Бесплатный фрагмент - Утро в чужом теле

Утро в чужом теле

Глава 1

Утро 8 октября 2018 года началось с привычного звонка будильника на телефоне. Я открыла глаза и поняла, что что-то не так. Потолок был незнакомым — высоким, с лепниной. Простыни на ощупь шёлковыми. Я села на кровати, которая показалась огромной, и огляделась. Роскошная спальня в стиле гламур, панорамные окна с видом на центр Москвы… Это точно не моя квартира.

Паника начала подступать ледяной волной. Я поднесла руку к лицу и замерла. Рука была не моя. Крупная, мужская, с длинными пальцами и дорогими часами на запястье. Я вскочила с кровати и, пошатываясь, подбежала к зеркалу.

— Какой я старый. Обычно попаданцы вселяются в тело своего рода или книжки все врут, напридумывали всякого, а оно вон как оказалось. Почему я в теле старого мужика и кто он вообще?

А потом я захотела в туалет.

— Фу, что это? Кое-как, с непривычки сделав такие важные дела, я пошла искать хоть какую-то информацию.

Так, паспорт… Кто это?

Константин Вольский.

08 мая 1951 года рождения.

Москва.

Я ещё раз подошла к зеркалу, на меня смотрел он. Чёрт, это же режиссёр, Константин Вольский, вроде бы. Усталый взгляд, лёгкая небритость, волосы седые, взъерошенные после сна. Я открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался низкий, хриплый мужской бас:

— Что происходит?!

Я — это не я. Я — это он. Я начала шарить по комнате в поисках телефона. На прикроватной тумбочке лежал последней модели iPhone. Разблокировав его взглядом (лицо-то теперь его!), я судорожно листала контакты. Единственный человек, который мог мне помочь, — мой брат, Евгений Кожевников, актёр, как раз недавно снимался у Вольского в главной роли. Я нашла его контакт и нажала вызов.

***

— Константин Павлович? Доброе утро! — раздался в трубке бодрый Женькин голос. — Чем обязан?

— Женя, это я! Света! — прохрипела я в трубку чужим голосом.

На том конце провода повисла тишина.

— Очень смешная шутка, Константин Павлович. У вас всё в порядке?

— Женя, это не шутка! Я проснулась, а я — это он! Пожалуйста, приедь! Я не знаю, что делать! Адрес… — я продиктовала адрес из паспорта. — Только быстрее!

Через сорок минут в дверь позвонили. Я открыла. Женя стоял на пороге, смущённо улыбаясь.

— Константин Павлович, вы извините, я…

— Женя, вспомни, как в детстве мы у бабушки разбили банку с вишнёвым вареньем и свалили всё на кота Ваську! — выпалила я.

Глаза брата расширились. Об этом знали только мы вдвоём. Он медленно вошёл в квартиру и закрыл за собой дверь.

— Так, стоп. Как звали соседского песеля, который в детстве тебя покусал?

— Знайка.

— А соседку — хозяйку пса?

— Тётя Клава Свинтиха.

— Света?.. Но как?

Паника снова подступила, но Женя взял меня (то есть, Вольского) за плечи.

— Так, спокойно. Дыши. Давай по порядку. Ты — это ты, но в его теле. Он, видимо, в твоём. Первое и главное — не подавать виду. Ты теперь — Константин Вольский.

Он усадил меня на диван и начал рассуждать, как на репетиции.

— Никому не звонить, ни с кем не говорить, пока мы не разберёмся. Отвечать на сообщения односложно: «Ок», «Позже», «На совещании». Нужно найти его ежедневник, ноутбук, понять, какие у него планы на сегодня, на неделю. Кто его ассистент? Кто его продюсер? Если кто-то позвонит, говорить, что плохо себя чувствуешь. Отвечай кратко и по делу. Нужно понять, это на час, на день или навсегда. И если это шанс… нужно его использовать.

— Использовать? Женя, я в панике, а ты говоришь «использовать»?

— Света, подумай! — его глаза загорелись. — Ты — автор книг. Я — актёр, который ищет большую роль. А этот человек… — он обвёл взглядом роскошную квартиру, — может всё это запустить в одно мгновение!

— Да, но если он в моём теле, значит, он это я. И он может не дать мне согласие на её экранизацию.

— А вообще, где ты вчера была и чем занималась?

— Какая разница, где и чем. Я вообще живу в другом городе. Мы не могли пересечься никак. Если только он не приехал к нам в Киров. А что ему у нас делать?

— Тогда он будет стремиться вернуться в свой дом. Надо подождать, и он нам всё расскажет. А ещё, наверное, знает, как вернуть тебя обратно.

— Будем ждать, — согласилась я.

— Свет, у тебя есть что поесть? А то я так торопился.

— Пошли посмотрим, — согласилась я, и мы пошли обследовать мой новый дом.

Глава 2

Целый день прошёл в странном, напряжённом затишье. Женька, верный своему слову, переехал ко мне, притащив спортивную сумку с самым необходимым. Не бросать же сестру в беде, тем более в такой сюрреалистической. Мы превратились в двух заговорщиков, изучающих чужую жизнь изнутри, словно разведчики в тылу врага. Роскошный пентхаус стал нашим штабом и полем для исследований одновременно.

Первым и главным препятствием, а также источником бесценной информации, стала прислуга.

***

Ровно в восемь утра в понедельник в замке деликатно щёлкнул ключ. Мы с Женькой, пившие растворимый кофе на огромной кухне (найти турку и хороший кофе в зёрнах оказалось непосильной задачей для меня), замерли. В квартиру вошла женщина лет шестидесяти, строгая, подтянутая, в классическом пальто и шляпке.

— Доброе утро, Константин Павлович, — произнесла она, разворачиваясь к гардеробной.

— Ваш кофе без сахара. И сырники по вашему рецепту, — занесла она поднос в кабинет через тридцать минут.

Я похолодела. Какой ещё «мой рецепт»? Я и сырники-то готовила пару раз в жизни, и те развалились на сковородке.

Женька спас положение. Он вышел вперёд, обаятельно улыбнулся и сказал:

— Антонина Петровна, здравствуйте! Константин Павлович сегодня не в духе, приболел. Хочет чего-нибудь простого. Давайте яичницу-глазунью. А я ему составлю компанию.

Женщина смерила брата удивлённым, но уважительным взглядом. Актёра Кожевникова она, конечно, знала. Её взгляд скользнул по мне, и я почувствовала себя самозванцем или самозванкой.

Мне казалось, она заметила всё: и то, что я одета в пижаму, и то, как я неловко держу чашку мужскими пальцами, и мой растерянный взгляд. Надеюсь, она поверила в мою болезнь. Так это или нет, она молча кивнула и двинулась на кухню.

От неё мы узнали о распорядке Вольского:

Утром — тот самый кофе.

Обед ровно в 14:00 — обычно что-то лёгкое, вроде супа-пюре и салата. Никаких перекусов.

В 20:00 — плотный ужин. Бокал односолодового виски 18-летней выдержки.

Антонина Петровна приходила трижды в неделю: понедельник, среда, пятница. Она не только готовила и убирала, но и вела хозяйство: заказывала продукты в элитном гастрономе, сдавала вещи в химчистку, оплачивала счета. Она была серым кардиналом этого дома.

***

Второй человек, с которым пришлось столкнуться, был Олег. Молодой парень, лет тридцати, всегда в идеально сидящем костюме. Он позвонил в понедельник в десять утра. Я, увидев на экране iPhone надпись «Олег», в испуге передала трубку Жене.

— Да, Олег, доброе утро, — бодрым голосом продюсера ответил брат. — Это Евгений Кожевников. Константин Павлович просил меня взять на себя коммуникацию на пару дней. Он приболел. Да, полная изоляция. Отменяем всё на эту неделю. Встречу с инвесторами, пробы, ужин с министром культуры. Всё.

Дальше брат обзвонил всех по списку, сказал, что у режиссёра постельный режим.

Женька положил трубку и вытер со лба пот.

— Фух. Пронесло. Сестрёнка, у этого твоего… тела… жизнь кипит похлеще, чем на съёмочной площадке.

***

Оставшееся время мы посвятили методичному изучению нашего убежища

Женька оглядел кабинет. Стены от пола до потолка занимали стеллажи с книгами по искусству, истории, философии. На полках стояли кинонаграды — «Ника», «Золотой орёл», даже статуэтка с какого-то европейского фестиваля. На огромном дубовом столе лежал раскрытый ноутбук (запароленный, разумеется), стопки сценариев с пометками на полях и дорогой ежедневник. Именно он стал нашей дорожной картой.

Я ринулась в гардеробную, размером с мою старую гостиную.

— Да здесь жить можно, — завистливо поцокала я языком.

Идеальные ряды костюмов от Brioni, кашемировые свитера, десятки пар обуви. Я смотрела на всё это с завистью и любопытством. Мне, привыкшей к джинсам и футболкам, предстояло носить всё это.

Но больше всего нас восхитил домашний кинотеатр. Огромный экран, профессиональная акустика и коллекция из тысяч дисков. От классики Феллини и Бергмана до современных корейских дарам.

— Че смотреть будем? — спросил брат, плюхаясь на диван. — А вообще, что тебе нравится?

— Я смотрела сериальчик американский «Костюмы». Про юристов. Очень зашел. Интриги, участие в процессах. Доказуха.

— Ясно, села на своего любимого конька. Я от тебя и не ожидал другого. Тыжюрист.

— И писатель.

— Любитель.

— Ага. Но меня в Москве на книжной ярмарке представлял Евразийский союз писателей. И мою Ведьму продавал Ридеро.

— А кроме юристов?

— Еще был прикольный сериальчик «Синие костюмы».

— А там что?

— А там, интриги, шпионы, мошенники на стороне добра…

— Задам вопрос иначе, российские фильмы ты смотришь?

— Ну да, с твоим участием. А как же. И «Спецгруппу» смотрела, где ты Баровского играл, и «Спасскую 4». Вообще поражаюсь, то ты врач, то ты журналист, то мошенник. И не зря тебя в «Спасской» прикончили. Добро должно побеждать зло.

— Для писателя, у тебя слишком наивное мышление.

— Дело не во мне, а в читателе. Они и так уже в жизни негатива натерпелись. Хоть в кино хеппи-энде посмотрят.

— То есть ты любишь фильмы с хорошим концом.

— Я да. А почему нет.

— Все, хорош болтать, давай, включаем фильм и смотри.

Глава 3

Устроившись вечером за просмотром, мы сидели и обсуждали моё перемещение.

— Чёрт, ну почему ты оказалась в его теле? Вообще-то всегда было моей заветной мечтой стать известным режиссёром.

— Кто тебе не даёт переквалифицироваться в режиссёры? Ещё не всё потеряно. К тому же этот дядечка меня на тридцать семь лет старше, а тебя — и того больше. Зачем тебе это старое дряблое тело?

— А ты его уже всё рассмотрела? — хмыкнул брат.

— Завидуешь? Хочешь увидеть голого режиссёра?

— Хамишь, сестра.

— Да я так, нервничаю. Не собираюсь я раздеваться. Кстати, я заметила: у него день рождения в тот же день, что и у меня.

— Тоже 8 мая?

— Ага.

— Думаешь, это что-то значит?

— Может быть.

— А что это у тебя за брошь на халате?

— Нравится? Раритетная, в гардеробной нашла. Мне она тоже понравилась. Могу себе позволить. По крайней мере, пока я здесь, поношу — от неё не убудет.

Мы жили как призраки в чужом доме, боясь каждого звонка. Мы ели его еду, спали в его постели, пытались разгадать его характер по обрывкам записей в ежедневнике.

— Может, он какой-то старинный манускрипт нашёл, — предположила я, сидя в его кабинете и перебирая книги.

— Никаких манускриптов я не заметил на его столе. Всё, хорош, пошли есть — уже два часа. Ещё Петровна что-нибудь заподозрит. Сними уже этот халат и переоденься во что-нибудь приличное.

Я пошла в гардеробную, а Женька ринулся заговаривать зубы Антонине Петровне, в надежде еще что-нибудь выяснить.

Вчера брат репетировал со мной «роль Вольского» — его низкий голос, властные интонации, манеру держать сигарету. И я уже не так дёргалась при виде домработницы.

Но всё равно мы ждали. Каждый раз, когда звонил домофон, у меня замирало сердце: казалось, вот-вот на пороге появится высокая тридцатилетняя женщина с тревогой в глазах — я, то есть он, Константин Вольский в моём теле, который, пройдя через шок и отрицание, неизбежно должен был приехать сюда, в свой единственный настоящий дом.

Вечером третьего дня, когда мы с Женей сидели в домашнем кинотеатре и смотрели «Восемь с половиной», пытаясь понять, что творилось в голове у гения, в дверь настойчиво позвонили. Не в домофон, а именно в дверь квартиры. Мы переглянулись. Антонина Петровна ушла несколько часов назад, Олег не должен был приезжать без звонка.

Сердце в чужой мужской груди заколотилось с бешеной силой.

— Это он… — прошептала я. — Он здесь.

***

Я уставилась на саму себя и не знала, что говорить. Здороваться с собственным отражением, которое живёт своей жизнью, — дико и жутко. И до сих пор непонятно, кто виноват во всех этих перемещениях. Светлана тоже буравила меня взглядом, видимо, не ожидая увидеть своё родное тело в добром здравии.

Он — или, вернее, она — властно шагнула в квартиру, бесцеремонно отодвинув меня плечом. Я машинально последовала за ней, а следом, словно тень, вошёл Женька.

— В кабинет, — скомандовала она.

Мы послушно прошли следом. Она по-хозяйски опустилась в рабочее кресло и властным жестом указала нам на кресла для посетителей.

— Евгений, а вы тут какими судьбами? — поинтересовалась она, смерив брата холодным взглядом.

— Он мой брат, — ответила я раньше, чем Женька успел открыть рот. — И он останется здесь.

Я перевела взгляд на своё тело, облаченное в идеально скроенный брючный костюм из дорогой ткани.

— Почему вы так одеты? — не удержалась я.

— Пришлось купить приличную одежду. Не в вашем же ширпотребе мне ходить, — с нескрываемым презрением заявил Вольский в моём теле.

— Вы потратили все мои накопления?! — возмутилась я, чувствуя, как внутри всё закипает.

— Не смешите меня, — фыркнула Светлана, доставая из ящика стола пачку денег и швыряя её в мою сторону. — Накопления… И дайте сюда мой iPhone. Кстати, вот ваш.

Она протянула мне старенький телефон. Я взяла его, усмехнулась, и протянула обратно.

— Будьте любезны, приложите большой палец.

Она скривилась, но подчинилась. Я, в свою очередь, помогла разблокировать iPhone, поднеся его к лицу для Face ID. Едва экран зажёгся, Светлана выхватила трубку, нажала «вызов» и непривычно высоким тембром пропищала в динамик:

— Олег!

Сморщившись, она отдала iPhone мне и процедила сквозь зубы:

— Скажите водителю, чтобы он немедленно привёз эту мошенницу Матильду сюда, ко мне домой.

Я держала его iPhone — гладкий, холодный и тяжёлый. Внутри у меня всё трепетало от ярости и унижения, но на лице я сохранила ледяное спокойствие. Какое она имеет право командовать?

— Сначала вы расскажете нам, что вы натворили, — потребовала я.

Вольский в моём теле нетерпеливо взмахнул рукой, мол, давай, говори. Но я не спешила. Я посмотрела на Светлану, потом на Женьку, который напрягся, как пружина, и медленно поднесла телефон к уху.

— Олег, добрый день. Это говорит… господин Вольский. У меня изменились планы.

Глаза Светланы расширились от изумления, а затем вспыхнули гневом.

— Что ты несёшь?! — прошипела она, но я проигнорировала выпад.

— Подготовьте машину и ждите дальнейших указаний. Я перезвоню, — чётко проговорила я и завершила вызов, не дожидаясь ответа водителя.

Я положила iPhone на стол экраном вниз. В кабинете повисла звенящая тишина.

— Ты… ты что себе позволяешь? — задыхаясь от ярости, выговорила Светлана. Она попыталась вскочить, но Женька, до этого сидевший неподвижно, плавно поднялся и встал между столом и мной, отрезая ей путь.

— Я позволяю себе вести переговоры, — спокойно ответила я, глядя прямо в чужие полные злобы глаза. — Вы находитесь в моём теле и тратите мои деньги. Думаю, это даёт мне право голоса. Так что, прежде чем мы вызовем вашу Матильду, вы ответите на несколько вопросов.

Я сделала паузу, наслаждаясь её растерянным и разъярённым лицом.

— Во-первых, кто такая Матильда, во-вторых какое отношение она имеет к тому, что я оказалась в вашем теле, а вы — в моём?

Глава 4

— Эта мошенница сказала, что я получу возможность прожить жизнь заново. Я и сам не ожидал, что попаду в бабу, — злилась Светлана.

— Олег, привезите сюда Матильду и возьмите охрану. Если откажется ехать добровольно — доставьте принудительно, — приказала я.

***

Через час в дверь втащили упирающуюся старуху.

— И ты ей поверил? А почему же она сама не живёт новой жизнью в новом теле? — усомнилась я.

Матильда озиралась, не понимая, что происходит.

— Это беспредел! — визгливо завопила она, взывая к девушке, которую, видимо, посчитала сердобольной. Но, к несчастью, в этом теле сейчас был разъярённый, обманутый клиент.

— Кого ты привез, идиот, — ругнулась Светлана и уставилась на охранника.

— Она собирала чемоданы, — доложил охранник, глядя на меня.

— Что с ней не так? — спросила я у Светланы.

— Все не так, — огрызнулась она, — Это старуха, а была молодая девица.

Охранник уставился на нее не моргая.

— Вообще-то в прошлый раз, тоже была старуха, — оправдался он.

— А, на этого гипноз не действует, — отмахнулась Матильда, связанными нейлоновыми стяжками руками.

— Развяжи ей руки, — скомандовала Света, но тот даже не посмотрел в её сторону.

— Развяжи, — повторила я.

— Что вы себе позволяете?! — крикнула Матильда мне, потирая затекшие запястья.

— Нет, старая ведьма, это ты себе позволяешь! Ты запихнула меня в её тело — мы так не договаривались, — орала Света.

Матильда переводила взгляд с меня на разъярённую фурию и перекрестилась.

— Поздно читать молитвы, — съязвила я и потребовала объяснений.

— А, и ты здесь? — посмотрела она на Женьку.

Брат внимательно разглядывал старуху.

— Одежда та же, но вот лицо… Та была молодая, а эта — старая, — вынес он вердикт.

— О чём ты? — не поняла Света.

— Когда мы встречались в четверг, у вас была девушка в той же одежде.

Светлана присмотрелась и, ахнув, осела в кресло.

— Обманщица, верни мне моё тело! — завопила она.

— Твоё? Но ведь ты хотел переселиться в этого красавчика, — ткнула она скрюченным подагрой пальцем в сторону Женьки. — Для этого тебя и позвали, а не «роль обсудить», как ты подумал.

— Что? — возопили мы с братом вместе. Женька уже подхватил Свету за лацканы дорогого жакета.

— Тихо, — попросила я. — Это всё-таки моё тело.

Он на мгновение ослабил хватку. Света вырвалась и подбежала к охраннику.

— Чего ты стоишь? На твоего хозяина напали! — сопела она.

Охранник ошалело смотрел то на неё, то на нас. Матильда расхохоталась.

— Хватит, — рявкнула я басом, — верни всё обратно!

— Обратка может и не сработать, — усмехнулась Матильда. — Обычно все хотят сменить тело, а не вернуть старое. Может случиться необратимое.

— Так я не хотела чужого, — возразила я. — Меня своё устраивало.

Светлана нахально улыбнулась и, погладив наманикюренной ручкой грудь, добавила: — Это да. Тело красивое.

— Хватит меня лапать, урод! — зашипела я.

— Так почему его душа попала в меня, а не в Женьку? — спросила я, обращаясь к старухе.

— Видимо она почувствовала родство. Души, они тоже бывают родственными, не по крови, а по замыслу божьему.

— Что, у меня с этим упырем, родственная душа?

— Ты тоже достаточно амбициозна. Вспомни, как ты ведешь процессы, как защищаешь клиента. Слабая и безвольная так бы не смогла.

— Откуда ты знаешь?

— Так что, будем обратно возвращаться?

— Будем, крикнули мы. И я на мгновение потеряла сознание.

Глава 5

Я очнулась от мерного покачивания. По ощущениям, едем в закрытой фуре.

Лежу на каком-то синтетическом пледе и им же укрываюсь. Огляделась — темно. Рядом силуэты: нас тут ещё девять девушек.

— Эй, где я? — сорвалось у меня с пересохших губ. — А вы кто?

— Очнулась! — завизжала одна. — Лесь, ты вчера сознание потеряла. Только сейчас в себя пришла.

Тело болит голова раскалывается.

— Зачем ты вчера сцепилась с охранником? — спросила она.

— А куда делся твой «хохлацкий» акцент? — удивилась другая.

Девушки говорили одновременно, перебивая друг друга.

Машина остановилась, створки задней двери отворились, и нас окликнул здоровяк кавказской внешности в камуфляже:

— Эй, кто в туалет — спускайтесь!

Свет ударил в глаза. Похоже, утро. Вчера была осень, а сегодня лето, как такое возможно.

Мы все щурились и ничего толком не видели.

— Какое сегодня число?

— 8 июля.

— А год какой?

— 1995-й. Надо же, как он вчера тебя «приложил», — пожалела меня стройная блондинка.

Я оглядела девушек: все красивые, высокие, лет 18–20.

Мы выстроились в очередь к туалету. Глаза уже привыкли, и я рассмотрела третьесортное кафе на обочине. На крыльцо вышел ещё один абрек, такой же, как наши сопровождающие. Он обнял подошедшего охранника и побратался.

— Где мы? — попыталась спросить у блондинки, стоявшей позади.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Мы уже в пути четвёртый день.

— А куда нас везут?

— Да кто его знает! Мы все обратились в агентство «Светлое будущее» — нам предложили работу за рубежом. Ты же тоже из иняза?

— Нееет! — протянула я. — Английский и то только со словарём читаю.

Прошло девять лет после института, и я никогда не училась в инязе.

— Леська, хватит прикидываться, — перебила меня блондинка. — Мы с тобой вместе в Львове учились и в Москве в иняз поступали. А тут летняя подработка нарисовалась.

— Да ты не переживай, красавица, — заржал охранник. — Там, где ты будешь работать, главное — ноги вовремя раздвигать и не болтать лишнего.

— Ты идиот, она из-за тебя память потеряла! — огрызнулась блондинка.

— Докаркаешь сейчас — сама память потеряешь!

— Лесь, а ты правда ничего не помнишь? — удивилась блондинка.

— Ничего, — замотала я слабо. Голова тут же разболелась, и меня затошнило — похоже, сотрясение.

— Ну, вспоминай, — сказала блондинка. — Леся Цацко, студентка пятого курса Московского иняза.

— Пятого? Это значит мне двадцать?

— И это не помнишь?

— А какие у меня языки?

— Английский и французский.

— Куда нас везут?

— На рынок рабов, в вашем случае — рабынь, — снова заржал абрек.

— Блин, ну почему мне так не везёт? Лучше бы я в теле этого старого мудака доживала в достатке и комфорте, — пробормотала я.

— О чём ты?

— Не важно.

— Так это 1995-й год, — продолжила я. — Женька ещё только в ГИТИС поступил, он на три года меня моложе. Вряд ли поверит… Хотя в прошлый раз поверил.

— А тебя как зовут? — соизволила я поинтересоваться у блондинки.

— Оксана.

— А я — Алла, — подошла рыжая.

— Вика, Света, Ирина… — представились остальные девушки.

Я оглядела подруг по несчастью. Надо что-то придумать. Где теперь искать эту чертову старуху? И всё из-за этого старого мудака, пожелавшего тело моего красавчика-брата.

К вечеру нас высадили в каком-то третьесортном отеле. Велели привести себя в порядок. И сообщили, что ночью тут будет проходить аукцион, а лотами будем мы.

Я стояла в крошечной комнате с облупившейся краской на стенах, глядя на свое отражение в треснутом зеркале. Меня звали Леся, мне было 20, и я училась на пятом курсе Московского института иностранных языков. Девочки все были студентки, полные надежд, с головами, забитыми мечтами о большом мире.

1995 год — время, когда Россия еще не оправилась от перестройки. Доллары казались спасением, а Запад — раем. Агенты в Москве обещали работу au pair в Европе: «Ухаживайте за детьми богатых семей, учитесь, путешествуйте!» Всем 18–20 лет, все красивые, как говорили, с ногами от ушей.

Но вместо аэропорта нас чем-то опоили, потом погрузили в фуру, везли через границу под покровом ночи. Теперь мы в захолустном городке на Ближнем Востоке — кажется, в Турции или еще где, — в отеле, где пахло плесенью и сигаретами.

— Приведите себя в порядок, — сказал тип с золотыми зубами. — Ночью аукцион. Будьте милыми, и цена взлетит.

Мы переглянулись. Алла заплакала первой.

— Это шутка? Мы же не… не товар! Но дверь заперли снаружи, а в окне — решетки.

Нам дали платья — короткие, облегающие, как из дешевого каталога.

— Для презентации, — хмыкнул охранник.

Ночь наступила быстро, как приговор. Нас вывели в задний двор отеля, где под яркими прожекторами собралась толпа мужчин в дорогих костюмах и традиционных одеждах. Воздух был тяжелым от дыма кальянов и пота. Аукционист, толстый турок с микрофоном, стоял на импровизированной сцене — старом деревянном помосте.

— Лоты из России! Свежие, образованные, послушные! — кричал он на смеси английского и арабского. Покупатели — саудовцы, эмиратцы, кто-то из Европы — перешептывались, оценивая нас, как лошадей на рынке.

