Бесплатный фрагмент - Платон

Платон

«Боги завидуют нам, потому что мы смертны»

Несуществующая цитата из античной литературы

«Человек есть мера всех вещей: существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют»

Протагор

Не первая глава

Дорогой Семь, я выполнил вашу просьбу и прилепил к своей истории финал. Плохая новость в том, что я сделал его реалистичным. Хорошая — я все еще жив. Надеюсь, теперь вы признаете, что ваша теория — чушь, а я не тот, кем вы меня вообразили. Перед тем, как отправить рукопись вам, я перечитал ее еще раз. Передо мной оказалась стена текста, ряды букв, черно-белый код, пропускающий сознание по ту сторону листа — в мир, который никто и никогда не увидит моими глазами. Мне захотелось переписать все заново от третьего лица, но я одернул себя, осознав самое важное: я утрачиваю с ним связь, перестаю дорожить переживаниями, забываю, и забываю с наслаждением. Говорят, у человека всего две жизни, и вторая начинается, когда он понимает, что жизнь одна. Вы единственный, кого я могу осчастливить в оставшиеся дни, и если я сделаю это, подарив вам свое сочинение, то тоже буду счастлив.

Душевную обнаженку выложу здесь, в предисловии, ведь не истории, а вам нужно мое признание. Вам любопытно знать, кто я такой и почему во мне теснились желания, столь противные человеческой натуре. Честно говоря, я никогда не был на исповеди и не в курсе, как правильно облегчать душу. Стоит ли сперва излагать факты, например, что меня зовут Платон Орос, что родился я на Крите в семье пресс-атташе, а вырос в Москве, и так далее, чтобы исповеднику было на что опереться, или сходу переходить к грехам? Думаю, если грехи с легкостью отпускают, то причины, приведшие к ним, никого не колышут. Я не нуждаюсь в формальном прощении, да и не формальном тоже, поэтому просто расскажу о себе по порядку.

Детство мое прошло на Крите, в маленьком приморском городке. Я был одним из тех детей, кого днем растят улица и море, а по вечерам — бабушки. Родителей видел редко, и каждый их приезд превращался в праздник. Отец привозил книжки и наставлял, а мама плакала и заваливала подарками. На седьмом дне рождения они сообщили, что их отзывают в Москву. Отец веером разложил на праздничном столе черно-белые фотографии столицы, а мама призналась, что очень хочет домой. Она сжимала мою руку, объясняя, что и я буду тосковать по дому, но ничто не помешает мне вернуться, когда захочу. Я решил, что быстренько посмотрю мир и вернусь. Про железный занавес узнал через полгода, сидя с вещами в прихожей и требуя вернуть меня туда, откуда взяли.

Я был единственным ребенком в семье. Мне много давали, не спрашивая, и столько же требовали взамен, не ожидая согласия. По настоянию отца я поступил в МГУ, чтобы стать журналистом-международником где-нибудь в западной Европе. Предопределенность угнетала, и хоть учеба давалась легко, кем бы я ни представлял себя в будущем, любое занятие и тем более карьера казались нелепыми. Смотрел на родителей, на их коллег, бывавших у нас в доме, на сверстников, мечтавших стать кем-то и сделать что-то, и не понимал, что я делаю среди них, столь увлеченных и целеустремленных натур.

Я сделал все, чтобы не огорчать родителей. Отец с гордостью отнес мои документы в ТАСС и улетел с Ма в очередную командировку. Я проработал ровно два часа. Новости они узнают первыми. Коллеги выразили соболезнования, редактор дал отгул. Я просидел дома несколько месяцев, не зная, куда себя деть, потом сдал квартиру, поехал на вокзал и сел на первую электричку. Она шла в Тверь. Спонтанный переезд спас меня от удушающей жалости друзей семьи и клейма сиротства. В незнакомом городе я зажил спокойно, размеренно, растворяясь в бесшумной бессмыслице, не лишенной скрытого очарования.

Жизнь мне никогда не нравилась. Я приберег эту фразу для эпитафии. Кратко и правдиво. Жизнь я любил как особый вид искусства. Да, красиво. Живописно. Местами миленько. Но не мое.

Надеюсь, вы успели узнать меня настолько, чтобы не считать законченным меланхоликом-нигилистом, не жившим по-настоящему. Я жил как все и даже прослыл весельчаком. Несмотря на тайное желание, жизнь меня баловала. Вы видели мою жену, бывшую жену, и признайте, я ей не пара. Она само совершенство, и это ли не доказательство, что по меркам вселенной я попросту зажрался. У меня было все: семья, работа, я не был богат, но построил дом и выхватил из мира вещей те, что пришлись по вкусу. Не всем дорожил, не все сберег, и сейчас мне грех жаловаться. Парадокс моей натуры в том, что я не ищу поводов и причин, а лишь подходящее время.

Ироничное и вместе с тем теплое отношение ко всему пришло рано, а вместе с ним — перманентное ожидание подходящего момента, чтобы отсюда смыться. К слову, я не считал это недугом или дефектом. По прошествии лет я понял: все дело было в прощальном взгляде. Именно так я смотрел на жизнь и людей. Всякий раз — как последний, чтобы ухватить суть и запомнить. Запомнить только хорошее, лучшее, что есть в них и вокруг. Думаю, поэтому многие считали меня мягким и наивным.

В пору студенчества был у меня приятель, страдавший депрессией. Однажды он поделился переживаниями и сказал, что подумывает о самоубийстве. Ему прописали таблетки, и вскоре он ругал себя за слабохарактерность и благодарил докторов, спасших ему жизнь, такую замечательную и складную во всех отношениях. Я поддерживал его и представлял, что бы было со мной, если бы жизнь приносила боль и мучения. Наверное, я бы тоже пил обезболивающее. Но я не мучился, мне не было больно, я просто жил в мире слишком незатейливом, прозрачном, полном смыслов, созданных не для меня, и продолжал смотреть на него так, как привык: с улыбкой и иронией, скрестив на груди руки.

Подходящие моменты — образ из сказок. Когда нужно, они не подворачивались. Работа, друзья. Там и сям я был нужен, тех и сех не мог подвести и как-то незаметно увяз в рутине, а потом пришла любовь. Первая и единственная. С Верой мы познакомились в библиотеке. Стояли бок о бок и сдавали одинаковые книги, «Энеиду» Вергилия. Заметив это, мы переглянулись.

— Красивый язык, хоть и мертвый, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать, потому что она уже скользила по мне оценивающим взглядом. Одобрила кроссовки, пересчитала дырки на джинсах, подняла бровь, увидев пряжку на ремне в виде мальтийского креста, поджала губы от вида черепа на футболке, заметила серьгу и умело скрыла удивление, обнаружив, что волосы, забранные в хвост, были седые и блестели, как начищенное серебро.

— Мертвый? Не драматизируйте, бедный рыцарь, ему еще долго не дадут умереть, — ответила она и улыбнулась. Я хотел пошутить про «Гаудеамус», решив, что она студентка, юная, изящная, в легком платье и туфлях на каблуках, но вовремя заткнулся. В ее зеленых глазах, подчеркнутых тушью и стрелками, читался опыт зрелой женщины и горел огонь, завидев который, и рожденный ползать отращивает крылья. Она призналась, что полюбила латынь в медицинском колледже, а Вергилия взяла, чтобы не отупеть от работы. Слово за слово мы оказались на набережной и гуляли до полуночи, потом стали встречаться. Отношения у нас были ровные, без бурь и всплесков. Ей нравились читари-ботаники, каковым она меня считала, а я упивался ее красотой и удивительной способностью вить из меня веревки. Лет пять жили на два дома и не думали съезжаться. В редких разговорах о семье она отшучивалась, что брак — дело гиблое, он портит фигуру и превращает нимфу в бабу.

Шутки кончились неожиданно. На свадьбе друзей, в разгар веселья она проговорилась, что беременна. Я схватил ее и закружил. Вмиг она стала прекрасней и восхитительней, слова «выходи за меня» сами сорвались с губ, и она ответила: «Ну ладно». Шумное торжество продолжилось, а я опомнился и напился, ведь мне тоже предстояло долго и счастливо, но я не представлял как. Вернувшись домой, добрался до календаря, переправил даты и поставил крестик на первом ноября 2022 года, чтобы на время забыть о своих тараканах и прожить двадцать пять лет как суждено — достойно, без ощущения, что сидишь на чемоданах у кассы и каждый день сдаешь билет, чтобы купить другой, на следующий поезд, на который точно опоздаешь по независящим от тебя причинам. Предположил, что за четверть века управлюсь с тем, что обычно сваливается на человека, освобожусь от обязательств, стану чист, как лист, и отпущу себя на все четыре стороны. Ну а если втянусь и привыкну к роли отца и мужа, то признаю, что жизнь прекрасна и удивительна, а я заблуждался, считая ее пустой тратой времени.

Дальше случилось то, что предполагал: жизнь превратилась в судьбу, и даже не мою собственную. Будто юность была лишь притоком бурной реки. Дело за делом, из кабалы в кабалу, подпрыгивал на порогах, несся стремниной, пока не оказался в тихой заводи естественного увядания. Вокруг меня разыгрывались разные сценарии, и мой не был уникальным, и я так ясно ощущал это, что порой становилось тошно. У нас было все для счастья, но я все думал, чего мне не хватает, и никак не мог понять. Веру любил, в сыне души не чаял, работа была не в тягость, и деньги водились, но с каждым днем все чаще меня посещали мысли о крестике в календаре.

Отдушину нашел в книгах: одни читал, другие писал и отправлял в ящик комода. Чтение и писательство были побегом от реальности. Этого не увидел бы только слепой. Но никто не увидел. Я говорил, это хобби. К нему относились как к странности, присущей многим, не сумевшим раскрыться в работе и творчестве. Последние десять лет запирался в кабинете — самой уютной комнате в доме — среди коллекции книг, хранящейся в шкафах под стеклом, за отцовским столом с кожаной столешницей, пахнущей высохшей кожурой граната. Над статьями я работал сидя, а сочинительству придавался лежа на диване, стоявшем посреди кабинета и, по мнению жены, нарушающем законы фэн-шуя. Я уже готов признать, что если бы послушал ее, подвинул диван к стене, лег головой на северо-запад, то, возможно, жизнь моя сложилась бы иначе и я не проснулся бы на нем первого ноября 2022 года в пустом доме наедине с давним намерением.

Глава первая, песнь первая. Записка

Жирный крестик в календаре напомнил, что мне исполнилось пятьдесят. Я ждал этот день полжизни, поэтому распланировал до мелочей и точно знал, с кем встречусь, с кем отпраздную и каким будет последний вечер. Еще на грани пробуждения я испытывал смешанные чувства радости и страха. Час пробил. Предвкушение свободы должно было развеять душевные сомнения, но страх нарастал. Яркий, жгучий, животный, первобытный. И вдруг я понял, что боюсь. Боюсь себя. Мое отсроченное решение прозвучало смертным приговором. Впереди зияла пустота. Пустота, в которой не наступит второе, третье ноября и больше не случится ничего. В моем сюжете все обрывалось сегодня. Пятясь в душе от самого себя, я стал думать, что проснулся слишком рано, что стоило насладиться последним сном, поваляться, никуда не торопиться хотя бы сейчас.

За окнами густела ночь, уличный фонарь боролся с туманом, швырял на стены призрачные тени и заливал рабочий стол молочным светом. Я укутался в одеяло, поджал ноги и уткнулся лбом в холодную кожу дивана. На руке завибрировали часы — будильник, установленный на шесть утра, мигала надпись: «Вперед на рудники». Я отключил его, ведь накануне уволился, а сбросить настройку забыл. В полном смятении спускался на кухню, по пути включая свет. В пустом доме каждый шаг сопровождал скрип паркета и ступеней, поэтому я побежал. Щелчок электроподжига, шипение газа, бряцание упавшей ложки, хлопок крышки кофейной банки, глухой стук дверки шкафа — все привычные звуки раздражали. Я распахнул окно, чтобы впустить шум улицы: ветер, топот прохожих, рокот прогреваемых машин. Кофе по привычке пил, присев на подоконник, курил и наблюдал, как соседи из коттеджа напротив уезжают на работу, ругаясь и сто раз проверяя, все ли выключили и заперта ли дверь. Налаявшись, они вышли на дорогу к заведенной машине, заметили меня в окошке и помахали, я помахал им в ответ.

Налив вторую чашку, я открыл ноутбук и стал кропотливо перебирать почту с заурядными поздравлениями от друзей и коллег, ныне обитавших в интернете. Почти машинально я отправлял им в ответ душевное спасибо и лайкал открытки на своих страницах в соцсетях. От монотонной работы сердце и ум пришли в равновесие, я открыл Word и приготовился писать прощальное письмо. Я знал, что раньше срока не вырвусь, и остался бы, найдись у меня незавершенные дела. Ведь я довожу начатое до конца и ухожу, когда никто не смотрит и не тянет ко мне руки. В последнем я мог быть уверен. Год, как жил один и даже кота не завел.

Казалось, все пойдет как по маслу, но не тут-то было. Так и эдак я прикидывал, с чего начать письмо, и не мог сосредоточиться. У меня не осталось ничего второстепенного: ни людей, ни вещей — все лишнее давно было выброшено за борт. Думая об оставшихся, я курил, смотрел на пустой экран и прикидывал, кому адресовать послание.

Допустим, я написал бы его Вере, одной из самых замечательных женщин на свете. Без преувеличения. После свадьбы я понял, что любовь бывает без страданий. Конечно, о ней не напишут в книгах, потому что это нормально, а все нормальное скучно. Но нам скучно не было, пока она не сверилась с собственным календарем, где тоже, видимо, стоял крестик, и не сбежала в Испанию. Написать ей — идея на миллион. Это была бы первая предсмертная записка в истории, накатанная в соавторстве. Представил, как она читает, перечитывает, берет ручку и размашисто пишет: «Ну и дурак!»

Адресовать письмо Пашке у меня не хватало духу. Он человек с устоявшимися взглядами, довольно жесткий, и способен принять мое решение без лишнего драматизма, чего не скажешь о других. Но, конечно, есть одно но… Записки друзьям и женщинам пишутся в свободной форме, легко и непринужденно. Речь в них идет в основном о любви и дружбе, для коих смерть не преграда, а закончить их можно пожеланием встречи в новой жизни, при более веселых обстоятельствах. Письмо сыну — не записка, а монументальный труд всей жизни, или я ни черта в них не смыслю.

Близких друзей у меня не осталось. Последний, Антон, недавно умер от ковида. Он тоже работал в отделе новостей, мы сидели напротив, вместе ходили обедать в кофейню на углу, а по выходным, бывало, он выбирался ко мне на шашлыки. Мы могли бесконечно болтать о чем угодно, кроме работы. Лежали в саду, пили вино, и это было прекрасно. С ним бы я попрощался, но, к несчастью, он меня опередил.

Можно было уйти по-английски, но меня самого раздражает в людях такая привычка. Я считаю ее признаком невоспитанности, ведь нужно уметь говорить до свидания даже тем, к кому не собираешься возвращаться. А я как раз пытался покинуть мир без лишней суеты, просто сказав напоследок: «Всем спасибо, до свидания». Вот оно! Идеальное послание далеко не идеального человека, который мог, но не стал утруждаться.

«Всем спасибо, до свидания».

Впервые в жизни я остался доволен своим перфекционизмом. Однако перед тем, как откланяться, я хотел исполнить свое последнее желание — купить шляпу. Не абы какую, а английскую, созданную для носки в безветренную погоду и элегантного жеста приветствия. Несмотря на контекст, я по-прежнему считал это хорошей идеей. Поднялся в кабинет, распечатал записку и оставил ее на столе, как новый роман в завершенном виде. Даже если бы ее нашли, вряд ли бы прониклись смыслом и запаниковали. В конце концов, это просто слова на бумаге, пока к ним не прилагается все объясняющее тело в шляпе.

Песнь вторая. Дело в шляпе

Маркет плейсы — штука удобная, но все же я не мог расстаться с привычкой ходить за покупками в торговые центры, как в неомузеи еды и вещей. Яркое, скромное, пестрое, громкое собрано в одном месте и распределено по секторам, как гласит карта при входе. Кто бы ее читал. Потоки людей захлестывают распродажи, пульсируют под фоновую музыку, громкую, но незаметную. Она задает ритм, разгоняет кровь, подстегивает желание купить то и это и унести то и это к себе. Мой сын со своими соплеменниками занимается маркетинговыми технологиями. По его мнению, я и мне подобные, замечающие музыку и то, что не должны замечать, просто занозы, но скоро и нас наука приравняет к общему знаменателю. В кого он такой затейник? Я ощущаю себя двигателем научного прогресса, отлучаясь молоком в магазин и возвращаясь с одной коробкой молока под скрежет его зубовный. Орешки в кармане не в счет.

Пришел к открытию. До музыки. До толп. Витрины зажигались одна за другой, как окна домов. На фуд-корте редким прохожим предлагали завтраки. Включился дохлый фонтан. На перекрестках задвигались громоздкие фигуры драконов. Они как умели завлекали посетителей в кинотеатр на премьеру апокалипсиса со своим участием. Поплутал, нашел наглухо закрытую шляпочную и устроился на лавочке под очередной фантастической фигурой. Дракон угрожающе наклонялся, открывал пасть, из пасти выезжал мигающий смертоносный огонь, а сама атака сопровождалась жутким скрипом суставов и противным: «Э-э-э…» Испепелив все живое, он заваливался назад, чтобы снова напасть с неиссякаемым напором и безразличием в пластмассовых глазах. Дракон убивал бы меня и убивал, если бы не пришел продавец. Пухлый коротышка в шляпе и светлом плаще нараспашку поверх черного костюма-тройки повозился с замком у пола и отработанным пинком отправил наверх трещотку жалюзи, закрывавшую вход. Нашарил выключатель, но витрина не вспыхнула, не обдала жаром, подобно соседним, и надпись: «Дело в шляпе» на белом фоне и вешалка с одинокой шляпой в конце предложения остались пребывать в аскетичной скромности, без иллюминационных излишеств. В самом магазине стало чуть светлее, чем хоть глаз выколи.

«Модные бутики, чего от них ждать», — я дал продавцу время раздеться и зашел.

По обе стороны от входа и вдоль стены слева высились солидные деревянные полки вроде книжных. На них, подсвеченные софитами, выстроились шляпы. Изогнутый прилавок по правую руку напоминал барную стойку, на стеклянной витрине за ним вместо джинов, ликеров и вин красовались шляпы недоступной ценовой категории. В центре бутика, на фоне задрапированной шторами стены, стояли кресла и столик в окружении трех манекенов, облаченных в строгие костюмы. В позах троицы читалось: «Господа, что сидели здесь, на минуту отлучились по важному делу.». И дверь. По диагонали от входа в темной нише я заметил дверь — выше и шире той, в которую вошел.

Стою, глаза разбегаются. Спиной чувствую, продавец смотрит на меня, и это раздражает. Шляп было многовато для определения одной методом тыка или исключения. К тому же они начинали казаться одинаковыми, а еще сверлящий взгляд на спине… Я смирился с тем, что ничего в них не смыслю и повернулся. Продавец разглядывал меня, чему-то улыбаясь.

— Я не знаю, где находится шляпа, что мне нужна, — сказал я и подернул плечом.

— Понимаю. Пока не знаешь где, это может оказаться где угодно, — он отвечал, немного растягивая слова.

— Может, поможете мне ее найти?

— Конечно, помогу. Вспомните, где видели ее в последний раз, — мгновенно отозвался он.

— Вы издеваетесь?

— Нет. А вы?

Это «а вы?» он умудрился проговорить, зевая, и достал пилку для ногтей.

На секунду я представил ситуацию со стороны, чуть не рассмеялся и произнес по слогам:

— Я при-шел ку-пить шля-пу.

— Замечательно. Так бы сразу и сказали. Какую хотите? — затараторил он с улыбкой и напускной заинтересованностью. Пилка отправилась под прилавок, а он застыл с распростертыми объятиями, готовый поймать в них любое желание.

— Вашу.

Определенно, выбор за меня сделало подсознание. Толком не успел сообразить, как слово «вашу» грохнулось на прилавок. У него на голове была новая шляпа — не лучше, не хуже, но намного живее тех, что стояли на полках, как урны в колумбарии, или покоились на головах манекенов. Продавец удивился, снял шляпу, вынул торчащую из-под канта бирку, посмотрел на нее, аккуратно вложил обратно, бережно водрузил шляпу на голову и снова уставился на меня. Несмотря на полноту, внешность его была привлекательной, а черты лица изящными. Первое, на что обратил внимание, — выразительные темные глаза, возможно, карие, но в этом сумраке сказал бы черные. Второе — высокий лоб без залысин и тонкие губы, что смыкаясь и растягиваясь в улыбке, исчезали с лица.

— Она на мне, потому что не продается. Это брак. Ее недочернили. Цвет не смущает? То есть она немного не черная и очень синяя, темно-синяя, так сказать, — доходчиво пояснил он и поднес шляпу к настольной лампе у кассы, чтобы я мог убедиться.

Лампа идеально вписывалась в мрачноватый интерьер. Видавшую виды латунную ножку венчал приплюснутый стеклянный абажур, матово-белый снизу, темно-зеленый сбоку и неопределимого оттенка серого сверху. Рядом с лампой все становилось зеленым, включая синюю шляпу.

— И все-таки она синяя, — не сдавался продавец, утягивая шляпу за собой, — пойдемте к свету, и я докажу. Он резко оттолкнулся от прилавка и поплыл в сторону двери.

«Что за…» — я вытянул шею, чтобы посмотреть, как это у него получается. Тут он оттолкнулся от стеклянной полки и продолжил движение, растеряв волшебство и усердно разгребая руками воздух.

«Чудак на чем-то катается», — дошло до меня. Я встал на цыпочки, продавец передвигался на барном стуле. Обычном барном стуле, только с колесиками, явно изготовленными на задворках Челябинска.

— Не стоит. Я куплю ее без доказательств. К тому же у меня есть синий костюм, — остановил его я, приглаживая полы пиджака.

Он уже добрался до конца прилавка, навалился на него, подпер голову руками, будто приготовился слушать длинную-предлинную историю, и спросил учтиво:

— Вы школьный учитель, да?

— Слава богу, нет. А вы?

— А я да.

Таким тоном отвечают, что сейчас половина десятого. Мне стало интересно, и я спросил:

— А что вы делаете здесь?

— Шляпы продаю.

— Не в том смысле, — сказал я.

— А у этого занятия есть другой смысл? — он расплылся в улыбке.

Я был не готов к общению с людьми. Максимум, который себе представлял, — зашел, купил, вышел. И все! Выкрутился хуже некуда:

— Хотел спросить, а как же дети?

— Ах, дети… — продолжил он мечтательно. — Дети не перестают рождаться, и новые учителя, кстати, тоже. Но кто-то должен продавать шляпы.

— Звучит трагично.

— Я думал, вы скажете — цинично.

— По-моему, трагично.

Одна фраза, одна эмоция, один взгляд — так в природе между людьми происходит процесс мгновенного узнавания. Ты еще не знаешь человека, а уже стоишь перед ним как вкопанный. С ним иногда происходит то же самое. Узнать же мы можем только тех, кого отчасти знаем, — отражение самих себя и родственную душу, что в принципе одно и то же. Самое интересное выпадает на первые минуты, пока вы не начали внутреннюю интеллектуальную игру «Найди десять отличий».

— Ладно, зато честно. В общем, однажды я ясно понял, что хочу продавать шляпы, — сказал продавец. — А вы чего хотите?

— Я бы хотел купить шляпу.

— А если честно? — спросил он шепотом, наклонил голову набок и подставил ухо.

— Рипнуться, — ляпнул я, но тут же смекнул, что всегда успею обратить сказанное в шутку.

— Противное слово. А когда, если не секрет? — спросил он серьезно.

— Сегодня, — ответил я.

— И зачем вам понадобилась шляпа? — искренне удивился он.

— Это мое последнее желание.

— Вы хотите сказать, что на бракованной шляпе, — он крутил ее перед собой, как сломанный компас, — желания закончились?

— Именно так и сказал, — подтвердил я.

— Вы не сумасшедший? — хмыкнул он. — Не то чтобы я сомневался, просто любопытно.

— Кто знает…

— Итак, вы не сумасшедший, — он по очереди загибал пальцы. — По крайней мере, на вид. И одержимы идеей, диаметрально противоположной моей. Вы хотите умереть — я не хочу, наотрез отказываюсь, — загнув пятый, он шлепнул ладонью по прилавку.

— Рад за вас, может, теперь продадите? Со скидкой, по акции или как у вас принято, — я разгорячился.

— Видите ли, у меня тоже осталось одно желание, — продолжал он, не обращая внимания на мои слова. — Хотите знать какое?

— Догадываюсь, — ответил я.

— Ну, поразите меня, — он отклонился назад, заранее торжествуя.

— Вы сказали, что отказываетесь умирать. Полагаю, планируете жить вечно, — ответил я и потянулся за кошельком.

— Тепло, но ближе к холодно. Когда встречаются два человека с двумя последними желаниями, одно из которых — шляпа, это сближает, — просиял он. — У вас две попытки.

— Э, нет… Я сюда не в игры пришел играть, — оборвал его я.

— И что мешает уйти? — он замолчал, будто обдумывал ответ на свой вопрос, огляделся, остановил взгляд на мне и продолжил с упреком: — Все дело в шляпе, только в ней. Что ж, так и быть, берите и проходите к зеркалу.

Продавец указал на темную нишу. В ней пряталось зеркало в раме, по форме напоминавшей дверной косяк, поэтому я принял его за дверь, когда вошел. Сработали датчики. Вспыхнул свет: сверху, снизу, с боков, отовсюду. Кто-то разбирался в его игре и сделал так, чтобы в отражении покупатель видел только себя. Я наслаждался иллюзией и разглядывал отражение с головы до ног. Моя тощая длинная фигура в грифельно-серых джинсах, пиджаке поверх черной футболки с пылающим черепом и надписью: «Без паники» будто парила в воздухе. «Если бог существует, сегодня я предстану перед ним в таком виде, он скажет мне: „Привет“, — а я… Я воспользуюсь шляпой», — подумал я.

Репетируя невозможное, слегка поклонился и приподнял шляпу, проверив, годится ли она для джентльменского приветствия. Годилась. На голове сидела как родная. На ощупь была мягкая, приятная. Не так я ее представлял. Мне казалось, это нечто среднее между кепкой и цилиндром, жесткое, упругое, удобное, как картонная коробка. Я был доволен и сожалел, что не купил ее раньше. Подумаешь, вещь — пустяк… Может ли вещь что-то изменить в жизни? Выходит, может, когда перестаешь ее хотеть. Последнее желание сбылось.

— Отлично. Беру. Сколько с меня? — я запустил руку во внутренний карман.

— Она стоит того, чтобы выпить кофе и поговорить. Цена окончательная. Можете не снимать. Черный или с молоком? — спросил продавец.

— Дороговато, не находите?

— Продать я ее не могу, но могу выменять. Полчаса — и она ваша, — объяснил он свое решение.

— Грабеж среди бела дня, — ответил я, сдавая позиции и в очередной раз отпуская кошелек.

— Сейчас утро, — напомнил он и постучал по запястью.

— Тогда черный, — я понимал, что чудак от меня не отстанет, а шляпа мне нужна. Другую не хотел, а эту прям до смерти.

Если люди предлагают поговорить, подразумевается, что вы будете слушать. Никогда не знаешь, каким будет последний день, даже если он запланирован. Что-то обязательно пойдет не так. Хотел купить подарок, приготовить ужин, отпраздновать, лечь и отъехать. А вместо этого потрачу час — надеюсь, что не больше, — на разговор о том, как хорошо жить вечно, не старясь, не умирая в самый неподходящий момент, и вообще. Мне заранее стало скучно.

Продавец был довольно прытким для своих габаритов, подпадающих под описание: что положи, что поставь. Костюм-тройка сидел на нем впритык, черные волосы были зачесаны назад с щедрой порцией геля и забраны в длинный хвост до лопаток. Все пальцы, кроме больших, украшали кольца, а на безымянном правой руки выделялась печатка. Он одновременно походил и на мафиози, и на интеллигентного байкера. Однако вполне вписывался в колоритную атмосферу магазина с полумраком, отчетливым запахом коньяка и дорогого табака. Не успел подумать о том, что здешний антураж — тоже фишка маркетологов, продающих образ под видом вещей, как в моих руках оказался бумажный стакан эспрессо. Продавец подчеркнуто вежливо попросил не ставить его на очень редкий, очень старый и очень-очень дорогой ему столик, древность которого бросалась в глаза, а редкость вышибала слезу. Ноги столика были чуть стройней, чем у бульдога, страдавшего артритом, а на столешнице из янтаря с трудом умещались шкатулка для сигар и колода карт. Хрупкое кресло по соседству продавец пощадил. Он убавил высоту стула-самоката, перебирая ногами добрался до меня, припарковался напротив и стал пить, оттопырив мизинчик. Возникла пауза, которую я намеренно игнорировал. Он покосился на свои остроносые ботинки и начал сравнительный анализ длины шнурков, потом как бы между прочим спросил:

— А причина ухода у вас не трагическая? Несчастная любовь, приговор врачей…

— Нет, — ответил я.

— И все близкие живы и здоровы? — продолжил он, не отводя взгляд от ботинок.

— Да, — ответил я.

— Может, бедствуете или проигрались?

Он поднял ногу, затянул шнурок, свел носки ботинок вместе и стал наклонять голову вбок в поисках нужного ракурса, и когда его тело и стул готовы были последовать за головой, он вернулся в исходное положение и услышал ответ:

— Нет.

— Значит, весомых причин нет. Ладушки.

— Вы считаете, что иных причин быть не может? — спросил я.

— Дайте-ка подумать, — он вытянул руку со стаканчиком перед собой и обвел им меня, прищурив оба глаза. — Вы разочарованы. Я угадал?

— Я никогда не был очарован, поэтому — нет. Мне надоело, — быстро ответил я.

— Не рановато ли? — удивился он. — В наши годы кризис среднего возраста не редкость, с ним справляются и идут дальше. Вы не первый и не последний. Сходите к мозгоправу и будете как новенький, — назидательным тоном произнес он.

— Я проскочил станцию среднего возраста и следую к конечной. Новеньким мне не стать, — я поднял стакан в тосте.

— А сколько вам? — отпрянул он.

— Пятьдесят. Сегодня праздную.

— Святой Оскар Вай… — восторженно воскликнул он, разводя руки, но я не дал ему закончить.

— Ляпнете про Дориана Грея — и я вылью кофе на ваш неприкосновенный столик, — я угрожающе занес стакан над раритетом.

— Понял, понял, не дурак. Мысль ушла и не вернется. Кофеек держите над коленками, пожалуйста, мне так спокойнее. Вот спасибушки, так сказать, — он нахмурился. — Честно говоря, вы меня огорчили. Я-то собирался кое о чем попросить, раз уж вам терять нечего, а теперь неудобно. Извините, что развыступался и прикалывался. Думал, мы на одной волне. И вы тоже… рипнуться… Люди вашего поколения по-другому говорят. В общем, сами виноваты. Ну, и я хорош. Но я уже извинился, — выпалил он и уставился в пол.

— «Люди вашего поколения» звучит так же эпично, как «а я в твои годы». При этом беседуют обычно придурок и старый дурак. По крайней мере, таковыми они друг друга считают, — отмахнулся я от его извинений.

— Да ничего я не считаю. Просто вы поставили меня в тупик, так сказать. Честно, не знаю, как такому, как я, говорить с таким, как вы, — признался он и медленно поднял голову, стараясь не смотреть в глаза.

— С каким таким? — спросил я.

— М-да… Человеком почти вдвое старше себя, — ответил он.

— По-вашему, я старый? — меня раздражала эта тема.

— Сейчас я в этом не уверен, — сознался он.

— В таком случае без купюр можно, на «ты» нельзя. Вас устроит?

— Вполне, вполне, — согласился он скорее сам с собой, залпом допил кофе и, извернувшись, опустил стакан на пол.

— Тогда слушаю внимательно. Договор есть договор, — я устроился поудобнее и продолжал пить маленькими глотками, размышляя о том, как он выхлебал этот кипяток.

— Видите ли, я люблю историю, — начал он издалека, глядя поверх меня и потирая колени. — Преподавать муторно. Из года в год одно и то же. Но и она, если заметить, — одно и то же, только однажды — бац! — и кончится. А мне стало интересно, когда это случится. Нет, не так… Мне захотелось это увидеть, но что-то подсказывает, я не доживу. В общем, задумался, как дотянуть, так сказать, и начал бить по всем фронтам: совался подопытным в разные эксперименты, записался на курсы инъекций, сеансы микрополяризации и, главное, — в биопринтинг. Знаете? Нет?

— Простите, не интересовался, — ответил я.

— Понятное дело, вам ни к чему… Через год мне напечатают печень, потом остальное. Все, кроме мозга и кожи, обновят. Но для кожи есть крема, а для мозга — продвинутые ноотропы и микротоки. Я на верном пути. И я не толстый! — встрепенулся он и провел рукой по животу, попутно пересчитав дрожащие от натяжения пуговицы. — Это результат тибетской гимнастики, она увеличивает объем легких и благотворно влияет на организм, так сказать, а побочный эффект — как у пения. Вы видели оперных певцов, они пузатые. Вот и я тоже. Это не жир, а резервуар для воздуха. А еще я, конечно, не курю, слежу за холестерином и пью чайный гриб. Вы пьете чайный гриб?

— Нет.

— Зря. Он продлевает жизнь на три года. Я подсчитал, что умру в двести пятьдесят два года — задолго до конца света. Удручающая перспектива, — помотал головой он.

— А я тут при чем? — спросил я, сдерживая эмоции.

— Вы мой последний шанс, — он подкрепил слова умоляющим жестом.

— Од-на-ко…

Мои руки сами поставили стакан на шкатулку и заняли позицию на подлокотниках для старта. Начало нашего знакомства было интригующим, но продолжение утянуло в сюр. Шляпа резко упала в цене.

— Стойте! Вы же почти труп, ну что вам терять? — в отчаянии выкрикнул он, видя, что я собираюсь дать деру.

— Кто труп?

— Вы!

— Я?

— Да!

— Это уже слишком. Я попусту трачу на вас драгоценное время, — сказал я и протянул ему шляпу.

— Совсем забыл… Вы же торопитесь совершить креатив, — внезапно он сменил тон и отклонился назад, будто у его стула была удобная спинка. Я нахлобучил шляпу обратно на колено.

— Не могу сказать, что вы потрясли меня оригинальностью стремления, — резко ответил я.

— Я просто любопытный, — его губы медленно растянулись в улыбке и исчезли.

— Заметил, — я взял кофе и сделал глоток.

— Тогда заметьте, что я ни разу не спросил, как вы собираетесь это сделать, — он крутился на стуле вправо-влево.

— Пока не спросили.

— И вам это не кажется странным?

— Кажется, — я произнес это слово, откинув голову назад и снова посмотрел на него.

— А мне кажется, вы вернетесь домой и у вас найдется одно маленькое и важное дельце. А завтра еще одно. Я никогда не видел самоубийц с таким благополучным лицом, — добавил он ехидно.

— И сколько самоубийц вы встречали? — парировал я.

Некоторым людям нравится искать ответы на потолке. Вот и он уставился в подвесные конструкции. Губы беззвучно бормотали, пальцы перебирали воображаемые четки. Я ждал. Внезапно его внешняя активность сошла на нет. Будто какая-то шальная мысль зацепила и утянула его в трясину воспоминаний. Я не ожидал такой реакции и снова зачем-то поборол желание уйти. После перепалки пауза тянулась, как товарняк на переезде. Прежде чем заговорить, он выдохнул, сглотнул и улыбнулся одним ртом, отчего мне стало жутко.

— Можно считать, что ни одного.

— Вот и поговорили, — я потряс пустой стаканчик и нервно постукивал им по подлокотнику.

— Вот и поговорили. Да уж…

Сейчас он походил на сгорбившегося над лункой рыбака, который, сцепив руки в замок, то и дело подергивает ими от холода и что-то бормочет в темную воду проплывающим в глубине рыбам.

— В отличие от вас, — он замешкался, — я не способен на убийство.

— Я не убийца.

— А кто, добрый эльф? — хмыкнул продавец. — Вы собираетесь убить себя — вы и есть убийца, — сказал он уверенно, и мне нечего было возразить. — А я — нет, и хоть к миру у меня большие претензии, я буду молчать. Мне бы увидеть, как он разлетится на запчасти, убедиться, что он никогда и никому не причинит вреда, и все. Неужели я много прошу?

Последний вопрос был риторическим, и я не стал отвечать. Чудак медленно восставал из печали и распрямлял плечи. Руки отряхнули друг друга и переплелись на животе.

— Как вас зовут? — спросил я, чтобы ускорить процесс его преображения.

— Семь тонн… Э-э-э, Семен Липатов, простите. А Семьтонн — это ник, в одно слово пишется. А вас?

— Платон.

— Тоже ник?

— Нет, имя.

Он предложил выпить за знакомство. Я открыл рот, чтобы запротестовать, но Семьтонн спрыгнул со стула, побежал за прилавок. Нырнул, вынырнул, нырнул, вынырнул. Чем-то дзинькал, стучал, брякал. Обратно он бежал смешно, на цыпочках, осторожно неся на вытянутых руках два квадратных стакана.

— Виски со льдом, — прокомментировал он. — А до краев, чтобы сто раз не бегать. В качестве не сомневайтесь, я гурман, так сказать. Ну, за встречу! — он чокнулся с медлительностью космического челнока, совершающего стыковку, сделал большой глоток, наклонившись к руке, и только потом оседлал свой самокат. — Небольшой тайм-аут — и продолжим. Я отдышусь.

— Не вопрос, — поддержал я.

Виски и правда был хорош, и, хотя я не привык пить по утрам, сегодня можно было плюнуть на правила и позволить себе расслабиться. Жизнь решила посмеяться надо мной напоследок, высказать все, что думает, голосом случайного человека. Что ж, другой возможности у нее не будет, ей тоже сегодня умирать, а умирающих принято слушать не перебивая.

Песнь третья. Людочка

Не знаю, сколько пробыл у Семьтонна, полчаса или около того, но за это время нас никто не потревожил. Я поглядывал на дверь, как на раздражающий источник света и шума: то детский паровозик с песнями проедет, то зазывала выкрикнет тираду про лапшу удон по акции, то плач ребенка возвестит о том, что дракон не умеет позировать для семейного фото. Внезапно в проходе появилась угловатая фигура. Ее не удавалось рассмотреть против света. Определенно это было огромных размеров пальто, подобранное и подвязанное в нескольких местах, в котором ворочалась пожилая женщина. Левый рукав одежища раструбом доходил до колен и заканчивался прозрачным пакетом, правый прослеживался до локтя. Из этого модерна выглядывала черепашья шея с весьма подвижной головой в шапке на макушке. Я на что-то отвлекся, а спустя минуту нашел ее пританцовывающей у полки. Ее правая рука, по-птичьи поджатая к груди, дергалась у подбородка. Семьтонн заметил мое удивление, потом — ее, утиной походкой ковылявшую к лампе. Она дотянулась подбородком до края прилавка и елозила по нему, осматриваясь. Неожиданно она выбросила вперед руку с пакетом, что-то схватила, зашуршала, спрятала в пакет и покосилась на нас. На ее опухшем и страшном в свете зеленой лампы лице застыло выражение искренней радости. Им можно было бы умиляться, если бы открытый в широкой улыбке рот не обнажал редкие зубы, а из уголка рта на всклоченный меховой ворот не стекала слюна.

— Ай-яй! Вот де, Щемушка, — промямлила она, подергивая головой и крутя перед собой птичьей ручкой, торчащей из подвернутого рукава.

— Уходи скорей, не слюнявь стойку. Сколько раз говорить: вламываться не надо. Мне это не нравится. И воровать плохо. Плохо, Людочка, очень плохо. Я сам дам, — отчитывал ее Семьтонн.

— А что она взяла? — поинтересовался я.

— Шоколадку, — спокойно ответил Семьтонн, выпроваживая незваную гостью. Он что-то шепнул ей на ухо и повел к выходу. Она послушно засеменила, но тут же вырвалась и вперила в меня воспаленные глазки.

— Ай-яй! Бедный, пропадешь! — воскликнула она, оттопырила указательный пальчик на птичьей ручке, попыталась поднять ее и указать наверх, но та завертелась, и пальчик запутался в волосах. Прядь намоталась, ручка потянула ее вниз, и Людочка ойкнула. Кое-как высвободившись, она натянула шапку на лоб и продолжила идти, переминаясь с ноги на ногу и озираясь по сторонам. — Нишего от него не шкроешь. И тебе беда, и ему беда, да-да, да-да.

— Чего раскаркалась, хорошо же все, — Семьтонн бережно подталкивал ее к выходу. По пути он взял что-то из-под прилавка. — Что на тебя нашло, добрых людей оговариваешь, разве так можно? На, держи еще одну, она с изюмом, как ты любишь. И запомни, заходить ко мне можно, когда я один. Поняла?

— Поняла, и за кого вторая кофета, поняла. Имя шкажи, а то как молиться за него без имени-то? — вцепившись в его рукав, спросила Людочка.

— Платон он, — ответил Семьтонн и снял ее руку с плеча, как мертвого паука.

— Платон, Платон, Платон, — уходила она, бормоча мое имя.

Семьтонн закрыл стеклянную дверь, налил себе выпить и усеялся с видом, который с натяжкой можно было назвать виноватым.

— Подкармливаете сладкоежку? — поинтересовался я.

— Есть такое, — буркнул он, — ее весь центр кормит, она наш талисман — к деньгам приходит.

— А на самом деле? — спросил я. Это уже походило на игру.

Мой вопрос вызвал у него мимолетную улыбку. Так улыбаются те, кому нет смысла скрывать очевидное.

— Ну да, и здесь подстраховался, — он расстегнул ворот рубашки, вытащил серебряную цепочку. Два крестика, звезда Давида, полумесяц со звездой дружно съехали вбок. Он полюбовался ими и убрал за пазуху. — Кольца тоже не простые, они с их молитвами, а печатка, — Семьтонн дыхнул на нее и протер о брюки, — с руной долголетия.

— Серьезно? — оживился я.

— Вполне. Не то чтобы я во все это верил, но в моей ситуации надо использовать любые ресурсы. Да, в чем-то я настойчив и целеустремлен, но не настолько, чтобы утешиться одной надеждой. Вы понимаете, о чем я? Просто боюсь оскорбить вас, согласно нынешним законам.

— Понимаю, — произнес я тоном заговорчщика, — не бойтесь, в собеседники вам досталась абсолютно неоскорбляемая по этой части душа.

— Вера — дело тонкое, — продолжил он, — оно требует самоотдачи, а я человек вспыльчивый, могу и наорать. Подозреваю, богу не нравится, когда на него кричат, поэтому я доверился профессионалу. Людочка — божий человек. Она лопочет с ним на своем языке, а главное — она в него верит и он для нее существует безусловно. Через нее моя просьба скорее будет услышана, чем… ну вы понимаете…

— Через церковь дольше, вы хотите сказать, — уловил я его намек.

— Мне бы не хотелось об этом говорить: зыбко это, чувственно, но представьте, что, наоборот, все реально и материально, а наши чувства и желания предметны, и вам станет ясно, какая там толчея и опт. Церковь — что главпочтамт без обратной связи. И поди угадай, какая из них на него работает, а в том, что Людочка к нему по своей козьей тропке шастает, я уверен. Года три назад с ней разговорились. Она в этом кресле, — он показал на соседнее, — сидела, обо мне плакала, а потом ласково так сказала: «Ничего, Семушка, я буду за тебя в церковь ходить, грехи замаливать. Жизнь вечная всем на небесах обещана, но, может, Он сделает для тебя исключение на земле, раз у тебя обстоятельства», — он замолчал, отхлебнул виски, поморщился и сказал: — Она не такая сумасшедшая, как считают. Мало говорит, но в точку.

— Немного отчаяния, магического мышления — и безнадежный хроник превращается в талисман. Радует одно — это дает больным людям общение и сытость.

— То есть вы не верите? — не унимался Семьтонн.

— Не верю во что? — я закинул ногу на ногу и подпер голову рукой.

— Для начала в бога, — спросил он прямо.

— Допустим.

— И в Людочку не верите? — он подался вперед, в его голосе прозвучали нотки возмущения.

— Семьтонн, я верю, что вы в нее верите и что эта вера поддерживает вас. Для этого мне не обязательно становится адептом, не так ли?

По его реакции я понял, что ответ его устроил. Он расслабился, задумался и вдруг улыбнулся собственной мысли.

— Тем лучше. Если для вас жизнь закончится ничем, то и в самом деле вам нечего терять и вы можете мне помочь с одним делом, — проговорил он нерешительно, почти по слогам.

— Насколько небольшим? Помнится, я посвятил вас в свои планы на сегодня, — заметил я.

— С ними придется повременить, — сказал он более твердо, но, заметив мое недоумение, протестующе замахал руками, расплескивая остатки виски по полу и тораторя. — Прошу, дослушайте до конца, и вы поймете, как это важно. Я суюсь везде со своей идеей фикс, и в этом смысле я на грани помешательства, потому что стеснен во всем, и во времени в первую очередь. Но это моя жизнь, и я имею право. Имею право хотеть жить, сколько мне вздумается, как и вы — умереть хоть здесь и сейчас. На днях мне предложили действительно стоящую вещь… Что не так? Да не смотрите вы на меня как на дурака!

— Семьтонн, считай я вас дураком, был бы уже дома. Вы завладели моим вниманием, к тому же я ценю прямолинейность, — я попытался умоститься поудобнее, привычным движением размял шею и вытянул ноги. — Продолжайте.

— Вы уверены? — с сомнением произнес он.

— Да, — четко кивнул я, не скрывая, что заинтригован.

— Мне предложили год лонг-флоатинга — сна в невесомости. Это, так сказать, альтернатива крионике, когда ты здоров и хочешь поставить жизнь на перемотку. Предложение эксклюзивное, я его как бы заслужил. Я же блог веду, — запинаясь, объяснял Семьтонн. — «Спорим, я тебя переживу» называется. Ник — Семьтонн, уверен, вы слышали. В деле долголетия я вроде гуру, –добавил он смутившись.

Он достал буклет из внутреннего кармана пиджака и протянул его мне. Света от шляпных софитов едва хватало, чтобы разобрать шрифт подзаголовков, но иллюстрации говорили сами за себя. Флоатинг — модная процедура расслабления и депривации чувств, ее проводят в теплой соленой воде, имитирующей невесомость. Но год… не многовато ли? Я пролистал буклет и вернул владельцу.

— Ну как? Нравится? — с надеждой спросил Семьтонн.

— Неплохая идея, но дрыхнуть год — кто на это решится?

— Ради молодости и здоровья? Да кто угодно, — он заметил скептическое выражение моего лица. — Кто угодно из тех, так сказать, у кого и то и другое стремится к нулю. Суть экспериментальной процедуры в том, чтобы усыпить организм, запустить его время вспять, клетки начнут омолаживаться, двадцать лет как рукой снимет. Так мне объяснили. Там будет специальное питание, уход и тренировки. В буклете об этом написано, но вы не прочитали, я заметил. Представитель компании, набирающий группу, уверяет, что эту методику они разрабатывают для дальних космических перелетов, чтобы астронавты не старели.

— Простите, но кто будет тащить в космос тонны соленой воды, десятки ванн и простыней, когда невесомость существует там повсеместно? — съязвил я.

— Ну не знаю, может, суть в методике, а не в ваннах, как вы выражаетесь? К тому же я подозреваю, их истинная цель — бессмертие, а не полеты на Плутон, — понизив голос, произнес Семьтонн.

— Так идите и дрейфуйте, кто вам мешает? — спросил я.

— Эксперимент серьезный. Прежде чем предложить методику правительству, надо доказать ее эффективность на практике, так сказать. Это частный исследовательский центр. Они занимаются вопросом долголетия давно и спонсоры у них солидные. По факту тот, кто хочет принять участие в их эксперименте и быстро вернуть молодость, оплачивает только питание. Так мне сказали.

— И сколько они просят? — поинтересовался я.

— Девятьсот девяносто девять тысяч рублей, — робко ответил он.

— Сомнительная сумма, — я не удержался от смеха.

— Чуть дороже, чем пышные похороны, простите за сравнение. А у меня за душой ни гроша.

— С чего вы взяли, что у меня есть гроши? — произнес я с восточно-европейским акцентом.

— Я продаю дорогие шляпы и могу отличить ротозея от покупателя. К тому же я знаю, сколько стоит ваша футболка, — отметил Семьтонн.

— Допустим… Но я не совсем понимаю, чего вы хотите от меня, — сказал я.

— Мне нужно, чтобы вы согласились на эксперимент, — он заерзал на стуле, — я хочу вас использовать, — ответил Семьтонн и впервые за весь разговор посмотрел на меня в упор.

— Я похвалил вас за прямолинейность, а теперь придется упрекнуть за наглость.

— Меня заверили, что если приведу клиента, то через год меня возьмут бесплатно, и там будет наверняка круче или круче и наверняка. Это мой шанс, понимаете? — в его черных глазах разгоралось пламя надежды, он умолял меня, казалось, еще немного — и встанет на колени.

— И у вас нет ни тени сомнения, что я соглашусь? — спросил я.

— А вы откажетесь? — его взгляд был невыносим.

Я встал, чтобы размять ноги, и прохаживался вдоль полок, сунув руки в карманы, избегая переступать черту на полу у зеркала, за которой врубался оглушительный свет.

— Подумайте, — заговорил Семьтонн, — возможно, вам стоит полежать годик и хорошенько отдохнуть. Остальное успеется. Ну, как вариант. Кажется, вы слишком серьезный и никогда не совершали чудачеств, поступков приятных и бессмысленных, побуждающих совесть обглодать вам кости. Неужели вы хотите хлопнуть крышкой, так и не побаловав себя напоследок?

— Думаю, одного подарка хватит, — я указал на шляпу, оставленную на кресле.

— Я же говорил — вы сноб, — надулся он.

— Ну да, ну да… — я нарезал круги по его магазину, казавшийся теперь крошечным.

Странная мысль закружилась в голове, как на дворовой карусели. Я отругал себя за выпитый виски. Подошел к зеркалу и дал свету стереть мир. Стоял и думал: может, я и правда чертовски устал и от жизни и от себя?..

— Когда надо дать ответ? — спросил я растерянного Семьтонна.

— Лучше завтра, — почти шепотом проговорил он, и я услышал его робкие шаги: один, второй, третий. — Или сейчас… — я не узнал его голос, он был напуган.

— Я соглашусь, — ответил я и отошел от зеркала. Свет погас.

— Почему?.. Нет, то есть я рад, так сказать… Ну, вы поняли… — сейчас он был похож на буддийского монаха: руки сложены в молитвенном жесте и поднесены к губам, а голова кивает в такт каждому слову.

— Вы знаете, что такое свобода, Семьтонн? — спросил я.

— Нет. То есть да. То есть нет. В общих чертах, так сказать… — он закрыл рот ладонью и замер. Его мечта казалась неосуществимой, но подвернулся я, и она замаячила на горизонте. Я стал мостиком, по которому он вот-вот пробежит к счастью. Осталось меня не спугнуть. Одно неверное движение — и все пропало.

— Вчера я уволился, сходил к нотариусу, отписал дом жене, а квартиру с машиной — сыну. Распределил имущество по справедливости, основательно прибрался и стер себя из соцсетей. Мне еще можно позвонить, домой ко мне заехать, только сделать это некому. Жена за границей, у сына своя жизнь. Найми я человека поддерживать свои аккаунты, никто бы не заметил моего ухода. Таков нынешний порядок вещей. Зря вы окрестили меня убийцей, утром о себе тоже так подумал. Зря. Четверть века верил, что смогу, и жить было легче, будто дни считал до побега. Убийство: раз — и готово. Принуждать себя к жизни неизвестно ради чего — это ежедневное насилие и пытка. Я хотел ее прекратить. Представлял, что погружусь в вечный сон без сновидений, в покой. Но слова — пустой звук. Легко думается, как умрешь однажды. Сам или не сам — без разницы, но всякая решимость пропадает, когда однажды превращается в здесь и сейчас. Теперь я свободен. Быть или не быть? Выбор и есть свобода. Не верю в судьбу. Миром правит случай. Вы, сами того не зная, указали на мою мечту. Глубокий сон без сновидений и чувств — вот чем зацепили и, возможно, уберегли. Я так дорожил идеей, что мог сигануть в бездну ради нее. Смотрите, как переплелись наши бредовые мечты, подобное притянуло подобное, чтобы сбыться. Посидеть на дорожку — добрая примета, а прилечь на нее — может стать многим лучше. Пожалуй, мне стоит протестировать безмятежный сон, похожий на смерть. Вдруг она полная фигня, и тогда придется задержаться… — Семьтонн не понял юмора, он стоял со стеклянным взглядом и протягивал буклет. — Кроме шуток, меня не покидает ощущение, будто я упустил в жизни нечто важное вроде не выключенного в доме света, воды или утюга… Где, вы говорите, находится ваша потрясающая спа-усыпальница? — спросил я.

— Недалеко от Ясной Поляны. Это в… — он вышел из оцепенения и тыкал пальцем в сторону стеклянных полок.

— Я знаю, где это, я там отдыхал прошлым летом, — я забрал шляпу и направился к выходу. — Полагаю, сделку можно считать успешной?

— Более чем, более чем, Платон. И все же я не понимаю, зачем такому, как вы, — начал он, подбирая нужные слова, и показал глазами наверх, — туда?

— Не туда, а туда, — я потопал по полу и рассмеялся. — Земля внизу, Семьтонн, опять клише. Может, я уже увидел достаточно.

Я вышел на улицу в стонущий ноябрь. За какой-то час погода испортилась. Налетела пурга, ветер кашлял в лицо снежной мокротой. Я запахнул пиджак, прикрыл глаза ладонью и побежал на стоянку по припорошенной жиже, которая начинала быстро просачиваться в ботинки. Я запрыгнул в машину, как брезгливый кот, согрелся и поехал домой.

Песнь четвертая. Последний ужин

В доме, насквозь пропитанном сандалом, жарко пахло жареной уткой и сочными апельсинами. Сын разжег камин и накрывал на стол.

— Здравствуй, отец мой, — произнес Пашка и поднял руки над головой.

— Здравствуй, сын мой, — ответил я, вешая пиджак в шкаф. — Дурацкое приветствие, не находишь?

— Норм. В нашем мире положено кого-то в открытую боготворить, я выбрал тебя. Ты мой бог, — подмигнул он.

— Прекрати издеваться. Что греешь? — спросил я.

— Утку по-пекински. В честь юбилея куплена и будет разделана на пятьдесят символических утей. Рис от шефа, нарезка, закусь всякая. Поляна благоухает. Смывай микробов и велкам.

Я сел, как обычно, во главе обеденного стола, Пашка — рядом. Богатая трапеза занимала лишь четверть нашей деревянной махины, что некогда вмещала толпу из двадцати гостей. В памяти воскресли образы давних друзей и жены, сидящей напротив, на расстоянии трех бросков солонки юзом, бурные посиделки до утра и ее развеселые корпоративные девичники, на которых я выполнял роль официанта и таксиста. Взяв первую попавшуюся бутылку из четырех, поставленных для разнообразия, сурово спросил:

— Бакарди, в кабинете спер?

— Представь себе, купил. Все три, четвертую выменял на ту, что спер в кабинете, но то был не Бакарди. Не отвлекайся, у меня тост.

Щуплый, с гоголевским каре, тонкими, почти женственными чертами лица, Пашка всегда был ухожен до кончиков ногтей и выглядел безупречно в неизменном черном френче. Ворот белой водолазки напоминал римский воротничок, и сам он в столь стильном, строгом одеянии походил на клирика. Прочистив горло, он встал и выпалил на одном дыхании:

— Отец, Па, предок и тэдэ, поздравляю тебя с днюхой. Тебя, самого сильного, доброго и прикольного представителя человечества, талантливого и небезупречного, как сама природа. Тебя, человека, который однажды не пожалел на меня генетического материала и, надеюсь, об этом не пожалеет. Будь рядом маман, она бы влепила мне подзатыльник за то, что я начал не со здоровья и долголетия и не закончу любовью с прилагающимися земными и неземными благами, положенными всякому по умолчанию. Но я говорю, что думаю, и хочу выпить за то, что ты есть. Просто классный, настоящий, без всяких но, если, и точка, — он чокнулся со мной, осушил стакан и с размаху поставил его на стол.

— Спасибо, красноречивый потомок.

Его слова тронули меня. Выпив, я смотрел на донышко и смаковал на губах легкий привкус праздника. В душе зрел ответный тост, но тут Пашка протянул первый подарок.

— От Ма открытка, держи.

На оборотной стороне видовой открытки побережья Испании размашистым почерком было написано: «С днюхой, старый хрыч! Желаю тебе научиться-таки наслаждаться жизнью, как я. Поверь, аппетит приходит во время еды, и полтос — лучшее время переходить к десертам». В нижнем углу вместо подписи красовался перламутровый отпечаток помады с губ. Вполне в ее духе. Я отложил открытку и задумался.

— Ты расстроен? — Пашка вглядывался в мое лицо.

— С чего бы? — соврал я чистосердечно. — Она не забыла обо мне, обозвала и поцеловала. Разве не повод для радости?

— И ты не ревнуешь ее к «десертам»? — он взялся за утку, положил себе в тарелку любимые крылышки, мне — несколько кусочков грудки и полил их оранжевым соусом.

— Нет. Твоя Ма все же прелесть. Глупо говорить: подрастешь — поймешь, но это так. Иногда, чтобы спасти любовь и брак, надо развестись. Мы вырастили тебя, и каждый пошел своей дорогой, пока не поздно. Она влюблена в жизнь, а к жизни ревновать глупо.

— Никогда не мог ее понять и вряд ли смогу простить, — сказал он, отвинчивая крышку у бутылки с ромом.

— Простить за что? Тебе было семнадцать, — возмутился я.

— Я не о себе. Как ты мог ее отпустить?

— Элементарно. Закрыл глаза и разжал руки, — показал я.

— Па, я серьезно. Она же была с тобой счастлива, — проговорил он, не отрывая взгляд от льющегося в стакан рома.

— Ключевое слово «была». Была счастлива со мной, а потом захотела быть просто счастливой, и имеет на это полное право. Почему ты поднял эту тему сейчас? — спросил я.

— Из-за открытки, глупой открытки, Па. Она могла позвонить. Открытки — это ненормально. Ты и тут найдешь ей оправдание? — напирал он.

— Это обида. Ты влез в мою шкуру и все-таки говоришь о себе. Вылезай, ради бога, она тебе не по размеру. Разве я похож на человека гораздого принести себя в жертву? Похож на того, кто отпускает любимую женщину и тут же сворачивается на полу, чтобы, сопя, состариться в уголочке? — сурово ответил я и сам себе поверил.

— Па… — отпрянул Пашка.

— Не папкай. Когда я говорил, что мы с мамой были вместе, пока растили тебя, это не значит, что мы замуровали себя в доме и не могли разбежаться. Могли. Еще как. Но нам нравилось жить вместе и с тобой. Мы были счастливы, и трудно было определить, где заканчивается один из нас и начинается другой. Это называется семья. Женись, тогда и поговорим, теоретик. Ты вырос, но мы не перестали любить тебя как ребенка. Взрослые тоже перерастают отношения, но не перестают любить, разлетаются по миру, но сохраняют душевное родство. Как-то так, Паш.

— Иллюзорное родство, — подметил он.

— Допустим, — хмыкнул я. — Но я рад, что у нее хватило смелости обрубить концы и отчалить от всего привычного до скуки. Я восхищаюсь ее поступком.

— А как по мне, так она тебя кинула и сбежала. Повода для восторга не нахожу.

Я резко вскочил на ноги.

— Подожди, сейчас вернусь, — поставив разговор на паузу, пошел вглубь дома.

Во всех приличных домах семейные фотографии стоят на каминной полке. Мой дом не был приличным в этом отношении. Каминная полка пустовала. Фотографии хранились где-то наверху, в кабинете или в спальне. Я примерно представлял где. Терпеть не мог придурошных фоторамочек, выставленных напоказ в напоминание о том, как здорово было когда-то. К тому же они притягивают пыль и любопытные взгляды случайных людей, приходящих явно не для знакомства с моей вышколенной биографией. Перепрыгивая через ступеньку, влетел в кабинет, пробежался по книжным шкафам, сунулся в комод, в нижнем ящике среди рукописей отыскал фотоальбом. Выдернул первую попавшуюся фотку Веры, спустился вниз и, показав Пашке фото, спросил:

— Вот твоя мама, посмотри на нее и скажи, заслужила она старость со мной?

Пашка смотрел на нее, будто видел впервые. Пристально, жадно. И вдруг отвернулся, а я не смог. Ее красота завораживала. Пашка унаследовал ее, и, если бы родился девочкой, я бы сдал его в монастырь. Недавно в витрине киоска на обложке журнала я увидел знакомое лицо и прильнул к стеклу. Это была прекрасная Галь Гадот, из-за нее я пропустил свой автобус. Точь-в-точь Вера в молодости. Я помню ее глаза и взгляд — то уверенный, дерзкий, то глубокий, нежный. Им она меня и зацепила, я пошел бы за ней на край света, но она осталась со мной, выбрала меня.

— Неважно, — сказал он и продолжил есть. — Ты не заслуживаешь жизнь без нее.

— Спорный вопрос. Если бы все повторилось, я бы отпустил ее снова, потому что нельзя человека сделать счастливым. Осчастливить на миг можно, а сделать счастливым против воли — нет. Сколько ни старайся, — я убрал фото вместе с открыткой на край стола.

— Вот тут ты ошибаешься, Па. Можно, еще как можно.

Он выпрямил спину, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, поправив пуговицы с гравировкой «ПАН» на рукавах. Я не понял, что она значит, но было не до того.

— И как ты себе это представляешь? — поинтересовался я.

— Я над этим работаю, — ответил Пашка.

— Стоп. Что?! — не сдержался я.

— Да-да, — продолжил он тоном лектора. — Я тебе не говорил, но это не то же самое, что врать. Мы общаемся раз в полгода, а события происходят чуть чаще. Да-да, я заработал на собственный проект. С прошлого мы свалили и лабораторию купили. Миха Гений в ней безвылазно живет, циферки считает, перепроверяет мою догадку. Ошибаться нельзя, мы на себе пробуем — и пока работает. Кажется, мы нашли решение всех человеческих проблем. Тумблер нашли. Названия у проекта нет, не придумали, между собой зовем его «Счастьем». Знаю, ты не любишь спойлеры, одно скажу: ты будешь мною гордиться.

— Святые скептики, где-то я это слышал.

Теперь я принял его позу, скрестил руки и закинул ногу на ногу. Мы сидели напротив, как отражение друг друга.

— В этот раз будет иначе, — гордо заявил Пашка.

— Свежо предание. Ей-богу, почему ты не можешь работать без сверхусилий и сверхценных идей? Ты не похож на романтика. Прости, но я не вижу пользы для людей в твоих проектах вроде «Дудочки для крыс» с музыкой в торговых центрах. Это чистой воды манипуляция, от нее выигрывают только торговые компании и банки, выдающие кредиты, — я сделал ход.

— Не только, и я не подорожник, чтоб быть полезным, — парировал Пашка. — Па, я необих, изучаю поведение людей, моя работа — контролировать, прогнозировать, управлять. И в этом я преуспел. Если бы нырнул в психологию, как хотела Ма, то заблудился в человеке на всю жизнь, потому что сознание — это лабиринт, а подсознание — лабиринт в лабиринте. Даже психиатрия, претендующая на всезнайство, — не наука, а богословие. Там бы я был полезным, с вашей точки зрения? — он сделал акцент на слове там.

— Сомневаюсь, — покачал головой я и плеснул себе рому.

— И правильно делаешь. Меня привлекают только толпа и поведение человека в толпе. Поэтому я пошел в нейромаркетинг и подался в технологи, будь они неладны. Здесь все заточено на механику: мотив — стимул — реакция. Это научная магия. Да, сначала я очаровался силой. Казалось, мы подчинили природу и можем вертеть людьми как захотим, а потом испугался, что заиграюсь и замараю руки кровью. Уговаривал себя, что в любой момент выйду из игры, ведь подобных мне тьма, и не я, так другой возьмет заказ. Потом взял последний, провел в Думу чемпиона, который двух слов связать не мог. Помнишь то чудо тупее паровоза, что веслами махал быстрее всех в стране? — я кивнул. — Очень важное качество в политике, но за него отвалили. Знаешь, я могу заставить весь город прыгать на одной ноге и кидать в проезжающий грузовик деньги. Меня не поймают, никто ничего не докажет. Мы шаманы, иллюзионисты, мы вне закона и работаем на тех, кто сами себе закон. Это круто и гадко, Па, — он сжал губы и умолк, налил до краев и выпил залпом. — Хватит фокусов. Мне скоро двадцать пять, и я до фига понял: и то, что сам себе не принадлежу, и то, что используют меня, и то, что мир — фальшивка. Все врут. Неважно, по какую сторону стоять, лжецов или обманутых, потому что каждый в итоге обманывает до кучи и самого себя. Чуешь, что мне остается? Уйти в утиль или создать последнюю несокрушимую иллюзию. Надеюсь, после люди будут счастливы, а мои коллеги-долбоящеры останутся не у дел. Я тоже, но мне пофиг.

— Мне казалось, тебе нравится твоя работа, ты азартен и любишь побеждать, — сказал я.

— Любил, но победа победе рознь, — он опустил голову, и волосы закрыли его лицо. — Пусть я был наймитом и выполнял заказы — чем мне успокоить совесть? Тем, что я вышколенный киллер с М200, а не маньяк из переулка?

— Выходит, все-таки совесть… Любопытно. Людей пожалел? — спросил я.

— Чего их жалеть, им так удобно и выгодно. Это очевидно. Говорю же, я не фрейдист, чтобы искать истоки их инфантилизма. Мы работаем с готовым продуктом, создаем им подложный мир, пичкаем образами, обещаниями, водим на поводке веры и надежды, рисуем завтра, куда они не попадут никогда. Наша цель — формировать стимулы, закреплять навыки, поведенческие реакции, передающиеся по наследству, во благо всеобщей кротости и послушания. Высокая, высокая цель, — сгримасничал он. — Не их я пожалел, себя пожалел, время убитое, способность видеть только видимое, черт бы ее побрал, ну и знания, которые, как меч самурая, в хозяйстве не пригодятся. А на войну я больше не пойду.

— Отвоевался, значит?

— Вроде того. На днях мне вручили губернаторскую грамоту за особый вклад в развитие общества региона. Я поржал над формулировкой, а потом напился и приснился мне странный сон. На холме стояли люди в белом, человек сорок, а я сидел поодаль на изумрудной траве и листал ленту в телефоне. Они явно ждали от меня чего-то, но что — понять не мог. Видел, им скучно, и включил музыку. Она была грустная, и они заплакали. Взрослые, дети, старики утирали слезы. Они не утешали друг друга, а смотрели на меня как на источник печали. Тогда я сменил мелодию на весёлую, и люди бросились в безудержный танец. Они вскидывали руки, трясли лохмами, прыгали, кружились — безумие нарастало, пока наконец они не выбились из сил, тяжело дыша. Я озадачился и нашел мелодию, что вдохновляет меня во время работы, Uzh Melody. Они прислушались, привели себя в порядок и потом смотрели на меня долго, будто прощались. Взгляд их был ясный, светлый. Не сказав ни слова, они бережно взяли детей на руки и двинулись прочь. В тот момент я осознал: они получили то, за чем пришли. Теперь этот сон преследует меня. Я долго размышлял и понял, зачем они потревожили мой покой, и что я им должен дать. Уверен, сон вещий и сбудется, — добавил Пашка.

— Сны и муки совести, толпа и музыка. Не знаю, но первая ассоциация — это твой проект «Крысылов» для гипермаркетов. Ты пробовал трактовать сон, а не воспринимать буквально? — спросил я.

— Иногда банан — это просто банан, Па. Люди разные, но устроены одинаково. Упрощает задачу и то, что до них никому нет дела. Жалость — это не про меня. Я эгоист, единственный ребёнок и всё такое… Когда понял, что многое могу сделать с ними и для них, то прислушался к своим желаниям. А хочу я выходить на улицу и видеть счастливые лица, а не грустные рожи. Бесит меня фон, и изменить его — моя цель. — Он криво улыбался и дирижировал стаканом, предлагая выпить. — Представь себе, заглянул в сонник… Нет-нет, подожди. Я высоко ценю человеческую наблюдательность. Оказывается, видеть себя в чёрном — к смерти близкого. Белые одежды говорят о божественном вмешательстве в дела мои скромные. И то и другое — дрянь, поэтому буду понимать сон буквально: люди приходили ко мне за счастьем.

— Это попахивает утопией, чем-то из рода фантастики, — я закурил стик, чтобы не вставать к окну.

— Давай так: сначала сделаю, потом расскажу. Если испытания пройдут успешно, я осчастливлю целый город. Разве не здорово? Па, ну серьезно, разве ты не хочешь в одночасье стать счастливым? — спросил Пашка.

Я чуть не подавился.

— Что значит стать? Мне и так хорошо, — ответил я.

— Па, мы вроде теперь начистоту — и снова ложь. Я отдал пьесу, которую ты мне дал почитать, своим экспертам. Они утверждают, что текст написан человеком, находящимся в глубокой депрессии.

— Господи, ну хоть кто-то догадался, уж думал, помру нерассекреченным, — ответил я, выпустив дым в потолок. — Наконец-то можно признаться: я никуда не уезжаю, это отмазка, скоро меня найдут с дыркой во лбу. Маски сброшены. Финита ля комедия.

— Не перебивай меня, — продолжил он. — Тогда я стянул из комода другую рукопись и тоже отнес им, разумеется, не сказав, кто автор. Второе заключение было таким же, но с нелицеприятным дополнением, — он оттянул ворот водолазки вверх, склонил голову набок и вывалил язык. — Я сказал, что знаком с автором, что он человек веселый, жизнерадостный, но они были непреклонны. И знаешь, я им верю.

— Все это интересно, Паш, и твои эксперты — молодцы, хорошо соображают. Только, видишь ли, в чем дело, со мной у них вышла промашка. Всякий мыслящий человек несет в себе страдание, но оно не имеет ничего общего с депрессией, которую с легкостью диагностируют у каждого второго и жадно лечат, — парировал я.

— Ты хочешь сказать, что люди, работающие крутые корпорации, споткнулись на тебе?

— Уже сказал. Можешь поднимать их и уносить на исходные позиции. Я не противник психоанализа, более того, в чем-то они правы. Но! Между «я устал» и «мне надоело» лежит пропасть. Так вот, я не устал и могу прожить столько же, было бы желание.

— Так ты не пошутил? — озадаченно спросил он.

— Нет. Мы не выбираем, когда рождаться, но у нас есть возможность вовремя уйти. Это трудно, ведь биологически мы зависимы от внутреннего завода и вынуждены ждать, когда он закончится, — Пашка повел бровью. — Когда я говорю «мы», то имею в виду похожих на себя. Остальные, конечно, не ждут. Люди вообще жизнелюбивы, они боятся умирать и просят других без конца проворачивать ключик у себя на спине, чтобы задержаться тут подольше. Я же сделал все задуманное и увидел достаточно, а без желаний и стремлений не вижу смысла коптить небо. Прости, не собирался поднимать эту тему, думал ограничиться запиской, — я вытянул из держателя прогоревший табачный стик и закатил его под тарелку.

Пашка встал и начал ходить по залу, заложив руки за спину и опустив голову. Иногда он останавливался, смотрел перед собой, с силой втягивал воздух, шумно выдыхал и шел дальше. Я смешал коктейль из Мохито, выпил, закусив обветренным икорным бутербродом и смешал новый. Некоторые черты характера Пашки меня раздражали, но его привычку думать я обожал. Он не говорил первое, что придет в голову, не заполнял паузы словесным мусором. Если ему требовалось время подумать, он его брал, и брал столько, сколько нужно. Он остановился, облокотившись на спинку стула.

— Я не вправе влиять на твое решение. Просто скажи: когда? Есть вещи, которые мы делаем из интереса, но есть и те, что совершаем во имя и ради. Мой проект не забава. Я мечтал удивить тебя, но не знал почему. Теперь понял. Ты говоришь, будто увидел все, тогда скажу тебе: ты заблуждаешься. Уверен, когда увидишь мой мир, ты останешься. И маленький спойлер: ты снова будешь не один.

— Любишь ты говорить загадками. Делай что делаешь, и будь что будет. Ты уже удивил разительной переменой в себе — считай, дело сделано. Мне приятно, честное слово. Не торопись. Сам знаю, что такое дедлайн, как он нервирует и сказывается на результате. Не надо «ради» и «во имя», прошу. Утром мои планы изменились. Представь себе, иду покупать шляпу, встречаю странного типа, слово за слово, он делает мне заманчивое предложение, и я соглашаюсь.

Я понимал, что история с Семьтонном — полная шляпа, особенно если пересказывать ее в сжатой форме. Пашка бы меня точно высмеял. В смятении чувств я достал помятый буклет из заднего кармана, помахал им и бросил на стол:

— Тут я собираюсь провести год, самозабвенно релаксируя, потом посмотрим, — мой голос не дрогнул, и, довольный собой, я переключился с напряженного разговора на салат.

Пашка изучал буклет с холодностью криминалиста. Он закинул ногу на ногу, используя верхнюю как перекладину, поставил на нее локти, вытянул руки перед собой, сгорбился и уставился в телефон, набирая в нем текст большими пальцами со скоростью колибри. Мыслитель Родена, версия 2.0. Он что-то искал и параллельно с кем-то переписывался. Его телефон несколько раз пикнул. Читая сообщения, он морщил лоб, хмыкал, нукал и отвечал на сообщения, хитро прищуриваясь. В ожидании вердикта я подошел к окну. Ветер стих, валил снег и таял, не долетая до земли. На дорожке собирались лужи. Отклонившись, я увидел в отражении огонь в камине, потом снова улицу, потом огонь и завесу снега одновременно. Необыкновенное ощущение посетило меня — забавное, что ли. Вдруг заметил свою тень, заслонившую половину окна, отпрянул, отвернулся и присел на подоконник с чувством, что оказался в первом ряду. Пашка прокашлялся.

— Значит, так. Их страница не актуальна. По факту был совковский санаторий. Какое-то время он проработал как спа-курорт, сейчас рекламы нет, но, судя по налогам, у конторы аншлаг. Поразительная честность. Однако мир слухами полнится, и весьма интересными. «Логос групп», «Логос групп»… Идиотское название даже для филиала. Вроде «Смысл компани». Па, ты в курсе, что будешь лабораторной крысой? — спросил он.

— Да, и меня это не смущает. Заметь, элитной лабораторный крысой. За безмятежный сон заплачу без рубля миллион. Мне понравилась идея отключки без полного отключения. Бонусом идет омоложение, оздоровление и прочая ерунда, что не интересна, но может пригодиться, если я решу состариться, — сказал я непринужденным тоном.

— О побочных эффектах тебя предупредили? С мозгом шутки плохи. Депривация чувств хреново сказывается на психике. Не боишься проснуться молодым и чокнутым? — он постучал пальцем по виску.

— Не хотелось бы. Спрошу на месте. Люди знают, на что идут, я знаю, на что иду, но риск должен быть оправданным. Уточню. Посмотрим, — ответил я.

— На что ты собрался смотреть? Тебе скажут то, что ты хочешь слышать, ведь ты им нужен и твои бабки тоже. Ты на крючке из-за странного желания спать, а вернее, из-за нежелания уложить себя насовсем немедленно, если я правильно понял. Ты устал, Па, настолько устал, что уже ничего не хочешь и потому решил взять паузу, — Пашка отклонился и сцепил руки на затылке.

— Даже если так, что с того? — под разрядился, и я отложил его в сторону. — Чем я рискую?

— А как же Ма? — спрашивал он спокойно. — Как ей объясню, куда тебя понесло?

— Никак. Записка на столе, — угольки стыда в душе занялись пламенем, но отступать я не хотел.

— Понятно: не ты, так тебя. На их косорукость полагаешься. Если я попрошу тебя не ехать, ты откажешься от своей затеи? — он опустил руки и уперся в стол.

— Прости, но нет, — эти слова дались с трудом. Я знал, что, проснувшись утром и протрезвев, приду к тому же решению и разговор придется начинать сначала.

— Понятно. Теперь моя очередь отпускать. Когда едешь? — спросил Пашка.

— Завтра, — ответил я.

Он полез в карман и достал коробочку.

— Кажется, мой подарок неожиданно обрел актуальность, — констатировал он, протягивая ее мне.

Я развернул подарок, на бархатной подушечке лежало серебряное кольцо ручной работы. Кольцо Соломона. Гравировка знаменитых фраз «все проходит» и «и это пройдет» была выполнена на греческом. Для безымянного оно оказалось великовато, я надел его на указательный палец правой руки и тут, присмотревшись, увидел надпись на ребре: «Ничто не проходит».

— Спасибо, Паш.

— И кто все будет доедать, для кого я столько заказал? — он широко улыбнулся и погрозил пальцем. Серьезность и печаль улетучились, будто не было меж нами внезапных откровений и напряженной беседы. — Все, Па, я врубаю кино. Бодрый боевичок, под него еда и бухлишко исчезнут без следа, и труды с микроволновкой не пропадут, — Пашка включил плазму, висевшую напротив стола, на экране появился поезд, летящий по ледяной пустыне прямо на нас. — «Сквозь снег». Годится. Едим. Внимаем, — он притянул к себе утку и, покривившись, сказал: — Фу, дохлая, холодная. Я пошел греть.

Песнь пятая. Комната без стен

На следующее утро я завтракал в самолете, летевшем рейсом Москва — Сочи. День спустя лежал, покачиваясь, на голубых простынях, облепленный датчиками, в мягком чепчике с электродами и говорил с доктором, закрывающим мою капсулу, похожую на футуристический гроб. Конечно, я все подписал. Они были чертовски убедительны, а их аргументы железобетонны.

Маленький санаторий, расположенный не так высоко в горах, как предполагал, но далековато от селений, оказался доверху набит вооруженной охраной. Совершенно не страшной, напротив, красивой и безупречной, как президентский полк, но отбивающей всякое желание лезть на рожон. Еще стоя на проходной, я разглядел среди зарослей кустов и бамбука пустоглазые корпуса бывшего санатория, обвитые плющом, а вдалеке — белый купол вроде тех, что устанавливают на спортивных аренах. Дернулся, чтобы уйти, но не тут-то было. Кто-то ухватил меня за плечо и шепотом объяснил, что охрана необходима, чтобы защитить секрет, важный для каждого из нас:

— К нашей лаборатории не ведут указатели от аэропорта, — сказал владелец тяжелой руки. — Волноваться можно, паниковать не стоит, а то придется отделить вас от группы и работать по индивидуальной программе, а это встанет дороже. Сохраняйте спокойствие — и сэкономите на дополнительных услугах, которые всем по вкусу, — рука отпустила плечо и слегка подтолкнула вперед, почти ласково. — Чувствуйте себя как дома, господин Орос.

Функцию денег в этой мутной истории я понял сразу. Заплативший, уверен, что контролирует все. Люди действительно вели себя непринужденно, предвкушая не дешевое чудо. После беглого медосмотра, у нас взяли пару пробирок крови и установили внутривенные катетеры. Одежду попросили сдать, оставив только нижнее белье, и в таком виде пригласили пройти в капсульный зал. Все восторженно сравнивали его с космической станцией, а я — с навороченной палатой интенсивной терапии. Капсулы сна, их блеск, магический голубой свет и запах как от новеньких авто — все манило, завораживало, а потому никто не обратил внимания на инфузоматы. Мог бы предположить, что с их помощью нас собираются кормить, но, насколько мне известно, белковое питание не подают через электронные капельницы. Значит, усыплять нас собрались не волшебными ваннами. Группу вплотную подвели к центральной капсуле, открыли ее, еще раз подробно рассказали о процедуре флоутинга и дали потрогать водяной матрас. Ординатор взахлеб рекламировал свойства матраса, включая противопролежневые. Я сострил, что если сон будет медикаментозный, то противопролежневость кровати кстати, ведь в коме не поворочаешься. Другие пропустили замечание мимо ушей, их интересовало, можно ли в виде бонуса сбросить несколько килограммов, несколько десятков килограммов и как это закрепить в допсоглашении.

Персонал улыбался и разговаривал с улыбкой. Видимо, она была дресс-кодом, и только бородатый доктор, крутившийся рядом, казался нормальным. Он услышал мою ремарку и быстро отвел меня в сторону, чтобы я не сеял панику. Оставшись с ним наедине, я подавил желание выпытать у него правду. Обстановка, продвинутое оборудование, обходительный персонал, безупречные договоры — все говорило о том, что они те, за кого себя выдают, — ученые-частники, мечтающие заполучить космический контракт, а я обычный параноик. Будь я чокнутым профессором с идеей фикс разгадать секрет вечной молодости, разве я не поступил бы так же? Без возможности экспериментировать на людях не продавал бы богатым буратинам промежуточные результаты работы под видом омолаживающих процедур и прочей фигни? Прикинул, что и псевдоолимпийский комплекс — тоже удобная штука. После проведения эксперимента я бы сворачивал и переносил лабораторию в другое место. А по возможности переносил бы ее вместе с клиентами, во избежание проблем с законом. Мы стояли на открытой площадке второго этажа, облокотившись на металлические перила, и наблюдали за суетой внизу. Десять массивных капсул образовывали полукруг, по полу к ним тянулись разнокалиберные кабели и шланги, а сверху на кронштейнах спускались горизонтальные консоли.

— Тяжело, наверно, все время переезжать, — я удивился тому, что сказал это вслух.

— Да, но со временем привыкаешь, — ответил доктор и пригладил бороду.

Надобность задавать вопросы отпала. Мы понимали, о чем молчим, и будто играли в гляделки. Он не отводил глаз, я же искал в нем малейший намек на сочувствие. Вдруг он спросил:

— Зачем вы здесь?

— Решил хорошенько выспаться, — я старался не моргать.

— Не поверю, что сами, — его бледно-серые, как мартовский лед, глаза начали оттаивать. Кого-то он мне напоминал, но я не мог вспомнить кого. Слишком холоден он был, а таких людей я не встречал.

— Один чудак уговорил на спонтанный поступок, и вот я перед вами.

Он наклонил голову, но не отвел взгляд и смотрел исподлобья.

— То есть вы здесь по чужому билету? — спросил он.

— Не совсем, у приятеля не хватило денег на билет. Попросил прокатиться разок, чтобы его затем бесплатно взяли. Так он сказал. Хоть это правда? — мне захотелось отвернуться, внутри тикал таймер и говорил, что в гляделках я иду на рекорд.

— Правда, — ответил доктор и отвел глаза.

За спиной пикнул магнитный замок. Из стеклянного куба управления вышел сияющий ассистент и предложил последовать за ним. Клиенты занимали капсулы, а моя с краю пустовала. Доктор быстро сменил тему. Спускаясь по лестнице, он воодушевленно жестикулировал, рассуждая о безосновательности моих опасений по поводу побочек процедуры и заверял, что круглосуточный мониторинг гарантирует мою безопасность. Мол, если что-то пойдет не по плану, медики меня разбудят, а фирма вернет деньги и принесет извинения. Но все пойдет как по нотам. Осечек не бывает.

Из сложившейся ситуации было два выхода. За первым меня ожидало возвращение домой после омолаживающей спячки, а за вторым — смерть, быстрая и безгрешная. Двойная выгода, короче, но я существо живое и в самый последний момент сдрейфил.

— Вам удобно, нигде не жмет, не давит? — интересовался доктор, поправляя мою шапку с датчиками.

— Нет. Все хорошо. Спасибо. А как быстро я усну? — я попытался сесть, плюхнулся на спину, по матрасу пошла волна.

— Мы же все обговорили. Я закрою капсулу, и данный вопрос потеряет актуальность. Вы расслабитесь, распрощаетесь с реальностью и оседлаете медленную волну сна длинною в год — в этом вся прелесть, — его голос звучал монотонно и ласково, будто он успокаивал ребенка.

— А вдруг мне что-то понадобится? — желание вылезти и убежать росло.

Доктор закатил глаза и выдохнул.

— Если понадобится, постучите или махните рукой. Мы заметим, но я буду крайне удивлен, если у вас получится, — на его лице нарисовалась улыбочка.

— А вдруг я умру? — я перестал сражаться с водяным матрасом, лежал и не шевелился.

— Мы узнаем об этом первыми. По крайней мере, это не будет на вашей совести, — проговорил он загадочно и подмигнул.

— И сколько таких, как я, на вашей? — спросил я с издевкой.

— Вам соврать? — к нему вернулась невозмутимость.

— Нет, спасибо. Просто не подозревал, что открою в себе клаустрофобию и испугаюсь постельки с крышкой. Вполне здоровая ассоциация, но разволновался не на шутку. Ладно, поехали, — ответил я и заставил себя улыбнуться.

Доктор нажал кнопку на панели — и крышка моего футуристического гроба медленно опустилась. Внутри зажегся приятный голубой свет, как и снаружи, как на картинках из буклета. Я прикрыл глаза и расслабился. В следующую секунду мелькнула мысль попросить воды, тут же подумал, что стоит выжить, вернуться и предупредить Семьтонна, чтобы он не вляпался в это дерьмо, — парень-то он неплохой, жалко, если пропадет, — потом почувствовал жжение в руке, сообразил, что дело в катетере, не припомнил, когда они успели его подключить, и вырубился.

Готов поклясться, вначале я пребывал в полусне. Тишина и состояние невесомости доставляли удовольствие. Засыпал ли я или меня усыпляли, но черные ямы обещанного забытья сменялись красочными сновидениями. Сколько бы ни старался открыть глаза, ничего не получалось. Многажды мне казалось, что не сплю, а встаю, выхожу из капсулы, тайком покидаю базу, возвращаюсь домой, прошу прощения у Пашки, бегу к Семьтонну с разоблачительной историей наперевес, он слушает, обещает не ехать. Сны наслаивались друг на друга, забывались, и все повторялось по накатанному.

Я почти потерял связь с реальностью, пока однажды не произошло нечто странное. Вдруг очнулся. Очнулся лежащим на холодном кресте в окружении кричащих людей в защитных костюмах и масках. Дернулся, понял, что привязан, попытался закричать и зашелся жалким кашлем, подавившись интубационной трубкой, торчащей изо рта. Едва успел сообразить, что происходит, как мое тело сковала судорога, и в ту же секунду в голове взметнулось адское пламя. Больше ничего не видел и не слышал. Пламя поглотило все и вся. Отрезанный от мира неведомым пожаром, я только чувствовал. Чувствовал, будто падаю в ожившую темноту спиной назад, широко раскинув руки, долго-долго, ощущая тяжесть своего тела, невероятную тяжесть, стремительно несущую меня в пропасть. Я так и не узнал, чем закончилось падение.

Вновь открыв глаза, понял, что нахожусь в комнате. Странной комнате без стен. Всюду был свет. Невыразимо яркий, сочный, первозданный и ровный. Воистину совершенный. Я смотрел по сторонам, искал мощные лампы и прожектора, но не нашел. Видимо, само место было светом. Потолка и пола тоже не было. Точь-в-точь как в примерочной у Семьтонна. Но здесь иллюзия вышла за пределы зеркала и захватила пространство. Тем не менее я осознавал, что верх — это верх, а низ — это низ, и только мое зрение не позволяло увидеть его границы, ведь я практически ослеп. Очевидная догадка рассмешила. Я хохотал как умалишенный, пока не выдохся. Обхватил голову руками и тут же остолбенел. Голова пропала. Осторожно посмотрел вниз, опустил руки и ничего не почувствовал. Меня тоже не было. Тело исчезло.

Почему-то не запаниковал, а стоял как вкопанный и прислушивался к себе. Я понял, чего мне недостает. Боль — вечный спутник человеческого тела — она улетучилась, а на освободившееся место хлынула невероятная легкость. Мой дух был спокоен и чист, будто одним порывом с него снесло хлипкие нагромождения тревог, надежд, страхов и не осталось ничего, кроме меня. Вдруг почувствовал, что свободен. Наконец-то по-настоящему свободен. Я снова осмотрелся и оценил иронию момента. Неужели надо было оказаться здесь, чтобы понять и почувствовать, что есть свобода. У меня не было легких, чтобы дышать, но знаю, тогда я дышал полной грудью. Вместе со мной дышала комната без стен и свет ее, и я был этим светом. Счастливый и очарованный.

Тут-то я и понял, что умер.

Песнь шестая. Смерть Платона

Что бы ни говорили о загробном существовании, все сходятся в одном — это навсегда. Мое «навсегда» выглядело как полдень в Антарктиде. От меня осталось сознание, голос, слух, зрение, при том что смотреть здесь было абсолютно не на что, а слушать нечего. Я был ничем в нигде, и первое, что обнаружил, было время. Я сделал это открытие, когда исследовал комнату, продвигаясь вперед робко, медленно, затем быстрее, еще быстрее, чтобы найти ее границы.

«Где скорость, там и время, а значит, вечность покажется вечностью», — прикинул я и заметно огорчился.

Как бы далеко я ни забирался в путешествиях, видел лишь бескрайнюю пустоту, но даже в ней, безликой и однообразной, место, где появился на свет, оставалось по особому притягательным. Я чувствовал с ним связь и не хотел покидать.

Я не мог закрыть глаза и не спал, ослепленный светом, предоставленный сам себе, наедине с собой. Временами становилось скучно. Вскоре я научился молчать и наслаждался тишиной. В жизни бывали моменты, когда бессмысленные беседы с самим собой доводили до исступления. Я ложился на диван, слушал музыку, смотрел в окно на небо или дремал. К счастью, в моей памяти хранилась богатая фонотека, и сейчас я врубал любимые мелодии на всю катушку. Скоро и это занятие надоело. По моим прикидкам, я болтался тут около месяца, и мои шансы на спятить росли. Комната без стен не могла быть одиночной камерой в тюрьме вечности. С ней было что-то не так, и я должен был разобраться что именно.

Внезапно меня осенило. Генделя в рок-обработке я проигрывал в памяти, но желание слушать его громче, привело к тому, что вскоре музыка сотрясала все пространство. То же было и с другими мелодиями. Мне показалось, даже свет стал мягче, пока звучала соната Бетховена. Я решил проверить догадку, включил в башке «Слезу» Вагнера и, увеличивая громкость, наблюдал за происходящим. Свет не изменился, но определенно музыку я слышал снаружи, а не в себе, чем бы я ни был. Представил, что она льется из колонки, мысленно перенес ее влево. Она стала звучать оттуда, потом отправил ее за спину — и стал слышать позади себя. Представил, что выключаю свою маленькую черную цилиндрическую колонку с потертым зеленым ремешком и встроенными часами, голосовой командой «спи» — и она затихла, пикнув на прощанье. От неожиданности я ойкнул. Мне понравилось то, что я увидел. Прямо у меня за спиной стояла моя задрипанная колонка, и теперь у меня были часы, которые показывали 12:00 по полудню. Небольшая проблема состояла в том, что я не мог прикоснуться к ней, взять и обнять как родную, но то, как она здесь оказалась, стало ключом от всех дверей.

Долго я возился с единственной игрушкой, и убедился, что она не галлюцинация, а в прямом смысле плод моего воображения. Колонка прекрасно реагировала на голосовые команды, но не отвечала, да и часы все еще показывали 12:00. Решил, что они сломались и забил на них. Плейлист был коротким, поэтому я добавил туда музыку из памяти. Это было похоже на перенос файлов с устройства на устройство. Здесь не было интернета, радио не ловило, и тогда мне пришла идея создать свою радиостанцию. В течении жизни множество песен играли фоном и не запоминались. Где-то же они должны были осесть. Назвал радиостанцию «Свет», включил. К моему удивлению, она действительно стала транслировать все подряд. Для первого раза неплохо, однако не идеально для перфекциониста. Я не поклонник радио, но тут сообразил, что музыку надо рассортировать, и не из любви к искусству, а из нелюбви к некоторым жанрам. Так появилось мое собственное «Русское радио», мои «Европа», «Ретро», «Шансон», «Рок», «Falk», «Рор-Music», «Классика». Только затем я отстал от колонки, выключил ее, погрузился в тишину, всем существом понимая, чего мне не хватает на самом деле. Без Генделя с Бахом из динамиков я бы перекантовался пару тысяч лет, проигрывая их в своем нигде.

Здесь не на что было смотреть. Свет — это хорошо, во тьме я бы загрустил. Во тьме пришлось бы сочинять свет — непосильная задача. Убей, не знаю, как вообразить свет. Можно представить солнце, огонь, свечу, лампочку, в конце концов, а свет, обычный или такой, как здесь, представить не смог. Так бы и остался в темноте до конца времен или выудил из памяти ночник. Потом бы люди спрашивали: откуда берутся черные дыры, откуда берутся черные дыры?

Опыт с колонкой подстегнул двигаться дальше. Я вперился в условный горизонт и вымучивал из себя небо и море. Как дурак, буравил даль, привлек на помощь колонку, заставил воспроизводить плеск волн, крики чаек, дельфинов, касаток, но напрасно. В жизни я бы уже психанул, но сейчас у меня было совершенно иное состояние души, очаровательно пришибленное в своей гармоничности, а еще, что немаловажно, миллиард миллиардов попыток взломать систему. Я редко испытывал страх перед чистым листом, с чего бы ему появиться здесь.

«Буду сочинять свой мир с нуля и обустраиваться, раз уж так обернулось, и смерти нет, и я теперь в общепринятом смысле то, чего вообще не может быть. Не сидеть же тут сложа невидимые руки», — подбодрил себя я.

Немного пофланировав в полной тишине, я предпринял отчаянную попытку, граничащую с безумием, — обратился к свету. Ну а что? Должен был попытаться, чтобы раз и навсегда поставить точку в теологическом споре.

— Уважаемый свет, — сказал я, — ты прекрасен во всех отношениях, и я готов любоваться тобой вечно, тем более что ты не оставляешь мне выбора. Но не мог бы ты внести разнообразие и подарить мне вид на море? Я бы предпочел смотреть на закат, если тебе интересно. Подойдет рассвет, и ночь сгодится. Если море для здешних мест — явный перебор, сойдет вид на пустыню, но тоже предпочтительнее в предрассветное или вечернее время. Видишь ли, я человек, и моим глазам нужен отдых. Если я прошу много, то подели мир пополам и верни тьму, чтобы у меня была спальня. Слышишь, свет? Эй, тут есть кто-нибудь?!.

Я почти поверил, что свет меня услышал. Ждал часов шесть, отсчитывая время по трекам, называл свет тугодумом и оправдывал тем, что в масштабах вечности для обработки сумбурного заказа это недолго. На девятом часу ожидания смирился с тем, что свет — это просто свет, а не живое существо, не высший разум, и в глаза мне не светит некто волшебный и всемогущий. Это чертовы фотоны — бездушные волны или частицы в зависимости от настроения или наличия наблюдателя, как гласит квантовая теория.

«Здесь нет никого, кроме меня, вернее, того, что от меня осталось. Или это и есть я. Просто Платон и ничего лишнего», — заключил я.

Понимание, что ты один, — был один, есть один, будешь один, и помощи ждать неоткуда, — резко облегчает задачу. Я снова прокрутил ситуацию с колонкой и попытался ответить на вопрос: почему она появилась внезапно? Я же не специально представил ее, а будто вспомнил, услышал, ощутил ее тепло и запах.

«Какой же я болван! Все нужное у меня с собой и лежит глубже, чем обычное воображение. Недостаточно представить желаемое, чтобы оно материализовалось, — сперва его надо прожить и прочувствовать. Так рождаются слова, так пишутся книги».

Море было моей слабостью. Море было для меня всем. В светлом покое не хватало красок, я вспомнил Черное море накануне шторма. Глубокое небо с рваными облаками на фоне чернильной синевы и надрезом закатного пламени на горизонте. Услышал, как волны с грохотом разбиваются о пирс, выбрасываются на берег и шипят, перебирая рассыпанные четки гальки. Ветер заглушал мой голос, брызги летели в лицо, небо заволакивала тьма. Видел, как из нее ныряли в море резвые молнии. Вдруг небо метнуло гигантский трезубец, и он пронзил море у пирса, тут же над головой ударил гром. Расклокотавшееся эхо заметалось меж скал и скрылось в тесных пещерах ущелья. Очередная молния трещиной пошла по небу, грозя расколоть его надвое. Я вздрогнул, передо мной бушевала гроза. Повернувшись к ней спиной, увидел четкую границу, линию, за которой был свет комнаты без стен с черной колонкой четко посередине.

— У меня получилось, черт подери, у меня получилось!.. — закричал я.

Вышло правдоподобно. Но все же я чувствовал себя героем симуляции, потому что не мог ничего потрогать, понюхать, не мог, как раньше, запросто искупаться, посидеть на пляже. Похоже, в этой реальности у меня были две предустановленные функции: творить и созерцать, что не так уж плохо, учитывая контекст.

В жизни человеку доступны четыре мира: реальность, сны, фантазии и воспоминания. Здесь же их всего два. Память и воображение — кирпичи и цемент для бесконечной стройки. Вот что я понял, любуясь своим первым произведением с катастрофическим эффектом.

Я заглянул в бушующее море. Под водой все было пустым и безжизненным. У меня зрел план, как обустроить комнату, сделать ее максимально уютной. Пункт с рыбками вошел в десятку дел на досуге. Сначала надо было разобраться с погодой. Смотреть на грозу приятно, но не целыми днями. Да и настраивать погоду вручную — дело неблагодарное. Море не колонка, с ней хотя бы местами было где-то понятно, а что-то логично. Однако с морем сработал тот же механизм. В буквальном смысле я загрузил в него все, что знал: от теории до чувственного восприятия, а вот с чем действительно сломал голову, так это с самым элементарным — днем и ночью. Мысль о том, что времени в этом свете нет и оно лишь фантомное ощущение, закралась давно. Это объясняло вечный полдень, и мою неутомимость. Я еще раз поблагодарил случай за колонку, и отсчитывая примерное время по трекам, сутки настраивал движение Солнца и Луны вручную. Хотел, чтобы все было по-настоящему, и оно того стоило. Стоило оно и жизни колонки, потому что она полностью разрядилась, а воображение отказалось выдать провод и розетку. Зато на следующий день у меня был настоящий восход, реальный полдень, безупречный закат и непроглядная ночь над Черным морем. И все же пейзаж казался безжизненным. Новый день я посвятил озеленению природы, хотя с ботаникой у меня было туго. Прикинул, что неплохо было бы воткнуть на берегу пальму, большую, раскидистую, с кокосами — и воткнул. Вышло нелепо, пошло, по-черноморски вычурно. Дурацкая тридцатиметровая пальма испортила весь вид. Я пытался стереть ее с лица земли, испробовал триста тридцать три способа, включая потуги заново переписать кусочек пляжа. В процессе понял, что созданное мной останется здесь навсегда. Утилизацию пальмы я поручил природе. Шторм шторму рознь и какой-нибудь рано или поздно дотянет до моего шедевра, а если нет, то я срежиссирую цунами.

С завидной дотошностью я создавал водоросли, разбрасывал тину, сажал камыши, траву, цветы, колючки, кусты, деревья, вспоминая, как заботилась о саде Вера. Она ухаживала за растениями трепетно и нежно, говорила, что им нужны ласка, тепло, вода и пчелы, иначе они погибнут.

«Пчелы! Почему я не подумал об этом раньше? Нормальный же был неземной пейзаж, а теперь еще с пчелами возиться, иначе все завянет, зачахнет на корню, превратится в пустыню, а я буду виноват. И шмели, мухи, наверно, нужны… Они же тоже в опылении как-то участвуют… А потом понадобятся птицы, чтобы жрать эту насекомую братию. В общем, я всегда знал, что от цветочков сплошной геморрой. Зачем я их посадил?!» — убивался я, глядя на восхитительные лилии.

К вечеру мне надоело выстраивать логические цепочки между цветком и пчелой, мухой и лягушкой. Мне хотелось видеть парящих над горами орлов, но я догадывался, что тогда бы пришлось разводить грызунов и допускать кровопролития. Я был не прочь завести собаку, но собака не ест кокосы и вряд ли согласится питаться рыбой.

— Во всем виноваты цветочки, — бубнил я, летая вдоль берега и чувствуя, как теряю покой.

Я смотрел на вечернее небо, яркое, безоблачное и проклинал свою безалаберность. Я не понимал, что меня мучает сильнее: скорая смерть тех же лилий или цена, которую природа заломила за их спасение? Буря чувств рвалась наружу. Небо хмурилось, откуда ни возьмись набежали тучи, из ущелья на берег двинулась армада грозовых облаков, море разволновалось, раскаты грома прокатились над растрепанными ивами.

— Стоп! — крикнул я, и взлетевшие космы ив и брызги волн застыли, и зигзаг молнии замер, не успев коснуться воды. Мир где я родился, был придуман идеально, и мне не престало выпендриваться, изобретая свой. — Тут места хватит всем, пусть живут и без меня разбираются, кто кому нужен.

Мысленно я поблагодарил своего учителя по биологии, добрейшего Льва Палыча, поразительно похожего на Чехова, из-за чего многие называли его Антон Палыч, и он не обижался, а только повторял, поправляя очки: «Я лев, а не антоновка — неужели трудно запомнить?» Не зря он потратил лучшие годы на разъяснения особенностей флоры и фауны неразумным детям. Может, кто-то, как и я сейчас, вспоминает азы пчеловодства, разведения кролей, касаток и лошадей в суровых условиях загробного мира. После я выразил благодарность каналу Viasat Nature за сериалы о природе, признавая их образовательную ценность и седативное воздействие. Сидя в комнате, я вычерпывал из себя все, что знал о животном мире, и когда запас знаний иссяк, вышел посмотреть, что получилось.

— Итак, зверюги! — обратился я к стадам, стаям, табунам, косякам, роям и мирно доедающему последний цветок папоротника одинокому единорогу, который оказался тут случайно, когда я размечтался. В конце концов, не все обязано быть правдоподобным. — Я сделал все, что смог, не благодарите. Остальное предоставьте эволюции. Если вы не знаете, что это такое, через несколько тысяч лет появится Дарвин, он вам все подробно объяснит. Живите, размножайтесь, и да не зайдет над вами солнце. И ты, единорог, далеко не уходи, ты мне нравишься больше всех. А тебе что нравится? Пальма? Оно и понятно, забирай, дарю.

Ландшафт изменился, на многие-многие километры простирался мир, полный звуков и трепета. Взмыл ввысь и ахнул. Парил, не веря своим глазам, то приближаясь, то отдаляясь от Земли, с интересом разглядывая мир. Налетавшись, понял, мне вечности будет мало, чтобы узнать и понять то, что я воссоздал. Пускай отчасти это была копия мира, но тут некому было упрекнуть меня в плагиате.

«Здорово, что я решился сделать Землю своим домом. Какая красота, ни одного белого пятнышка. Стоп. А где свет? Заигравшись, я не заметил, куда он переместился».

Эта пропажа повергла в ужас. Пропажу тела я принял как данность, что тут говорить, вскоре свыкся с новым имиджем, а исчез свет — и будто исчезла часть меня, оборвалась связь, непонятная доселе, но жизненно необходимая. Я паниковал. Мне предстояло искать иголку в стоге сена. Единственная здравая мысль, что пришла на ум, — искать свет ночью.

«Каждую ночь я буду увеличивать радиус поиска и когда-нибудь отыщу его», — решил я.

Стемнело. Чувствуя мою грусть и досаду, зверье разбежалось, птицы умолкли, на море был такой штиль, что казалось, оно покрылось льдом. Возвратившись к пальме, Колоссу — нет, Кокосу Родосскому растительного мира, обнаружил мирно спящего единорога. Разбудил и предложил составить мне компанию. Он вскочил на ноги, тряхнул головой и слегка засветился белым сиянием, каким обычно подсвечивают себя единороги после пробуждения под тридцатиметровой пальмой. Я объяснил, что свет похож на кусок дня, на солнце, упавшее в кусты, что эта штука намного больше, чем он, и она мне очень нужна. Единорог кивнул, и мы побрели прочесывать берег от утеса до поросшей соснами скалы. Меня разбирала грусть, а эмоции тут же отражались на погоде: сердился — гремел гром, сверкали молнии, печалился — лил дождь, нервничал — дул ветер.

— Надо научиться держать себя в руках, иначе наш мирок захлебнется в катаклизмах, — говорил я единорогу, представляя, что еду на нем верхом. Он брел, изредка кивая, всматриваясь в темные очертания берега, втягивая ноздрями прохладный воздух и отфыркиваясь. — Не желаю ему такой участи. Слава богу, метеориты не падают, вулканы не извергаются, падежа скота не ожидается, — призадумался я и продолжил: — Вначале я думал, что могу соперничать с буддийскими монахами, достигшими просветления: сижу в море света, и меня не колышет. Ведь мог медитировать миллион лет, пялясь в пустоту, и было бы хорошо. Мой свет — это замес из любви, счастья и покоя, один бесконечный вдох, легкий и волнующий. Мог бы говорить сам с собой, наслаждаться тишиной, музыкой, вспоминать книги или сочинять. Я сам себе прекрасный собеседник, но мне все мало. Ты понимаешь, единорог? — единорог повернулся, кивнул и продолжил шагать, буравя взглядом едва различимый в лунном свете пейзаж. Мы миновали узкую полоску пляжа и свернули к ущелью. — Надо бы тебе имя придумать, «единорог» звучит убого. Ты хоть кивай чаще. Вот так. Спасибо, хороший единорог. На чем я остановился? Покинув комнату, я будто слился с прежним собой. Ко мне вернулись эмоции, все, кроме покоя, а он мне нужен, я его заслужил. Все, случившееся на земле пройдено, выстрадано, пережито… Я от этого в прямом смысле умер. Здесь, видимо, умереть нельзя. Здесь можно утратить покой. Не хочу. Чувствую, где-то близко мой свет, мой источник, блок питания, моя батарейка…

Единорог остановился, навострил уши, от него снова исходило свечение. Он глядел куда-то вверх, в горы, и нетерпеливо мотал головой. Я посмотрел в ту сторону и увидел мерцающий огонек. В глубине пляшущей на ветру мандариновой рощи горел маяк и посылал в море проблесковый сигнал, предупреждающий об опасности: вспышка, вспышка, пауза. Об опасности я и сам догадался.

— Возвращайся к своей пальме, Люций, дальше я сам. Тут вверх по склону километры дебрей, а мне бегом надо. Ты же конь, а не Пегас. И да, ты теперь Люций. Хорошее имя, правда? Отражает твою суперспособность, светоносный ты мой. Что значит почему не единорог и все? В жизни так принято, у всех, кого любят, есть имена: у людей, у животных. Ты не поверишь, у моей машины было имя, ее звали Шкодина. Имя — верный признак любви. Меня зовут Платон. Понял? Ну славно! Будем знакомы. Мне пора.

Люций бодро потрусил домой, теперь он светился ярче елки на городской площади. Может, радовался, что обрел имя и стал первым существом, его получившим. Кто знает, что творится у единорогов в голове.

Я не стал пробираться через заросли, полетел напрямик. За мандариновой рощей увидел знакомую линию, пересекающую ущелье, за ней начинался свет комнаты без стен. Ей пришлось потесниться. С боков ее подпирал сад, раскинувшийся на пологих склонах, и огибала горная речка. Позади стелились волнами альпийские луга и гряды гор, над которыми возвышался ледяной пик. С высоты моя комната казалась не больше теннисного корта, а внутри осталась бесконечной, как нехорошая квартира. В мое отсутствие она обзавелась панорамным окном диагональю метров двадцать, с видом на зеленый ковер мандариновых деревьев, небрежно брошенный на кривую лестницу ущелья, уходящую к морю. Шикарный пейзаж немного портила пальма, но я почти свыкся с ее существованием. Меня беспокоило, что Люций поселился под ней, а кокосы размером со слона могли свалиться ему на голову. Тем же вечером Люций переехал ко мне, и закат мы встречали на границе миров.

Единорог был отменным слушателем. Он кивал, смотрел одобрительно, но все же мне не хватало человеческого общения. Мой мирок чертовски напоминал Землю, и если бы я забылся, то тотчас бы отправился искать людей. Но я знал, что все есть иллюзия и поэтому задумал вообразить себе друга. В моем положении вопрос — сейчас или через тысячу лет — звучал более чем абстрактно.

Люций сидел рядом, подражая солнцу, светился ярко-красным и медленно угасал, по мере того как солнечный диск опускался за горизонт. Проводив его, он лег и уснул под стрекот цикад и плач шакалов. Я посмотрел на него с доброй завистью и пошел в свет.

Песнь седьмая. Давид

Ночь я провел в размышлениях, свет действовал умиротворяюще, дурманил. На рассвете обнаружил, что сижу спиной к миру, уставившись на свет, и не могу оторваться. Мне казалось, я дышу прохладой, чувствуя, как поднимается и опускается грудь. Всматривался вдаль и мне чудилось, что покидаю тело и устремляюсь ввысь. Душа купалась в наслаждении, растворялась в сиянии. Ослепленный, я кружился, ощущая пустоту и становясь светом.

— Я Абсолют. Абсолют. Абсолют, — повторял я в экстатическом трансе, но вдруг, услышал собственный голос и представил ситуацию со стороны. — Какой еще нафиг Абсолют?! А ну, господин Платон, пройдите на улицу освежиться, а то от светодейственной лепоты у вас крыша поехала! — приказал себе и выскочил на улицу.

Как говорил мой друг, алкоголик в седьмом поколении: счастье должно быть дозированным. Поддаваться местному свету нельзя. Сначала он расслабляет, потом парализует, а дальше что: начнет коматозить и убьет? Вопрос вопросов. Видно, здесь все-таки можно исчезнуть. Об этом стоит подумать на досуге. Проверить можно только раз, но мир не исследован, жизнь не прожита, и валить отсюда рано, так что оставим пистолет заряженным и положим под подушку.

С утра зарядил дождь, к обеду усилился. С неба текли струи воды, наводящие на мысли о великом потопе. Люций забился в нишу у скалы, сделал себе постилку из листьев и грустил на ней, пережидая непогоду. Учуяв меня, он отвернулся.

— Люций, это не я, — он посмотрел недоверчиво. — Люций, иногда дождь — это просто дождь, — единорог вздохнул и прикрыл глаза. — Ладно, я. Грустно мне, и что с того? Ты хочешь, чтобы я прям сейчас взял и создал человека, ты думаешь, это легко? — Люций оживился и посмотрел на меня внимательно. — Ты действительно хочешь, чтобы я это сделал? — Люций повел ушами и неуверенно кивнул. — Точно? — единорог еще раз кивнул едва заметно. Тут ему на нос села бабочка, он замотал головой, фыркул и чихнул. — Точно. Как-то ты неуверенно чихаешь, Люций. Ладно, чему быть, того не миновать. Скоро вернусь, никуда не уходи. Лишь бы на этот раз не вышло как с пальмой. Не в плане эстетики, а в смысле масштабов бедствия.

В комнате я медлил, глядя, как Люций резвится под солнцем, а ветер уносит с неба последние облака. Тащить в мирок кого-то из старых друзей и знакомых не рискнул. У меня все равно не получилось бы воссоздать их, наделив теми же чертами характера, памятью о жизни и обо мне. Затею с клонами оставил. Мне нужен был обычный человек, с интеллектом и чувством юмора и, учитывая здешние условия, молодой, здоровый, способный выжить и прокормить себя. Подбирая подходящую кандидатуру, вспомнил статую Давида Буонарроти: «Почему бы нет?» Тут же оживил, добавив оригиналу несколько актуальных элементов — джинсы, кроссовки и футболку с надписью: «Без паники». В общем, подарил парню свой прижизненный гардероб.

Давид появился на пляже — там, где я его представил. Он очнулся ото сна, огляделся, снял одежду и сразу отправился купаться. Люций заметил его и на радостях хотел рвануть вниз знакомиться, но я его одернул и стал объяснять, что нужно подождать, присмотреться, потому что человек — это… Договорить я не успел, Люций несся к пляжу во весь опор и светился от счастья. Я наблюдал, как он бегал вдоль кромки воды и танцевал, словно цирковой конь, пока Давид плавал. А плавал он долго. Когда наконец вылез на берег, то прошел мимо Люция, демонстративно не замечая его. Сгреб одежду, закинул на плечо и скрылся в зарослях. Наивный Люций побрел следом, опустив голову. Все утро Давид методично исследовал пляж, не заходя вглубь ущелья. Утомившись, лег под пальму на постилку единорога и задремал, оставив Люция стоять под полуденным солнцем. Тогда я решил спуститься, чтобы сперва успокоить светоносного друга, сбитого с толку происходящим, и потом, справившись с душевным волнением, подойти и представиться Давиду.

Мне стоило догадаться, что Давид, наделенный разумом современного человека, может отрицать существование единорогов и прочих волшебных существ, а потому намеренно его не замечать. Подобное поведение считается нормой в нашем мире. Возможно, по этой причине он обшарил пляж: искал скрытые камеры, снимающие телешоу приколов, или сумасшедших блогеров в засаде. Я искал Давиду всяческие оправдания, а бедному Люцию — слова утешения и нашел всем поровну. Люций выслушал и нехотя согласился, что сейчас самое время уподобиться человеку, напиться из прохладного ручья и вздремнуть. Он посмотрел то на Давида, то на горы, как Буриданов осел, пока жара не сделала выбор за него.

Давид спал. Я витал рядом и готовился к разговору. То, что я не человек, было проблемой и могло стать препятствием в общении. Хотя не исключено, что я просто себя накручивал. Давид был настоящим, из плоти и крови, у него даже была одежда, а у меня ничего не было, у меня не было ни одного доказательства, что я существую. Надо было заранее об этом позаботиться, придумать железную легенду, объясняющую все. Я собирался уйти, но Давид проснулся и услышал меня. И вот она, первая промашка. Он не мог не услышать, ведь я всегда размышлял вслух. Но одно дело — когда тебя слушает лучший друг Люций, и совсем другое — человек.

— Кто здесь?! — воскликнул Давид, вскочил на ноги и стал оглядываться. — А ну выходи!

— Здравствуй. Успокойся, присядь. Я здесь, рядом, но просто невидим. Меня зовут Платон, — произнес я вкрадчиво.

— Можешь не орать, я не глухой, — он испуганно озирался по сторонам, потом посмотрел под ноги, медленно наклонился, схватил камень и вскочил, угрожающее подняв его над головой.

— Прости. Так лучше? — спросил я, понижая голос. — Не бойся меня, я друг.

Давид опустил руку с камнем и вперил взгляд в то место, откуда я говорил.

— Ты голос?

— Вроде того.

— Чей? — он отбросил камень и сел на циновку, все еще прислушиваясь и пытаясь определить, где я нахожусь.

— Свой собственный. Я же сказал, меня зовут Платон, — ответил я как можно тише, чтобы не оглушить парня. Может, и правда я говорил слишком громко, я же себя не слышал со стороны.

— Ты человек? — спросил он.

Тут я запнулся и заставил себя замолчать. Меня накрыло дежавю — чувство, что это уже случалось со мной и в то же время не со мной. Произошло наслоение двух опытов, они шлепнулись друг на друга, и меня расплющило.

«Свет. Земля. Первый человек. Что я наделал?..»

Знакомые образы пронеслись в голове без слов. Я готов был разрыдаться. До этой минуты был уверен, что обрел жизнь, полную безграничных возможностей, а теперь понял, что угодил в старую как мир ловушку. Небо щелкнуло затвором и, окрасившись в черный, пошло трещинами молний в зловещей тишине, чтобы потом содрогаться от бесчисленных раскатов грома. Началась гроза.

— Я спросил: ты человек? — настойчиво повторил он, дождавшись, когда утихнет небесная канонада. Хлынул ливень. Давид присел ближе к пальме, прижав колени к груди.

Большего смятения не знала моя душа. Мне показалось, что в сию секунду началась большая игра, и от моего ответа зависит, какой она будет.

«Кто же я?»

— Да, я человек, — уверенно ответил я.

Ударил гром.

— Тогда почему я тебя не вижу?! Где ты?! — Давид силился перекричать ветер.

— Прямо перед тобой, но проблема в том, что я и сам себя не вижу, — пояснил я и приблизился к нему.

— То есть как?!

Дождь хлестал, одежда на Давиде промокла, его трясло от холода. Он перебрался на подветренную сторону Кокоса Родосского, прижался к стволу, я последовал за ним. Тут было тише.

— Вот так, — ответил я, не найдя объяснений.

— Ты приведение? — спросил он.

— Скорее дух этого места, — не успел сказать, как молния сверкнула совсем близко и угодила в дерево. Оно загорелось. Зеленое, сочное вспыхнуло, как хворост, от корня до макушки, и ливень не мог его потушить. Я смотрел на огонь.

— То есть ты все-таки умер? — Давид пробовал отжимать футболку на себе, но ветер переменился, дождь хлестал отовсюду, и парень бросил затею.

— В этом я не уверен, — стушевался я.

— Подожди, — гром оглушал, создавая вынужденные паузы в разговоре. — Почему ты решил, что ты дух этого места?

— Я так сказал, чтобы тебе было понятно. Сам думаю, что я автор этого места. Я его создал по памяти, вроде как сочинил. Раньше тут была пустыня света.

— Понятно, — Давид посмотрел вокруг, щурясь от брызг дождя и ослепительных вспышек молний, что целились в нас издалека и только потому промахивались. — А как насчет меня?

— Тебя тоже… только что, — признался я.

— Из чего, из праха земного? — уточнял Давид.

— Оригинал из мрамора, если тебя интересует текстура, но процесс творения не имеет ничего общего с лепкой, и лепить, как видишь, нечем, — ответил я.

— А зачем? — спросил он.

Дождь стал тише.

— Я здесь один. С моим единственным другом, единорогом Люцием, ты знаком. Он классный слушатель, но никудышный собеседник, а мне хотелось с кем-то говорить, с кем-то таким же, как я, поэтому создал тебя, — сказал я Давиду и увидел, как его лицо вытянулось, а брови поползли вверх.

— Таким же, как ты? Просто поговорить, от скуки? — произнес он по слогам.

— Да не от скуки, Давид, из стремления… — начал я.

— О, ты назвал меня Давид, — сказал он и поднес указательный палец к губам.

Я замер в ожидании. Давид сидел, потирая подбородок, и смотрел на грозу, уже не страшившею его. Он перестал дрожать и жаться к пальме. Струи дождя стекали по его лицу, волосы намокли и облепили лоб.

— Платон, у меня для тебя плохие новости. Ты бог, — выдал он после минутного молчания.

— Я не бог, — ответил я, уловив ход его мыслей.

— Именно он. Все сходится — основные признаки налицо. Давно ты стал богом? Нет, по-другому спрошу. Как давно ты здесь?

— Понятия не имею. Месяц, может, два или около того, — невнятно пробормотал я. — В свете время не чувствуется, его будто нет, а тут за делами его не замечаешь. На земле третий день, наверное.

— Ясно. Ты находишься в стадии отрицания, — резюмировал Давид, откинул мокрые пряди со лба и скрестил руки на груди.

— Опять эта бульварная психология с ее штампами. Согласен, обстоятельства меняются, и порой круто, но в них человек не перестает быть человеком. Мне самому кажется, что происходящее напоминает одну пыльную историю. Однако она всего лишь миф. Я не бог и не собираюсь его из себя корчить. С какой стати? Это мой сон, моя смерть! Да все что угодно! И мир я вычерпал из себя, но я обычный человек. Че-ло-век. Нравится тебе это или нет, — я не ожидал от себя такого выпада.

— Пылкая речь и бездоказательная. