Бесплатный фрагмент - Руины 2055. Хроники мёртвых городов — 2

Глава 1

Мир рухнул три года назад. Не от бомб, не от вируса — от тишины. Однажды перестали работать все сервера, и интернет умер. За ним, как карточный домик, рухнула экономика, потом транспорт, потом связь. Люди остались одни — без карт, без новостей, без возможности позвать на помощь. Города превратились в ловушки, деревни — в форты. А по дорогам поползли слухи: там, где раньше были мегаполисы, теперь водятся твари. Не мутанты — просто люди, которые сошли с ума от одиночества.

Аля и Женя шли на север уже второй месяц. Они не были сёстрами, но стали ими. Аля — бывшая студентка-биолог, худая, с короткими пепельными волосами и глазами, которые видели слишком много. Женя — гимнастка, невысокая, крепкая, с вечно растрёпанным хвостом и родинкой на щеке, которую она называла «картой сокровищ».

Им было по двадцать два. В старом мире они считались бы красивыми — у каждой по-своему, без броской фабричной красоты, а той, что запоминается. Но в новом мире красота была обузой. Привлекать внимание — значит привлекать опасность. Поэтому они прятали лица под капюшонами, мазали кожу грязью и старались не улыбаться. Улыбка — это роскошь, которую могут позволить себе только сытые и защищённые.

— Дай зеркальце, — попросила Женя, когда они остановились на привал у разрушенного моста.

— Зачем? — Аля нахмурилась.

— Хочу посмотреть, не превратилась ли я в бабку.

Аля вздохнула, но достала из рюкзака осколок зеркала — маленький, потрескавшийся, который она носила на всякий случай. Для переговоров. Для торговли. Иногда — для памяти.

Женя посмотрела на своё отражение. Грязь, царапины, круги под глазами. Но глаза — живые, зелёные, с искрой, которую не смог убить даже конец света.

— Ещё ничего, — сказала она, возвращая зеркало. — Можно жить.

— Нельзя, — Аля убрала осколок. — Сначала нужно найти убежище до темноты. Вон там, — она указала на холм, где виднелись остовы бетонных построек, — старая ферма. Если повезёт, там есть еда.

— Если не повезёт — там есть крысы, — усмехнулась Женя, поднимаясь.

Они пошли к ферме. День клонился к закату, и тени становились длинными — в таких тенях легко спрятаться врагу. Или другу. Но друзей у них не было уже давно.

Ферма оказалась пустой. Ни крыс, ни еды, ни даже следов недавнего пребывания. Только ржавые станки, сгнившие мешки и запах плесени. Но была крыша. И стены. И дверь, которую можно запереть.

— Здесь переночуем, — решила Аля. — Я на стражу первая. Ты спи.

— Ага, сейчас, — Женя уже шарила по углам. — Аля, смотри.

Она вытащила из-под груды тряпья куклу. Обычную детскую куклу — пластмассовую, с выцветшим платьем и одним глазом. Второй глаз был нарисован фломастером — криво, детской рукой.

— Здесь были дети, — сказала Женя тихо.

— Были, — ответила Аля. — А теперь их нет. Как и везде.

Она не хотела быть жестокой, но правда была правдой. Дети не выживали в этом мире. Слишком шумные, слишком медленные, слишком доверчивые. Те немногие, кого они встречали за два месяца, выглядели как старики — сгорбленные, молчаливые, с глазами, которые ничего не ждали.

Женя положила куклу на место. Потом достала из рюкзака банку тушёнки — последнюю, которую они берегли на чёрный день.

— Сегодня чёрный день? — спросила Аля.

— Сегодня день куклы, — ответила Женя, открывая банку. — Мы съедим её, а завтра найдём новую. Или не найдём. Но сегодня мы будем сыты.

Они ели молча, передавая банку друг другу. Тушёнка была жирной, солёной, почти невкусной — но это была еда. И тепло, которое она давала, было важнее вкуса.

Ночью Аля стояла на посту у разбитого окна и смотрела на звёзды. Звёзды не изменились — такие же яркие, такие же далёкие. Под ними когда-то целовались влюблённые, гуляли матери с колясками, спорили старики на лавочках. Теперь под ними бродили тени.