Первой выставили Вику. Ей было 18, она изучала немецкий на первом курсе.

— Лот номер один! Блондинка, знает языки, идеальна для… развлечений!

Вика стояла, дрожа, в красном платье, которое едва прикрывало попу. Ставки полетели: — Пять тысяч долларов! — Семь! — Десять! Я видела, как ее глаза наполняются слезами, и она до крови прокусила губу, чтобы не завыть в голос.

Потом Катя. 20 лет, брюнетка с идеальным английским. Ее «продали» за 15 тысяч — богатому шейху, который усмехнулся: — Она будет украшать мой гарем в Дубае. Катя закричала, но охранник ударил ее по лицу.

— Тише, не порти товар! — оговорил его шейх.

Меня выставили третьей. Начали с трех тысяч! Сердце колотилось. Я вспоминала 1995 — год хаоса, бандитские разборки, очереди за хлебом, продукты по талонам.

Тем временем ставки росли: — Восемь тысяч! — Двенадцать! Победил мужчина в белом тюрбане, заплатив 18 тысяч.

— Для моего клуба в Бейруте, — сказал он, и меня утащили за кулисы.

Остальные две — Лена и Ирина — ушли за похожие суммы. Лена, рыжеволосая фанатка испанского, попала к какому-то европейцу, который шепнул: — Ты будешь звездой в моих фильмах.

Ирка, тихая отличница по итальянскому, — к саудовцу: — В мой дворец, как наложница.

Глава 6

Мы летели, наверное, в Ливан — долго и нудно. Ночь заканчивалась, и я провалилась в сон от бесконечных переживаний. Мой покупатель тоже задремал, вдруг нас начало трясти. Самолёт сначала кидало из стороны в сторону, пока мы летели над Средиземным морем в столицу Ливана. А потом он стрелой устремился вниз. Сильный удар о воду немного уменьшил скорость падения, но самолёт стал погружаться всё глубже.

«Сейчас нас раздавит давлением», — подумала я, и перед глазами мелькнул гипнотический взгляд старухи.

***

— Любка, ты чего, уснула что ли? — раздалось у меня над ухом.

Голос был хриплый, прокуренный, от него несло дешёвым табаком и перегаром. Я очнулась. Почувствовала, что лежу на скрипучем деревянном полу, вдыхая запах чего-то кислого, кажется, пролитого пива. Голова гудела после удара, а в виске набатом стучала одна-единственная мысль: «Живая».

«Любка?»

Я приоткрыла глаза на миллиметр. Тусклый свет от одинокой лампочки под потолком выхватывал из полумрака дощатый стол, три грубые табуретки и трёх мужчин. Дача. Заколоченное окно подтверждало догадку. Девяностые.

Глянула на стену, на ней висел допотопный отрывной календарь, детище совдепа. «8 сентября 1996 года».

«Ну ведьма стара. Прокляну», — мысль зрела настойчиво, неотвратимо.

Представила, как старуху скрючивает от подагры. Но потом начала прислушиваться к охранникам.

Приоткрыла один глаз.

Тот, что говорил, — широкий, быкоподобный детина в растянутом свитере, — наклонился ко мне. Я снова зажмурилась, изображая беспамятство. Его звали Серый.

— Да отрубилась она, — лениво бросил второй, самый старший из них, которого Серый называл Михалычем. Он сидел, развалясь, за столом и методично чистил ногти армейским ножом.

— Каину позвонили?

— Позвонили, — ответил третий, щуплый и нервный пацан. Он мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на меня.

— Сказали, где и когда. Приедет. Куда он денется. Любку свою он любит.

В горле встал горький ком. Каин. И теперь из-за его «любви» я лежала на грязном полу в ожидании развязки.

— Красивая баба, — вдруг снова подал голос Серый, и от его тона у меня по спине пробежал холод. — Ухоженная. Кожа, волосы… Прям светится вся. Васька её холил и лелеял.

Михалыч хмыкнул, не отрываясь от своего занятия.

— Его баба. Не трогать. По понятиям не положено.

Этот разговор, который они вели так, будто меня здесь нет, будто я — предмет мебели, пугал больше, чем сам удар по голове. Они обсуждали меня как вещь, как трофей.

— Да какие сейчас понятия, Михалыч? — ухмыльнулся Серый. Он подошёл к столу, налил себе водки в гранёный стакан и залпом выпил.

— Беспредел кругом. Каин нас всех заказал бы и не поморщился. И его самого завтра утром закопаем. Так чего добру пропадать?

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за окном шумит дождь и как нервно сопит Витёк. Я перестала дышать. Вот он, главный страх. Не смерть. Смерть в девяностые всегда ходила рядом. А именно это — унизительное, грязное, ломающее навсегда.

— Ты, Серый, башкой думай, а не нижним этажом, — медленно, чеканя слова, произнёс Михалыч.

Он наконец поднял глаза от ножа, и взгляд его был холодным и тяжёлым.

— Она — приманка. Живая и целая. Нам нужен Каин, злой и дёрганый, а не взбесившийся зверь, которому уже терять нечего. Он должен верить, что ещё может её спасти. Понял?

— Да чего там понимать… — недовольно пробурчал Серый, но в голосе его уже не было прежней уверенности. — Всё равно ведь обоих в расход. Какая разница?

— Разница в голове, — отрезал Михалыч. — Мы дело делаем, а не похотью маемся. Это работа. А за бабу если тронете — спрос будет со всех. Не с тебя, так с других. Слух пойдёт, что мы беспредельщики. А с такими дел никто иметь не хочет.

Он говорил не о морали. Он говорил о репутации в их волчьем мире, о неписаных законах, которые одни звери устанавливали для других, чтобы не сожрать друг друга раньше времени. Для него изнасиловать меня было не аморально, а непрактично. Нерационально.

Витёк, до этого молчавший, нервно кашлянул.

— Михалыч прав, Серый. Не надо… лишнего.

Серый зло посмотрел на него, потом на меня, сплюнул на пол и отвернулся к окну.

В этот момент в кармане турецкой кожаной куртки Михалыча пронзительно заверещал мобильный телефон. Звук был настолько резким и чужеродным в этой грязной хате, что я вздрогнула.

Михалыч неторопливо достал громоздкий аппарат с длинной антенной, посмотрел на экран.

— Слушаю, — коротко бросил он в трубку. Он отошёл в угол, отвернувшись, и мы слышали только обрывки фраз: «Да… Понял… Переиграли… Уже едем». Он убрал телефон и кивнул Витьку.

— Поднимайся. Надо сгонять в одно место. Ситуация поменялась.

Витёк послушно вскочил, натягивая свою болоньевую куртку. Михалыч подошёл к Серому и ткнул ему в грудь толстым пальцем. — Ты остаёшься. И смотри у меня, Серый. Чтобы волос с неё не упал. Головой ответишь, лично перед мной. Ясно?

— Яснее не бывает, Михалыч, — с фальшивой покорностью отозвался Серый, не глядя на него.

Дверь скрипнула и захлопнулась. Заурчал и затих вдали мотор стареньких «Жигулей». Я осталась одна с ним.

Комната сразу стала меньше, воздух — гуще. Я слышала каждый его вздох, каждый шорох его одежды. Он молчал несколько минут, и это молчание было страшнее любых угроз. Потом я услышала его тяжёлые шаги. Он подошёл и навис надо мной. Я чувствовала запах водки и нечистого тела.

— Ну что, красавица? — его голос стал вкрадчивым, елейным. — Начальство уехало. Теперь мы тут главные.

Я молчала, сжавшись в комок. Главное — не смотреть ему в глаза, не показывать страх. Страх его только раззадорит.

— Думаешь, я тебя не хочу? — продолжал он, присаживаясь рядом со мной на корточки. — Вся такая… чистенькая. От тебя духами пахнет, а не потом и ссакой, как от наших шмар. Каин тебя на шёлке держал, да?

Его грубая рука легла мне на плечо. Я дёрнулась, как от удара током.

— Не трогай меня, — прошипела я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Михалыч тебе сказал.

Серый рассмеялся. Громко, грязно.

— Михалыч… Михалыч далеко. А Каин твой завтра будет в земле лежать и червей кормить. А ты… — он наклонился к самому моему уху, — ты ведь никому не расскажешь, правда? Мёртвые не разговаривают.

Он схватил меня за ворот шёлковой блузки и с силой дёрнул. Тонкая ткань затрещала, пуговицы брызнули в стороны, разлетаясь по грязному полу. Холодный воздух коснулся кожи. В этот момент животный ужас пересилил оцепенение. Я не думала, я действовала.

