Бесплатный фрагмент - Путешествие от России до Таиланда за семь месяцев

ЛАОС

Глава I. Избушки на курьих ножках

Тишина. Отвесные скалы заслоняют палящее солнце, разливая по каньону прохладу свежих лесов. По асфальту, как по лужайке, гуляют коровы с телятами, чуть впереди виднеется домик. Обнесённый ветхим забором и кустарником, он стоит у самого обрыва. Проезжаю мимо. И домик, и коровы с телятами вскоре остаются позади. Тишина. Из гущи ветвей доносится тонкий, отрывистый птичий крик: жёлтые глаза, хищный клюв, коричневые перья. Узкая дорога между тем поднимается выше, медленно уходя за поросший зеленью утёс.

Это были первые километры Лаоса. Впервые за всё путешествие меня окружала нетронутая, по-настоящему дикая природа.

Местами у дороги тянулся старый покосившийся плетень. А за ним — целое море холмов до горизонта, похожих на волны. Полоса изгороди сменялась кустарниками, потом цветами, и наконец панорама обнажалась, и у края откоса не было ничего, кроме скамеек. Тогда я садился и смотрел вниз, где лежала отдалённая деревушка, где блуждали змейки грунтовых дорог и протекала река с прильнувшими к ней домами и огородами.

Лаосцы жили в деревенских общинах. Вдоль обочин стояли на сваях бунгало и хижины, покрытые тёмной соломой и шифером; они заметно состарились, были цвета потемневших досок. И только свежесплетённые стены отливали на солнце золотистым оттенком. При этом кое-где вырастали бетонные дома, как на картинке, но девственная природа вокруг давала им настолько сильный контраст, что те выглядели, будто розовые или синие вороны.

В одной из деревень висел щит с табличками на местном языке. Лаосские слова казались мне набором червячков, лежащих в разных позах — от простых, вроде колечек, девяток или змеек, до самых немыслимых и неописуемых. Найти в них логику мне не удалось, поэтому я воспользовался переводом червячков: «Longiang Culture Village. Model Healthy Village» (Культурная деревня Лонджиан. Образец здоровой деревни).

На открытые веранды хижин поднималась лестница. У входа, в тени крыш, висели гирлянды из постиранной одежды, а на полу врассыпку — сандалии, галоши, табуреты и мешки. На одной веранде ещё лежала игрушка. Это была пластмассовая бутылка с продетыми в неё палочками и колёсами, чтобы машинка в детских руках могла ездить. Но вот ведь глупая беда: деревянные колёса были неровные, а одного не хватало и вовсе. Наверное, поэтому к машинке привязали обувной шнурок.

К хижинам часто примыкали их малые копии: плетёные или дощатые домики на сваях под соломенной крышей — вылитые избушки на курьих ножках! И хотя ножки были не куриные, внутри, помимо дров, хозяева держали кур. Днём пернатые сидели под лестницей, и только самые неугомонные шныряли по дворам, где их хозяева готовили еду, носили за спиной бамбук, стирали, нянчили детей, а тех, кто вырос из пелёнок, намывали голышом из шланга у дороги.

Несмотря на нищету, лаосские дети были игривыми и жизнерадостными. «Хэлоу!» — кричали одни. «Сабайди!» — кричали другие.

Как-то раз, поднимаясь в гору, я заметил компанию мальчишек. Пацаны бегали друг за другом, кричали и дурачились, словом, делали всё то, что и положено в их юном возрасте. Увидев меня, они разбежались по кустам, и, пока я проезжал мимо, в зарослях раздавались короткие смешки. Смешки были тем громче и смелее, чем дальше я уходил вперёд.

Наконец, не в силах сдержать любопытство, озорная шпана высыпала из кустов и вскоре бежала рядом, пытаясь исподтишка дотронуться до велосипеда. Одежда на них была грязная и местами рваная, однако это не мешало им проводить беззаботное детство.

Что до меня, то в жизни велобродяги я был чем-то похож на тех людей, особенно детей в тот вечер, когда я мылся голышом на берегу ручья. Всюду буйно рос дикий кустарник, пели цикады, а рядом стояла готовая ко сну палатка — моё потёртое походное жилище.