— Иди спать, — раздался голос Жени из темноты. — Я посторожу.

— Ещё не твоя очередь, — не оборачиваясь, сказала Аля.

— А я не спала. Всё равно не усну. Иди.

Аля вздохнула и уступила место у окна. Женя встала, поправила свой вечно растрёпанный хвост, и в свете луны её силуэт показался Але красивым. Не той дешёвой красотой с глянцевых обложек, а той, что идёт изнутри — когда человек умеет смеяться над концом света и жалеть куклу с нарисованным глазом.

— Ты красивая, — сказала Аля, сама не ожидая от себя этих слов.

— Знаю, — усмехнулась Женя. — Поэтому и живу до сих пор. Красивых не убивают. Их продают.

В её голосе не было горечи — только констатация факта. Так говорят о погоде: «сегодня ветрено» или «завтра, возможно, дождь». Мир изменился, и красота стала товаром. Но Женя предпочла бы смерть торговле. И Аля знала это.

— Завтра идём к озеру, — сказала Аля, сворачиваясь на старом матрасе. — По карте — полдня ходу. Там, говорят, есть люди. Настоящие.

— Все люди настоящие, — ответила Женя из темноты. — Просто некоторые забыли об этом.

Она смотрела в окно, на звёзды, и думала о том, что будет завтра. О том, улыбнётся ли ей кто-нибудь на озере. О том, сможет ли она снова улыбнуться в ответ.

Аля уже спала. Во сне она улыбалась — чему-то своему, давнему, может быть, маме или старому профессору биологии, который учил её отличать съедобные грибы от ядовитых. Женя посмотрела на неё и подумала: «Вот за кого я буду драться. За эту улыбку».

Утром они ушли с фермы, оставив куклу на видном месте — сидеть на подоконнике, глядя единственным глазом на восток. Может быть, когда-нибудь в эту дверь войдёт девочка и узнает свою игрушку. Может быть, в этом мире ещё остались девочки.

Дорога к озеру заняла не полдня, а целый день. Они плутали, обходили болота, прятались от стаи бродячих собак — одичавших, злых, голодных. Но к вечеру увидели воду. Чёрную, тяжёлую, пахнущую тиной и гнилью — но воду.

На берегу горел костёр. И вокруг костра сидели люди.

— Смотри, — шепнула Женя, хватая Алю за руку. — Там дети.

Двое. Мальчик и девочка. Лет семи-восьми. Грязные, худые, но живые. Они смеялись — звонко, заливисто, так, как будто конца света не случилось.

Аля и Женя переглянулись. Потом Аля достала из рюкзака последнюю горсть сухарей, разломила пополам и протянула одну половину Жене.

— Идём, — сказала она. — Кажется, мы нашли, где можно остаться.

Они вышли из темноты к костру. Взрослые настороженно подняли головы, но дети даже не обернулись — они были заняты игрой. Женя опустила капюшон, и свет костра упал на её лицо — с родинкой на щеке, с зелёными глазами, с той самой искрой, которая не погасла.

— Привет, — сказала она. — Мы с севера. Ищем место, где можно перезимовать.

Мужчина у костра молчал. Женщина рядом с ним взяла в руки нож. Но девочка вдруг подняла голову, посмотрела на Женю и спросила:

— А ты умеешь делать кукол?

Женя улыбнулась. Улыбнулась впервые за много дней — по-настоящему, не пряча лицо.

— Умею, — сказала она. — И ещё пироги печь. Если будут яблоки.

— Яблок нет, — серьёзно ответила девочка. — Но есть клюква. Она кислая, но если добавить сахар…

— Сахара тоже нет, — перебил мальчик.

— А я не люблю сладкое, — сказала Женя, садясь к костру. — Я люблю кислое. И кукол. И чтобы у куклы были два глаза.

Аля села рядом. Взяла у женщины нож, повертела в руках и вернула обратно.

— Мы не враги, — сказала она тихо. — Мы просто устали. И нам очень нужно место.

Женщина убрала нож. Мужчина подвинулся, освобождая место у огня. Дети засмеялись снова — над чем-то своим, детским, непонятным взрослым.

