Бесплатный фрагмент - Тени минувшего

ТЕНИ МИНУВШЕГО

КНИГА ВТОРАЯ

Аннотация ко второй книге (продолжение первой книги «Женщина дракона»)

Она хотела просто собирать травы. А оказалась в плену у того, кого боялась и желала одновременно.

Прошло десять лет.

Зефира, младшая сестра воительницы Линги, всегда жила тихой жизнью целительницы. Она не искала приключений, не мечтала о подвигах — только о мирном небе над головой и свежих травах в корзине. Но однажды её похищает Рагнар — глава клана ящеров, тот самый, который десять лет назад захватил Лингу на поле боя. Он ждал десять лет. Он не получил её сестру. Теперь он хочет её.

Зефира становится пленницей в мире, где правят клыки и чешуя, где каждый взгляд — испытание, а каждое прикосновение — граница между страхом и неведомой, пугающей, влекущей силой.

Но не она одна оказывается на перепутье.

Торин, сын Тайры, узнаёт шокирующую правду: его настоящий отец — ящер. И когда тайна прошлого вскрывается, он делает выбор, который навсегда меняет его жизнь — и жизнь тех, кто его любит.

А где-то на юго-востоке, у холодных вод Великого моря, исчезает Мэйван — дочь Дрогана и Линги. Её похищает клан Морских драконов. Те, кто живёт в скалах и дышит водой. Те, кто ждал своего обещания триста лет.

Прошлое не уходит. Оно ждёт в тени. И каждая новая судьба плетётся из старых нитей — долга, чести, любви и ненависти.

Удастся ли Зефире приучить хищника?

Сможет ли Торин принять своё истинное происхождение?

И что скрывает морская глубина, в которую без следа ушла Мэйван?

Вторая книга цикла. Продолжение истории, где драконы говорят на языке огня, ящеры помнят старые обиды, а сердцу не прикажешь — даже когда оно бьётся в груди врага.

Часть первая. КОРНИ

Глава 1. Разговор у очага

Зефира вошла в дом родителей, когда два солнца уже клонились к закату, окрашивая небо в густые фиолетовые и розовые тона. Длинные тени от деревьев тянулись через двор, и ветер, пахнущий сухими травами и нагретой за день землёй, тихо шелестел листвой за окном.

Внутри было тепло. Очаг, сложенный из тёмного камня, всё ещё горел, хотя вечерняя готовка давно закончилась. Над огнём висел пустой котёл, и в его чёрных боках отражались пляшущие языки пламени. На полках вдоль стен стояли глиняные горшки с травами, кореньями, мазями — целое царство запахов, которые Зефира знала с детства. Мята, зверобой, тысячелистник, что-то сладкое, что-то горькое, что-то терпкое, от чего щипало в носу.

Её мать, Мелинда, сидела за столом, перебирая сухие цветы, и её пальцы, тонкие, быстрые, двигались с той лёгкостью, которая приходит только после десятилетий работы.

Эрик сидел у окна, на низкой скамье, положив на колени старый меч. Он чинил его — точил лезвие, подтягивал ремешки на рукояти. Его руки, тяжёлые, мозолистые, покрытые шрамами, двигались с удивительной нежностью, словно он ласкал не оружие, а живое существо. Золотая змея в его волосах блестела в свете угасающего дня, и в этом блеске было что-то от прежнего величия, от тех времён, когда он был не просто главой клана, а молодым воином, готовым свернуть горы.

Зефира стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на них. Отец и мать. Два человека, которые прожили вместе больше тридцати лет, вырастили троих детей и сейчас наслаждались внуками. Она видела их каждый день, но сегодня почему-то смотрела иначе. Сегодня она хотела понять, что держит их вместе. Что заставило их выбрать друг друга.

— Мам, — сказала она, отрываясь от двери и проходя к очагу. — Расскажи, как вы с отцом познакомились.

Мелинда подняла голову. Её тёмные волосы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. Белая капля тики на лбу блеснула в свете огня, и в этом блеске Зефира увидела ту женщину, которой её мать была когда-то — молодую, красивую, смелую.

— С чего вдруг? — спросила Мелинда, но в её голосе не было удивления. Только лёгкая, едва уловимая усмешка.

— Просто хочу знать, — ответила Зефира, садясь на лавку у очага. Она поджала под себя ноги, обхватила колени руками. — Вы никогда не рассказывали нам. Я знаю только то, что все знают. Что ты спасла папу и всё.

Эрик отложил меч. Он посмотрел на жену, и в его глазах, обычно суровых, почти неприступных, мелькнуло что-то тёплое. Что-то такое, что Зефира видела не часто — только когда мать смеялась, или когда отец смотрел на внуков.

— Я тогда чуть не умер, — сказал он. — Да и она меня спасла.

Мелинда усмехнулась, не поднимая глаз от трав.

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю, — возразил Эрик. — Помнишь ту рану? Я думал, конец.

— Ты всегда думаешь, что конец, — парировала Мелинда. — Каждый раз, когда даже просто чихаешь.

Зефира рассмеялась.

— Ладно, — сказала Мелинда, откладывая цветы. — Садись поближе. Расскажу.

Зефира подвинулась. Огонь в очаге тихонько потрескивал, и в этом звуке было что-то убаюкивающее, домашнее, обещающее покой.

— Это было утром, — начала Мелинда. — Два солнца уже высоко поднялись в небе.

Она помолчала, глядя на огонь, и Зефира поняла — мать видит не пламя, а то утро, много лет назад.

— Вдруг слышу — топот. Крики. Выглянула наружу и вижу: скачут воины. На кортунах. А на одном из них, весь в крови, лежал без сознания твой отец.

— Я был неосторожен, — уточнил Эрик. — Меня ранил трек.

Он помолчал, и Зефира заметила, как его лицо стало жёстче — не от боли, а от воспоминания о той глупости, которую он совершил в молодости.

— Трек — это огромный зверь, вы же знаете? — спросил он.

— Мы-то знаем, — ответила Мелинда, и в её голосе послышались весёлые нотки.

— Он выше любого кортуна, с толстой, грубой шкурой, которую не всякое копьё пробьёт, — продолжал Эрик. — Два длинных, острых рога торчат вперёд — каждый с добрый меч длиной. А хвост… хвост у него как дубина: один удар — и кости переломаны. Мы охотились на него, но я погнался за ним один, не дожидаясь остальных. Думал, справлюсь. Он поднялся на дыбы, ударил хвостом — и меня отбросило на камни. Я был оглушён от удара, и вот тогда одним из рогов он и распорол меня… — он покачал головой. — Очнулся уже на кровати в комнате твоей матери.

— Мясо трека, кстати, очень вкусное, — добавил он. — Вы же его ели не раз. Но охотиться на него лучше всем кланом.

Зефира слушала, затаив дыхание. Она ела мясо трека много раз, но никогда не думала, что это животное когда-то едва не убило её отца.

— Молодой был, горячий, самоуверенный, — сказал Эрик, качая головой. — В итоге чуть не умер. Не на поле боя — на охоте.

В его глазах мелькнула тень былого стыда.

Мелинда продолжала:

— Они привезли его к нашему дому. Кричали: «Глава ранен! Где целительница?» Я стояла возле двери.

Она замолчала. Её пальцы, лежавшие на столе, дрогнули.

— Он был весь в крови. Воин держал его за плечи, чтобы не упал. Я посмотрела на рану — глубокую, от бока до поясницы. И поняла: если не сделать что-то сейчас, он умрёт. Я сказала: «Перенесите его в дом. И оставьте нас». Воины слушались беспрекословно, они понимали, что ситуация серьёзная. До своего поселения они не успели бы его довести, чтобы там их целители смогли одним движением руки затянуть любую рану, как ты, — Мелинда глянула на дочь и продолжала. — Он бы просто истёк кровью.

— Так как твой отец был без сознания, — Мелинда продолжала, и в её глазах мелькнула загадочная улыбка, — я дала ему обезболивающее рот в рот. По-другому не получалось. Рана была очень глубокой. Я работала несколько часов. Зашивала, промывала, прижигала. У меня всё получилось. Через несколько часов он пришёл в себя.

— И что ты сказал? — спросила Зефира у отца.

Эрик усмехнулся.

— Я спросил: «Кто ты?» А она ответила: «Та, кто тебя спас. Замолчи и не мешай».

Зефира расхохоталась.

— Никто не смел так со мной разговаривать, — сказал Эрик. — А она посмела.

— И ты влюбился?

— Да, — Эрик усмехнулся.

Мелинда покачала головой.

— Он долго не оставался у нас. Как только смог встать, сразу уехал со своими воинами. Но перед этим посмотрел на меня и сказал: «Я вернусь». И ускакал.

— И? — спросила Зефира.

— Я вернулся, — ответил отец, и в его голосе зазвучала гордость. — Со сватами и подарками. Твоя мать не сопротивлялась. Я же красавец, — он довольно улыбнулся, — разве она смогла бы мне отказать?

Мелинда шутливо стукнула его по плечу.

Зефира смотрела на родителей, и в её груди разливалось тепло. Она знала эту историю, но не в таких подробностях, никогда не слышала её так — из первых уст, с паузами, с вздохами, с теми мелкими деталями, которые делают прошлое живым. Она видела, что родители очень счастливы. Они любят друг друга.

Мелинда подошла к дочери, обняла её, прижала к себе. От неё пахло травами — теми самыми, которые она перебирала, — и ещё чем-то родным, уютным, что Зефира не могла назвать, но чувствовала кожей.

— Ты тоже когда-нибудь встретишь свою любовь, — сказала Мелинда. — Так же, как твоя сестра и брат.

— Я понимаю, — прошептала Зефира.

Они посидели ещё немного, глядя на огонь. Эрик вернулся к своему мечу, Мелинда — к травам. Зефира смотрела на них и думала о том, что её сестра уже нашла своё счастье в замке дракона. Тристан тоже. А она? Она пока ещё нет.

Но сердце подсказывало — что-то скоро изменится.

— А жемчужина? — спросила Зефира, когда тишина затянулась. — Откуда она взялась?

Эрик поднял голову. Меч замер в его руках. Он посмотрел на жену, потом на дочь, и в его глазах мелькнуло что-то — не грусть, не боль, а скорее светлая, далёкая память.

— Жемчужина… — повторил он. — Это старая история. Очень старая.

— Расскажи, — попросила Зефира.

Эрик отложил меч, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно, туда, где за горами уже угасал последний свет

Они не знали, что за окном, в тени старого дерева, стоял Торин и слушал.

Он возвращался с вечерней прогулки, когда голос Эрика, донёсшийся сквозь приоткрытое окно, заставил его остановиться. Он говорил о жемчужине. Торин знал: благодаря этому артефакту ящеры не нападают на их земли уже много столетий. Но откуда она взялась — никто никогда не рассказывал. Он и сам не спрашивал — не до того было, да и казалось, что это неважно. А сейчас тайна сама плыла в его руки.

Он прижался спиной к шершавому стволу, боясь даже дышать, чтобы не выдать себя. В груди колотилось сердце — не от страха быть пойманным, от предвкушения. Сейчас он узнает, откуда взялась эта жемчужина Великого моря, и будет хвастаться перед сестрой, которая считает себя очень умной, читая разные книжки.

— Давно, — начал Эрик, — задолго до того, как я родился, задолго до того, как родился мой отец, жил один воин. Его звали Велер. Он был целителем нашего клана.

— Однажды, — продолжал он, — Велер отправился к Великому морю. Он хотел не только увидеть мир, но и укрепить свою внутреннюю силу. Говорили, что возле Великого моря сам воздух пропитан древней магией. Достаточно провести там несколько дней, дыша солёным ветром, и воин становился сильнее, а его дух — крепче.

Зефира слушала, затаив дыхание. Огонь в очаге тихонько потрескивал, и в этом звуке было что-то древнее, как сама эта история.

— Он ехал на кортуне несколько дней, — сказал Эрик. — Пересёк горы, леса, долины. И когда, наконец, вышел к берегу, то увидел женщину, лежащую на песке. Её тело было синим, как морская глубина, волосы — серебряными, как лунный свет. Она была сильно ранена, из раны на боку хлыстала голубая кровь.

— Это была Морская дева? — спросила Зефира. Она слышала о них от старейшин.

— Да, — ответил Эрик. — Дух моря. Морская дева, как их называют в старых легендах. Она лежала на песке, бледная, обессиленная, с глубокой раной на боку, без сознания. Он спас её своей внутренней силой. Провёл рукой — и рана затянулась. Ты же знаешь: у кого-то из нас синее пламя — это воины. А другие, как ты, могут использовать свою внутреннюю энергию иначе. Синим пламенем, ты не владеешь, как Линга. Ты родилась целителем.

— Я знаю, — сказала Зефира. — А потом? — спросила она.

— Она очнулась, — сказал Эрик. — Посмотрела на него и сказала: «Ты спас меня. Я отблагодарю тебя за это». И она протянула ему жемчужину — белую, переливающуюся, тёплую, как живое сердце.

