Бесплатный фрагмент - Психи

АННОТАЦИЯ

Молодой учёный, психиатр Андрей Григорьевич Сикорский обращает внимание на то, что психически нестабильных людей становится всё больше. Он начинает вплотную заниматься данным вопросом и выясняет, что это характерно не только для их региона. Подобная тенденция прослеживается и в других городах и даже странах.

Что это? Вирус, затронувший ментальную сферу? Результат накопившихся геополитических и социальных проблем? Сбой матричной программы? Некий изощрённый вид бактериологического оружия?

Неизвестно, но ясно одно: над человечеством нависла вполне реальная угроза новейшей пандемии. На этот раз с приставкой «психо».

Однако, чтобы это ни было, Сикорский и его единомышленники берутся это выяснить и найти путь, ведущий к спасению.

ПСИХИ

*******

После того, как жена окончательно затихла, он легко поднялся, сделал большой полукруг по комнате, шумно, с усилием выдыхая и одновременно разминая шею. Затем открыл в ванной горячую воду и полностью разделся. Подойдя к зеркалу, он провёл ладонью по запотевшей поверхности и долго вглядывался в своё отражение.

Тёмно-русые волосы почти не растрепались, только отдельные пряди немного взмокли, прилипнув ко лбу и вискам тугими колечками. Дыхание ровное, руки не дрожат, и вообще, если не считать суточной щетины, бледности и запаха пота, который он к своему неудовольствию ощущал сейчас во влажном воздухе небольшого помещения, выглядел мужчина как обычно.

Даже выражение лица спокойное, почти безмятежное. Словно это не он только что, в этом уютном номере загородной, полупустой сейчас базы отдыха задушил женщину, с которой прожил семнадцать лет, а кто-то совсем другой, не имеющий к нему никакого отношения.

Он сейчас напоминал не лишённого привлекательности, недавно проснувшегося мужчину среднего возраста, в рассредоточенном, почти отсутствующем взгляде которого легко считывалось, что ещё ни одна тревожная мысль не успела омрачить его незамутнённого сознания.

Да так оно и было на самом деле. Он вообще ни о чём не думал, кроме того, что всё сделал правильно. Вернее, это была даже не мысль, это была холодная, спокойная уверенность человека, хорошо выполнившего не самую приятную и лёгкую работу, которую ещё необходимо довести до конца. То есть, он поступил именно так, как и должен был. Жена просто не оставила ему шанса. Ни единого. А значит и себе тоже.

Тщательно намыливаясь, он вдруг ясно понял, что с самого начала знал, чем закончится эта их встреча. Но до сих пор не признавался себе в этом. Почему? Надеялся на какой-то другой исход, оставляя мизерный шанс? Кого он хотел обмануть? Себя? Её?

Нет, когда он приглашал жену на этот романтический уик-энд, чтобы не только ещё раз попытаться убедить её в своей правоте, а просто побыть вдвоём, поговорить без опасения того, что за ними следят, их прослушивают, — он и не думал кривить душой. Он на самом деле этого хотел вполне искренне. Или ему это только казалось?

Он повернул кран и сделал воду ещё горячее. Тело приятно заломило, он с головой встал под душ, и с наслаждением чувствовал, как горячая вода стекает по лицу, распаривая кожу и окрашивая её в густо-розовый цвет, заливает глаза, нос, скапливается в уголках рта и не задерживаясь, бодро сбегает дальше по крупному телу, обволакивая его густым, влажным паром. Он всё ловил и ловил ртом воду, прикрыв глаза и с жадностью вдыхая волглый, напитанный тёплой сыростью воздух.

Растираясь до красноты с каким-то весёлым остервенением, он открыл баночку крема, цветом, консистенцией и даже запахом, напоминающим взбитые сливки, и зачерпнув щедрую порцию, растёр его по лицу, рукам, груди. Особую пикантность придавал этой процедуре тот факт, что крем принадлежал жене, она сама поставила его сюда, когда приехала сегодня днём.

Придав обычную форму волосам, — зачёсанная назад лёгкая, с нарочитой небрежностью волна, — он подошёл почти вплотную к зеркалу. Определённо он выглядит не так, как раньше. Что-то произошло с ним. Но изменения эти столь неявны, что заметить их может только он. Ну и, разумеется, тот, кому известны конкретные признаки. Как выражается его четырнадцатилетняя дочь: те, кто в теме. Но так как до сих пор он не встретил человека, погружённого «в тему» так же глубоко, как он, то можно считать, что всё в порядке. В любом случае, лично его всё устраивает. Даже более чем.

Чутким ухом он уловил какой-то шум. Человеческие голоса. Первая мысль, метнувшаяся в голове, оказалась бредовой: это из комнаты, где на полу лежит, раскинув по сторонам тонкие руки, его жена. Через секунду стало понятно, что звуки доносятся с улицы, а он и подзабыл, что не один здесь. Часа через три после приезда жены, когда они уже возвращались после прогулки по лесу, в соседний домик как раз заселялись две парочки.

Сейчас он вспомнил, как шла его жена к дому, запахнув полы куртки и зябко подняв плечи, хоть в сентябрьский день этот вовсе не было холодно. Она была рядом, но чувствовалось, что она не только не с ним, она необозримо далеко. И односложные ответы, и опущенная голова женщины, и её отстранённо-рассеянный взгляд, всё словно говорило: всё не то, и не так, и вообще, зачем я здесь?

Вспомнив о жене, ему нестерпимо захотелось взглянуть на неё ещё раз. До такой степени, что возвращая дезодорант на узкую, пластиковую полочку у зеркала, он почти не обратил внимания, что тот с гулким стуком задев край раковины, свалился на пол.

Пересекая узкий коридорчик, он вдруг совершенно некстати подумал, что нисколько не испугался в ту секунду, когда ему показалось, что голос слышится из комнаты, где лежит его жена. Вернее то, что ещё совсем недавно было его женой. Он не сомневался в том, что просто вернулся бы и закончил то, что начал. С той же уверенностью в своей правоте, и с тем же спокойствием.

В комнате, залитой мягким, оранжевым светом, всё оставалось по-прежнему. Тихо урчащий телевизор, большой угловой диван, обитый протёртым в нескольких местах голубым вельветом, маленький столик возле него, и серый ковёр с мягким, длинным ворсом. На нём и лежала женщина, всё так же, чуть отвернув к дверям голову, и раскинув в стороны тонкие руки с нежно-голубыми прожилками вен. На ней был лёгкий, шёлковый халатик с широкими и короткими рукавами, который он целомудренно запахнул на ней после случившегося.

Первое, что он сделал, когда всё было уже кончено, убрал в комнате. Поправил диванные подушки, расставил в изначальном порядке стулья, подобрал фен, которым она так и не успела воспользоваться, телефон в перламутровом, розовом чехле, валяющийся на полу, смятый журнал «Космополитен» и пульт от телевизора с вылетевшими из него после падения батарейками. Она всегда удивительно быстро умела обживать и заполнять собой любое пространство в котором оказывалась.

Пройдя в спальню, он убрал в сумку, где уже находился фен, журнал и телефон, — приготовленный женой для вечера голубой, брючный костюм, который ей очень шёл и кружевной, телесный бюстгальтер. Трусики из того же комплекта уже были на ней, он это знал, их никак не мог скрыть во время их недолгой борьбы лёгкий халатик без пуговиц.

Она тогда вышла из душа и как раз собиралась одеваться к ужину, когда состоялся этот спонтанно возникший разговор, который он планировал позже. И разговор этот, почти перешедший в ссору, который они, кстати, так и не закончили, был в общем-то уже и не нужен. Всё было и так понятно. Причём им обоим. Вообще, — подумал он, — осторожно, словно боясь её разбудить, опускаясь на колени и заглядывая в лицо женщины, — когда люди говорят друг другу, что им нужно серьёзно поговорить, чаще всего это значит, что говорить, собственно, уже не о чем. Точно так же, как уверение про выход, которого якобы нет, означает только одно: выход уже найден.

Всё решено, просто не каждый может в этом признаться. Хотя бы себе. Вот у него действительно выбора было немного. И то, на что он, в конце концов, решился, может и не самый элегантный, но почти наверняка самый надёжный вариант. А значит и самый лучший. Особенно, если иметь в виду будущие перспективы его работы, а ничего важнее, чем продолжать своё исследование для него просто не может быть.

И даже представить страшно, что могло произойти, если бы ей удалось выполнить хотя бы часть из того, что она намеревалась. Вот с этим справиться было бы куда сложнее.

На лице у его жены застыло странное выражение напряжённого внимания. Глаза широко открыты, как будто она замерла в ожидании щелчка фотоаппарата и отчаянно старается не моргнуть. Ему вдруг очень захотелось дотронуться до её щеки, такой нежной и такой беззащитной сейчас, а потом накрыть ладонью веки женщины, чтобы не видеть этот её взгляд, всматривающийся в пустоту… Но в последний момент, он хоть и не без усилия, удержался от этого. Не стоит идти на поводу у эмоций. Это ещё никогда и никого не приводило ни к чему хорошему.

Мужчина встал, посмотрел на часы и быстро оделся. Чуть позже, он позаботится обо всём. Он не сомневался, что всё получится. И у него были некоторые основания для этого. Хотя бы потому, что он позаботился почти обо всём заранее. Во-первых, никто не знает, что они здесь. Во-вторых, никому неизвестно, что он не только в этом месте, а вообще в России. Всё же иногда бремя повышенной секретности значительно облегчает жизнь. А в-третьих, как всё-таки предсказуема его жена, и как хорошо он изучил её за эти годы. Он знал, что она не сможет отказать в его маленькой просьбе перед долгим расставанием. Ну и в целом, как же легко и естественно всё получилось. Словно бы само собой. Было даже ощущение, что Провидение не просто ведёт его за руку, а вполне отчётливо подсказывает, что следует делать.

Он быстро, но не без придирчивости оделся, — светлая водолазка из тонкой шерсти, тёмные джинсы, чёрная, лайковая куртка, — и вынес в прихожую вещи жены и свой рюкзак. Застёгнув молнию на сумке для ноутбука и ещё раз взглянув на часы, он подумал, что пришло время сделать важный звонок. И как только небольшое дельце это будет улажено, останется лишь заехать домой, забрать дочь и отправляться в аэропорт. И на этот раз его никто не остановит. А если такое всё же случится, он уже знает, как действовать. Сейчас ему даже кажется, что он всегда это знал.

Оставаться в номере было уже невмоготу, да в этом больше и не было необходимости. Прикрыв в полной тишине входную дверь, он вышел на террасу.

Цель оправдывает средства? — подумал он в который раз за последнее время и посмотрел в густо-тёмное, бархатное небо с едва проглядывавшими на нём тусклыми звёздочками, словно хотел разглядеть там что-то конкретное. Но подсказки не понадобилось, ответная мысль явилась в его голове незамедлительно и почти торжественно: очень часто, а в его случае, так и вообще — вне всяких сомнений!

Глава 1. Они

Помощник кандидата в депутаты законодательного собрания, Капотин Игорь Владимирович, как обычно в последнее время, к семи часа вечера был уже дома. Иногда, он и сам удивлялся, как при всей своей занятости, он смог таким образом структурировать свою жизнь, что ни его обязанности, как помощника народного избранника, ни многолетняя работа в газете, ни, с некоторых пор, и преподавательская деятельность, не только не мешали, и не противоречили друг другу, а как будто дополняли, усиливали и вполне логично взаимодействовали между собой. Его работодатель, начальник и по совместительству депутат Олег Богданов, — настоящий русский мужик, что называется, от сохи, так говорилось в рекламном слогане, нещадно эксплуатирующем его действительно яркую, бросающуюся в глаза славянскую внешность, — ни одного мало-мальски значимого решения не принимал без согласования с Капотиным. При этом нельзя сказать, чтобы это было как-то особенно затруднительно для него. Даже учитывая наличие у него основной работы. Как-то всё складывалось само собой. А это лишний раз доказывает, что он находится на своём месте. К тому же никакой, так называемой, предвыборной гонки не было и в помине. Ещё два кандидата, в ней участвующие, — дородная женщина, вузовский работник с двадцатилетним стажем и холерического темперамента относительно молодой биолог, — присутствовали чисто номинально, так сказать для проформы. Потому как с самого начала было понятно, кому достанется главный приз. Игоря Владимировича подобный расклад не удивлял, и не казался чем-то несправедливым. Всё так, как и должно быть, — считал он. Кто же и достоин, как не Богданов Юрий Степанович, который здесь, в северной столице начинал свою карьеру с Самим.

Так что Игорь Владимирович был весьма доволен таким положением вещей. Жизнь его была размеренной, спокойной и абсолютно предсказуемой. Последнее обстоятельство являлось для него особенно значимым, поскольку он терпеть не мог сюрпризов, форс-мажорных ситуаций и любого рода неожиданностей. Наверное, он и остаётся в течение десяти лет основным помощником депутата одной из ведущих партий, именно благодаря тому, что научился предвидеть и избегать всевозможные подводные камни, имеющие обыкновение по большей части быть нежелательными и обременительными.

Игорь Владимирович поужинал в одиночестве, а потому и с особенным удовольствием. В квартире, помимо него, был только пятнадцатилетний сын, но тот, даже не повернув головы от компьютера, когда Капотин поинтересовался, поужинает ли он с ним, только яростно замотал головой, сидя перед экраном в огромных чёрных наушниках.

И это обстоятельство Игорь Владимирович предвидел, и не без некоторого внутреннего удовлетворения прикрыл дверь. Это было хорошо, хотя бы потому, что не придётся за столом поддерживать разговор с сыном. А он уже довольно давно, — Игорь Владимирович даже не помнил, сколько именно, — не имел понятия, о чём говорить с этим молчаливым и угрюмым подростком, сидящим напротив, поскольку встречались они почти исключительно за столом. И даже с трудом выдерживал тяжёлый, неприязненный взгляд сына, когда заговаривал с ним или спрашивал о чём-то.

Костя как-то мельком, по скользящей траектории взглядывал на него, но этого было достаточно, чтобы прочитать на его лице, практически не меняющееся послание: ты сейчас серьёзно, что ли? или, как обычно, просто, чтобы сказать что-нибудь??

В такие минуты Капотин терялся, невольно отводил взгляд, потому что ему становилось неуютно, неловко, будто его застали за чем-то непристойным. Когда рядом находились жена и дочь, это так не бросалось в глаза. Но дочь, уже третий год жила в Германии, а у жены, раз или два в неделю случались культурные выходы с подругами, а чаще всего с одной подругой, в театр, филармонию, показ мод, выставку какого-нибудь полуподвального художника или просто в ресторан. Ирина, жена, говорила, что делает это в терапевтических целях, ей необходимо регулярно выпускать пар, чтобы оставаться в здравом рассудке. Игорь Владимирович пожимал плечами и предпочитал не углубляться в эту тему, хотя искренне не понимал, что в их сытой, отлаженной и размеренно-предсказуемой жизни, заставляет бежать из дому. Именно бежать, а не уходить. Капотин чувствовал это физически. Всей кожей. К концу недели пространство вблизи Ирины наэлектризовывалось и отзывалось при малейшем колебании вполне ощутимыми тончайшими, ледяными покалываниями. В моменты особенного интенсивного напряжения, ему иногда казалось, что если постараться, то можно услышать слабое потрескивание, как в сильно разрежённой атмосфере. И это притом, что за все эти без малого двадцать пять лет, что они прожили вместе, скандалы или даже размолвки можно было бы при желании, конечно, на пальцах пересчитать. Причём для этой цели вполне достаточно было бы одной руки. Они не ссорились почти никогда. Вернее, она, Ирина не ссорилась. Игорь всегда отдавал себе отчёт, что их мирное сосуществование — целиком и полностью её заслуга. Хотя он всегда считал это скорее недостатком, полагая, что причина этого кроется в её мягкотелости, отсутствии твёрдой позиции и даже элементарно своего мнения. Честно говоря, — хотя в этом он не признался бы даже себе, — Капотин Игорь Владимирович никогда не был особенно высокого мнения ни о таких людях вообще, ни об уровне их эмоционального интеллекта, в частности. Но в отношении семьи, это было как раз то, что нужно. Особенно хорошо это понимаешь, когда открываешь духовку и вдыхаешь аромат правильно запечённой рыбы с овощами.

Ужин был очень хорош. Впрочем, как всегда. Чтобы не происходило между ними, — на его кухне, да и на домашнем хозяйстве в целом, это никак не отражалось. Сегодня, например, жена приготовила запечённую с овощами рыбу и земляничный пирог. Надо отдать ей должное, — подумал Капотин, наливая чай, — готовит она отменно.

После ужина он включил телевизор, по местному, невообразимо скучному, и тоже предсказуемому телевидению, шло что-то усыпляюще-неразборчивое. Игорь Владимирович прошёлся по федеральным каналам. Всё как обычно: тут грызня на каком-то шоу, где при помощи телевидения всей деревней ищут отца грубоватой, с отчётливыми следами вырождения на лице девице; там всем миром собирают деньги очередному ребёнку-инвалиду; где-то снова рассуждают по поводу несовершеннолетнего психа, расстрелявшего в школе одиннадцать своих одноклассников.

Сколько можно мусолить эту тему? — лениво подумал про себя Капотин, запивая чаем последний кусочек нежнейшего пирога и отставляя чашку на журнальный столик, — Можно подумать, что разглагольствуя сейчас с трагическим видом, они быстренько сейчас отыщут виноватых и уже к концу передачи выработают эффективный алгоритм действий.

Негромко и сыто рыгнув, Игорь Владимирович, тем не менее, оставил в покое пульт и вальяжно откинулся в любимом кресле, продолжая развивать всё ту же мысль, которая казалась ему здравой и новой. Почти революционной.

А так ли уж виноват этот несчастный, съехавший с катушек, неприятный даже внешне мальчишка? — Капотин неспешно покачивал головой в такт своим размышлениям, — Что если вовсе не он должен отвечать за содеянное? А, например, его родители, которые позволяли ему сидеть за компьютером ежедневно, до поздней ночи, оставляя наедине со всеми этими стрелялками, гонками, бродилками и чёрт его знает, чем ещё.

И теперь уже неважно поступали они так по собственному недомыслию или совершенно осознанно, просто потому что такой ребёнок куда удобнее для них. Сидит себе тихо, никого не трогает, ничего не требует…

Игорь Владимирович прислушался к каким-то звукам со стороны комнаты сына и, усмехнувшись, ещё раз покачал головой. Но это покачивание было уже совсем другого значения. Не добродушно-умиротворённое, как при размышлении на предмет того, кто виноват, а такое, когда что-то мешает, беспокоит… Это что-то глубоко спрятанное, почти забытое, но живое, неудобное. Оно тревожит изнутри, напоминает о себе чем-то неявным и смутным, о нём неприятно знать, о нём не хочется помнить.

Или виноваты разработчики всех этих проклятых видеоигр? — продолжал рассуждать Капотин, почти насильственно заставив себя переключиться, — Может это их нужно судить?! Ну а что, кто знает, какие цели преследуют те, кто создаёт и запускает всё это виртуальное барахло. То, на что подсаживаются самые молодые и неокрепшие. Будущее великой державы…

Капотин скривил губы в язвительной усмешке.

Или виноваты учителя, 98% из которых женского пола! Уставшие, озабоченные, ограниченные. Не любящие детей, равнодушные к ним, остающиеся на этой работе от безысходности…

Он подумал было взять себе ещё пирога, — всё-таки выпечка у Ирки божественная, — но не хотелось вставать. Не было желания даже шевелиться. Он будто врос в своё кресло. День сегодня был насыщенный и нервный. Хотя сейчас, за шесть недель до выборов, каждый день такой. С утра было совещание инициативной группы, затем интервью с Богдановым на радио. Капотин должен был незримо присутствовать, как на всех медийных, так и просто публичных выступлениях своего патрона.

Затем шумная, бестолковая, но живая встреча с избирателями и длинное, проникновенное выступление в большом конференц-зале политеха.

На вечер была запланирована поездка в областной, геронтологический центр или, проще говоря, дом престарелых, и хотя там тоже предполагалось присутствие телевидения, они решили, что Богданов отправится туда сам, а Игорь Владимирович займётся документацией и текущим планированием. Тем более что мероприятие это, последнее на сегодняшний день, не предвещало никаких особых сложностей. Короткая, но выразительная речь. Вручение подарков от спонсоров (полотенца, тапочки, печенье) и общение с народом, напоминающее уютную, задушевную беседу за семейным столом и ответы на вопросы милых старичков. Такой формат Богданову нравился больше всего. Именно в нём он чувствовал себя наиболее комфортно. Так что ничего непредвиденного, обычная протокольная, совершенно формальная встреча.

На экране, тем временем, картинка поменялась, та же журналистка с трагической миной на лице, разговаривала теперь с каким-то приятелем малолетнего психа-убийцы. Юнец этот с нечистой кожей на вопросы отвечал спокойно и охотно, почти вальяжно. Верхняя губа его так сильно открывала дёсна, что становилось неловко, будто наблюдаешь за чем-то интимным, тебя ни в коей мере не касающимся. Чувствовалось, что парень просто упивается своей минутой славы. Выражение лица его было созвучно тому, что ощущал сейчас, в данную минуту и сам Капотин, и тот школьный стрелок, когда нажимал раз за разом на курок.

Игорь Владимирович вдруг мгновенно и совершенно ясно это понял. Причём так, будто знал об этом всегда, с самого начала. Он, как и оба эти несчастные подростки, ощущал, причём с невероятной силой и отчётливостью — равнодушие и мерзость. Он даже знал, как и где именно сосредоточены эти если не взаимоисключающие, то весьма противоречивые чувства. Мерзость была сконцентрирована в районе солнечного сплетения, постепенно ответвляясь вверх, вниз и в стороны, а равнодушие, хоть и в значительно более разбавленной консистенции, заполоняло его всего, от едва наметившегося просвета среди волос на макушке, до кончиков пальцев на ногах. Он подумал, что это можно было бы назвать тотальным безразличием с острым привкусом отвращения.

Он не заметил, когда передача окончилась, и начался информационный блок. При переходе к международным новостям, настроение без всяких видимых причин, стремительно испортилось. Он посмотрел на часы: второй час он дома, а жены всё нет. Интересно, куда, она направилась на этот раз. Хотя нет, совсем не интересно, просто раздражает сам факт, что в девятом часу вечера, её всё ещё нет дома. Очень здорово! Он, значит, вкалывающий на двух работах, — да не каких-нибудь, а чрезвычайно ответственных и весьма энергозатратных, — сидит вечером дома, а его томная Ирэн — преподаватель провинциального музыкального училища на 0,75 ставки, явно не труженица села, — активно изображает из себя независимую и самодостаточную светскую даму, озабоченную поисками своего духовного предназначения…

И сейчас наверняка сидят где-нибудь с этой Милой, делясь впечатлениями о какой-нибудь второсортной постановке, болтая о личной свободе, границах, самовыражении и прочей ерунде. А Мила эта, которую он пару раз заставал в своём доме, была женщиной определённого типа. Максимально короткая стрижка ёжиком, могучие плечи, громкий голос, широкий торс с рассосавшейся на нём грудью и ни малейшего намёка на косметику.

Он насмотрелся на таких активисток за свою жизнь на разного рода общественной тусне, будь здоров. Это бабы, которые всегда в курсе всего. Они знают всех и все знают их. Они жаждут общения, признания и участия. Не принципиально в чём. Такие женщины с самого утра до поздней ночи полны кипучей энергии, которую жаждут немедленно применить, где именно, опять же, вопрос второстепенный. Они обожают всевозможные социальные и политические форумы, на каждом из которых их тут же можно вычислить, благодаря коренастому телосложению, неизменным бейджикам на неизменных же футболках, широким брюкам вкупе с удобной обувью на толстой подошве и круглосуточной готовности к общению. Они предпочитают спортивный стиль в одежде любому другому, крепкое мужское рукопожатие женской восторженности и деловой разговор по существу всякому другому роду деятельности.

И вот с такой женщиной уже несколько лет дружит его жена Ирина… Капотин в очередной раз скривил губы в кривой, презрительной усмешке. Трудно представить человека, которому настолько не шло бы его имя. Не просто не подходило, а шло вразрез, звучало вопреки, даже как-то издевательски. Неужели она сама не чувствует этого? Капотин хмыкнул и тут же нервно оглянулся, так как ему послышался странный шорох за дверью. Не обнаружив ничего подозрительного, он снова откинулся в кресле, но спокойствие и безмятежность окончательно покинули его.

Самое интересное, что будь жена сейчас дома, он едва ли заметил бы это. И за вечер они с Ириной спокойно могли обменяться от силы двумя-тремя фразами. Причём ни один из них не считал бы подобное чем-то странным или настораживающим.

Он попытался представить Милу рядом со своей женой, но воображение его привычно спотыкалось и буксовало здесь. Настроение стало хуже некуда, из просто лёгкого, поверхностного раздражения, оно стремительно катилось в глухую озлобленность. Честное слово, уж лучше бы она продолжала посещать эту свою сектантскую группу. Так он называл собрания анонимных алкоголиков, куда Ирина ходила вот уже пять лет, трижды в неделю. Всё как-то спокойнее было. Молитва, уютные беседы о высшей силе, собственном бессилии и снова молитва. Ирка приходила оттуда тихая и какая-то умиротворённая. Хорошее время было… И кто бы мог подумать, что именно ей так аукнется та давняя история с той девчонкой. Всё, всё оттуда, из 93-го, они тогда с Иркой только поженились…

Капотин тяжеловато поднялся и направился в уборную.

Ему ведь грозил реальный срок за участие в групповом изнасиловании и доведении до суицида, хотя он, выпускник журфака, даже толком не помнит, как оказался в той малознакомой компании. И дуру эту пьяную никто не толкал с окна. За неё уже вообще все забыли, она сама сиганула. Ну и… Шутка ли, седьмой этаж…

Но вместо тюрьмы, он получил отличное предложение, стать помощником редактора в одном издательстве. А всё потому, что уже тогда у него были верно расставлены акценты. С кем дружить, кого поддерживать, что и где говорить, а в каких случаях не просто промолчать, а вообще уклониться… И как всё это делать правильно.

И всё получалось. Со стороны вообще могло показаться, что у него либо есть чёткий алгоритм действий, либо его кто-то большой и мудрый ведёт за руку.

Только с Иркой получилась как-то не очень. После всей этой истории, она начала пить. А он был так занят, что когда спохватился, понял, что всё очень серьёзно. И нужно было или разводиться, а значит признать, что ничего у него в отношении семейного строительства не получилось, или спасать Ирку, а значит себя, и весь свой привычный мир, включая дочь. И он выбрал второе. Хотя бы потому, что Ирина в качестве жены его устраивала. Во всех отношениях. С ней можно было не бояться за свой тыл. Ирка его обеспечивала полностью. Он всегда знал, что от неё ожидать, она была правильной, тихой и очень предсказуемой. До последнего времени, по крайней мере. А самое главное, он просто не представлял на её месте, именно в качестве супруги видного журналиста, кого-то ещё. Даже Иркино пьянство его бы устроило, если бы не общественный резонанс и беспокойство за шестилетнюю Женьку, остающуюся с нетрезвой матерью.

Так что секта там или нет, а тот период, действительно вспоминается теперь, как наиболее спокойный и даже благостный. Хотя именно там она и познакомилась с этим железобетонным вирусом под издевательским названием Мила… А может, всё к лучшему, пусть всё идёт, как идёт… — он снова посмотрел в окно и нахмурился: снова этот странный звук, то ли посвист, то ли клацание, не разберёшь, — тем более, что взглянув рассеянно в спальне на отрешённое и словно обесцвеченное лицо Ирины, он бы наверняка пожалел, что не плюнул на всё и не сорвался за город к Кристине.

Когда он представлял её мучительно нежную шею в бархатных складочках, полные губы и влажный, ласковый взгляд светло-карих глаз, внутри у него разливалось приятное тепло. Зарождалось оно всегда внизу и медленно, исподволь поднималось кверху. Будто сидишь, как когда-то в далёком детстве на резном, деревянном крыльце у бабушки, нагретом за день июньским солнцем, и чувствуешь всей кожей упоительный жар, животворное тепло, накопленное за чудесный день и отдаваемое тебе со всей щедростью, на которое только способно беззаботное, счастливое лето.

Кристина работала в грузинском ресторанчике, располагавшимся напротив областной администрации, туда Капотин одно время ходил обедать. И когда однажды слишком долго несли заказ, и говяжий медальон оказался жёстким и холодным, Игорь Владимирович потребовал администратора.

Кристина не подошла к столику, она вплыла, покачивая мутящими сознание бёдрами, лаская взглядом, сбивая с толку своей мягкой улыбкой и чудной, совершенно не уместной здесь, и потому особенно запоминающейся, ямочкой на щеке.

Капотин забыл тогда всё на свете, он только смотрел на её лицо и эту шею, с бархатными даже на вид складочками, и несмотря на полное осознание своего глупейшего положения, думать мог только о том, какова кожа этой женщины на ощупь.

Именно тогда, впервые за долгие годы, он почувствовал то самое тепло, поднимающееся откуда-то снизу и сладостное, сродни посторгазмическому, томление.

Позже, когда они уже стали близки, Кристина призналась ему, что здорово испугалась, увидев тогда его, сердитого, что-то выговаривающего менторским тоном официанту, похожего на раздражённого бестолковостью подчинённых чиновника какого-то министерства. По её уверению, улыбалась она тогда исключительно от робости.

Игорь Владимирович снова посмотрел на часы, а затем в окно.

— В этом городе никогда не бывает достаточно темно… — неопределённо, неизвестно к кому обращаясь, то ли пробормотал, то ли подумал он.

Стоял конец марта, но небо тяжёлое и мрачное, с беспорядочно разбросанными, косматыми тучами, висело низко-низко над городом, как бывает только поздней осенью. Было не холодно, но у Капотина возникло стойкое ощущение, что вот-вот пойдёт снег. Он снова подумал о Кристине. И вспомнил уютный, как-то славно обжитой, деревянный дом, усыпанную сосновыми иглами тропинку, ведущую прямо от калитки к почти игрушечному крылечку. И мягкую, податливую, словно лишённую костей, Кристину, с непередаваемым ароматом, который источала её кожа, такая нежная, такая тёплая…

Да, хорошо бы сейчас оказаться у неё, но нельзя сейчас, никак не вырваться накануне выборов. Он должен быть в зоне досягаемости, и если не на уровне протянутой руки, то уж точно не где-то в Липках, потому что в такой период, необходимость в нём может возникнуть в любой момент. И, кстати, в команде Богдана не он один так считал. Не зря ведь Капотин больше двадцати лет зам. главного в одном из ведущих издательств. Однажды была возможность и в министерстве неплохую должность занять да только зачем ему это?! Так-то он при разном строе уцелел, куда бы тот не сворачивал: влево, вправо, да хоть бы и маршировал на месте. Был даже главредом как-то, недолго, правда, но оно и хорошо, мороки меньше, больше не хочется. Его положение как-то надёжнее, да и кресло зама не такое хлипкое, что ни говори.

Зазвонил телефон. Капотин вздрогнул, и увидев входящий номер, поморщился. Началось… Ну надо же, как накаркал…

Игорь Владимирович поднёс мобильник к уху и несколько минут слушал звенящий от напряжения, взволнованный женский голос. Затем коротко ответил, нажал отбой и резко поднялся. Перед глазами у Капотина плыло большое, грязно-белое облако, голова немного кружилась. Произошло то, что ни при каких обстоятельствах, никогда не должно было случиться. Он толком не понял, что конкретно случилось с его патроном в этом чёртовом доме престарелых, но одно ему было ясно с беспощадной, яростной очевидностью: если всё это правда, — а не доверять звонившему источнику у него не было никаких оснований, — то по меньшей степени на политической карьере Богданова, а значит и его тоже, можно поставить жирный крест.

Игорь Владимирович Капотин, выключил телевизор, с большой осторожностью положил на журнальный столик пульт и сделал несколько шагов по комнате. Потом остановился и замер…

Снова послышался звук, но теперь со стороны прихожей. Напоминавший какой-то всхлипывающий свист, он стал громче и отчётливее. Несколько секунд Капотин прислушивался и, наконец, всё понял. Всё стало чётким и контрастным, будто решение, проще которого ничего не могло быть, только что отобразилось на экране. Как чёрно-белое кино. Игорь Владимирович глубоко вздохнул, улыбнулся и быстрым шагом прошёл на кухню. Там он взял острый, мясной нож и, надев в прихожей куртку, уверенным жестом, будто много раз уже делал это, сунул его в боковой карман.

— Разумеется, они идут… — бормотал он, — теперь моя очередь… Ну конечно, очень скоро они будут здесь.

Но им не застать его врасплох, как этого болвана… Ну уж нет… Он их опередит… Он всегда это делает, а иначе он не был бы тем, кто он есть.

Крикнув сыну, чтоб никому не вздумал открывать, Капотин сунул ноги в старые кроссовки и вышел за дверь.

Глава 2. Мир сошёл с ума

После окончания телепередачи, на которой он был одним из гостей, Сикорский Андрей Григорьевич, — тридцатисемилетний учёный и к тому же, практикующий врач-психиатр, — возвращался в свою клинику в подавленном настроении. Было стойкое ощущение провала. Ему категорически не нравился он сам, не нравились остальные двое гостей, вызывавшие в лучшем случае недоумение. Это были — амбициозный социолог, который свою молодость и отсутствие опыта весьма удачно компенсировал буйным напором да престарелый психотерапевт, беспрестанно, к месту и нет, уверяющий, что всё дело в человеческой агрессии.

Андрей Сикорский категорически не выносящий некомпетентности в тех вопросах, которые люди берутся обсуждать, на каком-то этапе просто перестал воспринимать их всерьёз. Тем удивительнее было для него чувство досады и опустошённости, которые он испытывал и сейчас, спустя порядочное время после эфира.

Его раздражали двусмысленные вопросы телеведущей, большинство из которых, к тому же не были согласованы. Была неприятна и она сама, в особенности её нарочито вальяжный, самоуверенный тон, словно ей заранее было известно всё, что он может сказать, а разговор с ним она поддерживает только из уважения к протоколу, и в целом вся обстановка, царившая на съёмках, оставившая в нём какой-то нехороший, болезненный осадок.

Хуже всего было то, что добрую половину эфира, он как будто оправдывался. А вторую — с какой-то незрелой и даже жалкой горячностью, уместной разве что для молокососа-новичка, повёлся на провокацию, и даже пытался нападать. Уму непостижимо! Он вынужден обороняться от тех, кого вполне возможно в самом ближайшем времени ему придётся защищать. По крайней мере, он отнюдь не исключал подобный вариант.

Как бы там ни было, он вёл себя непрофессионально, это факт. Один только его пафос чего стоил! Вспомнив, Андрей нахмурился и покачал головой: угрожающий рост психических заболеваний; катастрофическая недооценка душевного здоровья; подозрение на психическую эпидемию; суицид, как ведущая, но скрытая причина смерти среди молодых людей; уникальные исследования нашей лаборатории… И много чего ещё в таком же духе. Неудивительно, что на него накинулись не только гости и телеведущая, но даже зрители в студии. И пусть он хоть десять раз прав, он не должен был всё это вываливать на головы неподготовленных людей, да к тому же так неприкрыто и резко.

Понятно, что его беспокойство чисто по-человечески понять можно. И даже реакцию его этим вызываемую — отчасти тоже. Действительно, есть от чего возмутиться и даже прийти в негодование, если из серьёзнейшей угрозы, которая нависла над человечеством в связи с аномальным распространением психических заболеваний, на телевидении и в прессе устраивают либо шоу, либо жареную сенсацию. Андрей вспомнил недавнюю статью в одной из центральных изданий, под громким заголовком: «Мир сошёл с ума!?», где использовались вырванные из контекста данные, в том числе, и их исследований, да ещё полученные мошенническим путём. А теперь вот эта ток-шоу, будь оно неладно.

Плохо то, что даже сейчас, находясь за рулём своей машины, когда на него никто не нападает, он выстраивает в своей голове линию обороны… А это неправильно, так не должно быть.

Чёрт знает что такое, — Андрей резко остановился на светофоре, прерывисто выдохнул и с затаённой злобой в глазах глянул на себя в зеркало: сдвинутые, густые брови, глубокая складка между ними, напряжённый, какой-то диковатый взгляд. Да что он в самом деле! Можно подумать, что его лаборатория прям панацея, — а сам он чуть ли не мессия…

Мда-а.. Шефу такая подача тоже вряд ли понравится. Ну и чёрт с ними со всеми, — подумал Сикорский, плавно трогаясь с места, — надо было главному самому ехать на телевидение. Ну, или зама послать. А не его, будто ему больше заняться нечем… Ещё и Вероника туда же: пусть, мол, Сикорский едет, это его проект, к тому же он импозантный…

Ладно, надо позвонить Тасе, она ведь наверняка смотрела. Вот кто просто скажет то, что думает. И в её искренности, в самой её подаче, всегда есть что-то внушающее уверенность и успокоение. А может всё дело в её голосе? Сикорский не знал, но не сомневался в том, что жена необходима ему, как воздух. Причём речь тут даже не о физическом присутствии. Очень часто задерживаясь в лаборатории, или наблюдая интересный случай в стационаре, он вообще не вспоминал о Тасе. Но только потому, что знал: всё в порядке, она дома, и можно спокойно заниматься своим делом и не волноваться ни о чём. И быть уверенным, что когда бы он ни открыл дверь своей квартиры, Тася там. Ждёт его всегда, даже если, не дождавшись, засыпает. Вот что было важно. Почти также, как его работа.

Уже подъезжая к клинике, Андрей круто вильнул в сторону, из-за выскочившей буквально из ниоткуда красной иномарки. Едва избежав столкновения, он глухо и витиевато выругался. Счастье, что справа в тот момент никого не оказалось. Почему-то появилось ощущение, что это недобрый знак. Только припарковавшись почти сразу за воротами и выйдя из машины, он немного успокоился. Небольшая прогулка пешком, чтобы проветрить голову и успокоить нервы, ему сейчас не помешает. Он всегда любил этот старый парк на территории клиники. Было в нём что-то величественное, мудрое, умиротворяющее. Неспешно шагая по усыпанным листьями в несколько слоёв аллее, он в который раз с усмешкой подумал о том, что сумасшедший дом, действительно, одно из самых спокойных мест оставшихся на земле. Особенно если иметь в виду, что с остальным миром и в самом деле далеко не всё благополучно.

И в его случае это вовсе не было банальной, расхожей фразой. Потому что вот уже второй год под его непосредственным руководством проводилось масштабное исследование по изучению природы и причин, а главное методов преодоления, если называть вещи своими именами, тотальной психотизации населения. Эта была большая группа специалистов — психиатров, психологов, психотерапевтов, практикующих в разных городах, которая занималась сбором, обработкой и анализом статистических, психофизиологических и корреляционных данных. Его шефу, главврачу одной из старейших в стране психиатрической больницы, Борису Крупенику, имеющему прочные связи и в Минздраве, и в мэрии, удалось даже выбить грант под это дело.

Хорошо, что это было полтора года назад; в то время тема эта считалась популярной, злободневной и интригующей. Потому что сейчас, когда вышестоящее руководство при очередном упоминании о тревожных цифрах, непременно морщит физиономию, — и даже сам Борис Павлович Крупеник, человек, который столько раз не только поддерживал, но и вдохновлял его, уже пару раз высказывался в том смысле, что Сикорский всё же несколько сгущает краски, — подобный акт был бы уже попросту невозможен.

А началось всё с того, что около двух лет назад, Андрей, работающий в психоневрологическом диспансере с момента учёбы в аспирантуре и защиты кандидатской, обратил внимание на растущую статистику психических заболеваний по самому широкому спектру. Чуть ли не у каждого второго обнаруживалось несколько расстройств нервно-психической сферы, часто совсем не связанных между собой.

Депрессия, тревога, обострение и расширение круга всевозможных зависимостей, неврозы и психозы, биполярка, ну и шизофрения, конечно! Куда без королевы психиатрии, без этого конца света в конце туннеля. И это, разумеется, только официально зарегистрированные случаи.

Цифры, может и не были на тот момент гигантскими или ошеломляющими, но явно превышали обычную статистику. По его подсчётам, на тот момент — раза в полтора.

Сикорскому было это точно известно, поскольку всего полгода назад он окончил исследование по апатической депрессии для своей диссертации, и статистика, как минимум, за пять лет была ему отлично известна.

Сначала данному факту ни он, ни кто-нибудь ещё не придали особого значения, отнеся его на несколько подзатянувшееся весеннее, плавно перешедшее в осеннее обострение. Но затем, когда психически больные, причём, требующие стационарного наблюдения, всё пребывали, и одновременно с этим росло число погибших, либо пострадавших от них, и всё новыми, и всё более жуткими случаями, — даже для Санкт-Петербурга, с недавних пор неофициально прозванного Расчленинградом, — запестрела лента криминальных новостей, стало очевидно, что пришла пора принимать меры.

Продолжая наблюдение, Сикорский связался с коллегами из других регионов, где с небольшими вариациями, отмечалось, практически, то же самое. Даже если иметь в виду только обратившихся, к концу года получалось, что у каждого пятого — одно или несколько психических заболеваний.

В несколько раз чаще стали регистрировать невротические, аффективные нарушения, приступообразные психозы. Рост депрессии увеличился в два раза, тревожное расстройство диагностировалось у каждого третьего пациента, причём в 50% случаев — это был дебют. То есть до этого люди за помощью подобного рода никогда в жизни не обращались.

Выяснилось, что в отдельных регионах психические заболевания стали встречаться на порядок чаще сердечно-сосудистых. Кроме того, помимо питерской группы, ещё несколько учёных из других территориальных округов, независимо друг от друга отметили ещё одну аномальную особенность, которая до этого никогда не встречалась: более половины всех отклонений психического спектра, всё чаще проходили в острой форме, а ремиссия при психогенных психозах, например, или пароксизмальных расстройствах, сократилась вдвое.

Сикорский провёл сравнительный анализ за последние три года с подробными комментариями и выступил с докладом на внеочередном, международном конгрессе психиатров. Выступление вызвало большой резонанс не только в психиатрическом сообществе, но и за его пределами. Почти незаметно перескочив федеральный уровень, проблема эта приобрела международный масштаб. Андрей получил несколько приглашений о сотрудничестве, а из областного бюджета, были выделены средства на расширение клинической лаборатории и продолжение исследований в этом направлении. В дальнейшем, этому примеру последовали ещё в нескольких регионах.

Под руководством Сикорского Андрея Григорьевича, была создана рабочая группа, в которую входили не только психиатры, но и специалисты смежных профессий из других городов и даже стран. Примерно в то же время, он занял должность зав. отделением, а с будущего учебного года должен был получить университетскую кафедру.

А затем… Затем всё, или почти всё закончилось. То есть Сикорский и его группа работали, как и прежде, а помимо того был даже в рекордные сроки достроен, наконец, ещё один больничный корпус, увеличился штат сотрудников, после чего недолгий интерес и ажиотаж им вызванный стал постепенно затихать, приблизившись, практически, к исходному уровню.

Сикорский и его группа всё также регулярно докладывали о растущем числе заболеваний ментальной сферы и по-прежнему выступали с требованием применения кардинальных мер, но было стойкое ощущение, причём не у него одного, что их либо намеренно не слышат, либо не воспринимают всерьёз.

Чем больше он погружался в эту тему, тем сильнее поражался тому, как до сих пор не только очевидные, а попросту кричащие факты продолжают оставаться для большинства каким-то незначительным, и чуть ли не обыденным явлением. Особенно была для него непонятна подобная реакция от людей, которым по долгу службы следовало бы проявить в данном вопросе большую заинтересованность.

— Люди понемногу, но неукоснительно сходят с ума! — с возмущёнием и накалом произнёс он при разговоре с женой. В это время они с Тасей сидели на кухне за поздним ужином.

— Андрей… — покачала та головой, и он тут же понял её, она не хочет, чтобы их разговор услышала дочь. Но молчать он уже не мог, слова полились из него, как будто удерживающая преграда, наконец, лопнула под их напором, и остановить этот поток уже не представлялось возможным.

— Наверное, при сильном желании, меня можно упрекнуть в неком субъективизме, — заговорил он вполголоса, но всё с тем же яростным апломбом, — в том, что я сужу с высоты своей психиатрической колокольни… Может быть, пусть… Пусть у меня «замыленный» взгляд, ладно, я вполне допускаю, но бога ради, даже самый незаинтересованный, взятый со стороны, равнодушный наблюдатель, не сможет не заметить того, что происходит что-то противоестественное… Психов становится всё больше…

Он заметил вскинутый на него Тасей, удивлённо-вопросительный взгляд, и наморщив лоб, нетерпеливо покачал головой со стороны в сторону, как будто отклонение от главной темы, было для него не просто неприятно, а болезненно.

— Я говорю так не для того, чтобы кого-то оскорбить или унизить, а для краткости и понимания сути происходящего… Например, у нас в палатах, рассчитанных на три-четыре человека, лежат уже по шесть-восемь… И каждый день люди с явными и скрытыми психическими отклонениями, пребывают… И это только новички, но ведь есть те, кто уже стоит на учёте, кого привозит полиция, присылает военкомат, хроники, в конце концов… Они ведь никуда не делись, более того, состояние большинства ухудшилось…

Тася хотела что-то сказать, но только внимательно посмотрела на него, и тихо вздохнула. Он встал из-за стола и подошёл к стеклянной двери в лоджию.