Аля и Женя смотрели на огонь и чувствовали, как внутри оттаивает что-то, что было замёрзшим много месяцев. Не надежда — что-то более простое. Усталость. И тихая радость от того, что можно наконец не идти.

Ночью, когда все уснули, Женя достала из кармана тот самый осколок зеркала, который дала ей Аля. Посмотрела на своё отражение. Грязь, царапины, круги под глазами. Но глаза — живые. И губы — чуть припухшие от улыбки.

«Ещё ничего», — подумала она. И убрала зеркало.

Рядом, свернувшись калачиком, спала Аля. И во сне она снова улыбалась. Женя накрыла её своей курткой, поправила капюшон и закрыла глаза.

Завтра начнётся новая жизнь. Здесь, на берегу чёрного озера, с кислой клюквой и самодельными куклами. И это будет хорошая жизнь. Потому что хорошую жизнь делают не города, не машины и не интернет. Её делают люди — те, кто умеет смеяться, когда вокруг мрак, и жалеть игрушки с нарисованными глазами.

А таких людей, как выяснилось, ещё оставалось немало. И все они искали друг друга. Иногда — по много месяцев. Иногда — всю жизнь.

Но находили. Всегда находили.

Глава 2

Он проснулся от того, что кто-то играл на виолончели.

Это было невозможно. Виолончели сгорели вместе с консерваториями в Первую Волну, когда люди жгли всё, что могло гореть, лишь бы согреться. Музыку заменил вой ветра в пустых домах и скрежет ржавых вывесок. Мелодии забыли. Их просто некому было помнить.

Но скрип струн был настоящим.

Марк сел на своём матрасе, натянул сапоги и выглянул из убежища — старого автобуса, который наполовину ушёл в землю. Утро было серым, как всегда. Пустошь простиралась на километры — ни дерева, ни куста, только редкие холмики, под которыми, возможно, лежали тела. Или просто мусор.

Скрип доносился с востока. Оттуда, где раньше была площадь, а теперь — лишь остовы фонарных столбов, похожих на скелеты.

Марк взял нож и пошёл на звук. Он не боялся — страха в нём почти не осталось. За десять лет после Падения можно привыкнуть ко всему: к голоду, к холоду, к одиночеству. Даже к смерти привыкаешь. Но к музыке — нет.

Он нашёл её у разрушенного фонтана.

Девушка сидела на обломке бетона и водила палкой по ржавым прутьям, торчащим из земли. Палка — обломок арматуры. Прутья — часть старой ограды. Но она извлекала из них звук — высокий, чистый, похожий на плач.

— Что ты делаешь? — спросил Марк.

Девушка подняла голову. Ей было лет шестнадцать — грязные светлые волосы, впалые щёки, глаза огромные, серые, как небо. Она не испугалась. Только перестала водить палкой.

— Играю, — сказала она. — А ты кто?

— Марк. Живу вон там, — он махнул в сторону автобуса. — Давно ты здесь?

— Не знаю. Неделю. Или две. Я потеряла счёт.

Она снова провела арматуриной по прутьям, и металл запел — низко, тоскливо, как будто вспоминал что-то. Марк сел рядом. Он не понимал, зачем он здесь. Ему нужно было искать еду, проверять ловушки, чинить крышу. Но ноги не несли его прочь.

— Где ты научилась? — спросил он.

— Нигде, — девушка пожала плечами. — Просто нашла железяку. Если вести медленно — звук длинный. Если быстро — короткий. Можно складывать их в разные порядки.

— Это называется музыка, — сказал Марк тихо. Он почти забыл это слово.

— Музыка, — повторила девушка, пробуя на вкус. — Красивое слово. Как у тебя — Марк. Тоже красивое.

Они сидели молча. Девушка играла — вернее, водила палкой туда-сюда, извлекая из ржавых прутьев нестройные, но живые звуки. Марк слушал и думал о том, что мир, наверное, не заслужил музыки. Он сжёг консерватории, убил музыкантов, растоптал инструменты. Но она всё равно вернулась. Через кусок арматуры и ржавую ограду. Через руки голодной девчонки, которая потеряла счёт дням.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— А у меня нет имени, — ответила она. — Забыла. Или никогда не было. Все называли меня «эй», пока были живы.

