Бесплатный фрагмент - Школьный поцелуй сквозь время

День первый

Всеволод Сергеевич Ко́рсак, высокий стройный мужчина средних лет, дул на свой чай, который упрямо не хотел остывать. Стоя перед окном у себя в квартире, он вспоминал свою юность. Эти воспоминания грели ему душу. Когда-то, до окончания старшей школы, они с родителями жили в молодом городке Д., раскинувшемся на берегу большого водохранилища, круглый год согреваемого теплом местной энергостанции. И казалось тогда, что впереди только небо и только ветер.

Сегодня Всеволод вот уже как двадцать лет живет и работает в городе С., большом городе-миллионнике, областном центре совсем другой области. Город этот сер, уныл и вечно шумен. Из-за постоянного шума проезжающих машин Сева не любил открывать окна в своей квартире, проветривая лишь с утра да глубоким вечером, когда, как ему казалось, машин становилось меньше. Несмотря на относительную удаленность его района от центральных, шум и некоторая суматоха стали непременными спутниками всего бытия. Всеволод же любил тишину.

С некоторого времени работал Всеволод Сергеевич программистом в одной конторе. Работал на удаленке, на которую его временно перевели после каких-то организационных перестроек. Нет ничего более постоянного, чем временное. И в данном случае это его вполне радовало.

Когда-то у Всеволода Сергеевича была семья. Но они уже много лет не живут вместе. Дети выросли и разъехались. С бывшей женой же разошлись давным-давно. Правда, иногда созваниваются. Вернее, звонит обычно лишь она, от случая к случаю и по всяким пустякам.

Вот и в этот раз, когда зазвонил телефон, Всеволод почему-то понял, что это именно она.

— Сева?

Когда он брал трубку, бывшая всегда спрашивала так, как будто мог взять кто-то еще. Оптимистичный тон ее голоса обыкновенно был звонким: таким голосом хорошо зазывать покупателей.

— Да.

— Привет. Ивановы отдают свой принтер, тебе не надо?

— Не надо, — по обыкновению спокойно и угрюмо ответил Всеволод.

— Он хороший у них…

На что она рассчитывает? Убедить? Ему всё равно.

— У меня есть, недавно купил.

Их теннисные разговоры обычно не были длинны. Этот раз не стал исключением. Разговор откровенно иссяк, и Сева по обыкновению, не прощаясь, стал ложить трубку, уловив на прощание: «Ну ладно, пока…»

Её звонки стали для него как мухи: назойливые и безполезные. Но к ним он, пожалуй, привык — с ними чувствуешь себя не таким одиноким.

Вернувшись после этого к работе, он поймал себя на мысли, что работа его, по большому счету, тоже безполезна. Безконечный поток символов, скобок и пробелов, до которых никому нет никакого дела. Всем нужна обозримая картинка, но не его коды. Он вспомнил, как в юности они увлеченно изучали программирование, горячо веря, что это самая выдающаяся профессия в міре лишь оттого, что нравится им. С тех пор много воды утекло. Для Севы сегодня все его коды стали безсменным и незаметным спутником жизни, как шум машин за окном.

Он поставил чай. Пока закипал чайник, стареющий программист уставился в окно. Обыкновенно угрюмое тучное небо сегодня рисовало картину масляными красками, неаккуратно малюя свои мазки, хотя и выбрало только оттенки серого.

Звон вскипевшего чайника вернул его к реальности. С кружкой чая на подставочке, которую он недавно удачно со скидкой выудил в магазине, Сева вернулся к своему рабочему месту. Отхлебнул и с горестью понял, что его ждут обыденно скучные и унылые полдня до вечера, когда ему предстоит однообразно стучать по клавишам, делая нудную и рутинную работу. С тяжелым сердцем он приступил.

«Как же паршиво жить», — слишком часто думал этот человек.

Обе безвольно висящие стрелки часов в купе с полным опустошением головы возвестили, что работа на сегодня кончена. Всеволод Сергеевич откинулся в кресле, отодвинул клавиатуру и, не глядя, выключил компьютер. На сегодня он видеть их больше не мог.

Белое полотно потолка встретило его радостно, как обыкновенно и встречало его в конце каждого рабочего дня.

«Интересно, — думал уставший программист, — сколько еще будет позволено вот так работать дома…»

Мысли о необходимости снова каждый день мотаться на и без того осточертевшую работу, вечно преодолевая черное море города, сквозь пробки и недовольные лица, ему противели. Он надеялся, что чем больше времени проходит, чем больше устаканивается данное положение, тем вероятнее, что его руководство не станет возвращать прежнюю схему работы в офисе, а оставит всё так, как есть. Всё-таки, чем дольше длится ситуация, тем сильнее кажется, что так и должно быть. Эта надежда его согрела.

Посидев в таком положении еще некоторое время, дав голове немного прийти в себя, Всеволод решил отужинать. Его холодильник и плита стали уже́ выдрессированными солдатами, наизусть зная все вкусы и предпочтения хозяина. Да и сам он готовил уже совершенно на автомате. Этот автоматизм позволял ему погружаться в свои размышления, полностью стирая из памяти процесс готовки.

Потрапезничав, Всеволод Сергеевич решил прогуляться: пройтись и проветриться от всего. С неохотой одевшись, он вышел.

Темнело рано. На улице стояла глубокая осень, но снега в этом году еще не было. Оттого воздух казался еще злее и морознее, как злится старый начальник на запоздалые сроки доставки.

Маршруты его были уже весьма сложены. Либо он ходил вокруг района, либо до небольшого, но шумного от близости дорог городского парка, либо до знакомого магазинчика. К последнему он решил отправиться и сегодня. Все свои пути Всеволод Сергеевич давно уже выхолостил: он выбирал их как можно дальше от дорог и скопления людей. И тем не менее шум города постоянно давил на уши и на мысли. Но в эту секунду его теплила мысль о любимых пончиках, которые скоро встретят его на своих привычных местах прилавка магазина.

В скорости завиделась и цель его сегодняшнего путешествия. Сева любил этот магазинчик, потому как тот был небольшой, относительно новый и расположен в таком месте, в каком был еще не вполне облюбованный толпой. Последнее обстоятельство нравилось больше всего. Прозвеневший над дверью колокольчик встретил посетителя-программиста радостно.

Было тихо. Всеволод не стал брать корзинку. Магазинные корзинки обычно вызывали у него ощущение необходимости длительной и утомительной закупки, на которую сегодня Всеволод Сергеевич совершенно не был настроен. Он подошел к знакомой лавке со вкусностями и ожидаемо встретил там пончиков-близнецов. Но, несмотря на их одинаковость, Севу всегда тянуло выбрать из них самых лучших и самых красивых. Он взял мешочек и принялся выбирать. Вот, вроде этот покрасивее, пойдет, вот второй, нет, лучше вот этот… «Шиза», — подумал вдруг об этом процессе он сам. И, будто устыдившись, взял не глядя, случайным образом, последний пончик и сурово сунул того в мешок.

Подойдя к кассе, Всеволод обрадовался, ибо была она пуста. Он не любил очередей. Да к тому же за кассой стояла молодая девушка. Симпатичная. Всеволод Сергеевич всегда любил красивых женщин и, надо сказать, женщины всегда любили его тоже. Но сам себя в последние годы он почитал уже стареющим и неинтересным. «Что может найти такая юная симпатичная девушка в такой развалине, как я», — думал он, но всё же надеялся на какой-нибудь сказочный исход их случайного знакомства.

— Здравствуйте, — приветливо встретила его молодая кассирша.

— Добрый вечер, — как можно более заискивающе, но в рамках правил, ответил Сева.

Она взяла его мешочек в руки и принялась отбивать клавиши на своем аппарате.

— Хорошие пончики, всегда их беру, — ласково бросил Всеволод Сергеевич, надеясь услышать в ответ ее милый голос. И голос ответил:

— Двести двадцать рублей.

Тон ее был хотя и тем же приветливым, но совершенно безразличным. Сева понял, что надежды пали. Для нее он был лишь очередным миллионным покупателем из безконечной массы посетителей, одного ранга и цвета. Он молча расплатился, схватил мешочек и вышел вон.

На улице встретил его ветерок, слегка сдувший с него мысли о неудаче, случившейся только что. Но он всё равно испытывал на себе неприятное стыдливое чувство, будто прилюдно был опозорен. Из-за сбитых мыслей он решил откушать один пончик прямо сейчас, не дожидаясь дома. Мягкая пышная вкусность, положенная в рот, оказалась еще даже теплой, и это обстоятельство подняло кавалеру его подмоченное настроение.

Дома, уже лежа в постели, Сева вспоминал этот случай на кассе, прокручивая его в голове. Он не обижался, но ему было грустно. Во что превратилась его жизнь!

Безсонница стала его спутником уже много лет назад — казалось, он вечно живет с ней. Поэтому брод мыслей в темноте был ему совершенно привычен. Он ворочался. Думал о том о сём. Обыкновенно, когда поток мыслей становился уж слишком тяжелым, Сева решал переключиться на воспоминания о детстве. Так случилось и на сей раз.

Вспомнил он свой городок, в котором они жили с родителями до переезда. Как же разительно тот солнечный город разнился с этим чудовищем, в котором Всеволод Сергеевич пребывает в наши серые дни. Или это всего лишь отпечаток детства накладывает такие яркие краски. Ведь действительно, — подумал Сева, — все воспоминания о городке Д. связаны у него с летом и теплой солнечной погодой, а воспоминания о жизни в городе С. — с холодами и серостью.

«И зачем только надо было переезжать», — сетовал Всеволод. Его родители, решив переехать, не спрашивали ни его, ни братьев. Собрались и точка. Переезд состоялся аккурат после окончания им старшей школы, после выпуска. Как потом выяснилось, папе предложили лучшую работу в большом городе, а с зарплатами родителей в те времена началась напряженка, да и каких бы то ни было высших учебных заведений в их маленьком городке не было. Так что — решено. Беда лишь в том, что этот большой город С. был в трёх тысячах вёрст. Родина у нас большая. Словом, взяли всех детей под мышку и съехали, навсегда оставив в памяти тот островок счастья и радости. К новому же міру Всеволод так и не привык.

Новый город стал для него не только новым местом, но и новым мірозданием. Здесь всё было иным. Серо, уныло, сумрачно. Люди были злы, грубы, невоспитанны. Всё дело в том, что тот городок детства был построен под новую большую энергостанцию, на которую для работы привлекались высококвалифицированные специалисты со всей страны. Такой обряд был в порядке вещей в те далекие времена. Из этого вытекало прежде всего то, что основную массу жителей составляли люди образованные, воспитанные, цивилизованные. А из этого следовало, что и вся детская масса народа городка была тоже более-менее благовоспитанной.

Разумеется, дети есть дети. Бывало всякое. Бывали в городе Д. и драки, и распри, были и местные хулиганы, бывали даже договорные побоища школа на школу, но всё это было как-то добрее, что ли, натуральнее. После переезда же Сева встретил волну сброда, воспитанного на бандитизме и тюремных повадках. Отбирать деньги здесь было в порядке вещей. Унижения мужского и человеческого достоинства в духе зэковских замашек — тоже. Севины братья были тогда слишком малы и еще только-только пошли в младшую школу, поэтому не восприняли этого; Всеволод же впитал всё это сполна.

День второй

Поутру Всеволода Сергеевича разбудил телефонный звонок.

Телефонный звонок довольно часто, хоть и не всегда, играл для Всеволода роль будильника. Впрочем, такому способу пробуждения он был даже рад, иначе ему приходилось бы превозмогать утренний сон своими собственными силами, а легкое пробуждение никогда не было его добродетелью.

«Бывшая звонит? — задался он сквозь сон. — Нет, вчера звонила… Значит, не она».

Он взял трубку.

— Всеволод Сергеевич? — произнес беглый машинальный голос.

— Да, — еще не вполне отойдя ото сна, ответил он.

— Поздравляем, вам одобрен кредит…

Сева положил трубку.

После недавней смены номера его нечасто безпокоили всякие рекламщики и прочая дрянь. К тому же он имел привычку все подобные номера сразу загонять в черный список. Не изменил он этой традиции и на сей раз.

Он никогда не тратил время на подобные разговоры. Они его утомляли, коробили, и не видел он в них решительно никакого смысла. Да и, признаться, не умел он уже толком разговаривать по телефону. Становился словно другим человеком: отвечал на каком-то автомате, будто выстреливал когда-то заготовленными фразами и выдавал свои шаблонные мысли, не всегда соответствующие ситуации.

Победив телефон, Всеволод Сергеевич завалился было обратно в кровать, надеясь продолжить сон, но не тут-то было. Выведенные из себя ненужным звонком мысли уже совершенно не собирались обратно в царство Велеса. Раздосадованно, еще несколько повалявшись в таком состоянии, Всеволод поднялся и направился на тягомотные утренние процедуры.

Жуя яичницу и запивая ее утренним чаем, он припомнил вчерашние полуночные воспоминания и подумал в тысячный раз, что хорошо бы, чтоб юность никогда не заканчивалась.

К несчастью для себя, вспомнил он также, что отсидеться дома сегодня не получится: нужно было ехать в город по делу административного толка. Предстояло посетить одно ведомство, отстоять очередь, написать заявление, возможно, выслушать нелицеприятное хамство какого-нибудь серого человека. Последнее представлялось весьма вероятным и вызывало, как раз, наибольшие опасения.

С некоторого времени Всеволод не любил скандалов. Они так утомляют, эти скандалы. Да и вообще, всяческие межличностные распри воспринимал он теперь болезненно, подспудно переживая и по обыкновению еще долго потом перемалывая их в голове.

«А ведь раньше я таким не был, — заметил про себя Сева, — раньше мог в любую ссору влезть. И ничего — только перья летели».

Припомнил он, как однажды устроил разборки в одной инспекции, когда еще покупал первую квартиру, разгромив бывалых тёток. И не сказать, что после этого особенно-то и переживал — забыл почти сразу. Подивившись таким образом своей былой удали, Всеволод Сергеевич обнаружил, что подходит время собираться в сегодняшнее путешествие.

Чем ближе, обычно, подходило время Ч, тем волнительнее становился Сева. Но он давно про себя отметил, что ожидание действия влияет на него хуже самого́ действия. Наконец, время пришло, и он отправился в путь, по десятому разу перепроверив, не забыл ли паспорт или ещё чего. Сегодня он решил ехать общественным транспортом. Хотя у Севы была своя машина, но пользовался он ею нечасто. Поездка на машине, полагал он, хотя и быстрее, но выматывает сильнее. Путь его лежал через трамвай и метро, с одной пересадкой. Автобусов он не любил.

Из его района ходил один-единственный маршрут, новенький трамвай, и ожидание его всегда было весьма скорым. Запрыгнув в подоспевший вагон, Всеволод уставился в окно. Когда смотришь в окно, то пребываешь одновременно в трёх мірах: находишься в одном, наблюдаешь за вторым, и пытаешься постичь третий.

Являя собой чистейший пример этого принципа, Всеволод Сергеевич прилип к стеклу, быть может, и созерцая что-то, но мыслями явно будучи где-то далеко.

«Когда я стал таким заторможенным? — сетовал Всеволод. — Почему разговоры с посторонними вызывают теперь такие трудности?» Психологи уверяют, что причина проблемы всегда сидит где-то в прошлом, зарывшись как крот, и ежели хочешь её решить, то тебе нужно схватить этого крота за хвост. В себе ему больше всего не нравилось то, что он не умел больше живо реагировать на нападки окружающих, часто вызывающие в нем ступор.

«Почему так?.. Где же эта причина в прошлом?..» И действительно ли причина всегда просто в прошлом? Философия эта казалась ему неоднозначной, потому как слишком уж в этой сфере всё широко, и на вряд ли можно отыскать какой-то универсальный закон. Если, положим, ты автогонщик, и на трассе у тебя случился прокол, сто́ит ли искать причину этой ситуации? Сто́ит ли винить некачественную покрышку? Сто́ит ли искать тот острый камень, вызвавший прокол? А если даже ты найдёшь этот камень, то что с того?.. Или, несмотря на все эти камни и плохие покрышки, ты просто соберешься и начнешь решать сию задачку, начнешь просто менять покрышку, чтобы продолжить свой путь…

И хотя Всеволод не был до конца уверен в психологических теориях, он решил-таки покопаться в своем прошлом. Но как это сделать, как найти то самое событие, тот острый камень на трассе — событий же миллион?.. Припомнился ему один случай.

Когда они учились в старших классах, то на одном общественном собрании, когда он должен был выйти на сцену и подарить букет учительнице, один хулиган по фамилии Коновал незаметно навтыкал ему на спину, под шиворот пиджака, травы и веток, а когда Сева вышел на сцену — случился конфуз. Весь зал увидал его зашиворочный веник и рассмеялся. Смех стоял громовой. И хотя его учительница постаралась перевести всё в шутку, но позор был страшный. Но самое противное, что Сева, возвращаясь на свое место в зале, видел рожи этих хулиганов, заливающихся пуще прочих, упивающихся своей удачной издёвкой, — и ничего не сделал.

«Вот бы сразу дать ему по роже стулом», — упрекал себя Сева. Что бы тогда было — ужас. Наверняка бы последовали дисциплинарные последствия, возможно даже суровые. Ну и что, — думал Сева, — всё лучше, чем потом всю жизнь тянуть лямку обид. Но в то время ему исполнить тако̀е было сложно, почти невозможно. Было бы боязно, страшно, да и, откровенно говоря, чертовски жутко.

Трамвай прозвенел свою конечную остановку, и Всеволод Сергеевич нырнул в метро.

Добравшись до места, он подошел к неизведанному зданию ведомства. Волнительная дрожь всегда теперь брала его в подобных случаях. Войдя и не сразу отыскав нужное окошко, он занял очередь. В общественной очереди можно воочию увидеть дно человеческого міроощущения. Все напряженные, суровые, недовольные. Здесь можно увидеть всё уродство современного социума: капризные мужчинки с шампунь-бородкой и избалованные женщины-терминаторы. Особенно не повезло городским женщинам. Их грудь стала не предметом женской красоты, а стенобитным орудием, пробивающим себе все преграды. Теперь это не женщины в природном смысле этого слова, теперь это существа с внешностью носорога и душой крокодила, а все их лица, обыкновенно, напоминают смятую картошку.

— Ко́рсак, — услышал свою фамилию Всеволод Сергеевич.

Подошла очередь. Сева подскочил к окошку и сунул заполненный бланк. По ту сторону он увидел перед собой бегемотиху без шеи, а вместо глаз у неё из-под бровей торчали две таблетки угля. Бегемотиха взяла его бумагу и принялась что-то набивать на своей клавиатуре, медленно прицеливаясь и бомбя клавиши своими толстыми пальцами-сардельками. Ожидание действа хуже самого́ действа.

— У меня вашего заявления в базе нет, — изрекло чудовище и холодно протянуло бланк обратно.

Вот так номер!

— Как… я же вот… заявление… заполнял… — отчаивался Всеволод. — … Заполнял через официальный сайт…

Его голос был упрекающим, но почти безпомощным.

— Не знаю, у меня вашего заявления в базе нет, — безучастно повторила туча. — Подавайте через смежное ведомство.

Существо вернуло Севе его оказавшуюся безполезной бумагу, и он побрёл обратно.

«Как же так!?» — негодовал он, выходя из здания. Где же была ошибка? И что было не так? И в чем причина? Он был зол, но чем дальше, тем он больше злился на самого себя: «Опять выдал что-то несуразное… Нет бы отчитать ее на весь коридор: разберитесь тут у себя, человек готовит заявление, а вы его теряете… Встряхнуть там всех их, лентяев…»

Но увы.

Полдня потратил Сева на эту поездку, и всё впустую. «Потратил…» Почему мы говорим «потратил»?.. Как будто время — это какая-то вещь, мешок монет. Разве время не достойно того, чтобы его чтили и уважали? Разве не время есть великая тайна жизни? Разве не его сто́ит изучать так же, как мы изучаем новые технологии? Быть может, не высокие технологии, а законы времени способны изменить жизнь человека?.. Подобные вопросы, бывало, витали в голове Всеволода Сергеевича.

Когда он стал «Всеволодом Сергеевичем»? Когда перестал быть просто «Севой»? В какой момент? Нынче все зовут его по имени-отчеству, кроме, пожалуй, бывшей жены и сыновей — да и те зовут просто «пап». В какой-то момент мы перестаём быть собой со своим именем, а превращаемся в «папу Сони» и «маму Егора». Севино имя исчезло куда-то — вдруг и незаметно. Неуловимо утекло, как утекает время сквозь пальцы. Время…

Вернувшись под вечер домой, он, и без того вымотанный поездкой, засел за рабочий компьютер разгрести кое-какие дела. Но не мог он сегодня даже видеть этот виноватый во всех грехах монитор. Внутри что-то разрывало.

Покончив-таки с самым необходимым, он вышел пройтись перед сном. На этот раз точкой своего назначения избрав местный парк.

На улице было по-прежнему безснежно и по-прежнему морозно, но шел какой-то моросящий дождик. От дождика становилось еще неуютней, как будто по лицу хлестал морской северный мокрый ветер. Прогулка по парку не принесла никакого душевного облегчения, и убитый этим днем человек возвратился несолоно хлебавши. Обычно прогулки хоть как-то успокаивают его душу; сегодня же, казалось, кроме усталости, Всеволод не принес с улицы ничего. Впрочем, была надежда, что усталость избавит Севу хотя бы от безсонницы.

Не тут-то было. Поначалу, сдавалось, что и в самом деле сон стал окутывать Всеволода Сергеевича, но через полчаса и его как ветром сдуло.

«Ну вот, опять», — заворочался Сева.

Безсонница — страшный зверь. Она вгрызается в сознание и треплет еще живую жертву до изнеможения, а изнеможение всё не приходит и не приходит. Мириады мыслей начинают вертеться по голове как смерч, ни одна не задерживаясь надолго. Вот он перемалывает случай в ведомстве, а вот уже воспоминания о неудавшейся прогулке…

Почему он такой несчастливец? ему следует быть смелее. Хотя нет, Сева твердо знал, что дело тут не в смелости. Если было нужно — смелости в нем хоть отбавляй. Тут что-то другое. В нужный момент он почему-то превращается в статую, из которой выскакивают все мысли и слова́, а заскакивают обратно, когда уже поздно. Хорошая мысля приходит опосля — это точно про него.

Припомнил Всеволод один случай в молодости.

У него когда-то в городке Д. был друг — Тёма Соболев. Друг не друг, а добрый приятель. Причем, признаться, очень хороший приятель. Когда они перешли в старшие классы, классным руководителем им назначили Сан Саныча Погорина, человека в целом положительного, но взбалмошного и своенравного. Наверное, мало кто знал истинную причину такой своенравности, а Всеволод знал; и, как позже оказалось, Тёма Соболев тоже знал.

Дело в том, что некоторое время до этого отец Севы работал в их школе, причем немалым начальником. И как раз от отца-то мальчик и узнал однажды, что Погорин после войны попадал в психиатрическую больницу. Его действительно успешно восстановили и отправили восвояси. Однако, хотя ничего плохого в этом нет и нервишки подлечить многих военных отправляли, но вся штука была в том, что в психиатрических лечебницах с учёта не снимают. Человек Сан Саныч был неплохой, да и преподаватель отменный, дело своё знал — но факт есть факт. На работу Погорина принимал Севин отец — тогда-то ему и стало известно об этой неловкой накладке в биографии. Само по себе работать с отметкой о пребывании на учете в психоведомстве не нарушение. Сан Саныча всяко проверили, да и его профессиональные качества были выше всяческих похвал — работник он ценный. На работу его приняли. Знали же обо всём далеко не многие.

Но произошло следующее.

Как-то раз вышел у Тёмы Соболева с Сан Санычем Погориным конфликт. Причем конфликт знатный. Дело было громкое. Начались разбирательства. В те времена в школах была отменная дисциплина, не то что в нынешних. Соболева попросили написать объяснительную, а тот возьми да и ляпни меж строк, что Погорин, дескать, состоит на учете в психушке. От класса в таких делах выступал староста. Старостой у них в то время был парень Дима, заступивший, к слову, в старосты после Севы.

Помнится, у самого́ Севы был тогда непростой период, уж не помнится, с чем связанный, но висела над ним тоже какая-то гильотина. И вот, когда дело самого Севы, по всей вероятности, начинало сходить на нет, хотя и не было решено полностью — они встретились со старостой Димой, дабы обсудить детали. И тут произошла мелочь, которая великой занозой вопьется в душу Всеволоду и будет потом мучать его всю оставшуюся жизнь.

Между делом, в разговоре, Дима вспомнил о проблеме Тёмы Соболева с Сан Санычем.

— Тот написал в объяснительной, что наш Сан Саныч в психушке на учете состоит. Но это же неправда. Это клевета, — сердился староста.

«Нет, это правда. Мне тоже об этом известно», — хотел было возразить Сева, но почему-то не стал.

Промолчал. То ли его так сильно тревожила пока еще не решившаяся проблема своя, и он не хотел некстати перечить Диме, то ли не посчитал эту деталь существенной — но промолчал.

