «старушка». Как раз в десятке километрах от линии фронта — увязла. Не стал ждать тягач или танк. Решил сам вытащить. Домкрат, доски, ветки скинутый ватник и ремень. В руках лопата- ведь он фронтовой шофер, который не просто боец Красной армии он — Бог фронтовых дорог! Он надежда бойцов — он спасение раненых. За работой не заметил, как подошли сзади. Это были фашисты. Дуло немецкого автомата уперлось в живот. Туда, где всего лишь месяц назад торчал кусок острого рваного металла. Холодок пробежал по спине. Дед почувствовал, как огромная капля ледяного пота, скользнув между лопаток, по позвоночнику, шмыгнув, под пояс солдатских кальсон. Лопата выскользнула из рук и дед, подняв глаза к небу — подумал только об одном:

— Вот и все! Прощай Полина! Прощайте Шурик и Владимир…..

Но опять не судьба была умереть ему почти в самом конце войны. Не судьба. Немецкий офицер, заикаясь от страха, достал листовку и протянул деду, поднимая руки вверх.

— Кamrad, Hitler kaputt, Krieg ein Ende, — говорит он, и отдал деду автомат.- Аlles Krieg…

Семнадцать фрицев, сложив оружие в кузов полуторки, принялись толкать ее до самой линии фронта. Все эти километры, они толкали машину до самой передовой. Фрицы уже не хотели воевать, они хотели жить! Хотели вернуться к своим семьям и к своим любимым фрау. Целым взводом, проклиная Гитлера, они сдались простому рядовому солдату. Не генералу, ни майору, а простому первому попавшемуся военному шоферу.

И получил дед тогда свою первую и последнюю медаль. Не простую медаль. «Медаль за отвагу». Получил! А после того как пал Кёнигсберг, дед был демобилизован. И вернулся весной сорок пятого в родное село. И обнял он жену Полину. Обнял сыновей своих Владимира и Шурика. Вернулся, чтобы поднять детей, возродить из руин родной колхоз и посадить огромный сад, о котором он мечтал на той проклятой войне. Шестнадцать лет осколок, словно червь точил его здоровье. Шестнадцать лет боль не покидала его, словно мстила ему за что-то. За что? За то, что дошел до Германии? За то, что ни одного раза не выстрелил во врага?

Умер дед тогда, когда было ему всего пятьдесят один год. Ему было всего пятьдесят один год! Никто не мог поверить, но это так. Болезнь забрала у него все здоровье. Почти перед самой смертью, дед сильно постарел. Испещренное морщинами лицо семидесятилетнего старика стало ему наградой за эти страшные и тяжелые годы испытания на суровых дорогах войны. Рак желудка на месте ранения, забрал его.

И осталась лишь память. И осталась лишь пожелтевшая тех лет фотография. Дед молодой в гимнастерке в пилотке, и с единственной медалью — «За отвагу».

арбуз

Вы любите арбуз, как люблю его я!? Не просто так по- простецкому, по-деревенски, а всеми фибрами организма, страждущего влаги и фантастического наслаждения. Так, как любят его не простые жители планеты Земля, а так, как любят его пришельцы, летящие к нам со всех планет в период урожая. Всеми неистовыми урчаниями, и сладострастным предвкушениями вашего организма. Всеми распухшими сосочками вкусовых рецепторов, со взбесившимся взрывом сочной и прохладной плоти. Когда ты, изнеможенный жаждой и палящими лучами крымского солнца, словно усталый заблудший в барханах путник, из последних сил прикасаешься губами к этому источнику природной влаги. Когда с безумной страстью и вселенским аппетитом ты впиваешься зубами в эту хрустящую сладкую субстанцию. В её природную плоть, что взрывается на языке, миллионами маленьких фонтанчиков, орошая струями своими всю ротовую полость. Когда проглотив, ты чувствуешь не пищу а каждую молекулу глюкозы, которая шурша пузырьками кислорода, впитывается тебе в кровь. До неистового исступления: когда сладкая прохлада, словно снежная лавина, скользит по пищеводу. Когда обрушивается она, горным потоком в мрачную темень, пищеварительного тракта, и тысячи внутренних «ручьев» несут это великолепие туда, где арбузный сок, отдав тебе все витамины, словно по повиновению волшебной палочки превращается в янтарную урину, ту урину, которая наполнив твой сосуд, мечтает покинуть твой организм. И воистину ты — уставший от ожидания опорожнения давит на «врата» твоего мочевого пузыря с такой силой, что глаза твои лезут из орбит словно на тебя наступил слон. А когда, вырвавшись на волю, ты словно писающий мальчик из города Амстердама, ощущаешь воспарение души в тот миг когда струя поднимается выше твоего роста и ты, освободившись от тяжкого бремени, можешь написать влагой своей слова любви своей женщине.

Или, лучше сказать, вы можете не любить арбуз больше всего на свете, кроме блага и удовольствия? Является ли он постоянным возмутителем вашего спокойствия и вашего мочевого пузыря, ваших чувств полноты и острого желания — желания стремительного опорожнения? Способный во всякое время, и при любых обстоятельствах волновать, возбуждать вас, как возбуждает нога хулигана вздымающая сильным пинком, до неистовства, обглоданные арбузные корки валящиеся всюду на улицах Краснодара и Сочи.

Арбуз — это божественный плод, это подлинный источник жизни, при поедании которого вы мгновенно отделяетесь от земли, забываете о житейских проблемах. Здесь ваша жажда исчезает, растворяется в пламенном эфире арбузного сока. Если вас мучит мысль о рутине работы, о потерянной банковской карте, или о слабости ваших сил, вкусив арбуз, вы забываете про всё. Если когда-нибудь ваше душа жаждала любви и упоения, в арбузе эта страсть вспыхивает в вас с новой неукротимой силой. Если когда-нибудь в ваших мечтах мелькал пленительный образ, забытый вами зимой, забытый как мечта несбыточная, летом этот образ явится вам вновь, и вы умрете от страсти увидев новые арбузные развалы в вашем городе. Увидите очереди толстых теток и дядек, мечтающих промыть свои внутренние сосуды, которые зашлаковались зимой от вкушения вами жаренной картошки с котлетами и салом.

Кушайте арбуз, жрите его ложкой до сумасшествия, до полного наполнения внутренних сосудов — живите и умрите в нём, если от этого вам будет счастье!..

Кастронавт 18+

Данный рассказ не призывает к употреблению наркотических, галлюциногенных и психотропных веществ! Он является юмористическим произведением, высмеивающим не только тех, кто употребляет спиртные напитки и наркотические вещества, но и тех, кто во во всех грехах человечества видит пропаганду…

Все выше, и выше, и выше — стремим мы полет наших птиц. И в каждом пропеллере дышит, надежность московских границ.

От колхозно -деревенской жизни, Митяй, ростом не вышел. В свои сорок лет он был похож скорее на тринадцатилетнего ребенка, чем на полноценного мужика. С детства Митька знал о своем рахитичном недуге поэтому для пущей солидности и собственной значимости, носил сапоги сорок пятого размера. В минуты алкогольной нирваны они придавали ему настоящую монументальную устойчивость. За свое пристрастие к алкоголю и техническим жидкостям синего цвета, был Митяй в народе наречен «Нитхинолом».

Митя «Нитхинол» — мог пить все, что горело: будь то одеколон, или еще какая ни будь химическая дрянь из запасников Министерства обороны СССР.

И вот однажды его пристрастию — пришел конец.

Где пил Митя, что и с кем — это так и осталось тайной. Его «бездыханное» тело в тяжелом алкогольном отравлении было обнаружено в понедельник утром. Его ноги торчали из сугроба невдалеке от сельпо. Из-за переохлаждения Митя признаков жизни не подавал, но только до тех пор, пока, пропитанный спиртом ватный тампон не коснулся его руки. То ли укол иглы капельницы, то ли спиртовые флюиды, проникшие в его носоглотку, мгновенно привели Митяя в чувство. Открыв глаза, он посмотрел на лицо доктора и с интересом спросил:

— Шпирт?

— Ага, милейший шпирт! — ответил доктор и, взяв Митю за руку, обнаружил у него вполне устойчивый пульс, которого еще минуту назад не было.

— Ага, шпирт — это хорошо! Шпирт, он мне как бальзам на рану! Я шпирт очень люблю, — говорит он, и сделав умиленное лицо.

Только после анализа стало ясно, что в крови Митяя было столько алкоголя, что эта кровь поневоле превратилась в «антифриз».

«Умер» Митяй, как раз в новогоднюю ночь. Отошел тихо без суеты — как раз в тот момент, когда стрелка часов перевалила за двенадцать. Все дежурные медсестры и врачи в ординаторской поднимали бокалы с шампанским. Ни кто не заметил как Митя погрузился в анабиоз. Последний стакан с водкой, который он принял в честь Нового года, оказался той каплей, которая переполнила его жизненную чашу. Митяй «ушел», не издав ни стона, ни звука. Глаза его странным образом были открыты, а рука замерла в каком-то приветственном положении — как у Брежнева на трибуне мавзолея. Всем больным из палаты №13 показалось, что Митяй уснул.

— А, а, а… — завопила дежурная медсестра, увидев уже холодное тело Митяя. — Сашка, тащи каталку у нас труп в 13 палате!!!

Сашка был альтернативщиком, который работал медбратом, в силу своих якобы «религиозных или сексуальных убеждений». Он не служил Родине, как служат все нормальные мужики его возраста, а хотел, чтобы Родина служила ему. Сашка косил в больнице от службы, прикидываясь пацифистом, которому претит его «верой» брать в руки оружие. А его надуманные «религиозные убеждения» почему-то никогда не мешали ему курить марихуану, да щупать во время дежурства молоденьких медсестер на кушетке процедурного кабинета.

— Катафалк прибыл, — говорит он, прикатив в палату тачку для перевозки кислородных баллонов, которые используют в палатах реанимации. — Грузите тело…

— Ты, что это дурень прикатил? Это же тачка для баллонов, — сказала сестра, надевая на Митю, его сапоги 45 размера.

— Я шо? В нем всего сорок кило чистого веса… Да я его в миг в морг доставлю, как на скутере.

— Так «труп» же стоя придется везти…

— Ну и отвезу, что тут такого? Сегодня же Новый год, все равно ни главного, ни зама в больнице нет. Все дома водку кушают, да ананасами с рябчиками закусывают. А американцы между прочим Мария Семеновна, свои «Шатлы» только в стоячем положении перевозят. Чем наш больной хуже их «Шатла»?

Когда стали поднимать Митино тело с кровати, чтобы поставить его на тачку, сапоги, раз за разом покидали его ноги и с грохотом падали на пол. Нужно было, что-то делать. Уже с ночи поддатый Сашка решил укрепить их на ногах Мити раз и навсегда: Никому ни чего не говоря, он шмыгнул в травматологическое отделение. Уже через пять минут прибежал с большой трехлитровой банкой разведенного гипса. Пока дежурная сестра заполняла справку о кончине больного, он вылил жидкий гипс в Митины сапоги. Еще через пять минут, гипс намертво схватился, зафиксировав ноги больного в его кирзовой обуви. Теперь тело Мити Нитхинола могло самостоятельно стоять без посторонней помощи, словно это был не деревенский алкоголик, а настоящий монумент жертвам «зеленого змия». Полные сапоги гипса придавали Митиному телу абсолютную устойчивость и пространственную фиксацию. Уже под утро, поставив Митю на тачку, Сашка потащил усопшего в морг. Морг находился всего в ста пятидесяти метрах от главного корпуса больницы. Везти труп покойных приходилось через двор. Сашка рассчитывал, что в это утреннее время, в столь радостный праздничный день никого из начальства на улице не будет, и никто не обратит внимания на его маневры с Митяем. Но Сашка ошибся. Судьба вновь внесла в его действия свои коррективы.

Выкатив тело Митяя на улицу, Сашка поставил его в снег, воткнув между пальцев сигарету. Так и стоял «усопший» с сигаретой в руке. Сашка тем временем бегал по двору в поисках начальства.

— Ты куда? — спросил Сашку такой же как он альтернативщик, медбрат Миша по кличке — Головастик.

— Да мне надо в морг «жмура» доставить. Крякнул, как раз после двенадцати. Прикинь Новый год встретил и тихо отошел…

— Ты, Сашка, дурак! Морг откроют только в восемь утра, а сейчас шесть! Вот в восемь часов и доставишь, а сейчас пошли ко мне в санитарскую — пропустим с тобой по рюмашке…. У нас есть целый час… У меня браток, пузырь французского коньяка. В честь нового года, а? Булькнем, как подводные лодки и утонем в морских пучинах…

На улице было темно. Тело Митяя с поднятой рукой так и продолжал стоять невдалеке от «скорой помощи». Там в ожидании вызова под парами стояли дежурные машины. Глянув за угол, Сашка шмыгнул в подсобное помещение для санитаров. Там, сидя на подоконнике, Головастик нюхал рюмку с коньяком, как это делаю настоящие сомелье.

Запах парижских ароматов поплыл по подсобке. После первого глотка по лицу Сашки прокатилась волна внутреннего удовольствия. Коньяк странным образом наполнял голову, словно алкогольными флюидами, доставляя ему райское наслаждение. Глоток за глотком и ноги санитара сделались ватные. Напившись, он лег на топчан и, закрыв глаза уснул. Во сне он встретил душу Мити «Нитхинола», которая гуляла сама по себе.

— Поплаваем? — спросила Митина душа.

— Поплаваем! — ответил Саша, подгребая к нему брасом.

— А куда летим? — спросил дух Мити, улыбаясь во всю ширину своего беззубого рта, сраженного кариесом.

— А все равно куда — ответил Саша. — Я скоро смену сдам и полечу домой кушать новогодний торт. А ты полетишь со мной?

— Нет! Я, наверное, полечу к Богу — в рай, — ответил дух Мити.

— А я, на кухню! Меня что-то жор пробил, — ответил Саша, довольно спокойно, и поплыл по коридорам больницы на кухню. Там на больших плитах жарились ароматные и аппетитные котлеты. Повариха по имени Светка колдовала над новогодним завтраком для больных, не обращая внимания на то, что в служебное помещение через вентиляционное окно тайно влетел дух санитара. Он нырял во все кастрюли, заплывал в холодильники полные продуктов. От этого изобилия всякой вкуснятины у духа Саши слюна потекла, как у бешеного пса.

— А, жрать хочу, — завопил санитар и, вскочив с кушетки, помчался на кухню следом за своей душой.

— А я не хочу, я еще посплю, — говорит Головастик, и, заняв место на кушетке, развалился, словно тюлень на пляже Командорских островов.

Поварихе Светке, санитар Сашка нравился всегда, одним своим видом, он как у женщины незамужней вызывал в ее груди странное и учащенное сердцебиение, а в трусах приятную легкую влажность. Ей никогда не было жалко больничных продуктов ради своего возлюбленного и даже восемь котлет, которые тот умудрялся проглотить всего за десять минут, вызывали в душе Светланы лишь неподдельное восхищение его мужской прожорливостью и силой духа альтернативного бойца. Тем временем пока Сашка с аппетитом поедал больничные котлеты, с «трупом» Мити «Нитхинола» стали происходить довольно странные приключения.

Очередной вызов скорой помощи поступил на пульт дежурного ближе к семи утра. Водитель санитарной машины, сдавая назад, не заметил, что там, на коляске для перевоза кислородных баллонов стоит еще не остывшее тело Митяя. Тот как-то совершенно случайно зацепился за бампер УАЗика цепью, которая служила фиксатором тяжелых баллонов в вертикальном положении. Санитарная машина с бригадой врачей устремилась на выезд к очередному страждущему, увозя с собой на буксире безвременно умершего Митю «Нитхинола». В раннее утро после новогоднего торжества город был абсолютно пуст. Редкие люди возвращались домой от знакомых и родственников в возбужденном состоянии и им, в алкогольных парах было не дано рассмотреть мчащуюся за скорой помощью тачку с телом Митяя. Оторвался «Нитхинол» от скорой помощи на повороте и, проехав по улице несколько десятков метров замер, застряв в сугробе вместе с тачкой. Сапоги с налитым гипсом по закону физики тянули к земле, и Митяй остановился прямо на краю дороги с поднятой рукой, как бы собираясь уехать «автостопом».

Тем временем Сашка, набив свое брюхо котлетами, решил навестить «зажмуренного покойника» и пристроить его, как полагается в больничный морг. Какого было его удивление, когда он не смог обнаружить тело Мити. Там где стояла тачка, было абсолютно пустое место, лишь легкий след на свежем снегу от этого транспортного средства прорисовывался в свете уличных фонарей, который уходил в неизвестную ему даль.

— Ты, видал? Ты, видал Головастик, куда «труп» исчез? — спросил Сашка, своего коллегу, который сидел в своей подсобке и смотрел в окно стеклянными глазами.

— Ха, ха, ха!!! Жмур ушел… Ха, ха, ха!!! А я смотрю, а он идет! Я думал это твой труп, а это наш труп! Ха, ха, ха!!!

— Опомнись чудила из Нижнего Тагила… У нас проблема — нет покойника, а ты тащишься тут, словно удав по стекловате!

— Ну, ты, Санек, прикинь — труп был? Был… Мы с тобой, по стакану чая выпили? Выпили… Я тут остался, а ты, на кухню к Светке пошел глядеть ей под халат. Трупу видно надоело тебя ждать и он сам пошел в морг — замерз, наверное, труп — то… Как пить дать замерз и слинял в морг греться… Ха, ха, ха!!!

— Ты, Головастик, дурак! Жмур он же труп — куда он уйдет?

— Ну, ведь пошел же… Я своими глазами видел, как какой-то мужик зацепился за «санитарку», как Санта Клаус за оленя и укатил в неизвестном направлении, словно Буденный на тачанке. Он же мне не говорит, что он труп… А, что я мог плохого подумать про нормального человека, который на тачках катается?

Тем временем возле тела покойного Митяя, стоящего с вытянутой рукой, остановилась «фура».

— Тебе пацан куда? — спросил водитель, Митин «труп» полагая что это попутчик, который будет во время пути рассказывать ему новогодние истории.

Покойный молчал.

— Ах ты, бедолага, как замерз, даже слова сказать не может… Сейчас, пацан, отогреешься, у меня в машине тепло, вот потом и поговорим, — говорит водитель и, открыв дверь, закинул в машину тело Митяя на кресло пассажира.

Что стало с покойным, Сашка не предполагал и не мог предположить. Труп как бы испарился, и где теперь его искать, он не знал и даже представить не мог. А тем временем то, что было Митей, все дальше и дальше удалялось от города, теряясь на необъятных просторах огромной России.

Светало… Фура катила на север все дальше и дальше, от провинциального городка, в котором и произошла эта странная история.

— Ну, что пацан, все молчишь? Уже третий час едем, а ты, бедолага все молчишь и молчишь… Расскажи лучше как новый год отметил? Девчонки хоть были? Сколько водки выпили? — спросил водитель, глядя на своего молчаливого попутчика.

Митя молчал, лишь слегка покачиваясь на ухабах и колдобинах, бился головой о стекло. Даже если бы он был жив, он вряд ли мог рассказать попутчику что-то интересное. Девки его вообще никогда не привлекали по причине отсутствия в нем мужских качеств к продолжению рода. Его детородный орган, которым его наградила природа, был от этой самой природы — слаб, как и сам Митяй, и служил он ему только для того, чтобы отправлять естественные надобности, как это предусмотрено природным естеством. О большем же в своей жизни он даже и не мечтал, да и не знал, для чего еще нужен этот орган.

Однажды в те годы, когда он был молод, доярка Верка решила его взять в мужья. В пылу алкогольных страстей она сама затащила Митю в сельсовет, дабы придать их отношениям законный аспект и после этого отдаться во власть Митиных ласк. Не знала Верка и тогда даже не ведала, что Митяй в брачном ложе мог служить ей только большой грелкой, но никак не мужчиной. Как ни крутила она своими руками Митькин «шнурок от ботинка», ничего у нее и не получилось. Его орган был почему-то абсолютно равнодушен к ее женскому усердию. А уже наутро, после такой первой «брачной ночи», молодая жена сгребла в охапку Митькины шмотки и, не раздумывая ни минуты, выкинула в окно, не дав своему «суженному» даже позавтракать. Так и пошел Митяй назад домой через деревню, с узлом на плече, словно путешествующий старец с кошелкой хлебных сухарей.

— Ну что ты, молчишь… На лучше закури, — говорит водитель, и протянул покойному Митяю сигарету. Но он на предложение водилы даже не отреагировал.

— Ну, козел, ты меня достал, — говорит шофер и, остановившись, вышел из машины. Он открыл дверь и…

«Труп» Митяя вывалился прямо на улицу ему на руки. Шофер, видя мертвого человека, в страхе отскочил в сторону и сел задом в сугроб. В его сознании сразу мелькнула мысль — «Менты, тюрьма, срок!» Осмотревшись по сторонам, чтобы избежать посторонних глаз, он поставил Митино тело на ноги и, повесив ему на руку пакет с пирожками и газированной водой, и укатил так быстро, как никогда в своей жизни не ездил на сорока тонном тягаче.

Простояло тело Митяя в одиночестве совсем недолго…

Серебристый «Мерин» прошелестев шипованной резиной, остановился в двадцати метрах от Митяя. Сдав назад «Мерседес» аккуратно подъехал к покойнику. В открытое окно показалось круглое лицо молодого мужчины, на шее которого болталась золотая цепь толщиной с палец.

— Эй, братан, что продаешь? — спросил бритоголовый, выглянув в окно до половины своей грудной клетки. -Это наша трасса и нам каждый отстегивает за торговлю…

Тело Митяя в эту минуту не проронило ни слова и было непоколебимо, словно это был гранитный монумент.

— Тебе че, крендель, впадлу свой хавальник открыть. Я тебе ща навалю звездюлей, чтобы ты знал, кто на этой трассе босс, — говорит разгневанный молчанием Митяя мужчина и вышел на улицу. Следом за ним хлопнув дверями, вышли еще двое таких же крупных и неприятных молодых человека, держа в руках бейсбольные биты.

— Да я… — только и говорит лысый, как в мгновение ока возле серебристого «Мерседеса» остановилась легковая милицейская машина.

— Стоять, руки на капот, работает СОБР.

Только, что вышедшие из «Мерседаса» мужчины замерли в довольно привычном для них положении, широко расставив свои ноги.

— Так — братва, что делаем? — спросил один из СОБРовцев.

— Ну, типа начальник, едем, смотрим, стоит крендель, что-то продает… Остановились, хотели пирожков купить, жрать хочется, а тут вы. Ну, полная блин лажа…

— Сидоров, глянь, что это за хрен такой. — говорит лейтенант, обыскивая крупных парней в кожаных куртках. — Документы проверь.

Сержант, держа наготове свой автомат, подошел к Митяю и ткнул его стволом в живот. Труп не издал никаких звуков, а все также продолжал стоять, словно вкопанный, слегка покачивая пакетом с замерзшими пирожками.

— Васильевич, да они его видно хотели утопить, как топит Нью -Йоркская мафия в Гудзоне своих заклятых врагов. У него полные сапоги гипса, а пакет полон пирожков. Братки видно ему в «дорогу» собрали, перед тем как похоронить.

— Ну что господа бандюганы — едем в отделение?

— Командир — век воли не видать! Едем, кушать блин хочется, а тут этот тип стоит с пирогами. Во мы знали, что ему кто-то ноги бетоном залил… Не наш это клиент-командир! Я божусь на фуцена! — защебетал мордатый, видя, что попал по полной программе.

— Сидоров, глянь, у трупа может побои есть или огнестрел какой?

Сержант, обойдя тело Мити Нитхинола со всех сторон, расстегнул на нем куртку.

— Товарищ лейтенант ничего нет… Я думаю, бедолага может уехать хотел? Или околел тут, дожидаясь покупателей?

— Ты, Сидоров, дурак али как?. А ноги в гипсе? А пирожки? А там за обочиной река? А?

Я тебе говорю криминал… Давай на рацию вызывай оперов, пусть теперь этими моржами прокуратура занимается.

— Командир — век воли мне не видать — это не наш клиент… Штуку баксов как с куста и мы поехали…

— Каждому — говорит лейтенант, хитро прищурив свой глаз.

— Ну, каждому, так каждому — какой может быть базар, — говорит бритоголовый и, достав портмоне, вытащил из него две тысячи долларов.

— Слышь, Сидоров, тебе «глухарь» в Новый год нужен?

— А на кой хрен? Без тринадцатой остаться!?

— Мне тоже не нужен! Тут пацаны эти за штуку баксов обещали его из нашей области перевести к соседям. Пусть они там ковыряются. У них на глухарей сезон охоты открыт. Гы, гы, гы!!!

— А что — криминала я не вижу… Околел бедолага сам — мороз, вон какой… А мне пол штуки совсем не помешают, — говорит сержант. — Новый год же!

— Командир, так ведь я даю две штуки- говорит бритоголовый, обернувшись к лейтенанту.

— Цыц, мурло! Я больше знаю, сколько сержанту положено! Договоришься мне и я, так и быть, найду криминал.

— Все, командир, молчу, молчу- ответил бандит и закрыл свой рот.

— Так, мужики, давайте мне свои документики, я спишу ваши данные, чтобы вы нам этого «глухаря» уже через километр назад не подбросили.

Закинули Митяя на заднее сиденье вместе с пакетом. «Мерседес», шевельнув шипованной резиной по гололеду, не торопясь, направился в сторону другой области.

— Слушай, Чалый, что будем со жмуром делать? Может, скинем где в кювет? Мусор говорил на нем нет криминала, на кой хрен нам его с собой возить? Пусть валяется…

— Тебя, Пеликан, не спросили… Я две штуки зеленых отстегнул, чтобы они на нас его не повесили… Ты, лучше глянь в окно — придурок, «мусора» вон на хвосте. Следят гады, чтобы на их земле его не скинули… Как только мы его сбросим, нас в кандалы и на нары. В суде не будут разбираться, что он сам околел. Менты очевидцами пойдут — скажут, что мы жмура этого заставляли на морозе милостыню собирать. У него ноги раствором залиты, видно кто из братков от него избавиться хотел, а он бедолага сам зажмурился. А нам один хрен срок навалят… Будь он не ладен этот жмур…

«Мерседес» вырулил на стоянку около железнодорожного вокзала одного из провинциальных городков. Молодой мужчина лет тридцати, одетый в кожаную кутку, вылез из машины и, покачиваясь из стороны в сторону, как сытый гусь зашел в здание вокзала.

— Мне три билета на ближайший поезд на Мурманск, — говорит он, протягивая кассирше деньги и документы.

Кассирша протянула билеты, отсчитала сдачу и пожелала приятного пути, не представляя себе всего того, что произойдет позже.

— Ну что Чалый, как договорились — кладем жмура на верхнюю полку, а сами на следующей станции сходим, а он тю-тю до Мурманска?

— Ты, Пеликан, не тупи! Раз добазарились с мусорами, нужно выполнять. У них наши данные есть, а они суки отыщут, где бы ты, не прятался. Вся страна станет для нас спичечным коробком…

— Заметано, босс!

Минут через тридцать к первому перрону точно по расписанию подошел поезд на Мурманск.

Тело Мити в компании крепких парней, прямо у них на руках, было доставлено к вагону.

— Так стоять! Куда прете? Билеты где? — спросила проводница.- А этот, этот — что уже нажрался гад…

— Так хозяюшка- Новый год! Он еще со вчерашнего не отошел. Да мы его сейчас на верхнюю полку положим, пусть спит. Новый год же… Парень он скромный и тихий.

Проводница проверила билеты и сказала:

— Так проходим, четвертое купе, там еще три места свободных…

— А целого купе, без посторонних, часом не имеется? Мы хозяйка доплатим- говорит Пеликан, протягивая ей сто долларов.

— А может вам, джакузи с шампанским да девок полногрудых, чтобы на столе плясали? Давай вали в четвертое. Там мужик, как и вы — он вас не съест, — сказала проводница. — Только эту пьянь с глаз долой уберите, чтоб я его до самого Мурманска не видела.

Разве мог Митька в своей ущербной сущности при жизни испытать такое к себе уважение? А стоило только умереть, и его покойное тело мгновенно приобрело такую популярность, что даже некоторые знаменитости к себе не испытывали такого внимания.

И пирожков на дорогу дали, и в «Мерседесе» покатался, а теперь еще и поезд! Сейчас бы ему взять да воскреснуть… Сейчас бы глотнуть ему воздуха, глотнуть водки, да закусить вареной курочкой с соленым огурчиком… Но было уже поздно, воскреснуть он не мог. Его душа навсегда потеряло свое тело и теперь блуждало где-то в том мире, в котором может оказаться человек умерший, да обкурившийся марихуаны наркоман.

Глядеть на покойного, ни Пеликану, ни Чуни не хотелось. Закинув тело Митяя на верхнюю полку, они сняли свои кожаные бандитские куртки, а сами отправились в вагон ресторан, чтобы там вдали от босса в спокойной обстановке выпить водки да покалякать за бандитскую жизнь полную приключений. Сосед мирно спал, широко открыв свой рот. Богатырский храп вырывался из его открытой пасти, сотрясая в купе оконные шторы и даже верхние полки. По всей вероятности пассажир был тоже пьян. Первый день нового года это было только начало праздничных новогодних каникул. Народ как водится; в такие дни гуляет на полную катушку. Вот только для Митяя все уже было окончено, и теперь он спокойно лежал на верхней полке, ожидая часа своего погребения.

Стемнело. Поезд мерно отбивал ритм рельсовых стыков, раскачивая вагоны с бока на бок. Попутчик проснулся, когда в купе кроме него и покойного Митяя больше никого не было.

— Эй, мужик, у тя спички есть? Курить хочу, как медведь бороться…

«Труп» Митьки молчал.

— Ты, че, блин, не понял? Я говорю курить хочу… Вставай, вставай — дай мне спичек.

Так разошелся мужик, так разошелся, что покойное тело Митяя потревоженное буйным пассажиром, свалилось с полки. Митька при падении ударился головой о стол, разбив при этом висок. Мужик оцепенел. Он трогал его руку в поисках пульса, но Митяй был мертв и холоден, словно ледышка. И никаких признаков жизни…

— «Все — менты, тюрьма, зона» — подумал мужик, хлопая по щекам тело покойного, желая реанимировать то тело, которое умерло еще двенадцать часов назад. Закрыв купе на защелку, испуганный мужик открыл окно. Морозный воздух ворвался в купе, почти срывая с окон шторы и наполняя помещение снежной пылью. Подхватив на руки тело покойного, попутчик в страхе перед тюрьмой и зоной выкинул тело Митяя из окна, летящего вперед вагона. Вновь сапоги с гипсом стабилизировали его полет, и Митька не упал под откос, а пролетев несколько десятков метров по заснеженному полю, всей грудью навалился на стрелку другого пути и замер, обняв ее, словно пьяный стрелочник.

Перекрестившись, мужчина закрыл окно и трясущимися руками вылил в свою глотку пол- бутылки водки. Он старался забыть о случившемся, старался унять ту дрожь, которую испытывает человек, который только что, убил другого человека. Закусив водку соленым помидором, попутчик, так и не покурив, лег спать, но сон предательски обходил его стороной, и даже выпитая водка не давала ему никакого успокаивающего эффекта.

— «Я убил его! Я убил его! Что теперь будет? Тюрьма, зона?» — причитал он со слезами в подушку, уже каясь перед богом в совершенном «преступлении». Долго ли, коротко ли, но постепенно водка взяла свое, и пассажир пустив слюнку, засопел, погрузившись в пучину сновидений. Сколько он проспал, он не знал. Кто-то грубо стянул с него одеяло и трубный голос прямо на ухо прокричал…

— Где он?

— Кто он? — перепугано спросил попутчик.

— Он — тот, что лежал на этой полке- проорал голос, и рука схватила мужика за шиворот.

— Он, он мужики встал, взял у меня спички, и пошел курить в тамбур…

— Как пошел? — спросил Пеликан, сжав перед лицом мужика огромный кулак.

— Как, как! Взял, встал и пошел! Во, я знаю… Я мужики спал…

Пеликан глянул на Чуню и расплылся в улыбке. Он хоть и был туговат в плане мышления, но тут-то он понял, куда делось Митькино тело. Надев свои куртки, парни вышли из купе в коридор вагона, а в это время поезд подходил к станции, где уже на перроне стоял в ожидании серебристый «Мерин».

— А, а, а — уже утром проорал стрелочник, увидев труп, висящий на его рабочем инструменте. — Опять сука, стрелочник будет виноват!!! Менты, тюрьма, зона!!! А, а, а!!!

Воинский эшелон прибыл на станцию точно по расписанию. Последний раз лязгнув сцепкой, он замер на запасном пути лишь поскрипывая башмаками, которые, остывая, шевелились после длительного торможения.

— Наряд, слушай мою команду- послышался в темноте голос начальника караула. — Приказываю заступить на охрану военного объекта под наименованием изделие тринадцать- тринадцать. К эшелону никого не подпускать, за исключением железнодорожников имеющих допуск к спецобъектам. Направо! На посты шагом м-арш! Следом за командой послышались шаги караула.

Выждав несколько минут, стрелочник взвалил Митяя на спину и направился вдоль эшелона, делая вид, что несет боевого товарища, который потерял свое сознание, не выдержав схватки с зеленым змеем.

— Стой, кто идет!? — спросил часовой, увидев стрелочника с грузом на спине.

— Линейная ремонтная бригада- ответил он, не останавливаясь.

— Мандат есть?

— Есть мандат, манда и даже мандатра — ответил стрелочник, прикидываясь пьяным.

— О, батя, и где это вы так накушались? — спросил часовой, глядя как один несет другого.

— Так Новый год же… -со вздохом говорит стрелочник, присматриваясь куда понадежнее спрятать тело Митяя.

Сквозь сумерки ночи и свет железнодорожных огней он разглядел, что на платформах под брезентом размещены какие-то странные длинные бочки. Растворившись в темноте ночи, стрелочник тут же перевалил тело Митяя через борт платформы и облегченно вздохнул, радуясь остроте своего ума. Потерев руки, он оглянулся по сторонам и вприпрыжку, радостно побежал домой счастливый, что избавился от дамоклова меча, так нежданно нависшего над его головой.

Покой Митяя был не долгим. Через несколько минут после ухода стрелочника, часовой, осматривая свой объект охраны, вдруг обнаружил на платформе его мертвое тело.

— Вот же козел, нашел где спать завалиться. Эй, мужик, проснись — нас обокрали — говорит часовой, пиная Митяя армейским валенком в бок. Митяй молчал.- Эй, вставай, стрелять буду. Но Митяй продолжал все также лежать, будто его не касалась команда часового. Склонившись над телом, часовой тронул его и тут же отпрянул. — О, окочурился гад, прямо на моем посту. Блин теперь прокуратура, особый отдел дисбат — затаскают до самого дембеля! — говорит он сам себе. Осмотревшись по сторонам, часовой приподнял брезент и запихал под него тело Митяя, спрятав его из вида зоркого глаза начкара. В ту самую секунду, как только тент скрыл бывшего алкоголика, часовой услышал шаги.

— Стой, кто идет!

— Смена караула- ответил разводящий, как это предусматривал устав гарнизонной и караульной службы.

— Смена на месте -разводящий ко мне- скомандовал часовой.

Разводящий, повинуясь команде, подошел к часовому.

— За время моего дежурства никаких происшествий не произошло- доложил часовой по форме.

— Пост- сдать! — скомандовал разводящий.

— Есть -сдать пост- ответил часовой и облегченно вздохнул. В эту минуту камень, висевший на его шее, упал, и это чувство необычайного облегчения прокатилось от самого сердца до пяток. Дембель, который еще минуту назад висел на ниточке, уже был в безопасности.

Через два часа, разорвав тишину ночи пронзительным гудком, поезд развел колодки, и состав медленно покатился по стальным рельсам унося тело Митяя еще дальше от родного дома, от родного колхоза, где так беспечно во хмелю и вечном кайфе прошла его непутевая жизнь. Уже через сутки поезд с военный грузом прибыл на конечный пункт станции Плесецк.

В какой-то миг тент, скрывавший толстые сигары ракет, распахнулся и, в эту самую секунду тело Митяя во всей своей красе предстало перед государственной приемной комиссией.

Генерал Суворов, выпучив свои глаза, заорал, что было мочи. Он орал так, будто это ревел двигатель ракеты, у которой произошел незапланированный старт.

— Начкара ко мне!

Прижимаясь к земле, начальник караула не бежал на крик генерала, он низко летел, удивляясь тому, как его ноги, едва коснувшись земли, тут же отрывались, придавая телу настоящее баллистическое ускорение, подобно тому, как скачет кузнечик. Подлетев к генералу, он вытянулся в струнку, словно гвоздь вытянутый гвоздодером из гнилой доски.

— Начальник караула старший лейтенант Иванов по вашему приказанию прибыл!

— Э- э- э- это что!??? — заорал генерал показывая пальцем на окоченевший труп в руках которого был зажат пакет с промерзшими пирожками.

— Это труп неизвестного лица, товарищ генерал! — доложил начальник караула, и струйка холодного пота пробежала от лопаток до самых трусов, предательски скользнув под резинку в ложбинку между ягодицами.

— Сейчас старший лейтенант, рядом с ним, ляжет труп известного лица. Это будет труп старшего лейтенанта Иванова, — заорал генерал и затопал ногами. -Каким образом здесь оказалось это тело?

— Тело, по всей вероятности, околело после употребления спиртных напитков- говорит старший лейтенант, высказывая свои предположения.

Генерал, схватив своей мощной рукой воротник войскового полушубка начальника караула, стал дергать из стороны в сторону.

— У нас товарищ старший лейтенант, через двенадцать часов старт. Через полчаса на площадке будет батальон военной прокуратуры, через два часа главный военный прокурор возбудит уголовное дело, а через три часа, вы, товарищ старший лейтенант Иванов, будете сидеть на гарнизонной гауптвахте в ожидании приговора военного трибунала. Даю вам пять минут, чтобы тело покойного испарилось с воинского объекта- заорал генерал, и опять так страшно затопал ногами, что начальник караула съежился, предчувствуя всей кожей крах своей военной карьеры. Не теряя времени, он прыгнул на платформу и, взвалив тело на свою спину, скрылся в дверях ангара, где за толстыми бетонными стенами стояла головная часть ракеты.

Уже через пять минут и тело Митяя, подобно космонавту, заняло место вместо учебных ядерных блоков, которые должны были попасть в цель на полигоне Кура на Камчатке.

Закрутив последний винт, начальник караула Иванов перевел дух. Теперь ни один генерал и ни один военный прокурор в мире не смог бы найти этот труп, который так нагло ворвался в жизнь старшего лейтенанта Иванова, коверкая ему его воинскую судьбу.

— Ключ на старт! — прозвучал голос начальника пуска.

— Есть ключ на старт! — ответил дежурный и, открыв блокировку, нажал тумблер с надписью «СТАРТ». Киловаты вольт, пронзив кабель, ворвались в ракету. Миллиарды электронов, словно стая бешеных собак бросились по магистралям проводов в электронный мозг, который оживил бортовой компьютер.

— Дренаж!

— Есть дренаж! -дежурный вновь включил тумблер и электромагнитный клапан, щелкнув, открыл доступ к топливу. Чистейший медицинский спирт вперемешку с кислородом, облаком стал вытекать из сопла, создавая такую взрывоопасную смесь, от которой могли расплавиться даже кирпичи.

— Отсчет!

— Есть отсчет! Десять! Девять! Восемь! Семь! Шесть! Пять! Четыре! Три! Два! Один! Ноль! — искра, проскочив в парах спирта, в мгновение ока превратилось в огромный огненный шар. Дьявольское пламя с рокотом вырвалось из сопла, и еще через секунду ракета медленно стала покидать стартовый стол, унося свое сигарообразное тело в стратосферу. Тело Митяя, заключенное в боевую капсулу, стала тяжелеть и после некоторых колебаний, устаканилось, заняв нужную позу.

Ракета рванула ввысь и исчезла в облаках.

Разве мог Митяй мечтать при жизни, что он, бывший алкоголик и тунеядец, станет первым в мире космонавтом, чье тело будет использовано в военных целях на благо безопасности необъятной Родины. Разве мог он знать, что гроза всего блока НАТО –«Тополь-М» где-то на околоземной орбите столкнется с его душой, которая уже была на пути к господу и ему повезет вновь воскреснуть.

Где-то над Камчаткой капсула открылась. Тяжелые Митины сапоги, почувствовав земное притяжение, потянули его к матушке земле, придавая ему ускорение.

В этот самый миг, когда тело Митяя должно было попасть в мишень, хлопок тормозного парашюта боеголовки возвестил о точном попадании в цель. Двигатель заглох и пары разогретого спирта проникли в учебную головку. Душа почуяв знакомый запах, тут же вернулась в свое тело. Сердце, не выдержав перегрузок, встрепенулось и толкнуло по венам живительную порцию крови. Кислород, проникнув в мозг, вновь запустил жизненные процессы. Митяй окончательно вышел из состояния алкогольного анабиоза. Глаза Митяя открылись и…

— Ага — шпирт….

Военная комиссия во главе с генералом Семенютой прибыла через час на место падения боеголовки, чтобы объективно констатировать факт попадания ракеты в цель. Митяй, как ни в чем не бывало, сидел около костра на дне огромной воронки от предыдущего пуска и через металлическую трубку с наслаждением, словно коктейль сосал оставшийся в топливном баке спирт, закусывая его морожеными пирожками, которые он обнаружил рядом с собой.

— Ты кто — спросил генерал Митяя.

— Конь в пальто — ответил он, выколачивая из сапог остатки гипса… Ты шо лесник, не видишь каастронавт я — мать вашу…

Кустотерапевт

Дорога к новому месту работы была, словно старинная стиральная доска. Санаторские шофера в шутку прозвали этот злополучный участок «ребра Адама». То ли из-за её схожести с примером, толи из-за того, что движение по нему всегда и во все времена, вызывали необузданную и неожиданную эрекцию, словно у этого самого Адама, возжелавшего первую деву земли Еву. Долгое время я никак не мог понять, почему именно здесь я испытываю страстное желание женской плоти, хотя повода к этому ни в автобусе, ни за его пределами абсолютно никто не давал. Разгадка была на удивление проста… Колебания эти совпадали с биоритмами сексуально-озабоченного мужского организма, вступившего на тропу соития и продолжения рода. Так мне и пришлось остаток пути держать в руках своего «техасского жеребца», который так и норовил прорвать мои техасские джинсы и вырваться на вольные луга в поисках кобылы. Будучи фотографом в довольно известном крупном санатории, мне особого труда не составляло удовлетворить свою разгулявшуюся плоть, не смотря на время суток. Сервис секс услуг в санатории был сравним разве что со знаменитой Тверской в Москве. Иногда создавалось такое впечатление, что мужчины и женщины, бабушки и дедушки едут в этот лечебный рай не ради терапевтических и лечебных процедур, а с явной целью провести здесь двадцать четыре дня интимного сладострастия. А вволю насладившись плотью, покинуть сей бренный мир с сознанием выполненного долга репродуктивного восполнения нации, как завещал нам наш Президент.

Вот так в мой первый рабочий день все мои дорожные сексуальные страдания были сполна вознаграждены, незабываемой…

Валентина

Её турецкое платье сине-фиолетового цвета, словно цветок эдельвейса, казалось в те минуты желанным и довольно неприступным. Она словно святой дух, словно фея плыла, не касаясь земли по бетонной набережной. Своей внеземной красотой она заставляла оборачиваться даже видавших виды седовласых ветеранов, прошедших горнило войны, но не утративших способности любить прекрасное. Её рыжеватые волосы, небрежно брошенные на плечи, слегка подрагивали крупными кучеряшечками в такт её невесомых и элегантных шагов на шпильке, от чего ее ножка казалось настолько бесконечной, что захватывало дух от желания ее облобызать. Её глаза, её белоснежная улыбка, её курносый носик притягивали взгляды всех мужиков, которые, словно прыщеватые юнцы смокали своими языками в эротических мечтаниях и тайно через карманы потрагивали свое слегка набрякшее мужское достоинство, которое не подавало признаков жизни уже многие годы.

— Не соизволите ли вы, мадам, сфотографироваться на долгую память и запечатлеть свою импозантную внешность на радость вашим детям и внукам? — говорит я, обнажая свой длиннофокусный объектив, который всегда вводил клиента в некое возбуждение.

— Отнюдь! Я всегда «За»! — ответила она, подходя ко мне. — Сколько это будет стоить? — спросила она, разглядывая мою рекламную витрину.

— Если для моей рекламы, то я сам оплачу ваши, расходы мадам, да и память для вас будет вечная, словно Великая Китайская стена.

— Пожалуй, я тогда сфотографируюсь, -сказала она кокетливо. — Только, если вы меня будете на вашу рекламу вешать, то разместите её пожалуйста в самом центре вашего панно.

Если бы я в свое время не стажировался на Одесском пляже «Лонжерон», я точно бы не знал, что сказать и как заманить клиента. Но трехмесячная практика в кругу маститых одесских фотографов, научила меня щебетать с клиентом, словно курского соловья в цветущем яблоневом саду в самый разгар мая.

— Мамаша, да вашу неземную внешность я готов даже разместить в самом центре Вселенной, дабы у пролетающих мимо этой рекламы инопланетян, заворачивались головы при виде вашей межгалактической красоты. О, вы — божественная!

— Ой, ловелас, ловелас! Да вы уболтаете даже покойника, — сказала она, слегка поправляя прическу.

— Константин! — представился я, эротично целуя барышне ручку своими пухлыми губами.

— Валентина! — улыбаясь, сказала она, хлопая длинными и мохнатыми ресницами, приняв правила моей игры.

— Так, где мы будем запечатлять вашу неземную красоту, мадам? — спросил я, предчувствуя довольно интересную работенку с обнаженной натурой. Я чувствовал, что в эту минуту намечается что-то грандиозное. Это был не только приличный куш, в долларовом эквиваленте, но страсть порожденная богом любви. Копье самого Купидона в тот момент воткнулось в мое сердце, застряв там навеки.

— А прямо здесь! — не подумав, ответила она, рассчитывая вероятно, что я способен только на фото.

— Хорошее, мадам, фото требует очень, очень интимного подхода! Необходимо поработать, и тогда, созданный моими руками шедевр, затмит даже лик известной Моны Лизы, — говорит я, намекая ей на уединение, где ни будь на лоно природы.

— А где же мы будем искать, сударь, сей пленэр? — спросила она, уже переминаясь с ножки на ножку и оглядывая окружающую акваторию.

— О, мадам, да я покажу вам такие места, что вы потеряете даже дар своей речи!

Где-то в душе я чувствовал как Валентина всем своим нутром, всей своей женской природой уже возжелала меня и страстно мечтает постичь не только тайну дагеротипией светописи придуманной 150 лет назад, но и великую тайну Кама сутры, придуманную человечеством для продолжения рода и такого удивительного райского удовольствия. Её глаза, раз от разу косились на мои шорты, и я даже через материю ощущал, что Валентина, словно рентген, старается оценить величину моего мужского достоинства. Мой детородный орган, чувствуя такое к себе внимание, стал постепенно вздымать свою голову и расправлять свой слежавшийся морщинистый капюшон. Он с каждой минутой надувался, словно дирижабль «Цепелин», и уже через пару минут я ощутил, как он уперся в мои шорты, доставляя мне ужасные неудобства. Её медовый, сладенький голосок трепетал мои внутренние струны, которые мелодией «Лунной ночи» будоражили все мое тело, в предчувствии невиданной доселе любовной страсти.

— Я прокачу вас, мадам, на остров любви! Вот там — в тиши природы, вдали от любопытных глаз, мы и создадим поистине великий шедевр фотографического искусства! А если вы, Валентина, еще и возжелаете сфотографироваться в интимном виде, то это будет настоящая обложка для «Плей Боя»! В глубокой старости, сидя возле камина, вы, будете рассматривать фотографии своей молодости и показывать своей внучке великолепную фигуру и вашу роскошную грудь, которыми вас наградил бог и которые разбили столько мужских сердец. А, возможно, что даже журнал «Кетс» заключит с вами контракт на фотосессию, и вы, станете знаменитой, словно Хайди Клум или Клавдия Шифер.

— Я готова маэстро! — сказала она и протянула мне свою обольстительную ладонь. Её длинные музыкальные пальчики с ухоженными ноготками коснулась моей руки, и молния пронзила все мое тело от головы до пяток, заставляя дребезжать все струны моего организма, который вышел на тропу сексуальной войны.

Я, словно факир, подогнал к пирсу моторную лодку и тут же помчался с ней навстречу нашей любви, рассекая бушующие волны местного водоема. За эти минуты я уже полюбил её всей душой и страстно желал слиться с ней, познав качества этой женщины из самого её нутра.

Остров был пустынен и, причалив на песчаную косу, я, словно джентльмен, нежно подал ей свою руку стараясь в ее глазах выглядеть настоящим мачо. Валентина встала на борт, и я, подхватив её на руки, понес, понес навстречу настоящему счастью влюбленных, вдыхая полной грудью ее флюиды от «шанели №5», которые исходили от ее манкого тела. Её руки сомкнулись вокруг моей шеи, и я почувствовал, как она томно дышит, сгорая от нетерпения, когда я коснусь ее нежной кожи. Войдя в глубь острова, она как бы незаметно своими губами коснулась моей щеки, показав ко мне свое душевное и физическое расположение.

— Вот это, Валентина, и есть легендарный остров любви! — торжественно говорит я, обводя рукой местные красоты. Кофр с аппаратурой оттягивал плечо и напоминал о цели визита в этот столь дивный природный уголок. Валентина залезла на лежавшее бревно, выброшенное сюда давним штормом, и стала расхаживать по нему босыми ногами, держа в руках свои шикарные туфельки-лодочки.

— Что я должна делать? — спросила она кокетливо, заглядывая своими глазами прямо мне в душу.

— Раздевайся! — говорит я убедительно, вытаскивая из кофра свой видавший виды фотоаппарат.

— Совсем? — спросила она, не удивившись, и её туфельки тут же упали в белоснежный горячий песок.

Валентина, схватив полы своего платья, эротично танцуя, стала поднимать свой наряд все выше и выше. Вот уже показались её колени, а платье медленно ползло вверх, пока не обнажился черный треугольник её фирменных труселей. Мое дыхание от увиденного участилось, и я от этой красоты обомлел, словно оказался в лапах дикого зверя. Фотоаппарат вдруг стал весить, словно это была пудовая гиря, а по моим рукам побежала странная дрожь, и некая слабость накрыла все тело пеленой предвкушения любовного ритуала. Играя своим животом, словно танцовщица, она поднимала платье все выше и выше, пока за пупком со вставленной в него серьгой вдруг не показались объемные дюны её роскошной груди. Последний рывок… Платье взмыло в небо и, словно парашют, опустилось на ветви ивы, раскачиваясь на них, подхваченное легким дуновением летнего ветерка.

Передо мной стояла она — богиня! Воистину даже великая Афродита или Венера, воспетая кистью великого Рембрандта не били так хороши как Валентина. Она была прекрасна! Я, очарованный её формами, стоял, раскрыв рот, совсем забыв о тех коварных планах, которые я вынашивал по- пути сюда. Она, словно трепетная лань, капризно топнула своей великолепной ножкой и томно вздыхая, сказала:

— Константин, не тяните время, уже можно снимать! Я созрела как садовая клубничка! Клубничка!

— О, богиня! Желание женщины — это желание самого бога, и я преклоняюсь перед вашей красотой! — говорит я, искоса наблюдая, как мои слова произвели на неё впечатление.

Валентина легла на бревно, слегка подогнув ножку. Её грудь была украшением не только её желанного тела, но даже и самого этого острова! Да что там острова — это было настоящее достояние государства! Тогда я подумал, что она явно должна была быть представленной в Государственном фонде в одном ряду со знаменитой и великой шапкой Мономаха, которая даже при всей своей ценности не могла конкурировать с этим великим достоянием женского тела. Я инстинктивно облизывал губы и играл во рту со своим язычком, который уже представлял, как он нежно ласкает её розовый и аппетитный сосочек.

— Ну — как я вам, Константин? — спросила она, видя, что скоро мой орган вырвется наружу и задушит самого меня, как разгневанная анаконда, за то, что я так извращенно издеваюсь над ним и его страстным желанием

— О, мадам, за всю свою жизнь, я ничего подобного не видел! — говорит я и, прицелившись из фотоаппарата, клацнул затвором. Мне в те минуты уже мечталось, как уединившись от всех, в ванной, я, глядя на её фото, буду заниматься онанизмом, вспоминая это время настоящего и неземного блаженства.

— Теперь вот так! — говорит я, прыгая перед ней, создавая своим художественным взглядом, все новые и новые возбуждающие, эротические позы. Кровь при виде её божественного тела прилила к моей голове и тяжелыми ударами японского барабана била по вискам только с одной мыслью: «Как, как завалить мне её на это бревно, чтобы, войдя в неё, ощутить все её прелести?»

Орган топорщился в шортах, напоминая о том, что уже давно пришло его время, но я не старался ускорять процесс, наслаждаясь созерцанием её божественной грации.

Валентина видя, что я решительных действий не принимаю, встала на бревно и каким-то легким и незаметным движением скинула с себя последние остатки ненавистной ей одежды. Её аккуратно выбритый лобок мгновенно привлек мой взгляд, и я, не отрывая его от узенькой полоски шелковых кучеряшичек, облизнулся, словно кот после порции деревенской сметаны. Не удержавшись, я обхватил её ягодицы руками, воткнувшись в её заветный треугольник своим носом. Я в те минуты выглядел, кобелем обнюхивающий сучку, и это доставляло мне поистине неземное наслаждение.

— Вау!!! — прокричала она в восторге от моих долгожданных действий. Я глядел на неё снизу вверх и целовал её живот, играя языком с серебряной сережкой в её эротическом пупке. Валентина задышала, словно паровоз на длинном подъеме, и легла на бревно, открывая мне настоящий оперативный простор. Видя её готовность к совокуплению, я присел рядом. Целуя её губы, шею, её великолепную грудь, я опускался все ниже и ниже. Её руки с остервенением старались расстегнуть мои шорты, но они тряслись, словно после недельного запоя, и от этого у неё ничего не получалось. Я с яростью сам рванул с себя мешающие тряпки одновременно вместе с трусами, и мой «корень жизни», вырвавшись на волю, закачался, словно вылезшая из мешка кобра на звуки дудки своего укротителя.

Она заворожено смотрела на него, не отрывая своего взгляда, и слюна предвкушения блаженства стекала с уголка её рта. Валентина, не удержавшись, схватила его обеими руками, словно концертный микрофон, и с яростью впилась своими губами. Они приятно сомкнулись, и в этот миг я замер убитый наповал ее смелостью и распущенностью.

Возвратно-поступательными движениями, она двигала кожу вокруг моего ствола, при этом облизывая его так, словно это была большая перезрелая слива, покрытая взбитыми сливками или Чупа -Чупс на толстой ножке.

Я в это время в долгу оставаться не мог… Изогнувшись в немыслимой позе, я стал целовать её упругие и роскошные ягодицы. Видя это, Валентина скрывать своей страсти не хотела и, ловко извернувшись, закинула свои ноги на мою грудь. Я лежал на бревне, а её «персик» висел над моим лицом, обнажая лепестки ее алой розы. Её идеально выбритая крайняя плоть от таких страстей слегка припухла и манила к себе своим аппетитным и желанным видом, как манит раскрытая раковина устрицы истинного гурмана. Неуверенно, но все же с каким-то азартом я коснулся этих желанных «лепестков» ее «розы» и в одну секунду понял, что хочу- хочу как можно глубже просунуть свой язык вовнутрь ее горячей плоти. Ёё желанное и обворожительное тело заставляло делать немыслимые поступки, которых я от себя ожидать никак не мог. Я никогда ранее не испытывал столько блаженства от подобных извращений и даже не представлял, что это приносит столько настоящего кайфа.

— Константин, я, хочу вас! — Сказала она и так резво развернулась на моем теле, что мой орудийный ствол, словно торпеда, вошел в её торпедный аппарат. Я почувствовал, как мой вздувшийся дирижабль «Цеппелин» просунулся в её ангар и… Дрожь охватила мое тело… Я держал в своих руках её упругие ягодицы, стал наяривать мечтая поразить эту богиню своей страстью и напором. Пока она прыгала на мне, словно кавалерист, задыхаясь от удовольствия, я просунул свою руку между мной и этой феей и ввел свой средний палец в её уютное влажное гнездо. Этим пальцем, смазанным её «рассолом», я коснулся «запасного выхода» и когда она открыла эти таинственные врата, я ввел его туда, стараясь просунуть как можно дальше. Через тонкую стенку, я ощутил изнутри, как моя «торпеда», входит в неё и выходит, готовясь к «выстрелу». В какое-то мгновение, она страстно застонала, и все её тело затряслось на мне, словно желатиновый пудинг на большом блюде. От удовольствия она сжала свои бедра, и мой детородный орган сдавлен так, что пульсирующая струя вырвалась из моего «орудия» попав точно в цель. В ту секунду миллионы мурашек на стальных шпильках понеслись по-моему телу, безжалостно его топча, словно стадо диких лошадей. Но это еще был не финал…

Развернув Валентину в позу лошади, я словно техасский, породистый жеребец, вошел в неё сзади. Придерживая руками за её ягодицы, я методично одевал её на свой корень, который гудел от напряжения, словно телеграфный столб. Она, закусив большой палец, лежала на бревне на животе, приподняв к верху свою аппетитный и сладкий «персик» и стонала — стонала, испытывая настоящее блаженство. В то мгновение, когда я до конца входил в неё, она слегка рычала, словно собака, которая трепет тряпку, и эти звуки вызывали в моей душе еще более необыкновенные ощущения.