Пока он возился с моей одеждой, я резко вскинула ногу, обутую в дорогой итальянский сапог с острым носком, и со всей силы ударила его в пах. В удар я вложила весь свой страх и всю свою ненависть к нему, к старухе, к ситуации, в которую попала из-за старого мудака Вольского.

Он взвыл, согнулся пополам и отшатнулся от меня, хватаясь руками за причиндалы. На секунду мне показалось, что я смогу вскочить, добежать до двери… Но я не успела.

Ярость исказила его лицо. Он выпрямился, и я увидела в его глазах только красную пелену. Я почувствовала короткий, злой удар костяшками пальцев прямо в скулу. В глазах потемнело, мир накренился. Во рту появился солоноватый привкус крови. Голова взорвалась болью, и я снова рухнула на доски, уже не в силах даже притворяться.

— Лучше сдохнуть, чем терпеть, — пронеслось в голове. Отчаяние придало сил. Мой взгляд зацепился за чёрную рукоять пистолета, торчавшую у него из-за ремня на пояснице. В одно движение, пока он упивался своей властью, я рванула оружие на себя.

Он даже не удивился. Лишь хищно оскалился.

— Сука, — прошипел он, и его рука молниеносно метнулась под куртку.

Он выстрелил первым.

Грохот ударил по ушам, огненный хлыст обжёг бок. Мир поплыл, теряя краски, и из этой серой мути, как и в прошлый раз, на меня взглянули выцветшие глаза старухи.

Глава 7

Рабочий день закончился, и Дима наконец расслабился. Сейчас — домой. Он шумно сглотнул, в надежде, что его ждёт плов — вкусный, ароматный, с большими кусками баранины. Жена готовит отменно, впору ресторан открывать. Надо же, как повезло! Не то что эти современные москвички, одни понты. Хоть мать и была против, но он настоял на своём, и они уже два с половиной года были счастливы.

Он зашёл домой, услышал, как она разговаривает — наверное, с матерью по телефону.

Дима стоял у приоткрытой двери спальни и слушал правду.

Айгуль разговаривала на казахском — она не удосужилась узнать, что он знает этот язык. Его тётка жила в Алматы, и в детстве он проводил у неё все летние каникулы, так что язык въелся в память навсегда.

— Не волнуйся, апа, — смеялась Айгуль, расчёсывая свои длинные тёмные волосы перед зеркалом. — Ещё полгода, и я получу гражданство. Потом сразу разведусь.

Сердце Дмитрия ухнуло вниз: «Тварь».

— Да какая любовь? — продолжала она небрежно. — Он просто удобный вариант. Квартира в Москве, прописка, все документы. Зато брат уже здесь работает, и я тоже устроюсь нормально. А этот… ну, он неплохой. Скучный, но неплохой.

Она рассмеялась в ответ на что-то, сказанное матерью.

— Нет, не догадывается. Он вообще наивный какой-то. Верит в любовь с первого взгляда.

Дмитрий медленно отступил от двери.

— Вот сука.

Всё это время он верил, что наконец-то встретил свою женщину. Что они будут вместе строить семью. Дети, дом, старость вдвоём…

Всё — ложь.

Он, шаркая как старик, прошёл на кухню, достал телефон и дрожащими руками набрал номер адвоката.

***

Когда Айгуль вышла из спальни, на кухне её ждал муж с двумя чашками чая.

Она улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, которая растопила его сердце.

— Спасибо, родной, — она потянулась к чашке.

— Садись. Нам нужно поговорить.

Айгуль нахмурилась: — Что случилось?

— Я слышал твой разговор с матерью. Весь.

Она побледнела. Секунду молчала, потом попыталась улыбнуться: — Дима, я не понимаю, о чём ты…

— О разводе, — перебил он и сам перешёл на её родной язык. — Я всё понял. Каждое слово.

Лицо Айгуль окаменело. Маска рухнула. И в её глазах впервые он увидел настоящую эмоцию — страх.

— Дима…

— Завтра я подаю на развод, — он встал. — И заявление в миграционную службу. Собирай вещи. Через неделю съедешь.

— Ты не можешь! — она вскочила. — У меня вид на жительство! Я имею право жить здесь!

— Имела, — ухмыльнулся он. — Пока брак не признают фиктивным. А это вопрос времени.

И вышел из кухни, оставив её стоять с побелевшим лицом.

***

Зал Пресненского районного суда был маленьким и душным. Дмитрий сидел рядом со своим адвокатом — суховатой женщиной лет пятидесяти с проницательным взглядом. Напротив устроилась Айгуль с собственным защитником — молодым парнем, который нервно листал бумаги.

Судья — строгая дама в очках — изучала материалы дела.

— Итак, — начала она. — Иск о признании брака недействительным в связи с его фиктивностью.

Истец — Морозов Дмитрий Алексеевич.

Ответчица — Сулейменова Айгуль Ерболатовна.

Слово истцу.

Адвокат Дмитрия поднялась: — Ваша честь, мой доверитель заключил брак с гражданкой Казахстана два с половиной года назад, искренне полагая, что она испытывает к нему чувства. Однако случайно стал свидетелем телефонного разговора ответчицы с матерью, в котором она прямо заявила о фиктивности брака и намерении развестись сразу после получения российского гражданства.

Она положила на стол аудиозапись: — Вот запись этого разговора.

У Айгуль вдруг потемнело в глазах, и она рухнула в обморок.

Судья нахмурилась: — Принесите ей воды и вызовите врача. Слушание приостанавливается до выяснения состояния здоровья ответчицы.

***

Я открыла глаза и огляделась. Голова кружилась. Лежу на полу, казённая плитка, вокруг собрались люди. Врач в белом халате, два охранника с пистолетами в кобурах. Судья в мантии и какой-то молодой мужчина скривился, глядя на меня.

Что опять не так? Где я, кто я? Рядом ни одного зеркала. Осмотрела руки — руки молодой женщины. Потрогала голову — на голове хиджаб. Длинное платье, на шее полумесяц. Я что, мусульманка? Что я делаю в суде? Кого-то защищаю? И почему я упала?

— Она притворяется, — выдал молодой мужчина.

— Мы можем продолжать процесс? — спросила меня судья.

— Я ничего не помню, — ответила я со странным акцентом. Я что, не русская?

— Осмотрите её, — попросила судья врача, и меня увезли на скорой в больницу.

Врач провёл тесты и вынес вердикт, подтверждающий мою амнезию.

— Какое сегодня число? — спросила я его.

— 8 декабря, — ответил он.

— А год?

— Вы и это не помните? 2005.

— Что мне предъявляют? — спросила я.

— Я врач, спросите лучше у адвоката. Она сидит, дожидается подтверждения вашего диагноза.

Задав ещё некоторые вопросы и проверив меня на томографе, врач подтвердил адвокату мой внезапный диагноз.

Ко мне в палату зашла адвокат мужа, от своего я благоразумно отказалась. Я сама в состоянии себя защитить.

— Предоставьте мне пакет документов по делу, — потребовала я в первую очередь.

— Очень интересно, — съязвила адвокат. — Память потеряли, а знания ведения судопроизводства приобрели.

Я пробежала глазами по исковому. И так, мне предъявили брачную аферу.

«Ну хоть изнасиловать не пытаются и продавать», — выдохнула я мысленно, вспоминая тени прошлых жизней, где судьбы были куда мрачнее.

— Мировую?

— Депортация в Казахстан и запрет въезда в Россию на 5 лет, — категорично заявила она.

— Но я не знаю казахский, как я там буду жить?

— Вы и язык забыли, а по-русски вы очень хорошо говорите, — удивилась адвокат.

— Как была получена запись? — поинтересовалась я.

— Мой доверитель, опасаясь за своё имущество и желая иметь доказательства, установил камеры видеонаблюдения в квартире, о которых вы были уведомлены при заселении.

— Покажите уведомление, подписанное мной? — потребовала я.

— Вы были уведомлены устно.

— Поскольку я потеряла память и не могу свидетельствовать по данному факту, а письменного подтверждения нет, то данное заявление считаю не доказанным. И соответственно, вы не можете мне предъявить злой умысел.

— В брачном договоре, — парировала адвокат, — который вы подписали при заключении брака, есть пункт о наличии системы видеонаблюдения в местах общего пользования. Спальня — место общего пользования.

Я кивнула: — Прошу воспроизвести запись.

Зазвучал голос Айгуль — сначала на казахском, потом пошёл перевод: «…ещё полгода… потом разведусь… удобный вариант… неплохой, но скучный…»

— Даже если я произнесла что-то подобное, это мог быть момент слабости, эмоциональный срыв. Я могла поссориться с истцом, была расстроена и наговорила лишнего матери. В браке такое бывает. Это не делает брак фиктивным.

— Мы не вели совместное хозяйство, — вмешался Дмитрий, вошедший в палату.

— И как же мы жили эти два с половиной года?

— Я тебя содержал.

— То есть, я вела домашнее хозяйство. А таким образом вкладывала в общее дело. Или я была рабыней, которая работала бесплатно? — перевела я на него разговор.

— Нет.

— У нас была близость?

— Да.

— О каком фиктивном браке можно говорить? Или я просто тебе надоела, и ты решил меня разозлить, а потом записать этот разговор и вернуть меня обратно родителям?

— У вас есть доказательства вашей версии? — тут же вмешалась адвокат мужа.

— Ввиду моего диагноза сейчас вы ничего доказать не сможете, потому что я не смогу ответить на все ваши претензии. Более того, гинеколог докажет, что брак не был фиктивным, и мы либо расстаёмся по мировой, либо вы останетесь моим мужем.

— Стерва, притворялась, что плохо знаешь русский, а сейчас и говоришь практически без акцента, и законы откуда-то знаешь, — разозлился муж.

— Мы разводимся, у меня есть вид на жительство, ты выплачиваешь мне компенсацию, имущество так и быть делить не будем. Я предлагаю такой вариант, — сказала я твёрдо и решительно.

— Я бы дополнила: вы не будете проживать в России год.

— И где я по-вашему буду жить?

— Это твои проблемы, — бросил почти уже бывший муж.

Подписав мировое соглашение, я получила приличную сумму денег и была рада. На этот раз не всё так плохо. Единственная проблема — куда я сейчас могла поехать с казахским паспортом и казахским гражданством? Ну не в Казахстан же. Да, пока год учу их язык, можно будет уже возвращаться на родину.

***

Можно было бы, конечно, рвануть в одну из стран СНГ — там, по крайней мере, поймут русскую речь. Но нелюбовь к русским стала своего рода универсальной валютой на постсоветском пространстве. Так какая, к черту, разница, куда ехать?

Придирчиво пролистывая сайты по найму, я наткнулась на царское предложение. Вакансия юриста в совместном российско-казахском предприятии в Алматы. Компания «Евразия-Легал» специализировалась на сопровождении трансграничных сделок — от сложной логистики до арбитражных споров. Требования выглядели обманчиво просто: высшее юридическое образование, свободный русский и желательное знание казахского. Зарплата, указанная в тенге и пересчитанная в уме, заставила сердце пропустить удар — она в разы превышала московские ставки.

«Это шанс!» — пронеслось в голове. И тут же обрушилось осознание: «Черт, диплом… он же дома, в той, прошлой жизни». Господи, о чем я? Это у Светланы, юриста с десятилетним стажем, был красный диплом МГЮА. А у Айгуль, в чьем теле я теперь заперта, не было ничего, кроме аттестата о среднем образовании.

Отбросив рефлексию, я двинулась в переход на «Киевской». Это подземелье столичных возможностей, встретило меня гулом предложений от которых нельзя было отказаться.

За пару тысяч рублей я стала обладательницей «диплома» негосударственного вуза — корочки из плотного картона с водяными знаками и тускло поблескивающей голограммой. Выглядел он на удивление убедительно. «Скажу, что училась заочно, если спросят», — эта мысль стала моей мантрой.

Сборы были короткими. Дорожная сумка, минимум вещей, билет в один конец. И я полетела навстречу новой жизни, в Казахстан.

***

Четыре часа полета. Я вжалась в иллюминатор, наблюдая, как под крылом «Аэрофлота» проплывают облака, похожие на комья грязной ваты. В сумке лежал поддельный диплом, и его присутствие ощущалось почти физически. Самолет гудел, наполненный суетливой жизнью: бизнесмены в костюмах, семьи с детьми, туристы, предвкушающие величие гор.

«А вдруг на собеседовании спросят на казахском? — паническая мысль обожгла сознание. — Но ведь вакансия была на русском. Компания совместная. Должны понять».

Приземление в аэропорту Алматы вырвало меня из оцепенения. Я шагнула на трап и вдохнула. Воздух был другим — чистый, прохладный. Город раскинулся в предгорьях, сияя на солнце. Изящные небоскребы из стекла и бетона соседствовали с парками, а на горизонте, словно корона, возвышались заснеженные пики Заилийского Алатау. Это было красиво. Пугающе красиво.

Такси несло меня в центр, в самое сердце деловой жизни города.

***

Офис «Евразия-Легал» располагался в одном из стеклянных гигантов бизнес-центра «Нурлы Тау». Я одернула строгий деловой костюм, поправила волосы. Хиджаб? Нет, я не умела и не собиралась его носить. Это было бы еще одной ложью поверх всех прочих.

На ресепшене меня встретила молодая казашка с безупречным русским: — Здравствуйте, вы на собеседование?

Я молча кивнула и была препровождена в кабинет директора. За массивным столом из темного дерева сидел солидный мужчина лет пятидесяти. Казах, но с совершенно русским именем — Иван Петрович. Рядом с ним расположилась его заместитель, женщина европейской внешности, которую представили как Ольгу.

— Айгуль Ерболатовна, расскажите о себе, — начал Иван Петрович.

Я говорила. Рассказывала об «опыте», который принадлежал Светлане. Мой рассказ о ведении дел в арбитраже и сопровождении M&A-сделок звучал, кажется, уверенно. Я протянула им папку с документами. Директор бегло просмотрел диплом, кивнул и неожиданно перешел на казахский: — Сіз қазақ тілін білесіз бе? (Вы знаете казахский язык?)

Кровь отхлынула от лица. — Ә… Жоқ, бірақ мен қазақпын, — с трудом выдавила я, вспоминая фразы, заученные в самолете. (Э… Нет, но я казашка). — Я родилась здесь, но выросла в русскоязычной семье. Кроме базовых слов, которые успела выучить, языком не владею. Но я быстро учусь и готова наверстать упущенное.

Ольга мягко улыбнулась, снимая напряжение.

— Мы российско-казахское предприятие, Айгуль. Основной документооборот, контракты с российскими партнерами — все ведется на русском. Казахский язык необходим для работы с местными госорганами, судами и на некоторых переговорах, но для этого у нас в штате есть переводчики. Главное — ваш энтузиазм и понимание обеих культур. Вы казашка, и это плюс: вы интуитивно понимаете местный менталитет, традиции. Диплом в порядке, а опыт мы проверим на практике.

Иван Петрович поставил точку: — В Казахстане сейчас делается акцент на развитие государственного языка, и это правильно. Но для нашего бизнеса приоритетом остается эффективность. Мы принимаем вас на испытательный срок. Добро пожаловать в команду!

Меня взяли. Взяли, несмотря на фальшивый диплом, который, по счастью, не стали пробивать по базам, и на почти нулевое знание казахского. Оказалось, компании нужен был не столько безупречный лингвист, сколько мост между двумя культурами. Я мысленно поклялась себе выучить язык. Просто для того, чтобы однажды эта ложь стала чуть ближе к правде.

***

Контракт был заключен на год. Испытательный месяц пролетел незаметно. Я сняла уютную квартиру в «золотом квадрате» Алматы и с головой погрузилась в работу: двусторонние договоры, таможенные споры, корпоративное право. Начальство было довольно моей хваткой и дотошностью. Я записалась на курсы казахского, чтобы перестать чувствовать себя самозванкой.

Но злой рок, преследовавший меня из одной жизни в другую, настиг и здесь. Я оказалась беременна.

Что теперь? Меня уволят, это очевидно. Никто не станет держать в штате сотрудницу, которая чрез 9 месяцев уйдет в декрет. Нужно работать, сколько смогу, а потом… потом искать новое убежище.

Возвращение в Россию было под запретом. Какая еще республика сможет меня приютить? И что делать с ребенком? Я не могу его оставить себе. Что, если я снова перемещусь? Если однажды проснусь в другом теле, за тысячи километров отсюда, а мой ребенок останется один?

Эта мысль была страшнее смерти.

Девятый месяц подходил к концу. Я аккуратно вписала в бланк контакты своего бывшего мужа, единственного человека, который мог бы позаботиться о ребенке.

Родильный зал. Яркий свет ламп. Я спокойно и твердо шагнула на родильное кресло, чувствуя себя уверенно.

— У вас девочка, — донесся до меня голос акушерки сквозь пелену боли.

Пронзительный детский плач разорвал стерильную тишину операционной. А я… я провалилась в темноту.

Глава 8

Сознание вернулось рывком, будто меня выдернули из глубокого сна и бросили в ледяную воду. Вокруг суетилась молодая девушка, в ее руках панически дрожал стакан с водой.

— Евгения Ювашевна, очнитесь… У нас эфир…

Евгения Ювашевна? Я? Голова гудела. Я лежала на чем-то мягком и в то же время жестком. Красная ковровая дорожка в каком-то помпезном, казенного вида холле. Поднявшись с помощью ассистентки, я сделала несколько шагов к огромному овальному зеркалу в позолоченной раме.