— «Эта жемчужина будет защищать твой клан. Я знаю, что ящеры нападают на вас каждые двадцать лет, — продолжал Эрик. — Она запоёт, если легонько стукнуть её, когда они приблизятся. И ящеры, чьи тела не выносят её песни, будут бежать. Если успеют — её песня разорвёт им внутренности».

— Велер вернулся домой. Жемчужина хранилась в нашем клане с тех пор, защищая нас от ящеров.

— Пап, а что будет с Торином? — голос Зефиры дрогнул. — Он же ящер, хоть и не знает об этом. Если запоёт жемчужина, он не погибнет?

Торин, стоявший под старым деревом за окном, замер. То, что он только что услышал, повергло его в шок — такой глубокий, что на мгновение мир вокруг потерял краски. Рука, которой он касался шершавого ствола, застыла, пальцы впились в кору.

— Это должна знать Тайра, — ответил Эрик. — Насколько сильно она погасила его сущность. Но я бы не стал брать его с собой, когда придётся использовать жемчужину — на всякий случай. — Он помолчал. — Но до этого ещё лет десять. Так что потом решим, если надо будет.

Торин медленно отступил от дерева. Его ноги стали ватными, но он заставил себя идти. Не к дому, куда он направлялся, а прочь — в другую сторону, где никого не было, где можно было остаться одному.

Он брёл по окраине посёлка. Уже темнело. Два солнца ушли за горизонт, и на небе зажглись первые звёзды. Люди расходились по домам. Он дошёл до старого дерева на краю поселения, сел под ним, прислонившись спиной к шершавому стволу, и закрыл глаза.

В голове шумело. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались и снова сходились в один тугой узел.

«Значит, Тристан не мой родной отец. Мой отец — ящер. Вот почему мне иногда снились такие странные сны. Вот зачем я пью каждое утро это лекарство — не потому, что у меня слабое здоровье, а чтобы скрыть то, кто я есть на самом деле».

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

«В двенадцать лет они принимают свою истинную форму. Мне через месяц будет двенадцать. Если я перестану пить то, что даёт мне мать… я превращусь в зверя?»

Торин закрыл глаза и представил. Чешуя, тускло-зелёная, как болотная тина, покрывает его руки, лицо, шею. Когти — длинные, чёрные, острые — вырастают вместо ногтей. Хвост, тяжёлый, чешуйчатый, бьёт по земле, оставляя борозды. А глаза… его серые глаза, в которых мать всегда видела себя, становятся жёлтыми, с вертикальными зрачками — глаза хищника, глаза врага.

Сейчас он был другим. Русые волосы, мягкие, непослушные, вечно лезут в глаза. Серые глаза — спокойные, немного грустные, как у Тристана, — так что он вполне сходил за его сына. Лицом он пошёл в мать: тонкие черты, чуть заметные веснушки на переносице. Никто, глядя на него, не сказал бы, что в его жилах течёт кровь ящера. Он был похож на обычного мальчишку — разве что ростом выше сверстников и плечами шире.

Но если он перестанет пить зелье, если правда выйдет наружу, всё изменится. Соседи, которые сейчас улыбаются ему, хлопают по плечу, угощают лепёшками, достанут жемчужину или сожгут его синим пламенем. Они будут смотреть на него не как на Торина, сына Тайры и Тристана, брата Линны и Дарена. Они будут смотреть на него как на врага. Как на ящера. Как на то, что нужно уничтожить.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я не хочу быть чудовищем, — прошептал он в темноту.

О том, что он узнал, он решил сейчас не говорить никому. Торин решил пока принимать лекарство. А дальше будет видно.

За окнами домов зажигались огни. Кто-то звал детей ужинать. Где-то смеялись. А Торин сидел под деревом, сжимая в руке горсть земли, и смотрел на звёзды. Чужие звёзды. Свои звёзды. Он уже не знал, какие из них какие.

Мелинда взяла Эрика за руку. Он сжал её пальцы, и в этом жесте было столько любви, что Зефира почувствовала, как слёзы подступают к глазам — от радости за родителей.

Зефира смотрела на отца и впервые понимала, что он не просто вождь, не просто воин. Он — хранитель. Хранитель памяти, хранитель клана, хранитель той самой жемчужины, которая не раз спасала их клан от ящеров. Но последние пятьсот лет ни один ящер не приближался к их поселению — они знали, что у них есть жемчужина, и не рисковали.

И только Кассиан предал свой клан и был казнён. Но о нём после того никто никогда не вспоминал. Он навсегда исчез из памяти людей клана Змей.

Зефира встала, подошла к отцу, обняла его. Он был твёрдым, как камень, и в то же время тёплым, как очаг.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил он.

— Спокойной ночи, моя девочка, — сказала Мелинда и поцеловала Зефиру в щёку.

Она вышла из комнаты, но на пороге остановилась и обернулась.

— Отец?

— Да?

— Получается, Морская дева действительно существует?

Эрик улыбнулся. Впервые за весь вечер — по-настоящему, тепло, почти мальчишески.

— Да, — сказал он. — Иначе жемчужина не пела бы.

Зефира кивнула и вышла.

А за окном уже поднимались две луны, и в их свете ей почудилось, что на горизонте, далеко-далеко, плещется море. И кто-то поёт. Тихо, едва слышно. Как жемчужина. Как древняя Морская дева.

Глава 2. Десять лет спустя

Дом на окраине поселения клана Змей утопал в зелени. Два солнца уже поднялись высоко, заливая двор золотистым светом, и Тайра стояла на крыльце, глядя, как её дети возятся у старого дерева.

Линна, восьмилетняя, сидела на траве с книгой в руках — она научилась читать раньше, чем ходить, и теперь никто не мог оторвать её от страниц. Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, спадали на плечи, и в её серых глазах, таких же, как у отца, светилась какая-то древняя, недетская мудрость. Она была спокойной, рассудительной, любила помогать матери с травами и терпеть не могла, когда братья шумели.

Но главным её даром было исцеление — тот самый дар, который передавался в клане Змей через кровь. Она унаследовала его через отца, Тристана. Дар не был пока таким сильным, как у тёти Зефиры, но он был. Линна могла затягивать небольшие раны. Тайра заметила это, когда девочке было всего пять лет. Линна случайно порезала руку, и рана затянулась сама собой — не за несколько дней, а за несколько мгновений. Тристан тогда обнял дочь и сказал: «Значит, ты будешь тоже целительницей, как твоя тётя Зефира».

Сама Линна не придавала этому значения. Для неё это было так же естественно, как дышать или видеть сны. Она не хвасталась, не показывала, просто делала то, что должна, когда кто-то рядом нуждался в помощи. Но в глубине души она знала: этот дар — её сила.

Дарен, пятилетний, носился по двору с деревянным мечом, изображая воина. Он был шустрым, весёлым, с вечно разбитыми коленками и улыбкой, которая сводила с ума всю семью. Его тёмные волосы, такие же, как у Тайры, торчали в разные стороны, а тёмные глаза горели озорством. Тайра каждый день вздыхала, глядя на него: «Ну когда ты научишься сидеть смирно?» Дарен обещал, но не учился.

Но самым удивительным в нём был не его непоседливый нрав, а дар, который он получил от рождения — синее пламя. То самое, что горело в ладонях его тёти Линги, что передалось его кузине Мэйван. Дарен появился на свет с этим огнём внутри — он вспыхивал, когда мальчик злился, когда радовался, когда просто играл. Тристан впервые увидел это, когда Дарену исполнилось два года. Мальчик упал, ударился, и из его пальцев вырвалась тонкая, слабая, но отчётливо синяя струйка огня. Трава вокруг загорелась, и Тристан едва успел потушить её.

— Дарен будет воином, — сказал он тогда Тайре, и в его голосе звучала гордость.

Тайра вздохнула. Она знала, что этот дар опасен, что он требует контроля, что мальчика нужно учить владеть им. Но Дарену было всего два года. Он не понимал, что огонь — это не игрушка. Для него это было просто ещё одним способом играть, бегать, шалить.

— Дарен, не смей ничего поджигать! — кричала Тайра, когда видела, как в его ладонях вспыхивают синие искры.

— Я не поджигаю! — отвечал он, но улыбка его была виноватой.

Тристан с четырёх лет начал учить сына пользоваться огнём. Дарен был ещё мал, но его дар — синее пламя — проснулся рано, и отец знал: если не научить ребёнка контролировать его, огонь начнёт управлять им самим. Тренировки были каждый день — как когда-то в детстве тренировалась Линга, как тренируются все дети в клане Змей, которые рождаются с этим даром.

Кроме огня, Тристан учил Дарена держать меч. Пока деревянный, лёгкий, чтобы не навредить себе, но мальчик уже чувствовал тяжесть оружия, учился правильно стоять, делать выпады, защищаться. Он падал, вставал, снова падал, но не плакал. Тристан смотрел на него и видел себя в детстве — такого же упрямого, такого же сильного.

— Ты станешь сильным воином, — говорил он сыну.

— Да! — отвечал Дарен, сжимая меч в маленьких, но крепких руках.

Тренировки были строгими, но Тайра не вмешивалась. Она знала: так надо. Так воспитывают детей в клане Змей. Так растили её мужа. Так вырастет и её сын от Тристана. Она прекрасно помнила, как воспитывают своих мальчиков ящеры, так что тренировки в клане Змей были вполне безобидными.

А Торин стоял чуть поодаль, прислонившись к дереву, и смотрел на младших. Он был выше сверстников, шире в плечах, и в его движениях чувствовалась какая-то странная, необъяснимая сила. Тайра видела это, но не придавала значения — она всегда знала, что его кровь отличается от крови других детей. Она давала ему зелье каждое утро, и ей казалось, что этого достаточно. Что тайна надёжно спрятана.

Она не знала, что Торин уже всё узнал.

Он стоял под деревом и смотрел на мать, на Линну, на Дарена, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Никто не мог бы сказать, что в его голове бушует буря. Он улыбался, когда нужно было улыбаться, помогал отцу, играл с младшими, делал вид, что ничего не изменилось. Но внутри него уже жило другое знание — тяжёлое, холодное, одинокое.

Он знал, что Тристан не его родной отец. Знал, что его настоящий отец — ящер. Знал, что зелье, которое даёт ему мать, не лекарство от слабого здоровья, а блокировка его истинной сущности.

Теперь он начал понимать то, о чём раньше не задумывался. Почему у него нет синего пламени, как у Дарена. Почему он не может затягивать раны, как Линна. Почему он не чувствует в себе той внутренней силы, которая текла в жилах его сводных брата и сестры. Раньше он спрашивал у матери, и Тайра каждый раз отвечала одно и то же: «Ты пошёл в меня, сынок. А я всего лишь травница. Не все рождаются с синим огнём или даром исцеления».

Он верил ей. Ему не в чем было её подозревать. Мать была для него самым родным человеком, самым честным, самым любящим. Зачем ей врать? Теперь он знал. Она врала не со зла. Она врала, чтобы защитить его. Чтобы он не узнал, кто он на самом деле. Чтобы он не превратился в того, кого все ненавидят.

Он решил молчать. Пока.

Тайра смотрела на сына и не видела ничего, кроме любви. Она думала, что он просто задумался, что это возрастное, что всё пройдёт. Она не подозревала, что он уже всё знает. Что его спокойствие — это маска. Что он ждёт своего часа.

— Торин, иди завтракать! — крикнула она.

— Иду, мам, — ответил он и отлепился от дерева.

В его голосе не было ничего необычного. В его походке — тоже. Но в глубине его глаз, там, куда никто не заглядывал, горел огонь. Не синий, не драконий. Жёлтый. Тот самый, который зажигается в глазах ящеров.

Тайра не заметила. Она повернулась к Линне, поправила ей выбившуюся прядь, и улыбнулась. Она была счастлива. Она ничего не знала.

Тайра смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она вспомнила тот день, десять лет назад, когда всё началось.

Тайра стояла на балконе замка Чёрного Дракона, глядя на Серебряные горы. Два солнца клонились к закату, окрашивая небо в розовые и золотистые тона. Ветер трепал её тёмные волосы, и она улыбалась — впервые за долгое время.

Тайра была невысокой, но статной, с той особой, тихой грацией, которая не бросается в глаза, но запоминается надолго. Тёмные волосы, густые и длинные, она чаще всего заплетала в тугую косу, перекинутую через плечо — так удобнее было работать с травами, не отвлекаясь на непослушные пряди. Лицо её было тонким, с правильными, почти кукольными чертами: высокие скулы, небольшой прямой нос, пухлые губы, которые она в минуты волнения покусывала. Но главное в её лице были глаза — большие, тёмные, глубокие. В них можно было утонуть. В них можно было читать, как в книге: и боль, и надежду, и ту тихую, несломленную силу, которая держала её все эти годы.

Позади неё, в тронном зале, гремел пир. Ольга и Дроган вернулись из плена. Все праздновали. Смеялись, пели, пили вино. А она вышла сюда, чтобы побыть одной. Слишком много людей. Слишком много шума. Она отвыкла за четыре года плена в логове ящеров от всего этого.

— Ты не любишь праздники? — раздался голос за спиной.

Тайра обернулась. Мужчина стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, собранными в хвост. Серебряная змея в его волосах блестела в свете уходящего дня.

— Люблю, — ответила она.