Около часа я натягивал её на ствол, пока вдруг с рыком разъяренного Кин -Конга все же выстрелил второй раз своей «торпедой». Уставший и вспотевший, как раб на плантациях хлопка, я завалился на спину и распластался на этом бревне, словно нильский крокодил, греющийся на теплом камне. Мне было хорошо…

В те минуты счастливее меня на свете никого не было. Я лежал с чувством исполненного долга и наслаждался её нежными прикосновениями, которые слегка успокаивали мою разбушевавшуюся плоть.

— А вы, Константин, не так просты, как кажитесь! Я поистине получила необычайное удовольствие. Я живу со своим мужем около десяти лет, а такого полноценного захватывающего оргазма вообще никогда не имела, — сказала она, выплескивая все свои душевные эмоции.

Что будет дальше — покажет время. Но я, как автор, могу сказать, что это только начало длительного и долгого пути на гребне былых воспоминаний своей буйной молодости в качестве санаторного фотографа.

Светлана

Лето было в полном разгаре. Оно жаром своего дыхания заставляло больше и больше обнажаться всю отдыхающую в санатории публику. Молодые девушки, роскошные женщины и пожилые дамы в минуты вечернего отдыха дефилировали по ухоженным аллеям соснового парка и набережной озера, словно белоснежные ладьи по -морским просторам. Они, прогуливаясь, словно совы закручивали свои головы, взирая в след проходящим мимо мужчинам и томно вздыхали, вожделенно представляя свои телеса в их волосатых и сильных руках. Лето было в разгаре и своими чарующими запахами свежей листвы и полевых цветов будоражило женские организмы, порождая в них необычайной силы гормональные бури.

В этот самый момент санаторский автобус, скрипнув тормозами, с шипением открыл свои видавшие виды ржавые двери, из которых тут же вывалились вновь прибывшие сексуально больные люди. Пожилые дамы, статные седовласые ветераны с играющими на солнце орденами и медалями с любопытством озирались по -сторонам, уже выискивая жертву и осматривая окрестности, куда эту жертву затянуть. Среди этого свежего контингента мое внимание привлекла молодая особа, довольно импозантного вида, которая словно чародейка выплыла из чрева этого транспортного средства, поражая всех своей внеземной красотой. Она легкой поступью двинулась к входу санатория, держа в руке большой чемодан. Я, видя великолепный экземпляр, словно рыцарь, словно покорный раб, подскочил к этой даме и, перехватив чемодан, улыбаясь, представился:

— Меня зовут Константин, позвольте мне помочь вам, моя госпожа!?

— Мерси! — ответила она и представилась: — Светлана! Я вообще-то впервые в этом санатории и ничего не знаю здесь. — сказала она, намекая на то, что ей уже нужен надежный и сексуальный гид.

— Я очень буду рад стать вашим гидом, — говорит я, помогая нести её чемодан с коллекцией эксклюзивных нарядов. Видя, что на моей шее болтается фотоаппарат, Светлана, спросила:

— Вы, Константин, тоже прибыли на лечение и фотографируете тут местные достопримечательности в свободное от лечения время?

— О нет, мадам, я местный. Работаю фотографом при санатории.

— Как это интересно, как интересно — сказала она, продолжая наш диалог. — А вы так со всеми любезны? — спросила она, ожидая мой ответ.

— Я, Светлана, джентльмен и не могу смотреть на то, как женщины таскают такие тяжелые чемоданы, — говорит я, уходя от её слегка ревнивого вопроса. В ту минуту я заметил, как она моментально определилась со своим выбором, и теперь мне не составляло особого труда превратить её отдых в настоящий медовый месяц.

Ближе к вечеру, когда солнце уже приближалось к линии горизонта, когда легкие облака на вечернем небосклоне светились розовыми, золотисто–желтыми цветами, Светлана, подобно призраку, неожиданно возникла передо мной, поразив своей волшебной красотой.

— Константин, я решила сфотографироваться на долгую память, — сказала она, намекая на уединения для фотосессии.

— Я к вашим услугам, госпожа! — говорит я, делая акцент на последнее слово.

— Я хотела бы запечатлеть все свое пребывание здесь, каждый день! Я заплачу вам за двадцать четыре цветных фотографии. Девчонки из нашего отдела просто ахнут, видя как я видоизменяюсь за это время.

Чувствуя что в мои руки плывет настоящая удача, я в голове стал прокручивать калькуляцию своего денежного дохода. Да и явное пожелание клиента в съемке такого бразильского сериала говорило о её расположении ко мне и желании разделить со мной эти счастливые дни её отдыха.

— Светлана, вы как раз обратились по адресу. Я лучший фотограф-художник в среднерусской полосе. За эти дни я создам для вас поистине настоящие шедевры, которые будут напоминать вам всю жизнь минуты вашего сказочного отдыха! — говорит я, предчувствуя, как в моих штанах уже зашевелился мой удав. В груди что-то задребезжало, и страсть полностью охватило все моё тело, наливая его настоящей блаженной истомой. Её голос, её чудный стан, облаченный в китайский шелк, будоражил моё мужское начало, которое уже торчало и взывало к сочувствию. Уже в своих мыслях я представлял, как мои руки проникнут под это платье и коснутся её упругого тела. Как страстно и нежно я расцелую каждый сантиметр её замшевой, нежной кожи. Как всем своим телом прижмусь к её плоскому животику и в страстном поцелуе почувствую вкус её пухленьких губ. Все это пока еще было мечтой, которой вот-вот суждено было сбыться. Светлана, предчувствуя мое настроение, сказала:

— Чур, Константин, я сама выберу для себя место фотографирования!

— Желание клиента — есть желание самого бога! — говорит я, намекая на беспрекословное исполнение её желаний.

— Я хочу пройти по берегу озера. Я видела в рекламном проспекте: над озером нависает какое-то огромное древо. Вот там бы я и сфотографировалась.

— Я знаю где это! — утвердительно говорит я. — Ведь в проспекте мои фотографии.

— Неужели!? — сказала она, придавая своим словам окраску удивления. — Да вы настоящий художник, Константин!

— А я и не отрицаю!

— Так пойдемте же скорее. Я вся сгораю от нетерпения!!! — сказала она, словно капризное дитя, топая своей ножкой. Нежно взяв даму под локоток, я спустился с ней по мраморной лестнице, ведущей к озеру и, предоставив свой локоть для прочного сцепления, двинулся вдоль прибрежной полосы, рассказывая о несчастной любви и тяжелой судьбе провинциального фотографа. Светлана, вздыхая своей полной грудью, сожалела о моей нелегкой судьбине и изо всех сил старалась меня приободрить. Уже ближе к сумеркам мы достигли заветного места. Светлана радостно взвизгнула и, словно белка, вскарабкалась по стволу дерева, лежащего над водой. Она, словно русалка на ветвях из сказок Пушкина, возлегла на шершавый ствол и, улыбаясь от счастья, сказала:

— Константин, я хочу именно здесь!

Я, достав свой фотоаппарат, поймал её в видоискатель и щелкнул затвором. Фотовспышка в одно мгновение разорвала подступающую темноту. На какую-то долю секунды мои глаза, ослепленные светом, ничего не видели. Через сумрак я увидел как платье, умело скинутое её рукой, повисло на ветке. Светлана, отбиваясь от комаров, приняла новую, более эротическую позу. Я вновь щелкнул затвором, выхватив вспышкой из мрака её полуобнаженный цветущий стан в сексуальном купальнике. Вновь — слепота закрыла весь взор, а когда глаза привыкли к мраку, я увидел, что она, словно фарфоровая статуэтка из Эрмитажа, стоит вся обнаженная. В тысячную долю секунды я увидел насколько прекрасна её фигура, её грудь, её тугие спортивные ноги. Черный треугольник определял место концентрации моего взгляда, и в эту самую минуту мои штаны, уже скользнув по ногам, упали на желтый песок. Я, истекая слюной, не отводил взгляда от её лобка, предвкушая как я вопьюсь в это влажное лоно своими губами.

— Константин, что с вами!? — кокетливо спросила моя клиентка, видя как одежда, покидает мое тело.

— По Конституции, мадам, между мужчиной и женщиной определены равные права! — говорит я, удивляя эту особу познанием законов. — Я хочу быть с вами на равных! — говорит я, намекая на то, что я принимаю правила её игры. Её немигающий взгляд всматривался в мой орган, и после недолгой паузы она, вздыхая, сказала:

— Я прыгаю, Константин, ловите!

Я подошел под дерево и протянул к ней свои руки. Светлана, скользнув по бревну, полетела в мои объятия. Мои руки проскочили ей под мышки, и она со всего маху наскочила на мой корень, пропустив его между своих ног.