Из зазеркалья на меня смотрела… старуха. Усталое, изборожденное морщинами лицо, но с пронзительным, несломленным взглядом. Это было лицо женщины, прожившей не одну жизнь, видевшей взлеты и падения сильных мира сего. Это было лицо Джуны Давиташвили.

— Какой сегодня день? — мой голос прозвучал хрипло и незнакомо.

— 8 июня 2014 года, — с удивлением ответила ассистентка.

2014-й. Не девяностые, как я сначала подумала, но все равно — прошлое. И тут ко мне подошел мужчина в очках и вытянутом свитере:

— Джуна, вы готовы к съемкам?

В голове пронеслось короткое, емкое ругательство, которое я, к счастью, не произнесла вслух. Целительница, провидица, ассирийская царица… Я, юрист, привыкший работать с документами и фактами, оказалась в теле женщины, чья биография сама по себе была сборником мифов и легенд.

Что ж, если я теперь провидица, то у меня есть огромное преимущество. Я — из будущего. Я знаю то, чего не знает никто в этом времени. И я могу рассказать им такое…

Я села в кресло, до которого, видимо, не дошла в прошлый раз, и жестом показала, что готова.

***

Студия. Яркий свет софитов. Ведущий зачитывал мою «биографию», и я слушала ее как чужую, пытаясь отделить правду от вымысла желтой прессы. Президент «Международной академии альтернативных наук»… Краткосрочный брак с Игорем Матвиенко… Пациенты от Горбачева до Пугачевой…

«Значительные долги… Онкологическое заболевание… Трагический финал…» — эти обрывки информации из будущего вспыхнули в моей памяти. Значит, мне остался всего год. Год в этом теле.

— Джуна, — вкрадчиво начал ведущий, — вся страна смотрит на вас. Скажите, что ждет нас? Что ждет мир в ближайшие годы?

Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Что говорить? Нельзя рубить правду-матку. Перед глазами встали образы. Я потерла виски, видения не исчезали. И как она с ними живет? С ума можно сойти.

— Джуна, — напомнил о себе ведущий.

— Я вижу… — начала я медленно, глядя прямо в камеру. — Я вижу, как через пять лет над миром поднимается тень. Тень с короной, но не из золота. Она накроет всех, от царей до нищих, и заставит мир замереть, затаить дыхание. Люди будут бояться дышать рядом друг с другом.

Ведущий напрягся. В студии повисла тишина.

— Я вижу, что скоро железная птица, полная людей, падет с небес над полями подсолнухов, и горе будет безмерным…

Я говорила о том, что видела: о пандемии, о трагедии рейса MH17, которая случится всего через месяц. Я говорила туманно, но для тех, кто доживет, мои слова прозвучат как чистое пророчество.

— Но что же делать? — прошептал ведущий.

— Ценить. Ценить каждое мгновение, каждый вздох, каждого, кто рядом. Грядут времена, когда простое человеческое общение станет роскошью. И помните, никакая наука не поможет, если в сердце нет любви и сострадания.

Эфир закончился. Съемочная группа смотрела на меня со смесью ужаса и благоговения. Моя ассистентка плакала.

***

Вернувшись в огромную, пустую квартиру Джуны на Арбате, я снова подошла к зеркалу. Старое, больное тело. За плечами — груз чужой славы, чужих тайн. Впереди — всего один год.

Смогу ли я что-то изменить? Не для мира — мир я изменить не в силах. Для нее. Для Евгении Ювашевны Давиташвили. Примириться с теми, с кем она была в ссоре, и встретить финал не в одиночестве и тяжбах, а с достоинством.

Юрист во мне требовал систематизировать факты и составить план. Писатель-фэнтези шептал, что это самый невероятный сюжет, который только можно было представить. А женщина в зеркале просто устало смотрела на меня.

У меня есть год. И часы уже начали свой отсчет.

Мое пророчество в прямом эфире раскололо общество. Для одних я стала оракулом, для других — главной мишенью. Едва я начала свою работу по расчистке наследия Джуны, как на меня обрушились атаки. Они действовали по-разному, но цель у них была одна: уничтожить то, что осталось от «ассирийской царицы».

***

Я включила телевизор, по первому каналу шло ток-шоу «Линия Огня»

— Добрый вечер! Это «Линия Огня», и сегодня мы говорим о женщине-легенде — Джуне Давиташвили! Ее недавнее пророчество о «павшей железной птице» всколыхнуло страну. Одни уверены — это дар свыше. Другие кричат — это чудовищная манипуляция! Так кто же она? Провидица или гениальная шарлатанка, теряющая рассудок? Профессор Воронин, вам слово. Наука верит Джуне?

— Олег, наука не оперирует категорией «веры». Наука оперирует фактами. А факты таковы: мы имеем дело с классическим «эффектом Барнума». Нам дали крайне расплывчатую фразу о «птице» и «полях подсолнухов». После ужасной трагедии с «Боингом» эту фразу задним числом подогнали под свершившийся факт. Это не пророчество, это циничная игра на общей тревожности и горе людей!

— То есть, вы утверждаете, что это случайное совпадение?

— Я утверждаю, что это преднамеренная манипуляция! Если у госпожи Давиташвили есть дар, пусть докажет его в условиях контролируемого эксперимента.

— Сильное заявление! В нашей студии находится ученик Джуны, давайте спросим у него. Валерий, вы знали Джуну многие годы. Вы согласны с профессором?

— Профессор говорит о вещах, которых не понимает… Он смотрит снаружи. А я… я видел все изнутри! И то, что происходит сейчас, гораздо страшнее, чем шарлатанство!

— Что вы имеете в виду?

— Учительница… она не в себе! После этого эфира она изменилась. Она прекратила приемы, выгнала всех нас, тех, кто был ей предан! Она распродает священные вещи, ее картины, ее амулеты, которые помогали людям! Она говорит, что платит по каким-то долгам… Какие долги?! Ее просто грабят! Вокруг нее появились темные личности, адвокаты, которые изолировали ее от мира и теперь просто растаскивают ее наследие!

— У нас в гостях, еще одна ученица Джуны. Инна Захарова.

— Что вы такое говорите, Валерий?! Как вам не стыдно! Я разговаривала с Евгенией Ювашевной по телефону неделю назад! Это была абсолютно светлая, вменяемая женщина! Да, она устала, она не хочет больше этого шума! А вы, вместо того чтобы поддержать ее, поливаете грязью на всю страну! Может, дело в том, что вас просто отлучили от кормушки?

— От кормушки?! Да я жизнь положил на служение ей! А вы… вы приходили раз в год за «энергетической подпиткой»! Вы не знаете, что там творится! Она сидит в запертой квартире, а ее имущество уходит с молотка! Это не ее воля!

— Коллеги, давайте не будем скатываться в базарную брань. По сути, уважаемый… э-э… Валерий, подтверждает мои слова, но с другой стороны. Неважно, что это — сознательная афера или результат старческой недееспособности и влияния мошенников. Итог один: общество введено в заблуждение. Феномена нет. Есть либо обман, либо бред больного человека, — вклинился профессор.

— Это трагедия нашего общества, которое готово растерзать любого, кто не вписывается в ваши узкие рамки! Вы, профессор, с вашими пробирками, и вы, Валерий, с вашей предательской обидой! Вы просто не можете смириться с тем, что есть в мире что-то выше вашего понимания! — высказалась Захарова.

— Страсти накаляются! Научный скепсис против свидетельств из ближнего круга! Предательство или спасение? Великий дар или великий обман? Мы продолжим этот спор после короткой рекламы! Не переключайтесь!

Я усмехнулась и выключила телевизор.

Папарацци дежурили у моего подъезда круглосуточно. Любой выход из дома превращался в погоню. Они пытались подкупить консьержку, соседей, медсестру из паллиативной службы. Моя квартира была в настоящей осаде.

Задернуты шторы. Отключен городской телефон. Продукты доставляет ассистентка.

Вся моя энергия уходила на внутреннюю работу: систематизацию архива, написание мемуаров и подготовку к финалу. Я знала, что у меня нет времени на эту войну. Мой главный враг — не профессор и не бывший ученик. Мой главный враг — время, и оно было на исходе.

К весне 2015 года буря утихла. Не получив от меня никакой реакции, медиа переключились на новые скандалы. Они так и не поняли, что воевали не с Джуной. Они воевали с юристом из будущего, для которого их интриги были лишь мелкой рябью на реке времени, неумолимо текущей к своему устью. Я победила их не силой, а безразличием. И в обретенной тишине смогла спокойно дописать последнюю главу.