Глава II. Мясо

Бедные лаосцы ели лучше и сытнее, чем я. У них был рис, овощи, домашняя птица — утки и куры, свиньи, а также козы и коровы. Их котлы кипели и шкварчали каждый день. Мне же приходилось есть то, что было в деревенских магазинах. В основном там продавали напитки, сигареты и всякую хозяйственную мелочь. А из еды — печенье, чипсы, яйца, иногда бананы. Готовить яйца мне было негде, поэтому оставшийся набор сухого пайка стал моей пищей на следующие две недели.

Но как же забегаловки, вы можете спросить. Они были, но их было мало. Все рестораны и кафе находились в больших посёлках, до которых мне ещё предстояло добраться. Там я отдыхал в гостевых домах и, конечно, отъедался после аскетичных обедов и пыток лаосским рельефом.

Путешествие по Лаосу обернулось тяжёлым испытанием. В течение десяти дней дорога то поднималась, то опускалась, одновременно уходя влево или вправо. Горы были невысокие, и оттого мышцы и психика держались в постоянном напряжении: вверх и вниз, влево, вправо. И так шестьсот километров. Скудное питание и изматывающий рельеф обеими руками выжимали из меня силы, будто воду из постиранной одежды. Временами я думал: будь у меня даже кусок мяса, я бы съел его без лишних сожалений.

Но, несмотря на голод, я бы никогда не стал есть то, чем торговала женщина в сером капюшоне. Возле обочины стояла деревянная стойка, на которой гроздьями висели тушки грызунов, летучих мышей, белок и птиц. Увидев мою камеру, продавщица подскочила с табуретки и начала махать руками. В ту же минуту за её спиной проходила девочка — судя по всему, дочь. В одной руке она держала нож, а в другой несла общипанного птенца. Её пухлые, упитанные щёки намекали на то, что она, как и мама, ела много и сытно.

Впервые много и сытно я поел на второй день путешествия по Лаосу. В кафе подавали жареный с овощами и куриными яйцами рис. В Юго-Восточной Азии это называется «фрайд райс» (fried rice). Со свежей зеленью, политый соевым соусом, жареный рис был моим любимым блюдом. После ужина я обычно брал ещё одну порцию, клал её в термосумку и ехал искать ночлег. Второй ужин или завтрак мне в таком случае был обеспечен. Именно так я поступил в конце того дня.

***

Уже стемнело, когда справа от меня вытянулся окружённый лесом пруд. Тайком, чтобы оставаться незамеченным, я обошёл его сбоку и забрался в чащу, где под ногами шуршала сухая листва.

Соорудив палатку, я постелил на дно коврик, сверху спальный мешок и на случай дождя занёс туда же снятые с багажника сумки. Когда всё было готово, застегнул вход изнутри и включил фонарик. Из-за низкого заряда батареек он освещал предметы лишь на близком расстоянии.

Начал раздеваться. Снаружи палатку окружала темнота, из которой доносились звуки лесных насекомых. Одежду я положил в сетку над головой, а затем потянулся, чтобы выключить фонарик. Слабый луч метнулся по ноге, и через секунду от прилива ужаса я закричал! Извиваясь телами, будто змеи, из моей стопы торчали три чёрные пиявки.

Заметьте: это не были те медлительные пиявки, которых вам в качестве терапии может поставить доктор в больнице. Это были маленькие особи, не больше трёх сантиметров, но при этом чертовски проворные и — Боже! — безумно голодные.

В панике я бросился вытаскивать их, но оттого они становились ещё злее и с торопливой жадностью впивались в кожу всё сильнее и сильнее. Скользкие, с трудом вырванные пиявки тут же прилипали к пальцам, я давил их и в исступлении колотил рукой об пол. В другой руке я держал фонарик. Ещё две этих твари ползали рядом, суетливо пытаясь ухватиться за ногу. До сих пор не понимаю, как я заметил их на чёрном днище палатки. Несколько размашистых ударов кулаком закончили расправу.

Убедившись, что «гостей» больше нет, я выключил фонарик. Большего кошмара наяву мне было трудно представить. Впрочем, всё могло закончиться намного хуже: обычно пиявки населяют водоёмы, и страшно подумать, что было бы, реши я перед сном искупаться в том пруду.

***

После всего пережитого я доехал до ближайшего городка и на двое суток поселился в гостинице.

В промежутках между едой и сном я лежал на кровати и, забыв о времени, смотрел в потолок рассеянным взглядом. И днём, и ночью на стене вращался вентилятор — как будто стараясь утешить меня, он обдувал моё ноющее тело потоками воздуха.