«Хотя как „несущественной“», — думал теперь Всеволод Сергеевич: всем известно, что за такую клевету отчисляют.

И отчислили.

Севино дело потом разрешилось, и он продолжил учиться дальше. А вот Тёмы не стало. Больше Сева его никогда не видел.

«Отчего я не вступился за него тогда? — всё корил себя Всеволод Сергеевич. — Отчего не сказал тех коротких слов, ведь они уже висели на са́мом краешке языка, готовые слететь?..»

Всё дело в том, что если бы такой уважаемый в классе человек, как Всеволод Корсак, указал старосте на этот факт, староста бы всенепременно передал это в управление, а оно, почти наверняка, учитывая обстоятельства, отменило бы решение об отчислении Артёма.

Эх, если бы снова пережить тот момент… Но увы, это время.

День третий

На утро Всеволод проснулся сам.

Проделав все необходимые утренние человеческие ритуалы, он принялся за работу. Слитый в унитаз вчерашний день добавил трудовых хлопот.

Всю свою жизнь Всеволод Сергеевич работал на нелюбимых работах. В юности он мечтал о карьере и баснословных заработках. Ему было всё равно, кем работать, лишь бы оно приносило хорошие деньги. Продажником так продажником, посредником так посредником… Ему даже удалось в какой-то момент действительно заработать внушительную сумму.

Вот только чем дальше, тем глубже он начинал чувствовать, что проваливается в чёрную бездну. Деньги не приносят счастья. Чем больше зарабатываешь, тем пуще жаждешь заработать больше, ещё больше и больше, до безконечности. И конца и края этому нет. Замкнутый круг. Становишься рабом. Рабом заработка. Ты не контролируешь более свои мысли и чувства — отныне они полностью подчинены заработку. Деньги и мания заработать стали мантией, которая с головой накрывает тебя и навсегда закрывает путь к воле и счастью души.

И тем не менее, в какой-то момент Всеволод Сергеевич начал искать работы, которые бы хоть как-то соответствовали его нутру. Но здесь поджидала новая неудача. Чего-то действительно по душе найти ему не удавалось, а компромисс всегда выходил не в его пользу. В конце концов, он устроился работать программистом, тем более что профессию эту хорошо знал и понимал её. Ещё с юности, когда был передовым студентом по информатике.

Несмотря на это, надо признать, программирование не было делом его души. Со временем работа ему наскучила и превратилась в рутину. Но было в ней одно светлое пятно: то̀, что позволяло не сойти с ума от однообразия и скуки. Дело в том, что это была такая профессия, в которой постановка задачи не определяла конкретного пути решения. А конечный успех никогда не был определён и гарантирован. Всеволоду нравилось искать в своём уме такие отгадки, такие пути и закоулки, такие ключики от скрытых шкатулок, которые бы приводили ко взятию бастиона, а взятие бастиона дарило ощущение удовлетворения и какой-никакой собственной значимости. Не этого ли ищет каждый мужчина?

Зазвонил телефон.

Звонил начальник. На работе случилось какое-то ЧП: серверы перегружались, а большая часть трафика шла почему-то именно через Севин компьютер. Просил разобраться.

Отношения Всеволода с начальником уже порядочно устаканились. Начальник знал, что Всеволод порой мог становиться вспыльчивым и скандальным, если передавить на его эго, поэтому старался не перегибать палку. Сева же, в свою очередь, знал некоторую мягкотелость начальника, приправленную ущемлённым несколькими неудачными браками мужским самолюбием, и тоже старался вести себя с ним умеренно, порой хитроумно обыгрывая слабости последнего. Например, он мог попросить помощи в деле, которое знал и сам, но начальник от такой просьбы чувствовал себя приятно и начальником.

Почему через его компьютер мог идти большой трафик? Всеволод уселся за свой ПК и принялся за поиски. Обычно в первую минуту любая вновь возникшая рабочая проблема завсегда вызывала в нем чувство обострённой опасности. Он начинал переживать и тревожиться. Но, приступая к поиску решения, неизменно успокаивался. Решение рано или поздно находилось, а успех от покорения горы неизменно радовал.

Потратив несколько часов на поиски, он выяснил-таки, что одна из установленных у него программ почему-то начала копировать облако данных, причём делать это циклически, и таким образом память резко пожиралась. Всеволод отключил автоматическое копирование, почистил память, и дело было в шляпе. Испытав свою сегодняшнюю порцию удовлетворения, он откинулся в своём кресле и вновь встретился с приятелем-потолком.

И всё-таки, — думал Сева, — работу нужно менять. Просидеть всю оставшуюся жизнь, набивая унылые символы и скобки, было не для него. Он опять замечтался о деле своей мечты. «Почему у других есть, а у него нет?» — сетовал Всеволод, — «почему у других получилось, а у него нет?». Ведь он прочитал тонны книжек на тему успеха, личного счастья, самореализации и прочей шелухи и знал всю эту подноготную назубок. Казалось, он и сам бы мог теперь преподавать и давать такие уроки. Увы, в реальной жизни всё это не работало так, как написано в книжках. И жизнь ставила совершенно иные задачи, пути решения которых Сева найти никак не мог.

Раздался новый звонок. Это звонил младший сын. Ему для института потребовалось какое-то заявление, заполненное родителем и отправленное на электронку деканата.

— Я тебе вышлю шаблон и адрес. Как заполнишь, отправь им, пожалуйста. Только не затягивай, ладно.

— Ладно, высылай.

— Спасибо, пап.

Всеволод Сергеевич, как любой отец, любил своих детей. У него их двое: парень и ещё один парень. Младший заканчивал институт и жил в студенческой общаге, а старший уже год как кончил и работал в какой-то фирме: в какой — Сева и сам не знал. Ни с тем, ни с другим они не были особо близки. Хотя это обстоятельство, безспорно, ранило душу отца, пусть он к этому уже и привык.

Младший был помягче характером, веселее и бодрее, и с отцом более разговорчив. Старший же был суровее.

Как описать их отношения со старшим сыном? Не холодные, нет, и даже не прохладные, скорее — просто чужие. Они не были ни друзьями, ни врагами; были словно посторонние друг другу. Хотя сын никогда не отказывал в Севиных просьбах, всегда помогал и приходил на помощь, но никакой особой теплоты у них никогда не было. Когда они вместе ехали в машине, то сын вечно молчал, а Всеволод вечно болтал без умолку. Ему было всё равно, что сын молчит, он был рад самой возможности пообщаться с сыном, пускай и таким односторонним образом.

Когда дети выросли, с их матерью, Викторией, они разошлись.

У Всеволода всегда были хорошие отношения с женщинами — те его любили. И не знал он толком — за что. Красавцем Сева себя не считал никогда. Не плох, но не более. А вот фигура была, пожалуй, отменной, атлетичной. Когда он в студенчестве занялся качалкой, его пригодное к тому от природы тело живо налилось соком: красивыми натуральными мужскими формами. Даже сейчас, когда Всеволод не посещает качалку уже битую вечность, фигура у него отменная, не хуже, чем у юноши.

Ответить на вопрос, почему Севу любили женщины, непросто. Но, пожалуй, одно обстоятельство могло сыграть здесь роль. У Всеволода был и сильный, и тонкий характер. Волевой, целеустремленный и упертый, настоящий лидер, душа компании, всегда знал, что сказать, был умен, воспитан, остроумен. Но с другой стороны, в душе он был натурой чувственной и с женщинами нежен. Такой сплав невозможно не любить. Он тонко чувствовал женскую душу и любил её. Никогда он не обходился с женщинами дурно, всегда ценил их и восторгался их природной красотой.

Хотя, пожалуй, нет. Один неприятный случай всё же отыскать было можно. В старших классах они сошлись с одной девочкой, Катей Новосельцевой. Сошлись не сразу. Сева давно ее заприметил. Выражение «положил глаз» не подходило к Севе, и сам он считал оное грубым и вульгарным. Женщину он всегда любил нежно, пламенно, увлеченно; женщина для него — богиня, красота.

Катя держалась достойно, не сразу она приняла Севины ухаживания, но, в конце концов, сдалась. Всем было видно, что его тянет к ней, а её — к нему. У них завязался роман. Их отношения были естественны и хороши, будто в игре тетрис правильно совпали фигуры. Со стороны казалось, что судьба их ясна.

Однако в какой-то момент, ни с того ни с сего, мальчик почему-то начал отстраняться от неё. Причину такого отстранения Сева не помнит теперь и сам. А он таки ее бросил. Бросил грубо, не сказав ни слова, просто исчез из её жизни.

То ли разонравилась, то ли что — никто ничего не знал, и никто ничего не понял… Почему он так с ней поступил, Всеволод не мог ответить, не помнил. Помнил только, будто что-то в ней его не устроило, что ли.

«Даже если и разонравилась, — упрекал себя Сева, — нельзя же было бросать её вот так».

С другой стороны, не мог он припомнить, что же ему могло в ней не понравиться и отчего-таки она могла разонравиться. Катя, совершенно точно, была девочкой очень красивой: её красота была нежной, молочной, у неё была отменная девичья фигура, фигура как у молодой горной козочки. Всё то, что и любит Сева. К тому же, она очень воспитана, добра, нежна, женственна, а характер для него был, пожалуй что, поважнее всякой внешней красоты.

«Почему, почему, почему? Что, что, что?..» — мучился воспоминаниями Всеволод.

Была у него, правда, в то время одна слабость, и она, возможно, могла бы стать ключом к отгадке. Хотя и не сильно, но был он тогда малость подвержен влиянию чужих мнений. Девушка могла быть для него тогда как атрибут имиджа… Может быть, и нет, но если это так, то от осознания оного у Всеволода сильнее щемило сердце.

Как бы то ни было, а всё уже в прошлом. Как слышал Сева, у Кати теперь семья и дети, правда, сколько — он не знал. Но она, кажется, довольно поздно вышла замуж и родила довольно поздно.

Трудовой день был кончен.

Рабочая неделя мало-помалу, черепашьим ходом ползла в сторону выходных. К оным Всеволод завсегда испытывал чувства смешанные. С одной стороны, как любой пятидневный раб, выходных он ждал и жаждал. Но, наверное, это скорее была выработанная годами привычка. Привычка, надрессированная социумом. Однако с другой стороны, безделье его портило, расхолаживало, отравляло душу. Он становился вялым, пресным, превращался в амёбу. Душой начинали овладевать тяжесть и угрюмость, которой и без того было с избытком в его жизни. Чем может занять человека большой город? Пожалуй, всё, что предлагает человеку большой город, отравляет человеческое существо, портит его природу, растлевает душу. Фонтан развлечений, завязанный на потреблении и трате денег. А где же душа? Душа и большой город, к сожалению, понятия противоположные. Сева это видел, тонко чувствовал и знал определённо. Одним словом, бездельничать ему было никак нельзя, а занять себя чем-то сто́ящим в условиях токсичного города он не мог.

По традиции, он решил прогуляться перед сном.

На улице выпал первый снежок. Еще легкий и слабый, а местами и вовсе растаявший, снег добавил общей картине угрюмого города несколько белых штрихов. Погода стояла тихая и мирная.

Всеволод любил порядок, но зачастую уставал и от него, давая возможность спонтанности взять верх. Так он решил поступить и сегодня, не выбирая заранее никакого маршрута своей вылазки, а определив двигаться наугад.

Нынче он побрёл куда глаза глядят. Воздух был таким, что казалось, будто вот-вот всё изменится, придёт что-то хорошее, постучит в твою дверь и войдёт. Однако ж, и Всеволод это уже знал по опыту, надежда — опасная штука. Она может забрать твою душу, ослабить и, когда ты станешь достаточно слаб, растоптать…

И тем не менее, настроение было хорошим. Всеволод ценил такие моменты. Хорошее настроение — это такая ценность, которую не купишь за злато. Вечер давным-давно вступил в свои права, поздняя осень сделала небо чёрным, а свет от фар и от окон весело играл в отражении сырого асфальта.

Нынче Сева гулял долго. Вероятно, слишком долго, потому как почувствовал легкий туман в голове. Наверное, от усталости. Люди с сидячим образом жизни быстро устают. Он решил присесть у ближайшей автобусной остановки.

Автобусная остановка, оснащённая стеклянными стенами, была почти пуста, лишь в углу сидел какой-то старик. Всеволод подошёл и сел на другой стороне. Он не любил людей.

Когда Сева начал не любить людей? Наверное, не так уж и давно. В юности он был компанейским. «Компанейский» — это слово любил его папа. Они были похожи, пожалуй. Во всяком случае, в их отношении к женщинам они точно были сродни.