— Я буду звать тебя Струна, — сказал Марк. — Потому что ты извлекаешь звук из железа. Как струна.

Девушка улыбнулась. Улыбка была кривой, непривычной — она явно давно не улыбалась. Но в ней было что-то тёплое, от чего у Марка заныло в груди.

— Струна, — повторила она. — Хорошо.

— Тогда идём, Струна, покажу тебе своё убежище. У меня есть вода и немного сухарей. И крыша, которая не течёт.

— А музыка? — спросила Струна, сжимая палку.

— Музыку бери с собой, — сказал Марк. — Здесь она очень нужна.

Они пошли к автобусу. Струна шла впереди, время от времени касаясь железякой придорожных камней, и те издавали короткие звонкие звуки. Марк шёл сзади и улыбался. Он не улыбался уже много лет. Ему казалось, что мышцы лица разучились это делать.

Но они помнили. Как и мир помнил музыку.

В убежище Струна осмотрелась, кивнула одобрительно и села на пол. Достала из кармана рваной куртки ещё одну палку — поменьше — и начала выстукивать ритм по железной стенке автобуса. Тук-тук-тук-тук. Короткий-длинный. Короткий-короткий-длинный.

— Что это? — спросил Марк, разогревая воду на маленькой печке.

— Это про тебя, — ответила Струна, не прекращая. — Ты идёшь медленно, но уверенно. Иногда останавливаешься. Но никогда не возвращаешься назад.

Марк хотел спросить, как она это поняла, но передумал. В этом мире и не такое было возможно.

Они поели сухарей, запили тёплой водой. Струна попросила зеркальце — Марк достал осколок стекла. Девушка посмотрела на себя, провела пальцами по лицу, разглаживая грязь.

— Я страшная? — спросила она.

— Нет, — ответил Марк. — Ты просто уставшая. Как все мы.

Струна кивнула, вернула стекло и снова взялась за палку. Теперь она играла тихо — почти беззвучно, водила арматурой по стене, и металл пел на грани слышимости. Марк закрыл глаза. Ему показалось, что он слышит не скрип железа, а что-то другое — далёкое, забытое. Может быть, голос матери. Может быть, дождь. Может быть, тот самый мир, который умер, но никак не мог договориться до конца.

— Знаешь, — сказал он, не открывая глаз, — а ведь это и есть спасение.

— Что? — не поняла Струна.

— Не еда. Не вода. Не крыша над головой. А то, что ты делаешь. Когда человек слышит музыку, он перестаёт быть просто животным. Он вспоминает, зачем родился.

Струна замолчала. Потом отложила палки, подошла к Марку и села рядом. Он открыл глаза и увидел её серые глаза совсем близко — огромные, внимательные, в которых отражался огонь печки.

— Ты странный, — сказала она. — Все хотят еды. А ты хочешь музыки.

— Еды я тоже хочу, — усмехнулся Марк. — Но музыки — больше.

Они сидели так до вечера. Струна играла, Марк слушал. Снаружи выла Пустошь — обычная, серая, безжалостная. Но внутри автобуса был другой мир — мир, в котором ржавые прутья превращались в виолончели, а палки — в смычки. Мир, который не сгорел. Который просто спрятался и ждал.

Ночью Струна уснула, свернувшись калачиком на матрасе. Марк накрыл её своей курткой и вышел наружу. Звёзды горели ярко, и ему показалось, что они звучат. Каждая — на своей ноте. Высоко-высоко, там, где нет ни Пустоши, ни голода, ни смерти.

Он вернулся в автобус, лёг рядом со Струной и закрыл глаза. В темноте он услышал её дыхание — ровное, спокойное. И сквозь него — едва уловимый скрип. Ей даже во сне хотелось играть.

«Люди заслужили музыку. Слушать её, и наслаждаться, — подумал Марк засыпая. Когда-то давно кто-то ударил камнем о камень и услышал звук. И с этого началось всё. Не с колеса, не с огня. Со звука».

Утром он проснулся от того, что Струна уже не спала. Она сидела у открытой двери автобуса и смотрела на восток.

— Там что-то есть, — сказала она, не оборачиваясь. — Я слышу.

— Что? — Марк сел, протирая глаза.

— Не знаю. Много звуков. Люди. Много людей. Они идут сюда.

Марк напрягся. Люди в Пустоши — это почти всегда враги. Или конкуренты. Или те, кто отнимет последнее.

— Сколько их? — спросил он, вставая и беря нож.

— Не знаю, — Струна покачала головой. — Но они несут с собой железо. Большое. Оно поёт низко. Как… как…

— Как виолончель, — закончил за неё Марк.

Он вышел из автобуса и посмотрел на восток. На горизонте, едва различимая в утренней дымке, двигалась колонна. Люди. Много людей. А впереди колонны, на высокой платформе, стояло нечто — большое, деревянное, с натянутыми струнами. Арфа. Гигантская арфа, которую везли на колёсах.

— Они пришли не воевать, — сказал Марк, опуская нож. — Они пришли играть.

Струна встала рядом, сжимая свою палку. В её глазах горел огонь — не страха, а радости. Самой настоящей, детской, забытой радости от того, что ты не один. Что кто-то ещё помнит, как извлекать звук из тишины.

— Ну что, — спросил Марк, — сыграем им?

Струна улыбнулась своей кривой улыбкой и провела палкой по ржавой стенке автобуса. Металл запел — высоко, чисто, приветственно.

И где-то на востоке гигантская арфа ответила тем же.

Глава 3

Он нашел её на девятый год после Падения.

Она лежала в грязи у разбитой АЗС, наполовину присыпанная пеплом, — маленькая, круглая, красная, с выцветшей надписью: «SТОП». Таких кнопок раньше было миллиард. На автобусах, на заводских пультах, в лифтах. Мир состоял из кнопок. Люди нажимали их с утра до вечера, даже не замечая.

Теперь каждая кнопка была чудом.

Майк поднял её, стряхнул грязь и сунул в карман. Он не знал, от чего она — может, от эскалатора, может, от кофеварки. Но чувствовал: что-то в ней есть. Какое-то последнее, нерастраченное «можно».

Он шел уже третью неделю. Один. Северо-восточный сектор считался выжженным даже по меркам Пустоши — здесь не росло ничего, кроме колючей серой травы, и даже крысы обходили эти места стороной. Но Майку было нужно именно сюда. Там, где раньше стоял город Энергоград, остался его дом. Вернее, то, что от него осталось: бетонная коробка без окон, с провалившейся крышей и старым холодильником, который он завалил мешками с песком.

В холодильнике лежала книга.

Не Библия, не учебник — смешно сказать, инструкция к старому токарному станку, на немецком, с потрепанными страницами и схемами. Но для Майка она была дороже любого клада. Потому что он помнил: в этой книге, между страницами 47 и 48, его отец заложил фотографию. Снимок, сделанный за неделю до Падения: мама, папа, маленький Майк с воздушным шаром. Единственная цветная фотография, которая у него осталась.

Он должен был её забрать. Ради этого он прошел через болота, миновал логово Скрежещущих (тех, кто питался металлом и превратился в живых роботов с красными глазами) и переплыл на плоту реку, в которой вода была черной, как старая нефть.

Теперь оставалось два километра. Майк ускорил шаг.

Пустошь молчала. Это было плохо. Обычно она гудела — низко, напряженно, как трансформаторная будка. Тишина означала, что кто-то здесь есть. Кто-то, кто заставляет молчать даже ветер.

Он услышал шаги за секунду до того, как увидел тень.

— Стоять, — голос был стальным, без возраста, без пола. — Руки на затылок. Медленно.

Майк замер. Из-за остова бензовоза вышел человек в плаще из непромокаемой ткани — таких тканей не делали уже десять лет, значит, он был из Ковчега. Единственного города, где ещё работали заводы. Где ещё текла вода из кранов и горели лампы.

— Ты далеко забрался, дикий, — сказал человек, приближаясь. У него было лицо, изрезанное шрамами, и один глаз — стеклянный, ненастоящий, который смотрел прямо, в то время как живой косил в сторону. — Что ищешь?

— Своё, — ответил Майк. Голос не дрогнул. Он научился не бояться. Бояться в Пустоши — значит умереть первым.