Рассвет 8 июня 2015 года

В свое последнее утро я проснулась рано. Боль была невыносимой — я лечила себя нетрадиционными методами. Попросила ассистентку помочь мне сесть в кресло у окна. На арбатских крышах занимался рассвет.

Год. Целый год чужой жизни. Я не совершила чудес. Я не исцелила неизлечимое и не предотвратила катастрофы. Но меня мучал вопрос, как я узнала о пандемии, которая случится в 2019-м, если я сама из 2018-го. Джуна и правда видит будущее? Это оставалось для меня загадкой.

Я закрыла глаза, и сознание начало медленно таять, растворяясь в первых лучах московского солнца.

Глава 9

Боль исчезла, и я провалилась в небытие. Вместо нее пришло мягкое, обволакивающее чувство, словно я погрузилась в теплую ванну после долгого зимнего дня.

«Наконец-то», — подумала я с облегчением.

Меня кружило в светящемся водовороте. Он был похож на смерч, но без угрозы и ярости обычной бури. Скорее — на спираль из молочного света, нежную и манящую. Я чувствовала себя пушинкой, невесомой частицей, которая порхает в потоках невидимого ветра. Тело больше не тянуло вниз. Его словно и не было вовсе.

Водоворот поднимал меня все выше, и я не сопротивлялась. Зачем? Там, внизу, в том мире, где я оставила свою боль и страх, мне больше ничего не светило. Только страдания. Только бесконечные попытки вернуться в собственное тело, которые раз за разом проваливались.

И вот — свет стал ярче. Водоворот замедлился. Я будто выплыла на поверхность невидимого океана и оказалась…

Нигде.

Вокруг простиралось бескрайнее пространство. Не черное, не белое — оно было всем сразу. Словно холст, на котором еще не нарисовали картину, но уже заложили все цвета мира. Здесь не было ни верха, ни низа, ни горизонта. Только бесконечность.

— Тебе сюда рано, — произнес приятный голос.

Он звучал отовсюду и одновременно изнутри меня. Глубокий, теплый, с едва уловимыми нотками снисхождения.

— Кто ты? — Я огляделась, пытаясь найти источник звука.

Никого. Ни фигур, ни силуэтов. Только это необъятное, дышащее светом пространство.

— Я — Бог, — просто ответил голос.

Я замерла. Вернее, я думала, что замерла, хотя здесь у меня не было тела, чтобы замирать.

— Я… в раю? — выдохнула я. — Наконец-то!

Облегчение накрыло меня волной. Значит, все закончилось. Все эти кошмары, все мучения, вся эта безумная гонка между телами — все позади.

И я, захлебываясь словами, начала рассказывать.

О том, как меня пытались вернуть. О старой ведьме с ее проклятыми ритуалами. О том, как я раз за разом попадала не в свое тело, а в чужие судьбы, чужие жизни. О Вольском — этом чудовище, из-за которого все началось.

— А он умер? — спросила я, наконец остановившись, чтобы перевести дух (хотя и дышать мне здесь не требовалось). — Вольский всё-таки умер, и я попала сюда? Или… или это я умерла, а он вернулся в свое тело?

Пауза.

— Для тебя это важно? — голос звучал мягко, но с любопытством.

— Да! — воскликнула я. — Зло должно быть наказано!

Бог рассмеялся.

Это был негромкий смех — не насмешливый, а скорее добрый, понимающий. Словно отец, который слушает наивные рассуждения ребенка о справедливости.

— Ты права, — сказал Он. — Зло действительно должно быть наказано. Но ты забываешь одну вещь: справедливость — это не всегда месть. И не всегда смерть.

Я нахмурилась. Вернее, почувствовала, что нахмурилась.

— Но он…

— Я знаю, что он сделал, — голос стал тверже. — Я вижу все. Вольский получит своё. Но не так, как ты думаешь. А вот ты… — Он сделал паузу. — Тебе сюда рано.

— Что? Но я же…

— Ты не умерла, — сказал Бог. — Ты на грани. Балансируешь между мирами. И да, я мог бы забрать тебя сейчас. Но у тебя остались незаконченные дела на Земле. И твоя семья. Они ждут тебя.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Мне тридцать, — тихо сказала я. — Я не замужем. У меня нет детей. Какая семья?

— Родители. Друзья. Те, кто любит тебя, — ответил Он. — И ещё… всё впереди. Твоя история только начинается.

— Но я устала! — вырвалось у меня. — Я больше не могу! Мне было так больно, так страшно… Почему я должна возвращаться?

— Потому что у тебя есть миссия, — голос стал серьезным. — Важная. То, что произошло с тобой — не случайность. Ты прошла через чужие жизни, видела чужую боль, чужие грехи. Ты поняла то, что большинство людей не понимают за всю свою жизнь. И теперь ты нужна там. Чтобы остановить то, что началось.

— Вольский?

— Есть силы, которые используют знания не во благо. Та ведьма, которая пыталась тебе помочь — она лишь пешка. Кто-то использует древнюю магию, чтобы открыть врата. И если их не остановить…

— Что будет?

— Хаос. Души, застрявшие между мирами. Живые, которые не могут умереть. Мертвые, которые не могут уйти. Ты видела малую часть этого кошмара на себе. Представь, если это случится со всеми.

Я молчала. Внутри боролись страх и… что-то ещё. Чувство долга? Или просто упрямство?

— Я не герой, — наконец сказала я.

— Героями не рождаются. Ими становятся, — ответил Бог. — И ты уже прошла половину пути. Осталось только вернуться и закончить начатое.

— А если я откажусь?

Пауза.

— Я не заставляю. У каждого есть выбор. Ты можешь остаться здесь. Обрести покой. Или вернуться. И, возможно, найти то, чего тебе не хватало всю жизнь.

— Что именно?

— Смысл.

Слово повисло в пространстве, словно созвездие.

Я закрыла глаза. Вспомнила маму. Её руки, которые всегда пахли лавандой. Отца, который учил меня кататься на велосипеде. Подругу Ленку, брата, которые после моего исчезновения, наверное, сходят с ума.

И что-то внутри меня щелкнуло.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Я вернусь.

Голос улыбнулся — я не видела этого, но чувствовала.

— Я знал, что ты так решишь.

— Как мне… как мне найти своё тело?

— На этот раз я помогу. Но дальше ты пойдешь сама. Помни: ты сильнее, чем думаешь. И ты не одна. Когда придёт время — ты поймёшь.

Свет вокруг начал сгущаться, формируя новый водоворот.

— Подожди! — крикнула я. — А как же справедливость для Вольского?

— Ты сама её найдёшь, — ответил голос, уже отдаляясь. — Иди. Твоя история ждёт.

И водоворот затянул меня обратно — вниз, в мир боли и страха, но также надежды и любви.

Я летела, зная, что на этот раз найду правильный путь.

Домой.

Когда я открыла глаза — настоящие, живые глаза — надо мной склонилась Матильда. Её лицо было мокрым от слёз.

— Ты вернулась, — прохрипела она. — В своё тело. Наконец-то.

Я попыталась пошевелить пальцами. Получилось. Моё тело.

— Да, — прошептала я. И улыбнулась.

Глава 10

— Какое сегодня число?

— Девятое октября, — обрадовался брат моему воскрешению.

— А год? Год какой? — в голосе зазвенела тревога.

— Две тысячи восемнадцатый, — улыбнулся он.

— Что? Всего одна ночь? — прошептала я, не веря. — Но я прожила в теле Айгуль девять месяцев, а в теле Джуны — целый год! А здесь прошла всего ночь?

— С этого момента, пожалуйста, поподробнее, — остановил меня брат.

И я начала рассказывать. Сбивчиво, захлёбываясь словами, я вываливала на них всё: и про рынок рабынь, где меня продавали как вещь; и про бандитов, поймавших меня, чтобы выманить Каина; и про клеймо брачной аферистки. Я поведала, как целый год медленно угасала от рака в теле Джуны и как, наконец, увидела Всевышнего, — и Он отправил меня обратно.

Матильда внимательно слушала мою исповедь, а брат то и дело перебивал, уточняя детали.

— Что с Вольским? — наконец спросила я, оглядываясь.

— Он… несколько не в себе. Мы с охранником перенесли его в спальню.

— Насколько «не в себе»?

— Пускает слюни, — ответил брат. — И кстати, в его столе, который он разблокировал, когда доставал тебе деньги, я нашёл папку. Там были коды и пароли, и… один странный бланк, заверенный нотариусом.

— И что за бланк?

— О назначении душеприказчика. И там стоит твоё имя. Ты теперь опекун Вольского. Договор вступает в силу с момента установления его недееспособности. А это, — он кивнул в сторону спальни, — теперь легко доказать.

— Бред! — вспыхнула я. — Мы даже не знакомы! Откуда он вообще мог обо мне узнать? Сомневаюсь, что ты ему рассказывал.