— Сроки лечения вынуждены сокращать, — после паузы, тоскливо произнёс он, — а значит, едва купируя основные симптомы, приходится выписывать недообследованных и недолеченных, чтобы освободить места для новых больных… Но и это не помогает, с некоторых пор, у нас лежат даже в коридоре… Ты можешь представить себе? И это психически больные люди, у многих заболевание, а то и не одно — в острой фазе. А эта текучка? Сегодня, кстати, ещё две медсестры уволилось…

— Но как же так, — упавшим голосом произнесла побледневшая Тася, — ведь нужно что-то делать, нужно требовать…

Женщина растерянно замолчала, следя тревожными глазами за мужем, который, пересёк большими шагами кухню и снова сел напротив неё.

— Пытаемся, ты же знаешь, но… нас не слышат, в лучшем случае просто удивляются, мол, как это, вам ещё что-то нужно? Для вас ведь и так столько сделали, вот и работайте…

Они сидели долго за столом с остывшим чаем, негромко переговариваясь, чтобы не разбудить Арину, дочь, спавшую в соседней комнате. Улеглись уже за полночь. Но и тогда уснули не сразу. Андрей шумно дышал, ворочался, переполнявшие мысли не давали покоя.

Ему вспомнился недавний разговор с главным, который вдруг в последнее время как-то изменился, поскучнел, при беседе нередко отводил взгляд.

— А действительно, — говорил Крупеник, — ну что мы хотим от них? Что они должны сделать, по-твоему? Объявить ЧС федерального масштаба, или может сразу международного? Рассказать о начале психопандемии?

— Но ведь вы же видите, что происходит, Борис Палыч!?

Тогда ещё Сикорский не догадывался, как далеко всё зашло, и был уверен, что сможет переубедить шефа.

— И у Аксёнова в Москве, — горячо напоминал он, — и в Казани, и в Перми, да и в остальных клиниках… Везде примерно тоже самое… И потом, вы ведь сами докладывали на последнем селекторном совещании, озвучивали наши цифры и…

Крупеник не дал ему закончить и произнёс туманно:

— Цифры цифрами, а то люди, понимаешь…

И видя недоуменный взгляд Андрея, смягчаясь и удручённо вздыхая, произнёс:

— Я понимаю тебя, твоё нетерпение, твоё беспокойство. Мне также ещё какое-то время назад было трудно понять инертность властей, но не забывай, в каком городе мы живём… В Питере удивить кого-нибудь количеством сдвинутых также сложно, как и числом преступлений, совершённых ими…

У Андрея появилось стойкое ощущение, что его шеф говорит не то, что думает и более того, догадывается, что Сикорский это видит. От чего обоим стало неловко. И чтобы её скрыть, главный жестикулировал, смотрел мимо Андрея и повышал тон голоса, чтобы придать уверенности, которой на самом деле не испытывал.

— А что если ты… если мы, — быстро поправился он, — ошибаемся? Ведь до сих пор неясно, с чем именно мы имеем дело… Может это какое-то временное явление, связанное с осложнениями после коронавируса, например? Или вполне ожидаемые, и даже прогнозируемые последствия технического прогресса, информационного зомбирования, тотальной урбанизации, социальных и экологических катастроф… Да мало ли чего ещё…

Сделав в этом месте паузу и мельком взглянув на Андрея, он примиряюще усмехнулся, как бы подчёркивая смехотворность надуманной угрозы и призывая к его здравому смыслу. Сикорский помнил, что именно эта усмешка была неприятнее всего.

— А мы сейчас начнём говорить, — продолжал он почти добродушно, как добрый барин с провинившимся, но усердным работником, — об угрозе массовой психопатизации, так что ли? — ещё одна ухмылка, — и тем самым немедленно посеем панику… Да ещё среди нашего контингента!

Андрей смотрел на этого массивного, представительного человека и пытался понять, зачем он это говорит. Ведь до сих пор у них ни разу не возникало профессиональных разногласий… И эта усмешка, неуместная, бессмысленная… Ведь не самом деле он так не думает, врач одной из крупнейших психиатрических клиник в стране, которая трещит сейчас по швам от переполняющих её психически нестабильных людей. Он не может так думать. Просто не имеет права…

Андрей Сикорский разглядывал правильные черты Палыча, как они называли его между собой: аристократическая осанка, глубокий взгляд серых глаз из-под густых, вразлёт бровей, плавный овал лица, откинутые назад волнистые волосы с небольшим количеством перламутровой седины — и совершенно некстати вдруг подумал, что наверное многие хотели бы стареть так, как этот человек, в котором ореол достоинства, породы, ощущался даже на расстоянии.

— … поэтому мы будем работать, как работали, лечить, обобщать данные и информировать, а уж там, — он предсказуемо поднял глаза к потолку, — пусть разбираются…

Но Сикорский его уже не слушал. Тогда, глядя на своего коллегу, начальника и почти друга, он с жёсткой, холодной беспристрастностью, последовательно и чётко фиксировал проступавшие всё явственнее признаки.

И сейчас, лёжа в кровати, удивительно душной сентябрьской ночью, Андрей снова прокручивал в голове всё то, что успел заметить. Затем прикрыл воспалённые, тяжёлые веки, прерывисто вздохнул, кивнув головой, словно соглашаясь сам с собой и мгновенно, как в детстве, кубарем скатился в глубокий, плотный сон без сновидений, без малейшего звука или движения, с едва ощутимым дыханием.

А его жена, сильная, любящая, преданная, лежала с открытыми глазами, отвернувшись к стене, и с замирающим сердцем понимала, что ей чуть ли не впервые в жизни, по-настоящему, откровенно страшно…

Глава 3. Ирина

Войдя в дом, и первым делом убедившись, что мужа нет, Ирина Капотина с нескрываемым облегчением, длинно и прерывисто выдохнула. На краткий миг прорвавшись к сыну через многоступенчатый заслон в виде работающих на другой волне каналов связи, наушников, очень реалистичной перестрелки в видеоигре, но так и не сумев полностью вернуть его в эту реальность, Ирина махнула рукой и вышла из комнаты.

Спустя короткое время, ожидая пока наполнится ванна, она стояла перед зеркалом, сбросив махровый халат, сосредоточенно и строго рассматривая себя в зеркале. Опущенные уголки губ, плавно перетекающие в скорбную подковку, пустой мешочек бывшего двойного подбородка, уставшие плечи, вялая, плоская грудь; бледная и рыхлая, будто сырая кожа…