Севиных родителей уже не было в этом міре. Мама ушла совсем недавно, а вот отец… давным-давно. Они с родителями не были особенно близки. Но только теперь, будучи сам отцом, он прочувствовал, как это больно, когда твоё дитя холодно с тобой. А Всеволод был холоден с родителями. Он винил их за переезд из солнечного городка Д. в серый город С., винил в том, что они, как ему казалось, испортили этим ему жизнь; винил даже в том, что те тратили всё своё время и силы на младших братьев. Глупо, эгоистично. Сева довольно рано от всех них отстранился. Резко сошёлся с Викторией, резко обзавёлся детьми, и жизнь с семьёй стремительно унесла его на десятилетия. А когда безумная гонка с жизнью замедлилась, папы и мамы уже не было. Не было кому сказать: «Привет, мам, как дела?», «Пап, я заеду к тебе завтра?»

— Вы не подскажете, который час? — спросил старик с остановки, сидевший на другом краю лавки.

Всеволод рефлекторно дёрнулся было к карману, но вспомнил, что телефона с собой не взял. Он не любил телефонов. Те напоминали ему о зомбированности современного общества. Поэтому при возможности не брал «трубку» с собой. А возможность эта, как показала жизнь, в действительности появлялась куда чаще, чем думалось. И такая независимость от телефона позволяла Севе чувствовать себя чуточку вольнее, не таким, как все, не из серой массы.

— Простите, у меня нет телефона, — ответил он, но, уловив, что несколько оговорился, поправился: — я не взял его с собой.

— И я не ношу телефон, — ответил старик, — они забирают у тебя время.

Всеволод не совсем понял, но спинным мозгом почуял, что с этими словами старца он согласен. Ему захотелось рассмотреть собеседника получше. Неуверенное в своих взглядах городское освещение, смешанное с отражением от мокрого асфальта, бросало на остановку свет весьма сомнительный, доверять которому не следовало. И тем не менее, Сева присмотрелся. Свет вместе с бликами давал обзор неявный, и померещилось даже, будто старик тот и не старик вовсе — скорее слегка преклонных или даже средних лет человек. Но почему-то глаза старца наш герой ухватил. То были добрые, улыбающиеся щенячьи глаза. Только вот говорил собеседник откровенно по-старчески, голос был медленный, с легкой хрипотцой — видимо, всё-таки старик.

— Особенно эти смартфоны… Как по мне, так это не умные, а тупые телефоны, — бросил дед.

Всеволод усмехнулся. Все уже и позабыли, а многие и не знали вовсе, что «смартфон» переводится ведь как «умный телефон»… И с этими словами деда он тоже был совершенно согласен. Вообще, Сева всегда, пожалуй, был не прочь поболтать с хорошими людьми, только вот выпадала такая возможность редко.

— У меня не смартфон — обычная звонилка. Раньше бы̀л у меня «тупой телефон» — продал, — подхватил он остро́ту деда.

— Оо… звонилка… — старик даже удивился. — Ну… это хорошо. Звонилку даже потерять не жалко.

И собеседник улыбнулся глазами.

— Да… чего жалеть-то, — сказал Всеволод, вероятно, на автомате. Наверное, это и была одна из его шаблонных фраз-заготовок. Он подловил себя на этом и смолк.

— Как тебя звать-величать? — поинтересовался старик.

— Сева.

— Всеволод, значит… — тут старик изменился в лице, приняв лукавое выражение, которое принимает хитрый учитель, затеявший задать каверзный вопрос своему ученику. — Ты никогда ни о чем не жалеешь?

Спросив это, дедушка вопросительно уставился своим щенячьим взглядом. Сева, памятуя о своем прошлом ответе на автомате, решил задуматься и ответить честно — то, что думает.

— Как не жалеть… Я много о чем жалею, — честно ответил он. И сам немножко взгрустнул. Ему не хотелось совсем уходить в печальные воспоминания при постороннем человеке.

— Обидел кого? — проницательно спросил незнакомец. Как будто мысли читал.

— Да, было дело… Всякое было, чего говорить-то.

Всеволод по-прежнему не хотел особо погружаться в себя, но последняя часть их беседы понемножку склонила его к этому. Поэтому он произнес:

— Знаете, живешь себе живешь, а потом вдруг раз… и понимаешь, что зря обидел кого-то… хорошего человека… Или поступил неправильно… — и Сева призадумался. Повисла пауза. Приятная тишина. Он почему-то не чувствовал себя неловко. Но, тем не менее, решил закрыть неприятную тему: — Ну, что поделаешь… Наши ошибки навсегда останутся с нами.

Севина фраза могла прозвучать пафосно или шаблонно, но на самом деле он действительно так и думал. Сева совершенно теперь отказался от светской беседы, отдавшись во власть философского настроения. Он любил философское настроение и чувствовал себя в нем ничуть не хуже, чем в светском. Быть может, иногда даже лучше.

Старик долго сидел, так и уставившись во Всеволода своим щенячьим взглядом, будто проверяя его. И наконец спросил:

— Тебе никогда не хотелось всё исправить?

Странный вопрос. Севе он показался даже несколько безпощадным: «Как можно спрашивать такие безжалостные вещи? Конечно, хотел бы. Но это невозможно, да и жестоко теребить чужую рану».

Подошел автобус. Старик подскочил.

— О! Всеволод, мне пора… Приятно было поболтать… Увидимся.

Он протянул Севе свою мягкую руку и снова уставился своим добрым щенячьим пронзительным взглядом. Они пожали руки, и старик исчез.

«Увидимся, — передёрнул он. — Избитая фраза, которая имеет смысл, но в которую люди смысла не вкладывают. Мы ведь не увидимся. Зачем тогда так говорить?» Ему припомнился старый фильм, где герой недоумевал, зачем американцы постоянно говорят одну и ту же фразу: «Как дела?», притом что, как сейчас твои дела, им на самом деле совершенно не интересно.

Домой Всеволод брел спокойным, размеренным шагом. На душе стало печально-радостно, а настроение было глубоким. Такое бывает, когда грустное чувство смешивается со счастливым. В такие минуты, случавшиеся, по правде сказать, довольно редко, у Севы было такое состояние, будто пробежал он три изнурительных и безконечно длинных круга вокруг своей школы и, выдохшийся и опустошенный, напрочь лишенный всяческих сил, достиг-таки финиша. И в этот момент он, пустой и чистый, словно глотал свежий воздух, словно открывался Создателю, стоял перед ним во всём своём неподдельном естестве.

Как бы то ни было, Сева был рад такой случайной душевной беседе.

«Какой хороший человек», — думал он.

В возвышенном настроении Сева всегда был категоричным в оценках людей — все они были хорошими для него. Когда он пребывал в таком глубоком нежном настроении, он любил, казалось, всех людей. Он любил, казалось, весь мір. Мысли становились плавными и светлыми, как осенний листок бабьего лета, плавающий в безмятежной луже.

«Даже если, — думал Всеволод, — моя жизнь серая и безпросветная, а 99 дней из 100 тяжелые, то оставшийся один счастливый день сто́ит того, чтобы жить…»

Почему-то в такие минуты любая новая мысль вызывала в нем необъяснимое счастье и встречалась им с широкими объятиями. Вот и теперь ему подумалось, что завтра будет интересный день. И это его порадовало.

«Завтра высплюсь хорошенько».

На удивление, но сегодня не мучила безсонница. Наконец-то! Уснул он довольно скоро. Предсонные мысли были весьма мягки и неназойливы, будто старые товарищи, с которыми он сообща и отправился в царство Велеса.

Если бы Всеволод Сергеевич Корсак только знал, что ждёт его завтра…

Сбитая ступенька

Утром Сева сладко проснулся, довольно живо отойдя от не менее сладкого сна. Проснулся и, по обыкновению, поглядел на потолок. И… о ужас! Он увидел там то, что отныне разделило его жизнь на «до» и «после».

На потолке висела люстра. Но это была не его люстра. Свою минималистичную люстру он знал как облупленную, выучив за все эти годы каждую её чёрточку и пылинку. Здесь же была решительно другая люстра. Высокая рэтро-люстра светло-янтарного цвета с коричневым ободком, напоминающая изящный перевёрнутый гриб. В голове мелькнуло странное ностальгическое чувство. Надеясь избавиться от наваждения, Всеволод с силой закрыл глаза, веря, что от силы что-то зависит. Открыл глаза. Ничего не изменилось. Всё тот же перевёрнутый янтарный рэтро-гриб и чужая комната.

Не может быть!

«Я что, умер?», — подумал Всеволод, и его начала охватывать паника. Паника в итоге овладела им совершенно: пульс зашкаливал, сердце билось так, будто он не только что проснулся, а пробежал версту вокруг школы; «школы» — прозвенело где-то в далёком отголоске сознания; пот лил как из ведра, словно на дворе экватор… На счастье, время делало своё дело, мало-помалу его отпустило, и он начал соображать.

«Я в чужой квартире, что ли?» — никак не мог придумать объяснение потерявшийся молодой человек.

Как его могло угораздить оказаться в чужой квартире? Такое могло бы ещё случиться с молодым пьющим гулякой после дьявольского ночного клуба, но не с ним: человеком, вот уже как два десятка лет совершенно отказавшимся от спиртного. Нет, тут что-то другое.

«Нет, я, наверное, всё-таки умер».

Но чтобы не давать панике второго шанса, Сева начал гадать: как понять, живой ты или нет. Он принялся пробовать всё, о чём хоть где-нибудь, хоть когда-нибудь, хоть что-нибудь слышал.

«Ущипнуть, — придумала первая идея, — нет, это вроде ото сна… Ладно, сейчас не до тонкостей».

Сева вскочил и принялся щипать себя до изнеможения — было действительно больно. Во всяком случае, эта боль никак не отличалась от привычной ему живой боли. Затем он начал мотать головой, шлёпать себя по лицу, хлестать ладонями по плечу, да так, что плечо покраснело. От всех этих усилий он даже слегка запыхался. Нет, он точно не умер.

Тогда что? Он сидел в изумлении и недоумении. Щиплющая от таких многочисленных шлепков боль плеча обратила на себя внимание, и Сева безсознательно на него взглянул, взглянул на плечо. Но то, что он там увидел, напрочь выбило мысли о боли.

Он увидел своё плечо, но плечо было не обычным. Оно было тоньше и как будто… моложе. Сева взглянул на свои руки… Боги! Его руки гладкие и — точно, как будто бы молодые. Что за чёрт?

И тут те самые ностальгические дальние отголоски сознания, что мелькнули в его голове ранее, начали подбираться ближе. Он начал осматривать комнату.

«Что это такое?»

Всё здесь… не чужое. Всё будто знакомое… Светлые обои с бледно-зеленым орнаментом, прозрачные занавески, коричневый письменный стол. А на столе он увидел вещь, которая намекнула на отгадку, но в отгадку эту поверить в здравом уме было решительно невозможно.

Этим предметом оказалась оранжевая ученическая лампа на ножке, точно такая же, какая была у него, когда он сам учился в школе. Сева отлично её помнил. Точно такая же лампа. А может быть… та же самая?..

«Не может быть!» — в изумлении кричал ум.

Точно — это та же самая лампа и есть! На ней даже была расплавленная жвачка, которую в детстве Сева прилепил ко включенной лампе, желая проверить, что выйдет.

Он стал осматривать комнату, подталкиваемый свежей догадкой. Занавески. Да, это те самые грубые занавески; тот же самый бронзовый карниз, держащий те же самые желто-зеленые шторы теми же самыми зубастыми крючками-крокодильчиками.

Всеволод никак не решался сказать себе то, что подсказывало ему его нутро.

«Я что?.. у себя дома?… В прошлом?..»

Да: кровать, шкаф, ковёр на стене… Это всё оно… Родное!

«Как такое возможно?» — захотелось хлестануть себя по щекам, но это мы, кажется, проходили.

Он сидел на кровати в комнате своего детства и юности, и не мог поверить.

Сева взглянул на шкаф, на их небольшой рыжий шкаф. Раньше были крайне распространены всякого рода шкафы: на ножках, без, серые, рыжие, с полками и ящиками, но непременно с большой стеклянной секцией посередине, и двумя, — верхним и нижним, — рядами дверок, и всегда лоснящиеся лаком. Бывали и небольшие, как в этой комнате, бывали и огромные, во всю стену, оттого и прозванные в народе «стенкой». И были они обязательно в каждом доме.

Обе верхние дверцы его шкафа обклеены наклейками от жевачек: «Турбо», «Ловис», «Черепашки-ниндзя»… ниндзя» … Сева это прекрасно помнил: в детстве он где-то такое увидал и ему непременно захотелось у себя тоже обклеить весь шкаф наклейками.

Он не верил своим глазам, не верил!

Но чем дольше он сидел, чем больше осматривался, тем всё живее и неутомимее в дверь его разума стучалась она — мысль, которую он, наконец, решился себе произнести:

— Я у себя дома и я… в прошлом!

Трудно описать, какой наплыв чувств он теперь испытал. Казалось, весь мировой океан собрал всю свою светлую энергию и выплеснул на Севу могучую волну радости, восторга, блаженства, ликования, воодушевления, восхищения и счастья. Он глядел на комнату своего счастья. Закрыл лицо руками: то ли от слёз, то ли чтоб еще раз удостовериться, что всё это — наяву.

Всё наяву!

В воздухе витал запах, который Сева, конечно же, узнал. Запах детства. Каждый из нас знает такой запах. Но не каждому выпадает вдохнуть его еще раз вживую. Молодой человек вдыхал и вдыхал этот вкусный запах, никак не имея возможности надышаться им вдоволь.

Он соскочил с кровати. В комнату лился солнечный свет. Ему захотелось взглянуть в окно. Он как сумасшедший бросился к нему. Из окна его второго этажа Севу встретил, как и ожидалось, его детский садик «Ласточка», куда он ходил, будучи ребенком. В будущем у садика этого стал несколько иной облик, сейчас же он предстал перед взором во всём своем тогдашнем великолепии, приправленном Севиным ощущением блаженства. Выкрашенный в розовый цвет, с ласточками во всю стену, а у входа стояла лавка на огромных ножках-горшках, обитых веселыми разноцветными рейками. Форточка его окна была открыта, и с улицы до юноши донесся свежий запах свободы. Разве возможно надышаться запахами детства, свободы и счастья? Он снова глубоко вдохнул.

Сева обернулся и… даже присел от неожиданности, увидев следующую деликатную картину. Дверь была приоткрыта, и из неё выглядывали три с половиной глаза. Его младшие братья-близнецы. Совсем еще карапузы. Лица их круглы, а майки полосаты. Один стоял и держался за дверь, второй — нерешительно выглядывал.

«Сколько они тут стоят?» — задался Сева.

Как долго стоят и чего успели увидать? Видели ли Севины шлепки, щипки, неугомонные вдыхания воздуха? Те двое стояли и глядели так, будто вместо привычной картошки мама подала им нежданное и неожиданное блюдо.

— Сева, ты себя хорошо чувствуешь? — медленно пропищал своим лепестковым голоском близнец.

«Значит, видели всё, сорванцы». Старший брат готов был внутренне рассмеяться, но сдержался. А потом, легко и свободно, двусмысленно заключил:

— Да, малец, теперь у меня всё хорошо!

Близнецы еще немного постояли в смущении, похлопали своими огромными глазами и шатко скрылись.

И Сева рассмеялся. Рассмеялся и от комичности ситуации, но самое главное — это нашло выход его внутреннее счастье, радость и весь наплыв внутренних чувств. Сердце отрадно торжествовало, а душа задорно пела.

«Значит, я отныне в прошлом?!» — еще разок, наверное, дабы подпитать своё новое неуёмное счастье, выдохнул Всеволод.

Наконец-то он мог вздохнуть легко.

«А сколько мне нынче лет?»

Последний вопрос оказался действительно хорош. Сева задумался.

«Так, малышне было на вид лет пять-шесть… Значится мне должно быть лет восемнадцать!»

Да, не зная и не понимая каким образом, почему, зачем и как, но Всеволод понял: был он сейчас в своем солнечном городе детства, ему восемнадцать, и он — в прошлом!..

* * *

С братьями-близнецами у Севы разница в возрасте была в дюжину лет. В своем будущем они не общались. Вероятно, сказывались Севины обиды. В детстве оба были не слишком крепкого здоровья, поэтому, а быть может и по другой причине, но родители вечно с ними возились. Возили по курортам, а впоследствии и по заграницам. Всеволод не любил заграницу, родные просторы ему всегда были милее, но тем не менее, такое родительское балование близнецов вызывало у него внутреннее негодование. Ставши сам зрелым отцом, он понимал, наверное, что невозможно разным детям уделять щепетильно одинаково внимания, а с возрастом понял — что и не сто́ит. Все люди разные. И все дети разные. Да ведь и со всяким человеком на земле мы имеем уникальные отношения. В этом, очевидно, природа человеческого существа.

В отличие от братьев, Сева всегда был крепок, здоров, умен и сообразителен, отменного телосложения и хорошо учился. Словом, безпроблемным ребенком. Но он считал несправедливым, что из-за своей безпроблемности, папа с мамой больше любят тех двоих.

Мама, милая мама. Заботушка. Характер у неё был своеобразный. Замысловатым образом переплетая несоединяемые черты: командирство с дружелюбием, строгость с мягкостью. Смесь всегда хуже всего.

Папа с Севой же были склада огненного, порой своенравного. Потому бывали временами и всякие накладки. Но всё же, пожалуй, жили Корсаки ладно. Изменилось всё после переезда.

Большой серый город съел душу Всеволода, а из папы, очевидно, высосал все соки. После папиной смерти, а случилось это лет через десять после переезда, мама, вероятно, пытаясь заполнить пустоту, тянулась к своим детям, но откликнулись ей только близнецы. Всеволод же отдалился от нее на пушечный выстрел. Конечно, они поздравляли друг друга с днем рождения, но, пожалуй, на этом и всё. Мама временами звонила Севе по разным мелочам, но, наверное, просто хотела услышать сына. Он же, давно почитая ее как за чужую, разговаривал всегда с неохотой, тускло, из-под палки. И тем не менее, она любила своего сына, своего первенца, своего любимого Севушку. Умерла она совсем недавно, около года назад.

В городе Д. у семьи Корсаков всегда была тьма друзей. Еще с института родителей. В их доме часто бывали гости, и сами они бывали в гостях ничуть не реже. Здесь зачастую даже в гости входили без стука. А ключ от дома прятали под коврик.

Институтские друзья в то время — это вечность. Дружба, взаимовыручка, общительность, доброта и открытость, но самое главное — полное безразличие к грубому материализму. Сам погибай, но товарища выручай.

Могли, не сговариваясь и не планируя, махнуть в пятницу по грибы, на охоту или рыбалку, просидеть там несолоно хлебавши и вернуться счастливыми. А что такое «беда» для институтских друзей той эпохи? Если у кого случись беда, знайте, каждый из них отдаст последнюю рубашку, но друга выручит. Просто так. Без выгоды, без тщеславия, без корысти, без расчёта. Просто потому, что так — правильно. Таковы были люди папиной с маминой эпохи.

И Сева вырос в этой обстановке дружбы и преданности. Оттого, вероятно, он особенно горевал и страдал от наступившей в будущем эпохи грубого городского потребительства, поклонения деньгам, выгоде и расчёту.

Однажды в детстве родители купили новый диван. И потребовалось им его как-то доставить от магазина до дома. Никаких служб доставки, а уж тем более коммерческих транспортных компаний в то время не было, и каждый справлялся так, как умел. Сталось нести самим. А мебель раньше делали знатно, на века́, но и вес она имела тоже — вековой. Вызвался им помочь ихний старый друг, дядя Ваня, вызвался сам. Тащили они с папой тот диван, да так, что лязг их костей был слышен на всю округу. Дядя Ваня упирался пуще хозяев. Донесли, взгромоздили, водрузили, подняли, занесли, поставили. Потом душевно посидели, попили чайку, мама испекла пирог. И всё. Ни копейки не взял. И даже не подумал. И не взял бы. И даже намёка мысли о деньгах не появилось. И ни у кого бы из них не появилось. Даже и предложи — еще бы и обиделся: «Дружище, за кого ты меня принимаешь». Таков был дух того времени.

«Так как же я всё-таки здесь очутился? — всё гадал Всеволод, стоя у окна в своей комнате. — Может быть, вчерашний старик — какой-нибудь колдун?..»

Но, устав гадать и решив более не пачкать свою новую жизнь этими безполезными и безсмысленными соображениями, он отказался вконец от всяческого рода гипотез.

«Новую жизнь»… Новую жизнь в новой реальности. Новая реальность была столь желанна, солнечна, долгожданна, что казалась воистину нереальной. Вот так нереальная реальность стала вдруг для Всеволода Корсака новой жизнью.

Мысли Всеволода прервало шипение с кухни. В голову начала проникать освежающая взволнованность, словно в сухом помещении кто-то открыл форточку и свежий ветерок принялся щекотливо заполнять всё существо. Дома еще кто-то есть?

Как же он раньше об этом не подумал. Дома мама? А быть может, и папа? Неужели он снова увидит их? В груди застучало от волнения.

— Сева, ты в школу не опоздаешь? — донёсся с кухни мамин голос.

Точно, это мама! Её голос был таким же, каким он его помнил, только несколько звонче.

Всеволод в нерешительности покинул комнату и направился к кухне. Последний поворот был преодолён, дверь на кухню по обыкновению была открыта, и ещё издали показалась она.

Мама стояла у кухонного шкафа и нареза́ла картошку. Стояла в своем халате в цветочек. Юноша встал в проходе, лишившись возможности двигаться. Мама, такая молодая и по обыкновению бодрая.

В своей юности, когда сама была школьницей, Севина мама была тонка, как веточка вербы; сейчас же это была уже вполне статная женщина, и тем не менее её образ всегда оставлял ощущение тонкости: тонкий нос, тонкая шея и тонкие руки. Её извилистые волосы выше плеч были теперь насыщенного цвета, да и все движения, как успел отметить Всеволод, были живее.

«Мама, какая молодая мама!» — запищало в груди. Сколько же он её не видел такую. Сева, обретя вновь способность шевелиться, подошел и обнял свою новую маму. И внутри стало тепло-тепло.

Он ведь был когда-то новорожденным, совсем еще крохой, и она качала его на своих нежных руках и прижимала к теплой груди, и только в этот момент, наверное, дитя и чувствовало себя в сладкой безмятежности и умиротворенности. Наверное, только в таком касании матери и её маленького дитя любое живое существо и чувствует себя в той божественной тишине, когда всё хорошо и в душе совершенный покой.

Мама Всеволода не ожидала такого необъяснимого объятия своего старшего сына, и от удивления шея её слегка вытянулась.

— Ты в школу не опоздаешь? — ни о чём не подозревая, повторила она и, не дожидаясь ответа, бросила, — Садись. Завтракать будешь?

Мама всегда была женщиной спокойной. Спокойствие её граничило с хладнокровностью. В каком-то смысле она была противоположностью горячего папы: один пылок, эмоционален, вспыльчив, другая беззаботна, невозмутима, мирна. Сева порой недоумевал: как они вообще сошлись. «Притянулись две противоположности, — шутили друзья, — каждый дополняет другого»; Всеволод же не был в этом так уверен.

Как бы то ни было, но такое мамино спокойствие всегда было успокоительно и сыну. Он завсегда знал: за мамой всегда покой. Однажды в детстве они с приятелем где-то раздобыли старую лампу дневного света. Так назывались длинные белые стеклянные лампы-трубочки, которые обыкновенно вешали в коридорах и прочих нежилых помещениях. Играя этой лампой и изображая из себя рыцаря-джедая, маленький Сева неудачно стукнул её о земь, и та разбилась прямо у него в руке. В ладони вспыхнула режущая боль и хлынула кровь. Мальчик, позабыв и о лампе, и о приятеле, бросился домой. По какому-то божественному провидению именно в этот момент вернулась домой с работы и мама. Мальчишка паниковал, показывая ей свою изрезанную, усеянную осколками и окровавленную руку. Мама же, с совершенно невозмутимым видом, промыла руку под краном, осторожно и живо вынула осколки, обработала зеленкой и забинтовала. Маленький Сева глядел на свою исцеленную руку в бинте и не верил, что горе так легко и мгновенно превратилось в пыль. В тот момент он в первый раз в жизни понял, как быстро беда может пасть и какою огромной живительной силой обладает настоящее материнское любящее сердце.

Всеволод сидел за кухонным столом в ожидании завтрака и разглядывал их убранство. Ему всё живо и весело припомнилось. И их электрическая плита «Лысьва» с четырьмя черными блинами и большими крутилками, и их тарахтящий холодильник «Смоленск» с маленькой морозилкой и голубыми квадратиками, и их белые кухонные шкафчики с длинными алюминиевыми ручками, и мягкая пластиковая плитка на полу, где-то зеленая, а где-то бежевая… Трудно отыскать на свете чувство приятнее, чем чувство ностальгии. Оно уютно прижимается к сердцу и нежно мурлыкает, как маленький котёнок, и его совершенно не хочется отпускать.

Мама поставила перед Севой тарелку с завтраком. На тарелке еще пылало картофельное пюре и красовалась розовая молочная сосиска. От всех этих утренних вдохновенных переживаний голода не было совершенно, однако запах ударившего в нос маминого кушанья, внезапно пробудил-таки аппетит, и мальчик принялся его жадно поглощать.

«Какая сосиска! — отметил он про себя. — Таких сосисок теперь не делают!»

И тут же хлопнул себя по лбу: «Какие „теперь“?! Отныне „теперь“ — это здесь!»

И от очередного ощущения счастья он еще скорее принялся наслаждаться трапезой. Для всякого человека на земле, пожалуй, самая вкусная еда на свете — мамина.

— Ты в школу не опоздаешь? — вернул к реальности очередной мамин вопрос.

«Блин, школа!»

Ему ведь, очевидно, нужно сейчас в школу.

Сева теперь старшеклассник. В городе Д. уроки старшеклассников были раскиданы по времени. Начинаться и заканчиваться они могли по-разному: иной раз ты был дома уже к обеду, а иной раз — лишь к окончанию рабочего дня.

«Во сколько же мне в школу сегодня?» Судя по тому, что мама спросила о школе аж трижды, вероятно, он уже опаздывал. Набив, как хомяк, щёки остатками завтрака, Сева, поблагодарив мать, бросился к себе.

Нужно было шустрее собираться. Встала загвоздка — какие сегодня уроки и какие учебники брать с собой. Выяснить это, сейчас, было решительно невозможно. На удивление для самого себя он вдруг догадался, что портфель наверняка собран, а значит, нужные учебники, должно быть, на своём месте. Отыскав в комнате портфель, он понял, что не ошибся. Пожалуй, ни разу в своей жизни Сева не собирал портфель перед выходом — всегда готовил его с вечера. Сейчас его эта манера оказалась спасительной.

Все тогда носили портфели. Школьные рюкзаки были одинаковой формы, но разного наполнения. Прямоугольники целой эпохи. Строгие, кожаные, с непременной большой железной застежкой. Черные, синие, светлые и цветные; Севин был коричневым. Коричневый школьный рюкзак со старой, потрескавшейся от времени наклейкой, которую Сева налепил еще в младших классах.

Оставалось найти школьную форму. Школьная форма — это не одежда, — это знак отличия, символ причастия к привилегированному слою общества — школьникам. В то время все осознавали, что школьник — будущее общества. В тогдашних школах учили не токмо наукам. Учили быть человеком. С младших классов малыш узнавал, что такое хорошо, что — плохо, что значит поступать по совести, что значит быть достойным человеком; мальчиков учили быть мужчинами и поступать по-мужски, обучали мужским ремёслам, открывали, что нужно защищать младших и уважать старших; девочек воспитывали в женских традициях, учили, что такое девичья честь и женственность, что такое быть женщиной, будущей матерью, хранительницей любви и уютного домашнего очага. Поэтому все взрослые, осознавая всё это, относились к школе с трепетом.

С еще большим трепетом взял Всеволод в руки свою школьную форму, обнаруженную им висевшей на двери на гвоздике. Припомнилось, что гвоздик этот под руководством отца был вбит маленьким Севой еще в первом классе. Его одежда, аккуратно висевшая на оранжевых плечиках, словно и ожидала его. Облачившись в свое одеяние, открыл для себя Сева, что в этой форме он — он красавец. Почему он никогда не задумывался об этом раньше? Его стройная высокая фигура в этих темных брюках и белой рубашке вызывала вид отчаянно утонченный и даже таинственный. Полюбовавшись собой, Всеволод накинул пиджак, схватил портфель и поспешил из дома.

С высоты птичьего полёта

Открыв дверь подъезда и выйдя на улицу, его встретил обильный весенний воздух, который был здесь необыкновенно приветлив. Сева вышел из дому — и это случилось! Его встретила Вселенная. Встретила с широко раскинутыми объятиями. Всё напоминало безупречную картину мастера, где ничего лишнего и всё на своём месте. Тёплая солнечная погодка, весенний ветерок, помогающий лучше вдохнуть вкусный воздух… На юношу нахлынула огромная тёплая волна.

И всё здесь было родным, всё встречало его. Он ощутил, будто грудь его распахнулась и из нее выплеснулись возвышенное благоговение и совершенное торжество. Сердце торжествовало. И всё ему было родным, близким и любимым. Хотелось обнять и поцеловать каждую травинку, каждый камушек. Как будто человек попал в такую Вселенную, которая была создана именно для него. В этот момент мальчик был готов прильнуть к асфальту и целовать его. Но пора бы, пожалуй, двинуться в путь. Ноги будто сами понесли его, пока голова была занята любованием и созерцанием. Сева шел и не верил ни своему счастью, ни своим глазам. Казалось, всякий листик на дереве приветливо машет ему и улыбается.

По всему, на дворе стоял март, но было уже по-весеннему тепло. Всеволод припомнил, что, действительно, в городе Д. зима была короткой и теплой. В детстве зимой он частенько возвращался домой с промокшими ботинками оттого, что повсюду лежал мокрый снег, готовый вот-вот превратиться в талую воду. Весна наступала здесь рано. В марте снега уже не было, а в начале мая ребятня уже, бывало, купалась.

Он и забыл, что это такое: теплая зима и ранняя весна. В их сером северном городе С., за Уралом, зима была долга и сурова, солнца не бывало неделями, а то и месяцами. Зима там — владычица и хозяйка. Наступление весны проходило вяло и неуверенно. Март — еще сущая зима; морозы за двадцать — не редкость. Как не редкость и снег в раннем мае. Весна была здесь угнетаемой падчерицей, скромно ожидающей благоволения своей царской мачехи-зимы уступить ей место. Поэтому осознание Севой того, что прямо сейчас на улице теплынь и на нем всего лишь школьный пиджак, лишь добавляло новую книгу на его полку радости.

Свою школу Всеволод помнил прекрасно, и тем не менее ожидал встречи с ней трепетно. В их районе было две школы: за номером «3» и за номером «4». Их территории были огромны и своей границей как раз касались друг друга. Промеж ними раскинулась небольшая аллея, укрытая зеленью школьных деревьев. Обе школы были выстроены, вероятно, по одному проекту, но были повернуты в разные стороны. Главное отличие же было в том, что третья школа была из буро-красного кирпича, а четвертая — из песочно-желтого. Всеволод учился в четвертой.

Как водится, все дети не любят школу. Но сейчас Сева любил свою. Она связывала его со всем тем временем. В воспоминаниях школа его была молодой, подтянутой и очень свежей. И действительно, построена она была совсем недавно, кажется, за несколько лет до Севиного поступления в первый класс. Облик ее был светло-песочный с примесью уверенно голубого и белого.

Дорога до школы была коротка, как и все в этом городе; за годы учёбы она должна была быть им исхожена настолько, чтобы стать знакомой как свои пять пальцев. Ан нет. Сегодня Сева шел и только дивился, как же много, оказывается, вылетело из его памяти. Еще спускаясь по лестнице из дому, он заметил сбитость на одной из бетонных ступенек, устроенную еще строителями, которую он когда-то хорошо знал, а теперь забыл. Та сбитость была, пожалуй, визитной карточкой их второго этажа. Увидев, вспомнил он и почти полное отсутствие перепада высот подъезда и земли: крыльца в их подъезде не существовало вовсе. Окинул взглядом он окна своего второго этажа, приметил соседские окна; ихние же выходили на другую сторону. Сева вспомнил, что их прямыми соседями была семья с двумя дочерьми: девчушками, не похожими друг на друга. Но обе, как однажды Севиной маме выдал папа тех сестёр, были в него влюблены. Это были их окна.

Он вспомнил о тех соседках. Они были с весьма вздорным характером. Младшая его никак не волновала, потому как, во-первых, была заметно младше, а во-вторых, несимпатична. Вторая же, старшая, более взрослая, вздорная, тронула его память. Она была озорнее своей более спокойной сестры и всегда готова выкинуть очередную выходку. Её лица Всеволод не помнил, но помнил он в её образе одну главную деталь — яркие и светлые глаза. Сейчас ему даже показалось, что он вспомнил ее взгляд, и ему непременно захотелось увидеть соседку вживую. Возможно. Позже.

Меж их домом и школой распростерлись всего-навсего только детский садик да две дорожки, только и всего. Так что весь путь был воистину короток и по всему должен был быть совершенно скорым. Стал он, однако, длинен, ибо каждая мелочь здесь открывала всё новые и новые воспоминания. Вспомнил Сева и об этом садике. Это был его садик. В детстве он ходил сюда, причем ходил сам, от двери до двери, один. Мама лишь, кажется, провожала его взглядом из окна. В его будущем такое представить было никак невозможно: люди боялись всего и вся, а отправить ребенка одного в садик было сродни фантастике. Здесь же не было ни дорог, ни машин, ни мифических маньяков, а было здесь — прошлое.

Кажется, будто все люди здесь знали друг друга. Хотя городок Д. был совершенно не деревней. В основном тут хозяйничали девятиэтажки, кое-где разбавленные шестнадцатиэтажками. Имелось и несколько пятиэтажек, но росли они лишь в самом первом районе, в малом количестве, и далеко отсюда. Впрочем, слово «далеко» — это слово, чуждое этому месту. Город не был совершенно мал, но, несмотря на это, всё здесь было решительно рядом: универсам — через дом, музыкальная школа — через двор, обычная школа — через садик.

Три детских сада их района выстроились ровно в ряд: «Ласточка», «Дюймовочка» и «Золотой Ключик». Меж двумя из них и постелилась дорожка в школу — короткая дистанция длиною в жизнь. Сетчатые заборы садиков, обнявшие эту дорожку, встретили Севу своей свежевыкрашенной зелено́й. Мальчик, проходя, провел рукой по сетке забора, отчего та игриво зашелестела. В детстве они с друзьями лихо перескакивали эти заборы, заставляя так же шелестеть ту сетку.

За всеми воспоминаниями Всеволод подошел к границе школы. Перед ним предстало величественное здание, живое и широкое. Если бы птица пролетала высоко над школой, то она увидела бы под собою жирный квадрат: квадрат с небольшим отростком; и всё вместе это напоминало квадратную букву «Р». Отростком было, на деле, крыло с актовым залом, столовой, спортзалом и, быть может, еще какими-то помещениями, о которых Сева уже не помнил. Территория школы была обвита всё таким же сетчатым заборчиком. По-хорошему, вход, ради которого нужно было бы огибать забор, располагался далеко справа. Однако какой-то «добрый» человек уже давно снёс одну секцию безконечно длинной змеи забора, открыв тем самым прямой путь Севе и ему подобным к их цели. Как известно, кратчайшим расстоянием между двумя точками является прямая. Снёсший эту секцию был, несомненно, прекрасно знаком с этим законом. Оставив забор за спиной и обойдя правое крыло школы, являющееся по совместительству отростком от «Р», и минуя ограждения цветочных клумб, Всеволод вышел на пришкольную площадь. Она была огромна. Детвора, то там, то сям, понемногу стекалась ко входу, как стекаются маленькие железные шарики к своему магниту. Встречал их всех статный и величавый вход: величественное крыльцо, широкое и грандиозное.

Сердце Всеволода учащенно забилось. Столько лет он вспоминал эту школу, и вот она перед ним, и скоро ему предстоит войти. Он будто даже замедлил шаг, не то нервничая, не то желая продлить этот путь. И вот перед его ногами выросли ступени грандиозного школьного крыльца. Он остановился. Ступеней было много. Какой-то спешащий младшеклашка удивленно обернулся, не понимая, очевидно, чего такого необычного в этих ступенях: ступени как ступени, всякий по ним бегал по тысячу раз. Для Севы же это были ступени в прошлое. Ступени в его светлое прошлое. Наконец, он глубоко вдохнул свежий весенний воздух, поднялся по историческим ступеням и вошел.

Внутри его встретил не менее эпохальный холл. Большой, с квадратными колоннами. В углу важно раскинулась перегородка вахтёрши. Вахтёрша в русской советской школе — это целая религия. Должность у неё, формально, маленькая, а статус — необъятный. Она заведовала ключами от кабинетов. Но главное, вахтёрша обладала тем великим ключом, который вдыхает жизнь во всю школу и определяет всё её существо — кнопкой школьного звонка.

За спиной сидевшей и словно что-то вязавшей вахтёрши на шкафу стояли большие прямоугольные электронные часы. Часы эти по паспорту были настенными, но никто их в своё время почему-то не повесил, и теперь они коренным образом вросли в своё место на шкафчике у стены за спиной вахтёра. Электронные точечные цифры циферблата сообщали, что до начала уроков достаточно времени. Но предстояло еще выяснить и найти свой кабинет. Наверное, на свете нет взрослых людей, помнящих своё школьное расписание наизусть.

Пройдя большие вазы с какими-то местными мини-пальмами вдоль оконного пролёта, Всеволод подошел к стене, почти по всей ширине которой было вывешено длиннющее школьное расписание. Свой класс Всеволод помнил превосходно — класс «В». Отыскав нужный столбик на этом ковре расписаний, мальчик определил номер кабинета. Загвоздка состояла в том, что он решительно не помнил расположения классов. Пришлось поискать, потратив на это весь предначертанный электронными часами остававшийся запас времени.

Подходя к нужному кабинету, сердце вновь застучало. Как и на площади до этого. К тому же, как кажется, задрожали руки. Сейчас Сева войдет в свой класс и увидит их всех. Увидит всех ребят. По его воспоминаниям, их В-класс не был безконечно сплочённым, но был довольно дружным. Хулиганов в школе, как во всём городке, не существовало; американской школьной травли не существовало; школьные правила и порядки были строги и святы; учитель — сила и вес. Детей учили быть людьми. Любой конфликт или, тем более, драку разбирали отдельно на высшем уровне; за надпись в туалете наказание было суровое и безпощадное; за сигарету во рту могли отчислить из школы.

Дверь в класс, как водится на переменах, была открытой, но Сева не решался войти. Не решался не от безпокойства, а от предвкушения чего-то великого, от чего захватывало дух. Эта дверь отделяла не просто его и его «В» -класс — она отделяла сейчас его и целую эпоху его жизни. Когда мы учимся в школе, в добром классе — мы не ценим этого. Нам кажется, что всё обыкновенно, скучно. Только лишь прожив жизнь, испытав её, себя и другие общества, мы понимаем, как же неумолимо велик был для тебя тот твой класс. Для Севы это было так. Он всё осознавал, и осознание это, к его нынешнему несчастью, мешало. Предвкушение эпохального шага не давало возможности сделать сам этот шаг. Маленький шаг для человека, но безконечный шаг для всей его жизни. И сделать этот шаг для него сейчас означало ступить в другую Вселенную. Неизвестно, сколько бы он мог так еще простоять, но раздался звонок. Надо было входить.

Он вошел и сразу был ослеплен светом. Кабинет утопал в свету. Жизнь старшеклассников текла обыкновенно. Кто-то копошился в рюкзаке, выискивая нужную тетрадь и учебник, кто-то, невзирая на звонок, продолжал болтать, стоя и опершись на парту, где-то послышался смешок, где-то на пол упал карандаш. На вошедшего мальчика никто не обратил особенного внимания, что было, пожалуй, естественно. И это его обрадовало.

Он увидел их всех… Все они были тут.

Некоторых из них он видел потом, в будущем, на фотографиях в соцсетях, уже погрузневших, обрюзгших и с потускневшими глазами. Здесь же и сейчас все они были молоды, сласть как молоды и сласть как хороши. В груди что-то зацвело.

Вот рыжий Андрюха в своей рыжей рубашке с рыжим зажимом черного галстука; именно Андрюха завлёк когда-то Севу в секцию единоборств, ставшую, как потом оказалось, единственной горячо любимой секцией за всю жизнь… Вот Маринка и Оксанка, две самые высокие девочки В-класса. Маринка — полная девочка-булочка, добрая, с чёлкой завитками и с большим белым бантом. Когда-то еще в младших классах одноклассники дразнили её за полноту и однажды даже обидели; после того же, как всех отчитали, им стало глубоко стыдно за себя, и теперь, будьте уверены, ежели кто из чужаков вздумает задирать Марину — весь наш класс встанет за нее горой. Её такая же высокая, но стройная подруга Оксана, с длинными прямыми светлыми волосами, была ответственна, причем ответственность — её второе имя: Сева не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел Оксану улыбающейся… Вот его друг Серёга, с которым они подружились еще в средних классах. Впоследствии Серёга стал мудрецом. У Серёжи проявилось очень глубокое и философское отношение к жизни. Он был достойнее даже всех тех горе-йогов, скатавшихся в Индию и, нахватавшись там чужой культуры, уверовавших, будто знают теперь всё на свете. Сейчас же это был просто Серёга, худощавый красивый парень с карими глазами и гладкими чертами лица, по которому теперь никак нельзя было сказать, что из него выйдет такой мыслитель. Было у Серёги и еще одно качество, которое трудно описать словами: это был человек-«спасательный круг». Однажды, уже будучи взрослыми, Серёга, не думая, подарил Всеволоду книгу русского доктора Синельникова, которая поменяла Севино отношение к человеческому здоровью и помогла навсегда избавиться от хронической болячки… Вот два Сашки, две противоположности. Первый, высокий и манерный блондин, с тонкими длинными пальцами и балетной походкой, ставший впоследствии крупным юристом где-то в столице; его даже, кажется, показывали по телевизору. Второй Сашка, маленький, конопатый, тихий парень, троечник, но совершенно добродушный. Как-то раз в средних классах Сева сел на жвачку, которая предательски прилипла к штанам и не хотела отлипать. Дело известное. На стул клали засохшую жвачку, а когда ничего не подозревающий ученик садился на неё, то она от тепла человеческого тела таяла и въедливо влипала в ткань. Сева сконфузился; все уставились и начали посмеиваться, указывая на Севину пятую точку, а конопатый Санёк вдруг заявил: «да нет там ничего», и сказал он это так заступчиво, что все вмиг забыли смеяться… Вот Танька, человек удивительный. Удивительной она была тем, что была необычайно красива, самой красивой девочкой в классе, если не сказать, во всей школе — обворожительная блондинка девичьего роста с белыми волосами хвостиком, повязанным пушистой резинкой; но при этом её обворожительная красота её ни капельки не испортила. Напротив, до конца жизни она осталась человеком добрым, искренним, честным, готовой в любой момент бросить свои дела, чтобы прийти на выручку другу. Она посвятит себя семье, у неё славный муж и детки. Но это всё потом, а сейчас…

В их классе было несколько Марин, несколько Лен, несколько Саш и несколько Дим. Все они были тут. Такие юные, совсем еще юные. Все их сочные восемнадцать лет только-только вошли в свои права.

Наверное, он слишком долго так стоял, потому что кто-то поднял голову и недоумевающе посмотрел на него, стоявшего подозрительно неподвижно у входа. Сева встрепенулся. Да, надо было идти; но ведь теперь предстояло еще и определиться со своим местом. Куда сесть? Проходя, поздоровался Санёк. Не мог же Сева напрямую спросить у него о своем месте. Это уж слишком… Первые ряды были заняты, да и не помнил он, чтобы когда-нибудь сидел на первых рядах. Не нашел Сева ничего лучше, как пройти в конец и сесть на первое свободное место. Так он и поступил.

Вошел учитель. Все дружно встали. Повторил за всеми и гость из будущего. Он и забыл об этой учтивой традиции.

— Садитесь, — сев за свой стол, обыкновенно произнес педагог; и весь лес голов мальчишек и девчонок одновременно осел ниже. Замешкал, разумеется, лишь один мальчик.

Перед темой урока учитель освещал какие-то административные обстоятельства их школьной жизни.

— Вам восемнадцать лет, в этом году у вас выпуск… — твердил преподаватель о каких-то делах.

«Да, — мечтательно повторил про себя Всеволод, — восемнадцать лет…» И от осознания того, что ему и вправду снова восемнадцать, и что и вправду он снова здесь, по-настоящему, и что снова за окном весна, солнце, и что впереди вся жизнь, впереди только небо и только ветер — его нутро зажгло и захотелось вскрикнуть от радости и прокричать на весь белый свет!

Шел его первый урок. Первый школьный урок в его новой жизни. Смотрел Сева на все эти молодые затылки и думал: «Как же хорошо жить!»

— Корсак! — пробудил его учитель, видимо заметивший черезчур замечтавшийся вид Всеволода. — Тебе не интересно?

Это были, пожалуй, дежурные слова, произносимые всяким учителем по сотни раз, они были как стружка для столяра. Сева, как положено в таких случаях, встрепенулся и сделал серьезный взгляд. Урок продолжился.

Школьное образование было в ту эпоху поделено на трезубец: начальная, средняя и старшая школы. Края трезубца — это начальная школа, первые три года, и школа старшая — три года последних; между ними растеклась школа средняя. Начальная школа встречала малышей с доброй улыбкой матери и вела их за руку до третьего класса. Тут все еще совсем дети, для которых выпускники были людьми совершенно иного міра.

Прозвенел великий вождь школы — звонок; и мирная тишина школьных коридоров словно через открытые шлюзы вмиг заполнилась ребячьим морем.

В нашем кабинете все дружно засобирались и потекли вон, в общий шум коридора. Сева тоже засобирался и поспешил за ребятами, тем паче, что дислокацию следующего урока он не знал.

Подошел Серёга, его друг, стал что-то рассказывать. Сева не слышал его — он любовался школой. Любовался, как любуются искусством в музее — с большими вдохновенными глазами и открытым ртом. Невозможно было представить, что человек может так любоваться обычными школьными стенами, обычным полом да потолком. Выкрашенные в мягкие пастельные тона стены были ему сейчас милее любого шедевра; школьный линолеум, почему-то, был самым чудесным линолеумом в міре, а обычные железные ручки выкрашенных в белое дверей чудились настолько притягательными, что их непременно тянуло потрогать.

В этом море школьников Всеволод теперь любил, казалось, каждого. Вот перед глазами прошла девочка с двумя косичками и с золотистой подвеской на шее, а вот другая, с большими бантами, а вот пара пятиклассников что-то упорно обсуждает, спорит.

Весьма живо была оформлена вся̀ их школа, но в особенности секция начальных классов. Эта секция есть не что иное, как северное крыло того са́мого квадрата, что видят птицы, пролетая над школой номер «4». В той секции все стены от пола до потолка и от края до края во всю длину расписаны одной длинной картиной, разбавленной, как редкими зубами, белыми дверьми. На первом этаже расписан подводный мір, с морскими коньками, водорослями и рыбками; на втором — нежная русская природа с лесами, лугами и березками, а на третьем — космос с космопортами и звездолетами. Северное крыло было их вотчиной с самого поступления до третьего класса.

Школа была очень светла. Повсюду свет, повсюду окна, деревянные окна. Дерево, о котором в будущее время все уже позабыли, повсеместно перейдя на мертвый пластик, было тут во всём. Деревянные окна, деревянные перегородки, деревянные двери.

На каком-то из следующих уроков Севу вдруг дёрнула мысль:

«А какие хоть нынче числа?»

Чтобы это выяснить, юный Всеволод догадался обратиться к завсегдатаю хранителю чисел — школьному дневнику. Достав свой белый дневник в потёртой обложке, мальчик принялся в нём рыться, отыскивая последнюю заполненную страницу. Оказалось, время нынче подбирается к середине марта. Удивительно, как даже взрослые люди, прикидывая в голове дни недели, всенепременно представляют страницы школьного дневника.

Севина смекалка была попрана, ибо на следующем же уроке, уроке русского, во всю черную доску мелом была каллиграфическим почерком учительской руки выведена сегодняшняя дата.

После третьего урока наступила большая перемена. Время особое. Этот перерыв — для столовой. Все любят столовую. Ибо это место, где можно не только покушать, но и поболтать, попроказничать и отдохнуть от ученической жизни.

Школьная столовая была огромна, широка и с непременным сладким запахом булочек и вишневого компота. Всё пространство здесь было разбито колоннами и уставлено ровными рядами длиннющих обеденных столов. Шум и гам стоял знатный. Голодное войско школьной детворы вмиг заполнило всё столовое существо, все расположились по своим местам и принялись уплетать как всегда желанный обед. Удивительно, но процесс поедания пищи никак не снижал общий уровень шума и гама.

— Надо бы с девчонками погулять, — говорил Серёга.

О каких девчонках толковал друг, Всеволод не понял. Он еще не освоился в этом времени.

— С какими?

— С моей и «твоей», — как само собой разумеющееся ответствовал приятель. Но смутило как-то особенно выделенное слово «твоей».

Сева был в недоумении. Насколько он помнил, не было у него в то время девчонки. Впрочем, возможно, эта затейливая петля времени уже что-то начала менять здесь, а быть может, дело в другом, чего он попросту не помнил. И в этот момент впервые за всё время пребывания здесь в грудь неприятно ударила печаль. Всеволод вспомнил о Кате Новосельцевой, девочке, которую жестоко бросил, и сердце уныло сжалось. Возможно, ему еще доведется случайно встретиться с ней.

«Как бы то ни было, надо будет выяснить, что это за „твоей“», — подумал Сева, жуя пышную сахарную булочку и запивая её ароматным компотом.

Возвращаясь из школы, Всеволод всё думал: «Быть может, в космосе работает какой-то закон, регулирующий смену дня и ночи, зимы и лета, тепла и холода… И быть может, именно поэтому страдание никогда не длится вечно, и на смену ему всенепременно приходит счастье».

Подходя к садику «Ласточка», Сева вдруг вспомнил, что дома его ожидает еще одно волнительное событие, и ускорил шаг.

Ничья хуже всего

Вечером должен был возвратиться с работы папа.

Папа Всеволода, Сергей Юрьевич — красавец-мужчина; прической, ужимками и усами он напоминал гусара. Как и Сева в студенчестве, Сергей Юрьевич был душой компании, заводилой, говорилой тостов, не гнушавшимся и «зеленого змия». Говорил всегда громко и сбито, часто приговаривая «эт самое». Шумные компании, разговоры и женщины — его среда обитания. Казалось, его любили все, а быть может, он просто сам хотел, чтоб его любили.

Несмотря на всю свою компанейскую удаль, в делах рабочих Сергей Юрьевич был человеком дисциплинированным и ответственным, пожалуй, даже слишком ответственным. Вероятно, эта его черта и вызывала в нём иногда состояние переживательности, которое порой приводило к болячкам желудка, запиваемым таблеткой. Когда-то отец работал в Севиной школе, в управлении, но с некоторого времени его повысили и перевели по службе. Нынче он трудится по той же части, но на другом месте. Всю жизнь он был успешным сперва учащимся, а затем и работником. Начальство его ценило.

Но в чём Севин папа был действительно выдающимся — так это в отношении женского пола. Разговорчив, умён, красив, обходителен. Его голубые глаза, манеры и усы сводили всех барышень с ума. Но не был он обычным бабником и повесой. В этом деле он был профессор. Сергей Юрьевич будто чувствовал женскую душу, исключительно обожал её и ценил. Он как моряк, всю жизнь покорявший моря, но море любивший беззаветно, и для которого оно было единственным местом, где он по-настоящему жил.

Никто не знал, были ли у него другие женщины, кроме самих других женщин.

В каждой женщине должна быть загадка. Но что было загадочнее всего лично в ѝх семье и чего Всеволод за всю свою жизнь так и не сумел познать, так это то, что Севина мама отца не ревновала. Это был феномен, накрытый покрывалом нереальности. Скорее всего, дело было в её натуре, других объяснений найти не получалось.

Отец частенько давал сыну советы, которые будто случайно ронял, даже не думая, но, по обыкновению, как и всё великое, увидеть их можно было только на расстоянии.

После переезда за Урал что-то стало происходить с Сергеем Юрьевичем. Его перевели по службе, и работа была выше, но как будто это не радовало его. Быть может, он, как и Сева, стал угнетаем грубой серой жизнью жестокого города. Люди и нравы зауральского города С. были совершенно иными. Такое чувство, что в солнечном городке всякий жил и искал возможности посмеяться, а вот в сером городе С. всякий искал возможности набить карман и обидеть другого, дабы потешить своё самолюбие. Говорят, Урал и Сибирь веками заселялись каторжными, беглыми и преступниками; быть может, дело в генетике?

Папа как-то признавался своему повзрослевшему Всеволоду, что никогда не любил, пожалуй, свою супругу. Как женщина она была суха и неинтересна, и отец всегда чувствовал пустоту рядом с ней. Зачем только он всё это рассказывал, Сева не понимал, списывая всё на отцовскую разговорчивость. К тому времени Всеволод и сам был уже давно семьянином, поэтому такое отцовское откровение его не расстроило, тем паче, что сыновьи отношения с матерью давно оскудели. Напротив, Сева почувствовал, что стал лучше понимать своего отца, а вместе с тем — и себя.

Папа будто пытался остаться во времени своего студенчества и весёлых посиделок, хватаясь за свои манеры и привычки, но старое всё утекало и утекало, новое же предложило ему задачку, которую он решить так и не смог.

Сергей Юрьевич прожил недолго.

После того как папы не стало, что-то будто опустело и в душе самого Севы, словно мостик, связывающий неизвестность с определённостью, вдруг рухнул в воду. Больше никто не давал советов ни о жизни, ни о женщинах — советов, которые, как оказалось, были ой как хороши.

Сегодняшняя домашка была шустро сделана, и остаток дня до вечера Сева провёл в ожидании папиного возвращения. Чем ближе подходило время Ч, тем отчётливее сын чувствовал волнение. Он не видел папу столько лет. Воображал Сева, что почувствует, что скажет…

Вот кто-то постучал в дверь. Оно? Волнение заполнило грудь. Мама открыла. Нет, это соседка пришла зачем-то. Выдох разочарования. Вскоре дверь вновь открылась. Мальчик замер. Опять провал: всего лишь близнецы вернулись со двора.

Всеволод подумал о том, что двери здесь не запираются и всякие их друзья заходили порой даже без стука. Это всё напоминало огромную дружную семью. Дверь завсегда могла запросто отвориться, и лишь по оклику дяди Вани, тёти Гали, Пряниковых или кого ещё можно было понять, что зашли, оказывается, гости.

Дверь вновь открылась.

«Это проходной двор какой-то», — благодушно усмехнулся Всеволод.

Но тем не менее прислушался. В передней послышалось шуршание снимаемых ботинок.

— Есть будешь? — послышался мамин голос.

Значит, это он? Сердце забилось, и по телу пробежала волна.

— Да, щас переоденусь только.

Это был голос папы. Мальчик сразу узнал его, как будто тот и не изменился вовсе, и в голове живо всплыли воспоминания. Как же давно, оказывается, Сева не слышал этот голос. Появилось чувство, какое бывает, когда ты долго ждёшь чего-то, чего-то давно покинутого, а когда оно наступает — чувствуешь, будто оно и не уходило никуда. Как будто находишь в шкафу свои старые любимые кроссовки.

— Сева дома? — спросил папа.

— Да, в комнате сидит.

Сын бросился навстречу.

Каким же, оказывается, старым, серым и даже морщинистым запомнился Севе отец в его последних воспоминаниях из будущего. Теперь же перед ним стоял папа сочный, пышущий жизнью, всё с той же беззаботной небесной улыбкой на лице и с кожей такого оттенка, какой имеют обыкновенно самые здоровые дети.

— Здорово, пап! — бросил Сева и бросился в объятия.

Он обнял своего папу, своего любимого старика, и лишь сейчас осознал, как же сильно он его любит.

Тот, вероятно, несколько удивившись, обнял сына и рассмеялся.

— Ух, чего ты, — смеялся Сергей Юрьевич, — как будто сто лет не виделись…

От этих слов в груди засмеялись радостные слёзы.

— Да, и вправду… будто сто лет… — отшутился сын.

— Сегодня футбол вечером, помнишь?

Севин папа не был спортивной формы, но болельщиком был страстным. И что ещё всегда особенно восхищало Всеволода, так это то, что отец, казалось, знает о спорте решительно всё. Что ни спроси. Это была ходячая библиотека. И всё это в доинтернетную-то эпоху. В детстве, бывало, маленький Сева найдёт в каком-нибудь журнале постер с двумя боксёрами с их именами и спрашивает: «Пап, а кто такой Альгирдас Шоцикас?», папа закинет глаза вверх: «Это боксёр»… «Пап, а кто такой Олег Григорьев?», тот закинет глаза уже не так высоко: «Григорьев? Тоже боксёр». И сын, будто удовлетворившись могучестью этой библиотеки, уставится в журнал обратно.

А особенно Сергей Юрьевич обожал футбол. В то время наш футбол был очень мощным: наши выигрывали чемпионат Европы, постоянно играли в финалах, и футбол тогда был религией. Если вечером играют «наши», будьте уверены — завтра наутро все курилки огромной страны будут это обсуждать. Воскресный матч в любом городе забивал битком любой стадион. Ходили семьями, с детьми, друзья, даже влюблённые… На стадионе царила атмосфера дружбы и жажды прокричать наконец это великое «гоооол!»; это было место, где люди чувствовали воздушное единство и ощущали себя частью огромной семьи.

Отец обожал футбол беззаветно, как, впрочем, и многие в то время. Бывало, что прямо посреди отпуска на юге он мог сорваться и укатить на пару дней в столицу потому, что в те дни играли лидеры чемпионата, его любимый «Спартак» с «Динамо».

— Сегодня наши с югославами играют, помнишь? — повторил папа.

Сева спорт любил не так, как отец. Футбол он смотрел не ради азарта, а потому, что, во-первых, по телевизору тогда передач было не особенно много, а интересных — тем более, и спортивная трансляция становилась событием; а во-вторых, ему больше нравилось наблюдать за папиной реакцией. Отец болел страстно, горячо: пылко взмахивал руками от азарта или отчаянно откидывался в кресло от разочарования, глаза его горели и были приклеены к экрану железной сваркой. Если его команда проигрывала — не приведи вас боги в этот момент отвлечь его какой-нибудь ерундой вроде обеда или магазина — запросто мог швырнуть в вас подушкой или еще чем похлеще. Ежели его любимцы выигрывали — дом на весь вечер превращался в родину радости, поцелуев, самозабвенной соучастности к делу любого из членов семьи. И Севе очень нравилось принимать участие во всём этом. Когда «наши» пропускали, он выдыхал, поглядывая на папу, как точно так же выдыхает и тот. Когда же «наши» забивали, мальчик с восторгом включался в папино ликование.

— Ага, — яблочно ответил сын.

Значит, вечером предстояло пиршество эмоций.

Перед футболом по их большому тяжелому телевизору на тонких ножках, напоминавшему козлика, показывали выступление Задорнова.

«Какой молодой Задорнов», — подивился Сева, — ещё с темными волосами и не улыбающийся, а выражение глаз такое, будто на брови налепили клейкую ленту. В будущем тот отошел от сатиры и начал рассказывать о Славянской истории. Поговаривают, он этим кому-то сильно мешал.

А пиршество футбола действительно было. С искрами, огоньками, вскакиваниями с кресла и откидываниями обратно. Сева всё поглядывал на отца потихоньку и всё радовался, даже когда тот огорчался, глядучи в телевизор. Отец упивался матчем, а сын — отцом. Дело кончилось ничьей. Ничья хуже всего: когда ничья — остаётся пресное послевкусие, будто не дали испить сполна ни из кувшина горести, ни из кувшина ликования.

Всеволод же, в отличие от папы, лёг спать сегодня в изумительно приподнятом настроении. Будто кувшин ликования всё-таки наполнили.

* * *

Вечером следующего дня Всеволоду всенепременно захотелось пройтись по родному городу и насладиться историческими видами. Его увлекал теперь здесь каждый камушек, каждый кирпичик. Но особенно его восхитило теперь полное отсутствие назойливой рекламы, от которой в его будущее время было никуда не деться.

В будущем все улицы городов стали похожими на покорённые иноземцами. Вывески, часто на неродном языке, одна другой навязчивее, точно соревновались друг с другом, как надоедливые рекламные агенты, орущие, толкающиеся друг с другом и мечтающие втюхать очередному «потребителю» свою ненужную чушь. Всё полностью захватила реклама. Всё вокруг пестрило ею. Светящиеся, неоновые, яркие, мелкие и просто огромные — приставучие вывески и реклама везде и всюду. Какой-то негодяй когда-то выкинул лозунг: «Реклама — двигатель торговли», и все торгаши, от мала до велика, без зазрений совести бросились кормить этого ненасытного зверя. Реклама утомляла, докучала, нервировала. Но, несмотря на это, разрасталась всё больше и больше, ибо, как полагал Всеволод Корсак, в американской модели міра, которую после распада СССР навязали и нам, всё, что приносит прибыль, почитается за бога.

«Как же в прошлом у нас всё было хорошо», — размышлял Всеволод. У нас героями и примерами для подражания становились не деляги и прохиндеи, а люди труда, учёные, исследователи и военные — те люди, которые действительным образом влияют на жизнь целого общества. Герои прошлого не языком мололи, а творили руками и головой. Мальчишки и девчонки смотрели на таких героев и мечтали стать похожими на них, мечтали приносить пользу людям, делать нашу жизнь лучше, помогать Родине становиться сильнее. Как же скучно, как же неинтересно и пошло казалось теперь Севе стремление жить по-западному, повторять за соседом вместо того, чтобы творить самому. Стремление изобрести, улучшить, помочь заменилось в будущем на стремление продать, набить карман, пополнить свой банковский счёт; и это для того лишь, чтобы купить себе очередную шмотку… Здесь, в прошлом, всё иначе. Никто не повесит рекламную вывеску, если она назойлива и, например, светится и мешает спать ночью. Здесь всё для человека и здесь умеют отличить человека достойного от безсовестного. Впереди всего тут — совесть и благополучие человека, каждого человека, каждого из нас.