— Почему тебе тогда грустно? Вспоминаешь своих родных?

— Да, — ответила Тайра. — Не знаю, стоит мне ехать к ним или нет.

Он усмехнулся.

— Я Тристан, — сказал он, подходя ближе. — Брат Линги.

— Я знаю, — ответила она. — Я Тайра.

— Я знаю, — повторил он. — Я видел тебя. Ты та, кто помог им сбежать от Рагнара.

— Да, — сказала Тайра. — Но и я смогла убежать из этого ада только благодаря Дрогану.

Они смотрели друг на друга, и между ними повисла тишина — не тяжёлая, а странная, полная чего-то такого, чему они оба не могли дать имя.

— Если хочешь, мы могли бы поехать вместе к твоим родным, — предложил Тристан. — Ты будешь под моей защитой.

— Я подумаю, — ответила Тайра.

— Мы скоро уедем отсюда обратно в наш клан, но я буду часто приезжать сюда, теперь здесь моя сестра.

Он ушёл, а она осталась стоять на балконе, чувствуя, как сердце бьётся чаще.

Он приходил в замок всё чаще. То под видом помощи сестре, то под видом совета Дрогану. Но Тайра знала — он приходил к ней. Они гуляли по замку, разговаривали о пустяках, смеялись. Он рассказывал ей о своём детстве, о горах, о битвах. Она рассказывала о сыне, о травах, о том, как научилась не бояться ящеров и своего бывшего мужчины, отца Торина.

— Я тебе нравлюсь? — спросил он однажды.

Это был неожиданный вопрос, Тайра застеснялась, но ответила честно:

— Да

— Ты мне тоже, очень нравишься. Ты выйдешь за меня замуж?

— Да, — ответила она. — Выйду. А ты примешь моего сына от ящера?

— Конечно, иначе я бы не просил тебя выйти за меня замуж. Это будет наша с тобой тайна, ребёнок ни в чём не виноват.

— Я навсегда лишу его внутренней силы ящеров, — сказала Тайра. — Он будет просто травником, как и я.

Он взял её за руку, и она не отняла.

— Мы вместе сделаем всё для того, чтобы этот малыш вырос простым травником, Мы будем любить его, и он вырастит добрым и счастливым человеком.

Они поженились через месяц, после Ольги и Дрогана. Ольга и Дроган приехали на свадьбу, привезли подарки, вино, смех. Торин был маленьким — ему было два года, он бегал между гостями и не понимал, что происходит. Просто знал, что этот мужчина, который теперь будет жить с ними, пахнет лесом и почему-то очень напоминает дом.

Тристан посмотрел на мальчика и сказал:

— Теперь он только мой сын.

Тайра прижалась к мужу, она наконец-то была очень счастлива.

Они заключили брачный договор. На торжестве была только семья, только близкие. Мелинда была безумно счастлива, ещё один её ребёнок обрёл семью, Эрик молча пожал руку Тристану, а Ольга обняла Тайру и прошептала:

— Я так рада за тебя.

— Спасибо, — ответила Тайра.

В первую брачную ночь Тристан вёл Тайру в свою спальню. Он зажёг свечи, и их свет залил комнату мягким, тёплым сиянием. Тайра стояла у окна, глядя на две луны, и её руки дрожали.

— Боишься? — спросил он.

— Тебя нет, — ответила она. — Просто… вспомнила, как это было с отцом Торина.

Она замолчала. Её пальцы, лежавшие на подоконнике, дрогнули. В памяти всплыло то, что она пыталась забыть много лет. То, что случилось в логове ящеров, когда её только привезли туда, ещё девочкой, ничего не понимающей, дрожащей от страха.

Он привёл её в свой дом. Высокий, красивый, смуглый, с чёрными татуировками, которые вились по его рукам, плечам, шее. В ушах — серьги. Такие носили не все, только самые сильные воины, элита клана Ящеров.

Когда ящеры пришли в её поселение, он выбрал её. Он захватил её, используя своё дыхание, источающее яд.

Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — смотрели на неё не равнодушно, а с жадностью. С такой, от которой у неё подкосились ноги. Он хотел её. Его пальцы коснулись её щеки — грубо, но не больно. Он провёл по её губам, по шее, по ключицам.

— Ты красивая, — сказал он хрипло. — И теперь ты принадлежишь мне.

Он поцеловал её. Жёстко, требовательно, впиваясь в губы. Она не отвечала. Просто стояла, застыв, не зная, что делать. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Но он целовал её — долго, жадно, с какой-то отчаянной нежностью, которая пугала её больше, чем грубость.

Он раздел её медленно, не срывая одежду, а снимая, будто хотел запомнить каждое движение. Его руки скользили по её телу, и она вздрагивала от каждого прикосновения. Он целовал её плечи, грудь, живот, и его губы были горячими, влажными, жадными. Тайра не сопротивлялась — она понимала, что это бесполезно. Если она не подчинится, он всё равно возьмёт её, но тогда это будет грубо, и она сама причинит себе боль.

Она не знала, что чувствует. Страх? Отвращение? Или что-то ещё, чему она боялась дать имя?

Лотар — так звали её пленителя — уложил её на кровать, навис сверху. Его тело было тяжёлым, горячим, и она чувствовала, как его мужское естество давит ей на бедро.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она подняла глаза. В его взгляде не было злости. Не было жестокости. Была страсть — такая сильная, что она почти обжигала. Он вошёл в неё резко, и она вскрикнула, вцепилась в его плечи. Он замер, давая ей привыкнуть, и снова поцеловал — нежно, почти ласково.

— Прости, — прошептал он. — Я не специально.

Он двигался медленно, сдерживая себя, и она чувствовала, как трудно ему это даётся. Он сжимал кулаки, стискивал зубы, но не ускорялся. Он хотел её. Но он не хотел причинить ей боль. Она знала: это потому, что она не стала сопротивляться. Иначе всё было бы по-другому.

Потом, когда всё кончилось, он обнял её, прижал к себе, укрыл шкурой и сам заснул. А она осталась лежать. Внизу немного болело — всё-таки он был не очень осторожен. Удовольствия она не получила. Ни капли.

— Тайра, — голос Тристана вернул её в реальность. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы.

— Он не был жестоким, — сказала она. — Просто… он не умел иначе.

Тристан обнял её, прижал к себе, гладил по волосам.

— Я буду осторожен, — заверил он. — Я помогу тебе забыть всё, что ты пережила там.

Он подошёл к ней, обнял, прижал к себе. Его руки скользнули по её спине, по плечам, по волосам. Она чувствовала его дыхание — горячее, сбившееся. Чувствовала, как бьётся его сердце.

— Тайра, — прошептал он.

Он поцеловал её — медленно, нежно, словно боялся спугнуть. Она ответила, и её пальцы вплелись в его волосы. Он подхватил её на руки и опустил на кровать, застеленную мягкими шкурами.

— Не бойся, — прошептал он. — Я буду очень нежен.

Она закрыла глаза и позволила себе утонуть. В его руках, в его губах, в его дыхании, в его шепоте, который был только для неё. Он был нежен — таким нежным, что у неё щипало глаза, а сердце замирало в груди. Он целовал её плечи, шею, грудь, и каждое прикосновение отзывалось в ней жаром, которого она никогда не испытывала прежде. Этот жар не обжигал — он согревал изнутри, наполнял светом, обещал что-то такое, чему она ещё не знала названия.

Они стали единым целым. Медленно, сладко, словно время остановилось, чтобы не спугнуть этот миг. Мир за окном перестал существовать. Остались только они двое — он и она, их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон.

Когда всё кончилось, она лежала в его руках, чувствуя, как его пальцы перебирают её волосы, как его губы касаются её лба, как его тепло разливается по всему её телу.

— Я рад, что доставил тебе удовольствие, — сказал он, и в его голосе была не гордость, а тихая, искренняя нежность.

— Я тоже, — прошептала Тайра, и её голос дрожал от счастья.

Она не просто сказала это. Она светилась. Изнутри, как та самая свеча, что горела на столе, как две луны за окном, как его глаза, когда он смотрел на неё.

Она была счастлива. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Они поселились в доме на окраине поселения клана Змей. Тайра нравилось здесь. Тихо, спокойно, пахнет травами и хлебом.

Торин рос, не зная, что его настоящий отец — ящер. Тайра давала ему зелье каждое утро — травяной чай, который блокировал его силу. Он пил его, не спрашивая, потому что верил матери. Он не знал, что его кровь — это кровь врага. Он просто знал, что у него есть папа, который учит его держать меч, разводить костёр, не бояться темноты. И это был Тристан.

— Мам! — крикнул Дарен, вырывая Тайру из воспоминаний. — Смотри, что я нашёл!

Он бежал к ней, держа в руках пёстрое перо. Тайра улыбнулась, взяла его, погладила по голове.

— Красивое, — сказала она. — Положим в твою шкатулку?

— Да! — Дарен запрыгал.

Торин стоял поодаль и смотрел на мать. Ему было тяжело принять, что он ящер, но от этого никуда не деться. Он был рождён от ящера. Это не изменить. Это не забыть. Это останется с ним навсегда.

А за окном поднимались два солнца, и в их свете дом на окраине казался островком тишины среди бушующего мира.

Глава 3. Те, кто летают выше гор

Замок Чёрного Дракона был вырублен прямо в скале, и ветер, вечный спутник этих мест, облизывал его каменные стены, залетал в высокие окна, гудел в каминных трубах. Два солнца поднимались над Серебряными горами, и их свет, золотисто-розовый, мягкий, заливал внутренний двор, где уже кипела жизнь.

Мэйван сидела на перилах балкона, свесив ноги вниз. Ей было десять, но она казалась старше — высокая, стройная, красивая. Она была похожа на свою тётю Зефиру: такие же большие, выразительные глаза, тёплые, с золотистыми искрами в глубине. Но волосы — каштановые, как у отца, — были заплетены во множество тонких косичек, и каждая была перехвачена маленькой серебряной нитью, которая тихо позвякивала при каждом движении. Карие глаза смотрели на мир смело и дерзко, а в их глубине, когда она злилась или радовалась, вспыхивал синий огонь — тот самый дар, что передался от матери, Линги.

Кир стоял внизу, во дворе, и тренировался с мечом. Ему было девять, но он уже догонял сестру в росте. Тёмные волосы, карие глаза — он был похож на Лингу, такой же красивый, какой-то дикой красотой, и это всегда умиляло Дрогана. Он был спокойным, рассудительным, не лез в драки, но если уж ввязывался, то побеждал. Отец говорил: «Ты будешь хорошим воином». Кир кивал. Он знал: он станет будущим вождём клана.

— Кир, не убей себя до завтрака! — крикнула Мэйван с балкона.

— Не убью, — ответил он, не поднимая головы. — А ты слезь с перил, упадёшь.

— Не упаду.

— Упадёшь.

— Не упаду!

— Дети, прекратите! — раздался голос Ольги из окна.

Она стояла у открытого окна, опершись руками на подоконник, и смотрела на них стройная, подтянутая, с длинными волосами, собранными в небрежный хвост. Синие огоньки иногда вспыхивали в её глазах, когда она злилась или смеялась. Дроган говорил, что это от любви. Она отмахивалась, но знала — он прав.

— Идите завтракать, — сказала она. — Отец уже в столовой.

Мэйван спрыгнула с перил, Кир вложил меч в ножны. Они пошли в дом, переругиваясь на ходу, и Ольга смотрела им вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Они не изменились. Дроган всё так же собирал волосы в высокий хвост, всё так же носил тёмные рубахи и кожаные штаны. Его глаза всё так же горели, когда он смотрел на Ольгу. А она всё так же улыбалась, когда он брал её за руку.

— О чём задумалась? — спросил он, обнимая её со спины.

Она стояла у окна, и он прижался щекой к её волосам.

— О детях, — ответила она. — О том, как они выросли.

— Они ещё не выросли, — сказал он. — Они ещё дети.

— А мне кажется, что только вчера они были маленькими. Только вчера Мэйван училась летать, и не раскидывать своё пламя куда попало, а Кир — держать меч и расправлять крылья.

— Время летит быстро, — сказал Дроган. — Но мы вместе. И это главное.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. В их глубине, в этом знакомом, родном сиянии, она видела всё — и прожитые годы, и выдержанные бури, и ту тихую, ничем не измеримую любовь, которая становилась только крепче с каждым днём.

— Мы уже десять лет вместе, — сказала она тихо, — и я совсем не вспоминаю земную жизнь.

— Спасибо Линге, что она решилась на такое, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни горечи, ни сожаления. Только светлая, почти детская благодарность той, кто когда-то перевернула их судьбы.

Он наклонился и поцеловал её. Медленно. Нежно. Так же, как десять лет назад — в ту самую первую ночь, когда мир перестал существовать, а остались только они двое. Его губы помнили её вкус, её тепло, её дыхание. И сейчас, спустя столько лет, этот поцелуй был таким же трепетным, таким же желанным, как тогда.

Мэйван родилась через месяц после того, как они сбежали из логова ящеров. Ранним утром, когда два солнца только поднимались над Серебряными горами, заливая небо золотисто-розовым светом. Облака опустились так низко, что касались вершин, и горы стояли белыми, словно в заснеженных пиках, которых на Проктуре никто никогда не видел.

Ольга держала девочку на руках и не могла поверить, что это чудо — её. Маленькая, смуглая, с тёмными волосиками и огромными карими глазами, которые смотрели на мир с таким любопытством, что у Ольги замирало сердце. Девочка кричала громко, требовательно, сжимая крошечные кулачки, и Дроган, склонившийся над ними, сказал:

— Будет воительницей.

Ольга улыбнулась, прижала дочь к груди.

— Будет драконом с синим пламенем.

Дроган посмотрел на неё, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который она видела в день их первой встречи. Он был очень счастлив.

Она росла быстро. В год уже пыталась летать — выпускала крылья, оставаясь при этом в человеческом облике. В три — догоняла отца на тренировках. В пять — победила в первом поединке и впервые полностью превратилась в дракона. Дроган гордился ею, но не показывал этого. Он был строг, требователен, но Мэйван знала: он любит её.

Кир родился через год. Он был спокойнее, тише, любил читать и смотреть на звёзды. Ольга переживала, что он не такой сильный, как сестра, но Дроган сказал: «У него своя сила. Она внутри. Она проявится позже».

Кир научился летать позже Мэйван, но когда научился — стал летать лучше. Он парил над горами, ловя потоки воздуха, и его крылья, чёрные, как у отца, блестели на солнце. Мэйван завидовала, но не признавалась.

— Ты летаешь, как птенец, — сказала она однажды.

— А ты дерёшься, как малявка, — ответил он.

Она рассмеялась. Он улыбнулся. Они были братом и сестрой. И ничего больше не имело значения.

За завтраком Мэйван и Кир спорили, кто быстрее долетит до Серебряных гор.

— Я быстрее, — сказала Мэйван.

— Нет, я, — ответил Кир.

— Папа, скажи ему!

— Я быстрее всех, — сказал Дроган, не поднимая головы от тарелки.

Дети замолчали. Ольга рассмеялась — она понимала, что Дроган дразнит их.

— Он прав, — сказала она.

— Мама! — возмутились дети.

— Что? — удивилась Ольга. — Он ваш отец.

— Я вырасту и стану таким же сильным, как папа, — сказал Кир.

— А у тебя нет синего пламени, бе-е-е, — Мэйван показала язык.

— Ну и что? У меня есть огонь дракона, — усмехнулся Кир.

— Так он и у меня есть, — в её голосе послышалась нотка удивления.

— Мы завтракаем, — сказал Дроган голосом, не терпящим возражений. — Поэтому не разговариваем, а едим.

Дети дальше ели молча, и в этой тишине было что-то тёплое, домашнее, настоящее.

После завтрака Мэйван и Кир улетели к горам. Ольга стояла на балконе и смотрела им вслед. Их крылья — чёрные и синие — блестели на солнце, и она чувствовала, как сердце наполняется гордостью.

— Красивые у нас дракончики, — сказал Дроган, подходя к ней.

— Ещё бы, — ответила она, не отрывая взгляда от неба.

Они стояли рядом, глядя, как две точки тают в золотистой дымке над Серебряными горами. В их глазах отражались два солнца, две луны и два дракона — их дети, их гордость, их будущее.

Глава 4. Тень на востоке

Зефира стояла на пороге своего дома и смотрела на восток. Два солнца клонились к закату, и их свет, густой, медовый, заливал улицу, дома, деревья. В воздухе пахло травами — она развесила их сушить с утра, и теперь ветер, тёплый, ленивый, играл с пучками, разносил ароматы по всему поселению.

Ей было двадцать пять. Она была целительницей, искусной, умелой, известной далеко за пределами клана Змей. Люди приходили к ней из соседних поселений и она помогала им. Не все на Проктуре могли похвастаться даром исцеления от ран с помощью внутренней силы.

Но сегодня она не думала о травах и мазях. Она смотрела на горы и думала о нём.

О Рагнаре.

Она никогда не видела его. Только слышала рассказы — от сестры, от матери, от воинов, от тётушки Миры. Его называли чудовищем, зверем, пленителем. Но в этих рассказах было что-то ещё — что-то, что заставляло её сердце биться чаще. Страх? Любопытство? Она не знала.

— Зефира! — раздался голос соседки. — О чём задумалась?

— Да так не о чём, — ответила она.

Соседка покачала головой и пошла дальше. Зефира решила не привлекать внимания и направилась к себе. Родители уже ушли в свою комнату. В доме было темно и тихо, только очаг едва дышал, догорая углями. Она прошла в свою спальню, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она помнила себя маленькой. Тогда Линга ещё не ушла в мир драконов, и они играли вместе — бегали по горам, собирали цветы, смеялись до упада. Зефира была младшей, её баловали как самую маленькую, прощали шалости, укрывали одеялом, когда она засыпала у очага.

Когда Лингу забрал Дроган, Зефира не сильно переживала. Странно, но что-то внутри подсказывало ей: этот дракон не причинит сестре зла. Он не был жестоким — иначе давно бы сжёг их поселение дотла после того, как Линга так дерзко обманула его. Но он не сделал этого. Он просто прислал сватов. Он ждал. Он надеялся. Он верил.

Потом Линга вернулась. С Дроганом. И Зефира, увидев их впервые, поняла всё без слов. Линга была счастлива — по-настоящему, глубоко, так, что это счастье светилось в её глазах, в её улыбке, в том, как она смотрела на Дрогана. А он смотрел на неё как на женщину, без которой не мог дышать. Зефира стояла на пороге дома и смотрела на них. Она не понимала тогда всех тонкостей любви, но видела главное: они были вместе. И они были счастливы

И совсем по-другому она переживала, когда Линга попала в плен к ящерам. Зефира была уже не маленькой девочкой — она понимала, что теперь всё иначе. Не так, как с драконом. Дроган был врагом, но в его глазах горел огонь, а в сердце — любовь. Ящеры же были безжалостны. Они не ждали, не надеялись, не любили. Они просто брали.

Зефира слышала рассказы матери, видела, как отец сжимает кулаки, как Тристан мечется по комнате, не находя себе места. И впервые в жизни она по-настоящему испугалась. Испугалась, что сестру пытают. Испугалась, что её убьют. Испугалась, что больше никогда не увидит её улыбку, не услышит её смех, не обнимет её.

Но благодаря Дрогану Линга вырвалась из логова ящеров. Зефира помнила тот день, когда сестра вернулась. Они прилетели на драконах в замок Чёрного Дракона, и Зефира бросилась к ней, обняла, не в силах вымолвить ни слова. А потом посмотрела на Дрогана, который стоял чуть поодаль, и впервые увидела в его глазах не хищника, не врага, а спасителя. С того дня она полюбила его ещё сильнее — как брата. Ведь теперь он был её братом.

Потом у Линги и Дрогана родилась Мэйван. Зефира держала племянницу на руках и плакала от счастья. Маленький комочек с каштановыми волосиками и огромными карими глазами, совсем как у неё, в которых уже тогда угадывался синий огонь. «Я тётя Зефира, — шептала она, — я буду тебя баловать». И баловала — всей любовью, которая переполняла её сердце.

А потом родился Кир — серьёзный, спокойный, с тёмными глазами, как у матери. Зефира смотрела на него и видела в нём ту самую Лингу, которая когда-то играла с ней в горах. И снова слёзы, снова объятия, снова клятвы быть лучшей тётей на свете.

Она была счастлива. По-настоящему, глубоко, так, что это счастье не умещалось в груди. Она стала тётей. И это звание было для неё дороже любых титулов.

Зефира не родилась воительницей, она родилась целительницей с огромной внутренней силой. Мать и тётушка Мира учили её травам, кореньям, мазям, отварам. Она училась быстро, жадно — её дар был очень сильным.

В восемнадцать она уже лечила взрослых воинов. В двадцать — к ней приезжали из других поселений. В двадцать два — её имя знали даже за Серебряными горами.

Зефира была невероятно красива — той яркой, притягательной красотой, от которой у мужчин перехватывало дыхание. Тёмные волосы, огромные глаза, точёная фигура. Молодые воины засматривались на неё, провожали взглядами, дарили цветы, присылали сватов. Но сердце Зефиры оставалось свободным. Никто из тех, кто добивался её внимания, не вызывал в ней отклика. Ни трепета, ни жара, ни желания быть рядом. Она ждала. Сама не зная кого.

А в это время, далеко на востоке, за Серебряными горами, скрытый в зелёных джунглях, другой взгляд был устремлён в пламя.

Рагнар сидел в своём тронном зале, откинувшись на спинку кресла, вырезанного из цельного куска чёрного камня. Высокие окна пропускали свет двух солнц, но в зале царил полумрак — только факелы на стенах отбрасывали причудливые тени, пляшущие на гобеленах с изображениями битв и побед.

Он смотрел на пламя и вспоминал.

Десять лет прошло. Десять лет с того дня, как она сбежала. Десять лет, как он впервые почувствовал вкус поражения.

Рагнар почти не изменился. Всё так же чертовски красив — высокий, широкоплечий, с острыми скулами и жёсткой линией губ. Всё так же силён — каждый мускул его тела помнил о битвах, каждая татуировка на коже хранила память о победах. Всё так же жесток — ни одна женщина не смогла занять место в его сердце.

Он не мог забыть Лингу. Не мог простить, что его — главу клана Ящеров, самого сильного воина за многие поколения — провели, как неопытного юнца. Она обманула его и сбежала с драконом. И хуже всего было то, что он понимал: Линга потеряна для него навсегда.

Ему нужна была женщина для продолжения рода. По обычаю, он должен был ждать ещё десять лет, прежде чем отправиться на охоту за девушками. Но Рагнар решил изменить традицию. Он не хотел ждать. Он не хотел брать первую попавшуюся. Он был восхищён женщиной из клана Змей — её огнём, её дерзостью, её силой. И просто не желал никаких других.

Он знал о Линге всё. Следил за ней все эти десять лет. Знал, что у неё есть младшая сестра — Зефира. И когда окончательно осознал, что Линга никогда не будет его, он переключился на неё.

Зефира выросла. Он знал, что она невероятно красива. Хоть и не обладала синим пламенем, как старшая сестра, но её внутренняя сила — дар целительства — была известна далеко за пределами поселения клана Змей. Было бы хорошо иметь такую целительницу в клане Ящеров.

Рагнар стал часто выходить за пределы своих джунглей. Чтобы его не выдали татуировки, он одевался в строгую рубашку с длинными рукавами, скрывающую даже шею, — каждый раз разного цвета: то синюю, то зелёную, то тёмно-серую. Сверху надевал чёрные узкие штаны, подпоясываясь широким кожаным поясом. Свои жёлтые глаза он мог скрыть с помощью внутренней силы — тогда они становились серыми, такими же, как у Торина, чью истинную ипостась скрывало снадобье.

В таком обличье он спокойно приближался к поселению клана Змей. Никто и подумать не мог, что этот высокий, подтянутый мужчина с серыми глазами — глава клана Ящеров. Люди привыкли за многие века: ящеры нападают всем кланом, уводят девушек, и они никогда не выходили из своего логова раньше положенного срока. Отец Рагнара, не найдя себе женщину, ждал ещё двадцать лет, прежде чем сделать это. Но Рагнар не хотел ждать.

У него уже была женщина, которая подходила ему. И это была Зефира. Даже не будучи воительницей, как Линга, она всё равно носила в себе кровь клана Змей — а это означало, что она вполне могла родить детей, с тем самым синим пламенем. С той самой магией, которую он так ценил.

Он поднялся с трона, прошёлся по залу, и его шаги гулко отдавались в тишине.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро ты будешь моей. Тебя я не за что не потеряю, как твою сестру.

Глава 5. Зов крови

Торин больше не мог спокойно жить, зная правду. Она въелась в него, как яд, как та самая тайна, которую мать скрывала так долго. Осталась всего неделя до его дня рождения, и с каждым днём он всё отчётливее понимал: он хочет уйти в клан Ящеров.

Его не прельщала участь травника. Раньше, когда он даже не догадывался, кто он на самом деле, у него не было выбора. Он просто делал то, что велела мать: пил горькое зелье, изучал травы, помогал отцу. Всё это было не его. Чужое. Навязанное.

Теперь он знал. Он воин. Его кровь — не кровь травника, не кровь целителя. В ней текла древняя, дикая сила ящеров. А его отец — не Тристан, а кто-то там, за Серебряными горами, в джунглях, куда никто из их клана не совался. И эта мысль жгла его изнутри.

Он любил мать. Любил Тристана, который стал ему отцом, не будучи им по крови. Любил Линну и Дарена. Но кровь звала сильнее. Она шептала по ночам, толкала в спину, заставляла смотреть на восток, туда, где за горами скрывались Восточные джунгли. И это было выше его сил.

Всё было просто замечательно. Зефиру он считал родной тётей, Тристана — отцом, Линну и Дарена — братом и сестрой. Он был по-своему счастлив. Он не знал другой жизни. Пока не узнал правду.

Теперь всё изменилось.

Торин стал чаще бывать один. Он уходил подальше от поселения, туда, где кончались поля и начинались холмы, поросшие жёсткой травой. Он садился на кортуна и уезжал далеко-далеко, к подножию Серебряных гор, где воздух становился чище, а деревья — темнее. Он смотрел на восток, за перевалы, где начинались Восточные джунгли. Там жили его сородичи. Там был его отец.

Он не решался уйти совсем. Не сейчас. Но и тянуть уже было нельзя.

Скоро ему исполнится двенадцать. Он слышал от тёти Линги о Посвящении в воины. О том, как жрец хлыстом наносит на кожу магические татуировки, которые горят огнём и впитываются в плоть. О боли, которую нужно было терпеть и от которой, можно было умереть. О превращении в истинную форму — страшную, сильную, чужую. Он понимал: это будет очень больно. И не знал, выдержит ли, останется ли он жив после этого. Его сила была подавлена годами зелья, он никогда не воспитывался как ящер. Может, ему не стоит даже думать об этом? Может, остаться здесь, притворяться дальше, пить горькое лекарство каждое утро и делать вид, что ничего не изменилось?

Но кровь звала.

Рагнар в очередной раз стоял недалеко от поселения клана Змей, скрытый тенью густых деревьев. Он ждал Зефиру. В этот раз он готов был украсть её — просто дождаться, когда она выйдет за травами, и взять. Без шума, без свидетелей, без лишних вопросов. Но вместо неё он увидел Торина.

То, что этот юноша не из клана Змей, Рагнар понял сразу. Его глаза засветились жёлтым огнём, внутренняя сила толкнулась в груди, узнавая родную кровь. Ящер. Без сомнений. И он сразу сообразил, кто перед ним. Сын Тайры и Лотара. Торин был единственным ребёнком ящера, которого когда-либо увозили из клана. Сомнений не оставалось.

Кортун Торина замер, почуяв опасность. Животное напряглось, забило копытом, передавая хозяину тревогу. Торин сидел на траве возле своего зверя и, когда услышал этот безмолвный сигнал, поднял глаза.

И увидел его.

Что-то внутри зашевелилось — не страх, не любопытство, а что-то древнее, первобытное, звериное. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на него в упор, и Торин замер. Он хотел встретить ящеров. Мечтал. Но не ожидал, что это произойдёт так скоро. И теперь не знал — бежать ему или стоять на месте.

— Торин, — позвал Рагнар.

Торин молчал. Голос застрял в горле.

— Ты же Торин? — переспросил Рагнар.

Торин кивнул. Он не мог произнести ни звука. Страх сковал тело, но в этом страхе было что-то ещё — странное, пугающее, притягательное. Перед ним действительно стоял ящер. Тот, кого не должно было здесь быть. Они же приходят только всем кланом. До их появления оставалось ещё десять лет.

Рагнар смотрел на него, и в его жёлтых глазах горела не только радость, но и что-то похожее на торжество.

— Твой отец, Лотар, очень переживал, когда твоя мать увела тебя. В нашем клане такого никогда не было. Тайра хорошая травница, — он усмехнулся, — она смогла подавить твою сущность. Но ты я смотрю, уже знаешь, кто ты. Это не изменить. Ты хочешь уйти со мной? — спросил он.

Торин не знал, что ответить. Он всё ещё пребывал в шоке.

— Да я знаю, что я ящер, — наконец выдавил Торин. Оцепенение отпускало, слова находились сами собой. — Но мама об этом не знает. Я узнал случайно и никому не сказал.

— Я могу вернуть твою сущность, — сказал Рагнар.

— Тогда мне придётся пройти посвящение?

— Да. Ты боишься?

Торин помолчал. В его голове проносились картины: татуировки, хлыст жреца, боль, превращение. Всё то, о чём он слышал от тёти Линги.

— Моя сущность была заперта столько лет, — сказал он. — Я не готовился к этому. Я могу не выдержать. А вдруг я умру. Зачем мне возвращаться к вам, чтобы умереть?

— Как только я верну твою внутреннюю силу, ты поймёшь, что твой отец — очень сильный воин. Ты не можешь быть слабым. Ты всё выдержишь.

Торин смотрел на него, и в его глазах боролись страх и надежда.

— Можно я сначала вернусь к маме? — спросил он. — Напишу ей прощальное письмо. Не хочу, чтобы она переживала, куда я пропал. Пусть примет, что я вернулся к отцу.

Он не мог решиться сразу. Не мог бросить всё, к чему привык. Он хотел обдумать всё тщательно, понять, сможет ли когда-нибудь вернуться в клан Змей. Скорее всего, нет. Ведь после его ухода все узнают, что он ящер.

— Хорошо, — согласился Рагнар, ему нужна была Зефира и Торин поможет ему в этом. — Приведи в следующий раз сюда Зефиру.

— Зачем? — Торин любил свою младшую тётю. Он не мог вот так запросто предать её. Но для чего она нужна Рагнару, он сразу понял.

— Не притворяйся, — усмехнулся Рагнар. — Ты знаешь, для чего она мне нужна. — Его тяжело было обмануть.

Торин опустил глаза. Он знал. И это знание было тяжелее любого груза.

Это было через два дня после встречи с Рагнаром. Торин утром написал матери письмо и положил его в её травы, чтобы она увидела уже после того, как он уйдёт и уведёт Зефиру. Ему пришлось соврать насчёт Зефиры но так, возможно, его мать и остальные будут меньше ненавидеть его.

Зефира часто уходила за пределы поселения собирать травы. Она делала это с самого детства и была уверена, что ничего опасного её не ждёт. Торин часто сопровождал её. Они дружили с того самого дня, как он появился в их поселении — маленький, серьёзный, с огромными глазами, в которых уже тогда читалась какая-то недетская тоска. Ему было два года, когда его привезли. Зефира возилась с ним, носила на руках, учила различать травы. Он стал приёмным сыном её брата, а значит, она стала ему тётей.

Она помнила, как он впервые потянулся к цветку, как серьёзно, почти по-взрослому, спросил: «А это можно в отвар?» Ей было тогда семнадцать, ему — четыре. Она рассмеялась и ответила: «Можно, если не боишься, что язык станет синим». Торин не испугался. Он вообще редко боялся. Даже тогда, когда другие дети плакали, он стоял молча, сжимая кулачки, и смотрел на мир широко раскрытыми глазами.

Она доверяла ему. Безоговорочно, как доверяют только самым близким.

Поэтому, когда Торин предложил ей пойти с ним за травами, она ничего не заподозрила. Всё было как всегда: утро, два солнца, пробивающиеся сквозь листву, тихий шелест ветра. Торин ехал на своём кортуне по имени Орф, Зефира — на своём, Азуре. Они перебрасывались шутками, вспоминали детство, спорили о том, какие травы лучше собирать в этом сезоне.

Только в этот раз Торин завёл её гораздо дальше, чем обычно. Лес становился гуще, деревья выше, тени — длиннее. Зефира заметила это, но не придала значения. Мало ли, решил показать новое место. Он же знает, что она любит редкие растения. Она и представить не могла, что Торин ведёт её в руки ящеру. Не могла поверить, что мальчик, которого она носила на руках, которого учила различать травы способен на предательство.

Она ехала за ним, доверчивая, спокойная, и не знала, что за следующим поворотом её ждёт совсем другая жизнь.

Часть вторая. В ЛОГОВЕ ЯЩЕРОВ

Глава 6. Похищение

Доехав до того места, где их должен был ждать Рагнар, Торин спешился и помог Зефире слезть с Азура, так звали её кортуна.

— Вот тут я видел какие-то интересные травы, — сказал он, указывая рукой на заросли у подножия старого дерева. — Пойдём, посмотрим.

Ничего не подозревающая Зефира пошла следом. Она доверяла Торину, как самой себе. Не прошли они и двух шагов, как из-за ствола бесшумно выступил Рагнар.

Сейчас он не скрывал свою внутреннюю силу. Его глаза — жёлтые, с узкими вертикальными зрачками — горели в полумраке леса, как у хищника, вышедшего на охоту. Единственное, что он спрятал, — это свои татуировки. План был идеальный, и он не хотел случайно его испортить. На нём была синяя рубаха с длинными рукавами, узкие чёрные штаны и широкий кожаный пояс. Выглядел он привлекательно — опасной, хищной красотой. Если бы не его жёлтые глаза, которые наводили ужас на людей.

Зефира отшатнулась.

Это было неожиданно. Она не ждала никого увидеть здесь, вдали от поселения, в тихом лесу, где всегда было только небо, трава и ветер. Она открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но Рагнар не дал ей опомниться. Он выдохнул — и облако густого, сладковатого дыма окутало её, проникло в лёгкие, в кровь, в каждую клеточку тела. Зефира почувствовала, как ноги подкашиваются, как мир плывёт, как веки тяжелеют. Она упала, и он подхватил её, не дав удариться о землю.

Потом Рагнар повернулся к Торину и выдохнул снова.

Торина захлестнула волна чужой силы. Она растекалась по венам, пробуждая то, что спало в нём годами. Это чувство не походило ни на боль, ни на страх — лишь древний, хищный голод, от которого сердце забилось быстрее. Он всё ещё выглядел как человек, но это была лишь оболочка — превращение в ящера только начиналось.

— Я вернул тебе то, что так долго пыталась подавить твоя мать, — сказал Рагнар.

Торин молчал. Он смотрел на Зефиру, безжизненно лежащую на руках ящера, и не знал, что чувствовать. Стыд? Облегчение? Страх? Всё вместе. Всё разом. Всё так, что не разобрать.

— Не бойся, — добавил Рагнар, заметив его взгляд. — Она просто без сознания. Это мой яд. На людей он действует именно так. Тебе много предстоит узнать.

Он подхватил Зефиру на руки — легко, словно она ничего не весила, — и направился к кортуну Торина.

В груди Торина боролись два чувства. Одно шептало: «Ты сделал правильно. Теперь ты свободен. Ты вернулся к своим». Другое кричало: «Ты предал тётю, которая всегда была к тебе добра. Которая носила тебя на руках, когда ты был маленьким».

Но назад пути уже не было. Он теперь ящер. И Рагнар ни за что не отдаст Зефиру. Торин понимал это. Знал. Принял.

Он приказал Азуру, чтобы тот шёл домой. Животное не соглашалось, било копытом, прядало ушами, но потом послушно побрело в сторону поселения — одно, без всадника, без хозяйки. А кортун Торина неохотно принял на свою шею ящера. Он чуял чужого, опасного, но был послушен — так воспитывали кортунов в клане Змей.

Трое наездников двинулись в сторону Восточных джунглей. Быстро, почти бегом, чтобы никто не успел их заметить, никто не успел остановить.

Лес за их спинами сомкнулся, и дорога назад исчезла.

Зефира медленно открыла глаза, возвращаясь к реальности из вязкого, дурманящего сна. Мир вокруг был размыт и чужд, но постепенно проступали детали: высокий потолок, украшенный тонкой лепниной, светлые стены, на которых играли мягкие блики света. Тяжёлые шторы из плотной ткани слегка колыхались от лёгкого ветерка, проникавшего сквозь приоткрытое окно. Всё здесь казалось непривычным, но в то же время — до странности роскошным.

Она лежала на широкой кровати с белым балдахином, утопая в мягких перьевых подушках и укрытая невесомым, белоснежным одеялом. Простыни пахли свежестью и чем-то едва уловимым, незнакомым. Взгляд скользнул по стенам: на них висели гобелены с искусно вышитыми сценами охоты и битв, где герои и чудовища застыли в вечном противостоянии. В углу комнаты стоял огромный шкаф из светлого дерева, его резные створки были покрыты тонкой резьбой, словно работа мастера, вложившего душу в каждую линию. У окна — комод с зеркалом в простой деревянной раме, в котором отражался приглушённый свет двух солнц, медленно поднимавшихся над горизонтом.

Зефира вдруг поняла: это была та самая комната, в которой когда-то очнулась Линга. Но она не могла знать, что здесь всё так же, как и десять лет назад. Почти ничего не изменилось — те же стены, та же мебель, тот же мягкий, приглушённый свет, словно время здесь остановилось. Рагнар ничего не менял. Он любил удобства и комфорт, и это чувствовалось во всём: в мягкости постели, в тепле света, в аромате незнакомых цветов, струившемся из сада.

Она попыталась приподняться, но голова тут же отозвалась тупой болью, а в висках застучал отголосок того сладкого, удушливого яда, которым её усыпил ящер. Зефира снова откинулась на подушки и обвела комнату тревожным взглядом. Всё здесь было чужим, но слишком уютным для темницы. Значит, она не пленница в привычном смысле слова.

Мысли путались, но одно становилось всё яснее: её захватил ящер. Но почему так рано? До нападения ящеров было ещё десять лет — по всем обычаям, по всем законам, которые она знала. Что изменилось? Почему он вышел на охоту один, не дожидаясь срока?

Зефира не знала, сколько времени она была без сознания. Может, час. Может, несколько. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась унять дрожь в руках. В открытое окно струился мягкий свет двух солнц, заливая комнату тёплым сиянием. Вместе с ним врывался терпкий, сладковатый аромат незнакомых цветов — запах чужого мира, который теперь стал её реальностью. Зефира закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь унять тревогу.

Рагнар стоял у изголовья кровати, за полупрозрачным балдахином, и наблюдал за ней. Он не издал ни звука — ни вздоха, ни шороха одежды, ни скрипа половицы. Он просто смотрел. Ждал. Наслаждался.

— Как же приятно осознавать, что я сделал это, — произнёс он, наконец, и его голос, низкий, тягучий, разлился по комнате, как тёплый мёд.

Зефира дёрнулась от неожиданности. Она не заметила его — он стоял с правой стороны, скрытый тканью балдахина, и его присутствие не выдавало себя ничем. Ни дыханием, ни запахом, ни движением. Только голос.

Он подошёл к краю кровати, наклонился, и она почувствовала его дыхание — горячее, чуть сбившееся, пахнущее дымом, кожей и чем-то диким, первобытным. Зефира вжалась в кровать, натянула одеяло до подбородка, и только тогда осознала, что одета в откровенную ночную рубашку. Тонкую, почти прозрачную, из серебристо-серой ткани, которая не скрывала, а подчёркивала каждый изгиб её тела. Без нижнего белья. Она не знала, кто её переодевал, но сейчас это было неважно. Важно было только то, что она почти голая перед ним.

— Скажу сразу, — продолжал он, и его голос стал ниже, — Линге я дал время. Ждал, пока привыкнет. Ждал, пока родит ребёнка. И не получил ничего. Всё это время я жалел об этом.

Он замолчал, и его жёлтые глаза, горящие в полумраке, скользнули по её лицу, по шее, по ключицам, прикрытым тонкой тканью.

— Пока не выросла ты, — добавил он.

Зефира смотрела на него и не могла отвести взгляд. В его словах не было угрозы — была правда. Холодная, неумолимая, как сама его природа.

— С тобой я не буду ждать, — сказал он. — Я сделаю это прямо сейчас.

Он начал раздеваться.

Не торопясь. Плавно, как хищник, который снимает с себя лишнее, чтобы стать ещё опаснее. Сначала расстегнул рубаху — медленно, одну пуговицу за другой. Открылась грудь — широкая, мускулистая, покрытая чёрными и красными татуировками, которые вились по коже, как языки пламени. Потом он снял её и ткань упала на пол. Затем — ремень, штаны. Всё это время он не сводил с неё глаз.

Зефира смотрела на него, и в её груди смешалось всё: страх, ужас, и какое-то ещё непонятное чувство. Он был красив. Опасной, дикой, притягательной красотой. Ей нравился его запах — дым, кожа, что-то древесное, горьковатое. Голова снова закружилась — то ли от дурмана, который ещё не выветрился из крови, то ли от него.

Но согласиться — значит принять поражение. Она не могла. Не сейчас. Не так.

В её вещах были снадобья, которые могли бы помочь. Усыпляющие порошки, снадобья — всё, что она изготовила, на что надеялась в трудную минуту. Но её вещей не было. Её переодели во всё чужое. Забрали всё, что у неё было. Даже тику — украшение, которое она носила с детства.

Она осталась одна. Без оружия. Без защиты. Без надежды.

— Не трогай меня, — прошептала она, но голос дрожал, и в этой дрожи было не только отчаяние.

Он не слушал. Он навис над ней, и его тело — горячее, тяжёлое, живое — прижало её к постели. Она чувствовала его кожу, нагретую, как камень на солнце. Чувствовала его дыхание — сбившееся, горячее, пахнущее дымом и чем-то диким, первобытным, от чего кружилась голова.

Его мужское естество давило ей на бедро — твёрдое, горячее, пульсирующее. И от этого внизу живота разлилось странное, тягучее тепло. Не боль. Не страх. Что-то другое.

Она хотела его.

Эта мысль ударила её, как пощёчина. Жгучая, постыдная, неожиданная. Она хотела врага. Хотела того, кто украл её. Хотела того, чьи жёлтые глаза горели в полумраке, как угли. Хотела того, от кого должна была бежать.

Её тело предавало её. Оно выгибалось, тянулось, требовало. Каждое его прикосновение отзывалось в ней жаром, который она не могла унять. Каждое его дыхание заставляло её сердце биться чаще. Каждый его взгляд — тяжёлый, собственнический, жадный — плавил последние остатки сопротивления.

— Нет, — прошептала она, но в этом «нет» не было силы.

Он усмехнулся. Его губы коснулись её шеи, и она замерла, боясь дышать. Его язык скользнул по её ключице.

— Если будешь послушной, — прошептал он, и его губы коснулись её шеи. — Я не сделаю тебе больно. Я всё сделаю для того, чтобы ты получила удовольствие.

Она закрыла глаза.

Он поцеловал её плечо, спустив край рубашки. Его пальцы скользнули по её руке, по животу, по бедру. Она вздрогнула, но не оттолкнула — хотя внутри всё кричало, что нужно оттолкнуть, ударить, закричать. Но тело не слушалось. Оно замерло, как заяц перед удавом, и только сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм.

Вдруг в дверь постучали.

Резко, громко, настойчиво. Рагнар замер. Его дыхание, горячее и сбившееся, коснулось её щеки в последний раз, прежде чем он отстранился. В его глазах вспыхнула ярость — такая, что Зефира на мгновение испугалась, что он убьёт того, кто посмел помешать.

— Кто? — голос его был резким, как удар хлыста.

— Глава, — раздался голос мужчины из-за двери. — У нас проблема. Торин превращается в ящера.

— Чёрт, — выругался Рагнар.

Он отпрянул от неё, словно обжёгшись, и начал одеваться — быстро, резко, не глядя в её сторону.

— Иду, — бросил он. — Где Лотар?

— Он пытается остановить его, но у него не получается.

— Я помогу ему, — вырвалось у Зефиры прежде, чем она успела подумать. — Я могу ему помочь.

Рагнар зыркнул на неё. В его глазах боролись злость, недоверие и что-то ещё — может быть, надежда.

— Одевайся, — сказал он. — Только быстро. Иначе он может умереть от боли. Он ещё не готов. Я не думал, что так быстро у него начнётся, не успел помочь ему. — Он помолчал, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — А с тобой я разберусь потом.

Зефира вскочила с кровати. Рагнар проводил её жадным, тяжёлым взглядом — она чувствовала его на своей спине, на плечах, на ногах. Он еле сдерживался, но времени не было. В открытое окно донёсся звериный рёв — не крик, не вопль, а именно рёв, низкий, вибрирующий, полный боли и отчаяния. Животное, которое рвалось наружу из тела подростка.

Зефира нацепила на себя первое, что попалось под руку в шкафу — длинное платье, не глядя, не разбирая, лишь бы прикрыться. Они вместе выбежали во двор.

Глава 7. Зефира показывает свой дар.

То, что она увидела на площади, повергло её в шок, но она не могла сейчас обращать на это внимание. Она должна была помочь своему племяннику.

Торин стоял на коленях посреди каменного круга, и его тело разрывалось на части. Чешуя проступала из-под кожи — зелёно-чёрная, блестящая, как панцирь жука. Когти удлинялись, раздирая пальцы, из-под ногтей сочилась кровь. Спина выгибалась, хрустели позвонки, и из-под копчика прорывались зачатки хвоста. Он кричал — но крик превращался в рык, рык — в вой, вой — в хрип.

Лотар стоял рядом, склонившись над сыном, и пытался помочь своим дыханием. Его жёлтые глаза горели, челюсти были сжаты, но мальчик не успокаивался. Чешуя лезла снова и снова, и кровь текла по рукам, по спине, по лицу.

Рагнар подскочил к Торину, отодвинул Лотара и сам окутал мальчика своим дыханием — густым, сильным, полным древней силы. Торин затих. Когти исчезли, хвост втянулся, но чешуя не уходила. Она горела на его теле, как вторая кожа, и мальчик бился в конвульсиях, не в силах ни выдержать превращение, ни вернуться обратно.

— Где мои снадобья? — закричала Зефира.

Один из воинов глянул на Рагнара. Тот кивнул — коротко, резко, не отрывая глаз от Торина. И Зефире принесли всё, что забрали у неё. Разноцветные баночки с порошками, с пилюлями, с мазями. Всё было здесь.

Она упала на колени рядом с Торином, дрожащими руками открыла розовую баночку, достала светлую пилюлю — ту, что подавляла столько лет его сущность, ту, что делала его человеком, она тоже умела её делать, её научила Тайра на всякий случай. Зажала её между пальцами, приоткрыла ему рот и положила на язык.

— Глотай, — прошептала она. — Глотай, Торин.

Он сглотнул. И на глазах у всех чешуя начала исчезать. Медленно, мучительно, будто её сдирали с него заживо — пласт за пластом, сантиметр за сантиметром. Кожа под ней была красной, воспалённой, покрытой глубокими трещинами, из которых сочилась кровь. Торин закричал и обмяк, потеряв сознание.

Зефира положила его голову себе на колени и заплакала. Слёзы текли по её щекам, падали на его лицо, смешивались с кровью. Он был спасён. Её маленький племянник, которого она носила на руках, был спасён.

Но ещё не время было расслабляться. Он истекал кровью. Но для неё это не была проблема.

Зефира провела руками над его ранами — не касаясь, едва дыша. Её внутренняя сила, тот самый дар целительства, который достался ей от предков, отозвалась в груди теплом, разлилась по рукам, заструилась из кончиков пальцев жёлтым пламенем. Ткани срастались, края ран стягивались, кровь останавливалась. Она видела, как под её ладонями плоть становилась целой, как уходила боль, как Торин, даже в беспамятстве, переставал метаться.

Она исцелила все раны. До единой.

И только тогда позволила себе выдохнуть. Только тогда расслабила плечи. Только тогда подняла глаза. Все люди-ящеры — воины, женщины, даже дети — смотрели на неё. Они видели, как она исцелила огромные раны одним прикосновением. Как плоть срасталась под её пальцами. В их взглядах было удивление и восхищение одновременно.

Зефира перевела взгляд на отца Торина.

Лотар стоял в двух шагах, тяжело дыша, и смотрел на сына. Он был красив — той дикой, опасной красотой, которая не поддаётся описанию. Мускулистый, высокий, с острыми скулами и пухлыми губами. Чёрные татуировки покрывали его тело, вились по рукам, плечам, шее. Но они были чёрными, без красного, как у всех воинов.

В его ушах блестели маленькие серьги. На шее — короткая цепочка с таким же кулоном, как серьги. Зефира не знала, что это значит, но решила потом спросить у Рагнара. Ведь у него не было таких украшений.

Она перевела взгляд на свои вещи, которые воин положил рядом с ней. Её баночки. Всё было здесь. Теперь она могла обезопасить себя. Главное — чтобы их не забрали снова.

Она прижала баночки к себе и подняла глаза на Рагнара.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. В его жёлтых глазах, в этой золотой, хищной глубине, горело нечто большее, чем простое удовлетворение. Он был доволен собой. Своим решением. Своим выбором. Она была не просто красивой — она была сильной целительницей. И теперь она была его.

— Можешь оставить при себе, — сказал он, отвечая на её немой вопрос. Голос его был ровным, почти равнодушным, но в глазах плясали торжествующие огоньки.

Зефира сжала баночки крепче.

В этот момент Торин очнулся. Он сел, обвёл мутным взглядом площадь, увидел Зефиру — и бросился к ней, обхватил её, прижался лицом к её плечу.

— Зефира, — прошептал он, и голос его дрожал. — Спасибо тебе. Спасибо.

Он плакал. Торин, который никогда не плакал при чужих, который сжимал кулаки, когда было больно, который молчал, когда хотелось кричать. Сейчас рыдал, как маленький мальчик, уткнувшись в плечо тёти. Он предал её. А она не оставила его.

Ему было стыдно. Стыдно так, что слова застревали в горле, а слёзы текли сами. Ящеры не испытывали таких чувств — их воспитывали жестокими, учили не жалеть, не просить прощения, не плакать. Но Торин рос вдали от этого мира, среди людей, которые любили его, прощали, заботились. И его чувства были больше похожи на человечьи.

— Я простила тебя, — сказала Зефира, прижимая его к себе. Голос её был твёрдым, но в нём слышалась та теплота, которую она не могла скрыть. — Я простила, Торин.

Она погладила его по голове, как когда-то, в детстве, когда он только приехал в их поселение — маленький, испуганный, с огромными глазами.

— Через несколько дней посвящение, — сказала она, поднимая глаза на Рагнара. — Я думаю, тебе помогут. — В её голосе прозвучал лёгкий, едва уловимый укор. — А то они заняты не тем, чем надо.

Рагнар понял, на что она намекает. Его губы дрогнули в усмешке — не злой, не насмешливой, а какой-то странной, почти… одобрительной.

— У тебя есть возможность осмотреться в посёлке, — сказал он. — До вечера. Только сначала оденься нормально.

Его взгляд скользнул по её фигуре — медленно, собственнически, жадно. От этого взгляда у Зефиры закипела кровь, а по спине побежали мурашки. Она чувствовала, как её тело предаёт её, как сердце бьётся чаще, как щёки заливает румянец.

— Сейчас мне на самом деле надо заняться делами клана, — продолжал он. — Вечером увидимся.

Он улыбнулся — загадочно, многообещающе, и Зефира поняла без слов: что её ждёт вечером. Но теперь у неё есть сонный порошок.

— Пойдём, — Рагнар повернулся к Торину. — Сейчас я займусь тобой. Чтобы ты был готов к посвящению. Нам поможет жрец Феннет.

Торин вытер слёзы, кивнул. Он посмотрел на Зефиру, и в его глазах была благодарность — такая глубокая, что слова были не нужны.

— Иди, — сказала она. — Всё будет хорошо.

Он ушёл с Рагнаром, а Зефира осталась стоять посреди площади, сжимая баночки снадобий. Люди расходились, но она чувствовала на себе их взгляды — любопытные, уважительные.

Она подняла голову к небу, где светили два солнца, и глубоко вздохнула. За спиной послышались шаги. Она обернулась. Лотар стоял в двух шагах, глядя на неё. Его жёлтые глаза были спокойны, но в их глубине что-то горело.

— Спасибо, — сказал он. — За сына.

— Я не для тебя это сделала, — ответила Зефира.

— Знаю. Но всё равно спасибо.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. А Зефира пошла переодеваться. Времени до вечера было мало.

Зефира вернулась в комнату. Тяжёлая дверь закрылась за ней с глухим, утробным стуком, и она осталась одна. Впервые с того момента, как очнулась в этом чужом, роскошном, пугающем логове.

Она подошла к зеркалу.

Из отражения на неё смотрела девушка, которую она едва узнавала. Бледная, растрёпанная, с красными глазами — следы недавних слёз ещё не сошли. Платье, которое она накинула на себя наспех, перед тем как выбежать во двор, висело мешком: рукав сполз с плеча, ткань перекосилась на талии, подол был выше колена с одной стороны и ниже — с другой. Она не завязывала шнуровку на спине, не поправляла ворот, не подбирала длину. Она сильно торопилась.

А из-под подола, ниже колен, выглядывал край ночной сорочки — тонкой, серебристо-серой, почти прозрачной. Той самой, в которой она была, когда Рагнар нависал над ней, когда его дыхание обжигало её шею, когда его тело прижимало её к постели.

Зефира закрыла глаза на мгновение, отгоняя воспоминание. Не сейчас. Не об этом.

Она открыла глаза и снова посмотрела на своё отражение. Да, она была одета не подобающе. Но тогда, во дворе, ей было не до этого. Тогда на кону стояла жизнь Торина. И никто — ни воины, ни женщины, ни сам Рагнар — не обратил внимания на её нелепый наряд. Все смотрели на её руки, затягивающие раны. На её дар, который спас мальчика от смерти.

В дверь тихо постучали, и в комнату вошла девушка.

Совсем молоденькая — лет восемнадцати, не больше. Тёмные волосы, густые и длинные, были заплетены в простую, но изящную косу, переброшенную через плечо. В ушах поблёскивали серьги — изящное украшение из серебра с маленьким прозрачным камнем, похожим на каплю росы. Волосы отливали в свете свечей мягким каштановым отливом, и казалось, что они живут своей жизнью, переливаясь при каждом её движении.

Лицо её было бледным — такой бледной кожа бывает только у тех, кто родился и вырос в окрестностях Великого моря. Не та болезненная бледность, которая бывает от недоедания или страха, а та, что достаётся от рождения: тонкая кожа, почти прозрачная, с едва заметным румянцем на скулах. Глаза — огромные, тёмные, как два омута, — смотрели на мир с испугом и надеждой одновременно. В их глубине застыла какая-то древняя, недетская печаль, будто она уже знала о жизни больше, чем должна была знать в свои годы.

На ней было красивое розовое платье из тонкой, струящейся ткани с длинными рукавами, с неглубоким вырезом, и сидело на ней так, словно шилось на заказ. По подолу и вороту шла тонкая вышивка серебряными нитями — узоры, похожие на лианы джунглей, которые вились, переплетались, уходили в невидимую даль.

Она двигалась бесшумно, почти не дыша, словно боялась потревожить тишину. Её шаги были лёгкими, плавными — в них чувствовалась привычка прислуживать, но не рабская покорность, а скорее осторожность зверька, который знает, что вокруг хищники.

— Здравствуй, — сказала девушка тихо, почти шёпотом, и в её голосе не было ни приветливости, ни враждебности. Только спокойная, почти безразличная констатация факта.

— Кто ты? — спросила Зефира.

— Меня зовут Вета, — ответила девушка, не поднимая глаз. — Я буду прислуживать тебе.

Зефира смотрела на неё. У неё будет прислуга. Это было ново и непривычно.

— Хочешь искупаться? — спросила Вета, поднимая глаза.

Зефира задумалась. Вода. Тепло. Тишина. Возможность смыть с себя этот день — его страх, его грязь, его прикосновения, которые всё ещё жгли кожу.

— Да, — ответила она. — Было бы хорошо.

Вета кивнула и открыла дверь, за ней открылась небольшая купальня, вырубленная прямо в скале. Стены были гладкими, из тёмного камня с золотистыми прожилками, которые мерцали в свете свечей. Пол был выложен плитами, нагретыми снизу горячими источниками, и босые ноги чувствовали приятное тепло.

В центре помещалась купель — глубокая, высеченная из цельного куска тёмного камня, с широкими ступенями, ведущими вниз. Вода в ней была прозрачной, чуть дымящейся, и от неё поднимался лёгкий пар. Сверху, из отверстия в стене, тихо журчала струя — вода из горячих источников, которые били где-то глубоко в горах, наполняла купель, не давая ей остыть.

Это была всё та же самая купальня, в которой когда-то купалась Линга, десять лет назад.

— Я помогу тебе, — сказала она.

Зефира кивнула.

Вета помогла ей раздеться и войти в купальню. Вода была горячей, почти обжигающей, и Зефира погрузилась в неё с головой, задержав дыхание. Когда вынырнула, пар клубился вокруг, и в этом белом мареве мир казался нереальным, далёким. Вета помогла ей помыть спину мочалкой, а потом вышла — приготовить платье.

Зефира осталась одна. Она сидела в горячей воде, закрыв глаза, и думала. О Торине. О Рагнаре. О вечере, который ждал её впереди. О сонном порошке, спрятанном в баночке. О том, что она сделает, если он снова придёт.

Вдоволь надышавшись паром и теплом, она вышла из воды.

Вета уже приготовила платье. Она выбрала лёгкое, тёмно-зелёное, украшенное вышивкой — крупные цветы на тонких веточках вились по всему платью: на спине, по подолу, рукавам и вороту, оживая в свете свечей. Помогла Зефире надеть его. Ткань мягко облегала грудь, талию, бёдра, не стесняя движений. Рукава были длинными, закрывающими руки до запястий, вырез — неглубоким, но достаточным, чтобы подчеркнуть шею и ключицы.

Вета затянула шнуровку на спине — туго, аккуратно, чтобы платье сидело как влитое. Поправила ворот, одёрнула подол. Теперь Зефира выглядела достойно.

Потом Вета усадила её напротив зеркала. Её пальцы, быстрые и умелые, забегали по волосам, заплетая их в красивую причёску — не слишком сложную, но изящную, с мелкими косичками, уложенными вокруг головы. Вплела в волосы тонкую серебряную нить — такой подарок от Рагнара, который Зефира не просила, но и не отказалась.

Закончив, Вета отступила на шаг, оглядела свою работу и удовлетворённо кивнула.

— Ты прекрасна, госпожа, — сказала она.

Зефира смотрела на себя в зеркало. Тёмно-зелёное платье, изящная причёска, спокойное лицо. Никто не сказал бы, что ещё час назад она стояла на коленях посреди площади, заживляя раны племяннику своими голыми руками. Никто не сказал бы, что она находится здесь не по своей воле.

Она взяла баночки со снадобьями — свои, родные, которые ей вернули — и спрятала их в складках платья. Сонный порошок был при ней. Теперь она не была беззащитна.

Вета поклонилась и вышла, оставив Зефиру одну.

— Вечером увидимся, — прошептала она, глядя в глаза своему отражению.

В открытое окно струился мягкий свет двух солнц, и в этом свете её глаза горели решимостью.

Глава 8. Торин принимает свою истинную форму.

Зефира вышла на улицу. Ей было любопытно посмотреть на поселение ящеров — то, о котором она слышала столько страшных и странных рассказов, но никогда не видела своими глазами. Кое-что она помнила из рассказов сестры, хотя та не очень любила вспоминать те месяцы, проведённые в плену. Спальню Рагнара и купальню она уже оценила. Теперь пришло время увидеть остальное. Тронный зал, о котором рассказывала сестра, — с высокими окнами, с факелами на стенах, с огромным столом, ломящимся от яств, — оставался для неё загадкой. Она не была там. Пока нет.

Рагнар, как глава клана, жил в доме, вырубленном в скале. Зефира вышла из него и теперь могла рассмотреть жилище снаружи. Оно возвышалось над остальными строениями, словно сам повелитель этих джунглей. Не дерево, не каменная кладка — сама гора. Вход в дом был вырублен в отвесной стене, и к нему вели широкие ступени, высеченные в камне. По бокам лестницы, вместо перил, стояли каменные изваяния ящеров в их истинном облике — с распахнутыми пастями, с когтистыми лапами. Их глаза были вырезаны из жёлтого камня с вертикальными зрачками, и в свете двух солнц они горели, как живые. Казалось, они следили за каждым, кто поднимался к дому.

Зефира остановилась на мгновение, разглядывая эти изваяния. Они были страшными и в то же время величественными — дань древним традициям, напоминание о том, кто здесь хозяин.

Она перевела взгляд на окна — высокие, узкие, с частыми переплётами. Где-то там была её комната. Та самая, в которой когда-то жила Линга. Та самая, в которой она очнулась сегодня утром.

Она медленно пошла по тропинке, выложенной гладким камнем, и оглядывалась по сторонам. Поселение ящеров было не похоже на то, что она представляла. Не лагерь, не казармы, а настоящий город, вписанный в джунгли так искусно, что казалось — он вырос здесь сам. Дома были вырезаны в стволах гигантских деревьев — широкие платформы, лестницы, висячие мосты, перекинутые между ветвями. Внизу, у корней, стояли каменные строения — мастерские, склады, общие залы. Всё было сделано из того, что давали джунгли: дерево, камень, кожа, кость.

Зефира шла и думала. Скорее всего, ей придётся здесь жить. Эта мысль пришла неожиданно, но она не оттолкнула её. Она осознала, что, возможно, не сможет оставить Торина. А вернуться обратно с ней он не сможет — как бы Тайра ни старалась, он всё равно был ящером. Его сущность, которую годами подавляли зельем, всё равно рвалась на свободу. И если она уйдёт, он останется здесь один.

Она не могла так поступить с ним и на самом деле не знала, как ей быть.

Зефира сжала кулаки и пошла дальше. Ей нужно было найти песок. Ей нужно было подготовиться. Вечер приближался.

Она решила: она насыплет в одну из баночек мелкого белого песка и подменит им сонный порошок. Зефира понимала: если она воспользуется настоящим порошком, то на следующее утро Рагнар заберёт его. Он не дурак. Он проверит. Он найдёт. Но если вместо порошка в баночке будет обычный песок… Рагнар, конечно, рано или поздно заметит подмену. Но на первое время это могло её спасти.

Она решила обмануть его. Найти мелкий песок, перетереть его как можно мельче, чтобы он был похож на порошок, и подсунуть ему вместо настоящего. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на одну попытку.

Зефира огляделась. Песок можно было найти у реки, которая текла неподалёку. Она слышала её шум ещё из окна. Она направилась к воде, надеясь, что никто не остановит её и не спросит, куда она идёт.

Она шла по тропинке, и ветер трепал её волосы, выбившиеся из причёски. Два солнца светили ярко, и в их свете джунгли казались золотыми, почти нереальными. Где-то вдалеке кричали птицы, и этот крик был похож на плач.

Зефира не знала, что ждёт её впереди. Она не знала, сможет ли бежать. Не знала, захочет ли. Но одно она знала точно: она не может оставить Торина. Он был один в этом чужом мире, среди тех, кто не знает, что такое любовь и прощение.

Но больше всего её пугало другое — то, что она не могла контролировать своё тело.

Она вспомнила жар внизу живота, когда Рагнар нависал над ней. Вспомнила, как сердце колотилось где-то в горле, как дыхание сбивалось, как его запах кружил ей голову. Вспомнила, как его пальцы скользили по её руке, по животу, по бедру, и она не оттолкнула его. Не смогла.

— Чёрт, — выругалась она вслух, остановившись посреди тропинки. — Вот это сюрприз.

Ей не нравилось то, что Рагнар, кажется, возбуждал её. Это было неправильно. Это было опасно. Это было предательством — по отношению к себе, к своей семье, ко всему, во что она верила. Он был врагом.

— Ещё не хватало влюбиться в этого ящера, — прошептала она, сжимая кулаки.

Но где-то в глубине души, там, куда она боялась заглядывать, билась предательская мысль: «А что, если это не так уж страшно?»

Она отогнала её, тряхнула головой и пошла дальше. К реке. За песком.