Вечерами жара спадала. Тогда я поднимался с кровати и шёл к белому зданию на холме, напоминавшему почтовый офис. Во всей деревне интернет был только там. За разговорами с семьёй и Аней на улице темнело. В какой-то момент служащие выключали свет и уходили домой. Освещённый экраном ноутбука, я по-прежнему сидел на стуле под ночным небом.

Тогда Аня была ещё не знакома с мамой и сестрой, но за меня переживала не меньше. Помню, как в первый лаосский день на моём кнопочном телефоне раздался звонок. (В путешествии он обыкновенно молчал. На нём я слушал музыку в наушниках и отправлял сообщения семье вдали от населённых пунктов. Поэтому тот звонок стал неожиданностью.) Это была Аня. Мы всегда общались в интернете, и я подумал, что-то случилось.

— Alek, is everything ok? How are you feeling? Do you eat enough? — В горах её голос прозвучал, будто из другого мира.

Из-за усталости и напряжения в первые секунды я даже не мог ей ответить: на фоне её мягкости я почувствовал себя грубым куском дерева. В горле от жажды пересохло, и голос был как будто чужой.

Оказалось, те фразы Аня выписала заранее, а во время звонка прочитала с тетради. И пусть не на все вопросы я ответил ей правдой, мой комплимент её стараниям был искренним.

***

Прошёл день с тех пор, как я покинул гостиницу. К вечеру на провинцию опустился туман, стало холодно и сыро, накрапывал дождь. Пережидая непогоду, я заселился в гостиницу города Пхонсаван.

По меркам Лаоса, город — это большая деревня. Соседство делят между собой одно- и двухэтажные здания, оранжевые крыши, гостевые дома, кафе и буддийские храмы. По узким дорогам проезжают мотоциклы и пикапы, а в Пхонсаване по ним ещё ходили европейцы: автостопщики, туристы на пикапах, байкеры, а также велопутешественники больших и малых дистанций. Так много иностранцев в Азии я не встречал больше нигде.

Утром город всё так же окутывал туман. В поисках завтрака я зашёл в кафе рядом с гостиницей. Внутри было тихо и пусто.

С моим появлением сонная, а потому ленивая хозяйка осталась такой же сонной и ленивой. Пока она мучила веник и тряпку, у входа курился мангал, на котором лежало обугленное мясо. Опустившись на стул, я начал наблюдать, как дым от углей поднимался вверх и там, над крышей, сливался с туманом. Внезапно, как удар молнии, залаяла одна из собак под столами, я вздрогнул, и в память тут же бросился вчерашний эпизод на обочине.

У дороги стоял промокший под дождём сарай. Старый, деревянный, он ничем не отличался от других, однако то, что я увидел рядом, заставило меня остановиться. На корточках сидел мужчина и, крепко сжимая нож, резал чёрную козу. Вернее, так мне показалось. Но я ошибся. Это была собака.

— Dog, — показал я пальцем на убиенную собаку, — you, — палец уставился в него, — eat? — поднёс я руку к губам и начал жевать.

В ответ мужчина кивнул, и на его лице появилась довольная улыбка.

Та улыбка, нож, собака и сарай всё ещё висели у меня перед глазами, когда я окликнул хозяйку.

— Eat, — невидимая ложка в руке нарисовала желание пустого желудка.

Молча, с лёгким стеснением, женщина показала на одну из собак.

Я встал.

И ушёл.

***

С того момента пройдёт ещё немного времени, и моё положение станет по-настоящему отчаянным: еда в Пхонсаване стоила вдвое дороже, чем в провинции, и каждая съеденная тарелка стремительно умаляла мои запасы наличных.

В путешествии, чтобы не остаться без наличных, я заранее искал банкомат и снимал с карты нужную сумму (на месяц мне хватало десяти тысяч рублей). И Лаос был бы не исключением, если бы не одно условие местных банкоматов: снять можно было только сумму примерно в двести долларов, а это не входило в мои планы. Так, один за другим, я пропускал и без того редкие банкоматы, при этом расходуя оставшиеся деньги на гостиницы и обеды в кафе. В итоге есть мне было нечего не только из-за скудности магазинного пайка, но прежде всего из-за отсутствия денег. Из Пхонсавана я уехал с мелочью в кармане, надеясь в скором времени найти «нормальный» банкомат.

Мелочь растаяла. Ещё один день, ещё одна ночь в палатке, и я наконец обнаружил себя в машине, которая неслась по извилистой горной дороге. Это был первый автостоп после китайского Ланьчжоу.