— Здесь ничего нет, — человек сплюнул. — Энергоград сгорел дотла. Мы проверяли.

— Вы плохо проверяли, — Майк медленно, очень медленно опустил руки. — Мне нужна только одна вещь. Не еда. Не оружие. Не батареи. Фотография.

— Фотография? — человек усмехнулся, и стеклянный глаз блеснул. — Ты прошел три зоны ради картонки с краской?

— А ты ради чего прошел? — спросил Майк. — Ковчегу нет дела до Энергограда. Вы сидите за своими стенами и ждете, пока Пустошь сожрет сама себя. Зачем ты здесь?

Человек замолчал. Его живой глаз дернулся, пробежал по лицу Майка, по его рваной куртке, по рюкзаку, в котором лежала красная кнопка.

— Я ищу кнопку, — сказал он наконец. — Красную. Круглую. С надписью «SТОП».

Сердце Майка пропустило удар.

— Зачем она тебе?

— В Ковчеге сломался главный реактор, — человек говорил тихо, будто боялся, что Пустошь услышит. — Десять лет он работал на старых стержнях. Теперь они кончились. Нужно перезапустить систему, но пульт управления… — он запнулся. — На пульте не хватает одной кнопки. Красной. «SТОП». Без нее реактор не включится. Там специальные разъёмы, пазы… Так не нажать. А без реактора Ковчег умрет через месяц.

Майк смотрел на него. На шрамы, на стеклянный глаз, на дрожащие пальцы, которые сжимали автомат. Этот человек не враг. Он такой же, как Майк — тот, кто не сдался. Тот, кто всё еще верит, что кнопки работают.

— У меня есть такая кнопка, — сказал Майк. — Я нашел её сегодня у АЗС.

Человек вздрогнул. Автомат качнулся, но не поднялся.

— Отдай, — прошептал он. — Клянусь, Ковчег заплатит. Едой. Водой. Защитой.

— Нет, — Майк покачал головой. — Я не возьму еду. Я не возьму воду. Я возьму одну вещь.

— Какую?

— Фотографию. Из моего дома. Ты сказал, что Ковчег проверял Энергоград. Значит, у тебя есть карты, есть записи. Я не помню… но ты знаешь, где мой дом. И ты знаешь, уцелела ли в нем старая инструкция к станку. Принеси мне фотографию — и получишь кнопку. С тобой не пойду. Буду ждать здесь. В целях безопасности.

Майк рассказал, что помнил о семье. Человек замер на долгую минуту. Потом сунул автомат за спину, вытащил из-под плаща потрепанный планшет и начал листать. Схемы, карты, пометки. Майк не дышал.

— Улица Гагарина, дом 17, квартира 43? — спросил человек.

— Да.

— Второй подъезд, пятый этаж?

У Майка пересохло в горле. Он кивнул.

Человек закрыл планшет. Посмотрел на Майка своим живым глазом — и впервые за весь разговор улыбнулся. Улыбка была кривой, некрасивой, почти страшной на изрезанном лице. Но настоящей.

— Ваш дом уцелел, — сказал он. — Крыша просела, но стены стоят. Холодильник на месте. Я помню, потому что сам проверял ту секцию. Там нет ничего ценного — мы искали топливо, запчасти, инструменты. Инструкцию к станку я видел. Она лежит на кухне, под миской.

Майк закрыл глаза. В груди что-то сжалось — больно, до слез, которых он не позволял себе уже девять лет.

— Принеси мне фотографию, — сказал он, открывая глаза. — И кнопка твоя.

Человек кивнул и исчез так же быстро, как появился. Только ветер остался — и тишина, которая больше не казалась страшной.

Майк сел на обломок стены, достал из кармана красную кнопку и долго смотрел на неё. «SТОП». Стоп. Остановка. Но для него эта кнопка была началом. Началом дороги домой.

Через два дня человек вернулся. Он принес фотографию — выцветшую, с загнутыми краями, но всё еще цветную. Майк сжимал её в руках и смотрел на лица, которые помнил только во сне. Мама в синем платье. Папа в галстуке. И он сам, маленький, смешной, с дурацким желтым шаром.

— Спасибо, — сказал он, протягивая человеку кнопку.

— Это тебе спасибо, — ответил тот. — Ты спас Ковчег.

— Я не Ковчег спасал, — Майк спрятал фотографию за пазуху, прямо на сердце. — Я спасал себя.

Человек ушел на восток, к стенам Ковчега, неся в руке маленькую красную кнопку. А Майк остался сидеть на обломке стены, глядя на Пустошь. Впервые за девять лет он знал, куда идти. Не на север, не на запад. Домой.

Он встал, поправил рюкзак и пошел к бетонной коробке без окон, где под миской на кухне лежала старая инструкция к токарному станку. Ему не нужна была инструкция. Но ему нужно было место, где её оставили. Место, которое помнило его имя.

Пустошь молчала. Теперь это было хорошим знаком.

Красная кнопка больше не лежала у него в кармане. Но фотография грела грудь, и этого было достаточно, чтобы идти дальше. Потому что даже в конце света люди остаются людьми — ровно до тех пор, пока помнят, ради кого они нажимают на кнопки.

Глава 4

Тишина убивает. Как говорят — в тихом омуте черти водятся…

Эту истину Мартин усвоил в первый год после Коллапса, когда его напарник чихнул в заброшенном супермаркете. Чихнул — и через три секунды стена рухнула. Не от взрыва — от тварей, которые услышали звук. Называли себя по-разному: Крикуны, Эхо, Сеятели. Но суть была одна: они реагировали на любой звук громче шепота. И их реакция всегда означала смерть.

Сейчас Мартин сидел в углу бетонной трубы и слушал.

Вокруг было темно. Не просто темно — абсолютная чернота, какая бывает только глубоко под землей. Он отключил фонарь два часа назад, когда услышал первый скрежет. Скрежет приближался. Медленно, методично, как будто кто-то водил когтями по стене, пробуя на ощупь каждый миллиметр.

— Они знают, что ты здесь, — прошептала в рацию Элла. Её голос был едва различим — она говорила с другой стороны старой вентиляционной шахты, заваленной обломками. — Мартин, ты слышишь меня? Они окружают трубу.

Мартин промолчал. Говорить сейчас значило подписать себе смертный приговор. Вместо этого он дважды коротко нажал на тангенту — сигнал «понял, работаю».

Он пришел сюда за картой. Старой военной картой подземных коммуникаций, которую, по слухам, хранил сумасшедший картограф в бункере под бывшим вокзалом. Карта была нужна, чтобы пройти на юг — туда, где, по словам перекупщиков, ещё работал чистый генератор и можно было зарядить браслеты. Без неё дорога через туннели была смертельной ловушкой. С ней — просто очень опасной.

Картограф оказался мёртв уже три дня. Его тело лежало на полу бункера, и Мартин заметил это слишком поздно — когда твари уже почуяли запах свежей крови и начали стекаться отовсюду. Он успел схватить карту, сунуть её в гермопакет и прыгнуть в вентиляцию за секунду до того, как вход завалило.

Теперь он был в трубе. Один. В темноте. И скрежет становился громче.

Он насчитал три источника звука. Первый — слева, где-то в десяти метрах, за поворотом. Второй — справа, ближе, возможно, уже в соседнем ответвлении. Третий — сверху. Тот был самым страшным. Потому что сверху была только земля и старый люк, который Мартин закрыл за собой. Если тварь нашла путь через грунт — значит, она умеет копать. А те, кто умеет копать, не останавливаются ни перед чем.

— Мартин, — снова шепот Эллы. — У меня идея. Помнишь ту штуку, которую мы нашли на станции? Звуковой маяк.

Мартин похолодел. Звуковой маяк — маленькое устройство на батарейке, которое издавало ультразвук, неслышный для человека, но сводящий Крикунов с ума. Они бежали на него, как мотыльки на пламя, и атаковали источник, пока тот не замолкал. Это был идеальный способ отвлечь внимание — и идеальный способ умереть, если маяк окажется слишком близко.

Он нащупал в рюкзаке холодный цилиндр. Маяк был. Один. И батарейка в нём села наполовину — хватит минут на пять, не больше.

Скрежет остановился.