Зефира прошла через всё поселение и вышла к его окраине, где начинались джунгли. Здесь, недалеко от логова ящеров, текла река. Вода была прозрачной, быстрой, и в её течении чувствовалась древняя, неукротимая сила. А на берегу лежал песок — белый, мелкий, рассыпчатый. То, что надо.

Зефира опустилась на колени, набрала горсть песка, пропустила сквозь пальцы. Он был почти как пыль — мягкий, невесомый. Она нашла два плоских камня, положила один на другой и начала перетирать песок — снова и снова, пока он не превратился в тончайший порошок, неотличимый от её снадобий.

Она высыпала его в пустую баночку, спрятала за пазуху и выдохнула.

— То, что надо, — прошептала она.

На сегодня, а может, и на завтра, она была защищена. От его жёлтых глаз, от его рук, от его дыхания, от того странного, пугающего, запретного жара, который разливался внизу живота, когда он был рядом. От того, перед, чем ей было так тяжело устоять.

Она спрятала баночку за пазуху, встала, отряхнула колени и пошла обратно — в поселение, в дом Рагнара, навстречу вечеру.

Торин и Рагнар тем временем подошли к жилищу Феннета — жреца клана ящеров.

Феннет был немолод, но время не властно над его красотой. Всё тот же высокий, мускулистый, с острыми скулами и твёрдой линией губ. Он стоял на пороге своего дома — вырубленного в скале, как и жилище Рагнара, — с голым торсом, покрытым татуировками. Но это были не боевые знаки воинов. Мистические символы — спирали, руны, древние знаки, смысл которых знали только посвящённые. Они вились по его груди, рукам, спине, уходили на шею и терялись за воротом. В широких штанах из грубой ткани, босой, с длинными седыми волосами, распущенными по плечам, он казался существом из другого мира — не из плоти и крови, а из магии и древней силы.

Рядом с ним стоял его сын — Каэтан. Продолжатель дела, будущий жрец. Он был так же красив — той же дикой, опасной, притягательной красотой, что и все ящеры. Огромные мускулы перекатывались под смуглой кожей, татуировки покрывали его тело и лицо — те самые, которые отец наносил ему сам, выделяя из остальных, подчёркивая его особое предназначение.

Каэтан ещё ни разу не проводил обряд посвящения. Никогда не наносил татуировки мальчикам, не превращал их в ящеров, не помогал им принять истинную форму.

Он стоял чуть позади отца, сложив руки на груди, и его жёлтые глаза, такие же, как у всех ящеров, смотрели на Торина спокойно, почти равнодушно. Но в их глубине горело любопытство. Каэтан — будущий жрец. А Торин — первый мальчик, который должен был пройти обряд с его помощью. Именно он, Каэтан, нанесёт ему татуировки. Именно его хлыст оставит следы на коже подростка.

Феннет выбрал сына не случайно. Каэтан ещё не обладал той мощной, сокрушительной силой, что была у отца. Его удары были не такими болезненными, и Торин, ослабленный годами подавленной сущности, вполне мог их вынести. Это было испытание не только для мальчика, но и для ученика жреца — сможет ли он провести обряд, не причинив лишней боли, не нарушив древних традиций.

Именно удары хлыста Каэтана покажут, кем станет Торин. Будет он простым воином или поднимется до элиты, как его отец Лотар. Повлияет ли на его внутреннюю силу то, что он рос человеком, с закрытой сущностью? Оденут ли ему серебряные серьги и кулон — знак элиты, — как у отца, или нет? Всё это решится здесь и сейчас.

Обряд они проведут немедленно, не дожидаясь общего посвящения. По понятным причинам — Торин не мог ждать. Его сущность, пробудившись, рвалась наружу, и если не дать ей выхода, мальчик мог не выдержать.

— Ты готов? — спросил Феннет, глядя на Торина.

Торин сглотнул. В горле пересохло. Он не знал, готов ли. Внутри всё дрожало — не от страха, от предвкушения. Но выбора не было.

— Да, — ответил он.

Феннет кивнул и протянул Торину пиалу с зельем. Жидкость была тёмно-коричневой, густой, но пахла приятно — травами, мёдом, чем-то тёплым, домашним.

— Пей, — приказал жрец.

Торин взял пиалу, поднёс к губам и выпил залпом. Зелье обожгло горло, но не больно — скорее, пробуждающе. И через секунду по телу разлилось странное, доселе незнакомое ощущение. Что-то новое, что-то сильное, что-то древнее просыпалось в нём.

Это была его внутренняя сила. Та, которую Тайра так искусно подавляла годами. Та, которая спала в нём с двух лет.

Торин почувствовал, как тело начинает меняться. Сначала исчезли веснушки — россыпь золотистых точек на переносице, которые достались ему от матери, растаяли, как утренний туман. Потом волосы, русые, мягкие, начали темнеть, наливаться глубиной, становясь тёмно-каштановыми, почти чёрными. И наконец, самое главное — глаза. Серые, спокойные — они изменились. Стали жёлтыми, с вертикальными зрачками. Глаза хищника. Глаза ящера.

Торин поднял руки, посмотрел на них. Кожа была всё ещё гладкой, человеческой, но внутри он чувствовал силу. Она наполняла его, как кубок наполняется вином — до краёв, до самых краёв.

Ему нравилось это ощущение.

Феннет протянул вторую пиалу. Каэтан поднёс её, держа обеими руками, словно священный сосуд. Жидкость была жёлтой, почти прозрачной, и пахла уже не так приятно — горько, терпко, древним камнем и кровью.

Торин не колебался. Он взял пиалу и выпил.

Зелье обожгло горло — острее, чем первое, больнее. На мгновение ему показалось, что он задыхается. Но боль прошла так же быстро, как и появилась, а по телу разлилось приятное, глубокое тепло — от макушки до кончиков пальцев, от сердца до самых потаённых уголков души.

Он почувствовал ещё большую силу. Она пульсировала в нём, как второе сердце.

— Теперь ты готов, — сказал Феннет. — Каэтан, начинай.

Каэтан шагнул вперёд. В его руке блеснул хлыст.

Это был не простой хлыст — магический, древний, переходящий от жреца к жрецу на протяжении многих поколений. Длинная рукоять из чёрного дерева была покрыта резьбой — замысловатые узоры, спирали, руны, смысл которых знали только жрецы. Сам хлыст был сплетён из тонких кожаных ремней, в которые были вплетены металлические нити, и на конце его поблёскивали маленькие острые наконечники, похожие на змеиные жала. При каждом ударе они оставляли на коже не просто раны — они наносили магические знаки, которые навсегда впитывались в плоть, становясь частью воина.

Торин приготовился. Он знал, что будет больно, но что настолько — даже не предполагал.

Каэтан поднял хлыст. Первый удар обжёг спину, как огонь. Торин стиснул зубы, но устоял. Не вскрикнул. Не покачнулся.

Второй удар пришёлся на плечо — там, где должна была появиться первая татуировка. Кожа горела, по телу разливалась волна боли, но Торин молчал.

Третий удар. Четвёртый. Пятый.

Хлыст опускался снова и снова, и с каждым ударом на коже проступали чёрные, замысловатые узоры — змеи, драконы, руны, древние знаки, которые были заложены в нём при рождении. Они горели, впитывались, становились частью его плоти, его крови, его сущности.

Торин выдержал все удары. Он действительно был рождён элитным воином — все татуировки указывали на это. Чёрные узоры с золотыми прожилками, более сложные, чем у простых воинов, вились по его спине, плечам, груди, рукам. Он был как его отец — Лотар. Обладал силой, гораздо превосходящей многих воинов поселения.

— Твоя мать не смогла подавить в тебе то, кем ты являешься, — сказал Феннет, рассматривая татуировки. — Это очень хорошо.

Он повернулся к сыну:

— Принеси отличия.

Каэтан кивнул и ушёл в дом, высеченный в горе. Вернулся он с маленьким деревянным ларцом в руках. Открыл его — внутри, на бархатной подкладке, лежали серьги и цепочка с кулоном. Серебро, тускло поблёскивающее в свете факелов, с вкраплениями чёрного металла — знак элиты клана.

— Теперь ты элита нашего клана, как и твой отец, — произнёс Феннет. — Носи их и увеличивай свою силу. Скоро тебе предстоит доказать это, сражаясь с такими же вновь обращёнными, как и ты.

Он взял магическую иглу — тонкую, острую, с руной на конце — и проколол Торину мочки ушей. Кровь выступила, но боль была незначительной по сравнению с тем, что он только что пережил. Феннет вдел серьги — они вошли легко, словно сами просились на место. Потом надел на шею цепочку с кулоном. Тот же знак, что и на серьгах, — древний символ элиты, знак принадлежности к высшей касте воинов.

Торин коснулся пальцами серебра. Оно было тёплым, почти живым.

Теперь оставалась завершающая часть. Он должен был принять свою истинную форму.

Рагнар подошёл к нему, и его жёлтые глаза горели в полумраке, как угли.

— Сейчас всё будет по-другому, — сказал он. — Теперь ты ящер и спокойно превратишься в свою настоящую сущность.

Рагнар отступил на несколько шагов, и его тело начало меняться. Торин замер, не в силах отвести взгляд.

Превращение было плавным, почти торжественным — не таким мучительным, как у него самого, а величественным, как у истинного повелителя. Тело Рагнара вытягивалось, покрывалось чешуёй — чёрной, с золотистыми прожилками, которые переливались в свете уходящих солнц. Мышцы вздувались под бронёй, становясь ещё мощнее, ещё рельефнее. Когти удлинялись, превращаясь в оружие, способное разорвать сталь. Хвост, мощный, покрытый шипами, бил по земле, высекая искры. Пасть раскрывалась, обнажая ряды острых зубов.

И когда превращение завершилось, перед Торином стоял не просто ящер. Перед ним был глава клана — самый высокий, самый сильный, самый величественный из всех, кого он мог себе вообразить. Его чешуя горела золотом в лучах заката, глаза — два жёлтых солнца — смотрели на Торина с высоты, и в них не было ни злобы, ни насмешки. Только сила. Только власть. Только уверенность того, кто привык повелевать.

Торин никогда раньше не видел ящеров в их истинной форме. Он только слышал рассказы — от тёти Линги, от матери, от воинов. Они описывали их как чудовищ, как зверей, как порождение тьмы. Но сейчас, глядя на Рагнара, он не видел чудовища. Он видел величие. Он видел силу, к которой стремился сам.

Сердце его колотилось где-то в горле. Восторг смешивался со страхом — не тем животным ужасом, который парализует, а тем, который заставляет дышать чаще, чувствовать острее, жить полнее. Он смотрел на Рагнара и не мог отвести взгляд. Таким он хотел стать. Таким он должен был стать.

Рагнар набрал в грудь воздуха — глубоко, медленно, словно вбирая в себя силу самих джунглей. А потом дыхнул на Торина.

Его дыхание было горячим, густым, пропитанным древней силой. Оно окутало мальчика, как волна, как сама жизнь. Проникло в каждую клеточку, в каждую каплю крови, в самую глубину его существа.

И Торин почувствовал, как его тело начинает отвечать.

Он не боялся. Он был готов.

Это было не похоже на тот раз, когда превращение началось само собой — болезненное, хаотичное, неконтролируемое. Сейчас всё было иначе. Медленно, и почти без мучений, чешуя проступала из-под кожи — зелёно-чёрная, переливающаяся в свете двух солнц, как панцирь древнего воина. Когти удлинялись, становясь острыми, как лезвия. Лицо вытягивалось, превращаясь в пасть с острыми зубами. Хвост прорывался из-за спины, мощный, чешуйчатый, с костяным наростом на конце.

И вот он уже стоял на четырёх лапах — ящер. Настоящий ящер. Сильный, гибкий, смертоносный.

Торин издал торжествующий вой. Он звучал над джунглями, над скалами, над всем миром, который когда-то был ему чужим, а теперь стал своим.

Он был счастлив.

Впервые в жизни — по-настоящему, глубоко, без оглядки на то, кто он и откуда. Он был ящером. Он был воином. Он был собой.

Он понял это сейчас, стоя на четырёх лапах, чувствуя, как сила течёт по жилам, как чешуя блестит на солнце, как каждый мускул наполнен древней, неукротимой мощью. Он понял, что никогда больше не захочет быть просто травником. Не захочет сидеть в тишине, перебирая сухие цветы и коренья, не захочет варить отвары и лечить чужие раны. Он хотел сражаться. Хотел побеждать. Хотел чувствовать ветер в лицо, когда он мчится на врага, хотел рычать так, чтобы земля дрожала, хотел жить — по-настоящему, ярко, без оглядки.

Теперь он ящер. И это не пугало его. Это наполняло гордостью.

Он поднял голову к небу, где уже загорались первые звёзды, и завыл снова — громче, отчаяннее, свободнее. В этом вое было всё: и боль прошлого, и радость настоящего, и надежда на будущее.

Торин наконец-то стал тем, кем всегда был.

Зефира подошла к дому Рагнара и услышала этот рёв. Он разнёсся над джунглями, над скалами, над всем поселением — низкий, торжествующий, полный древней, неукротимой силы. Она замерла на мгновение, и сердце её сжалось.

Торин стал ящером. Назад пути не было.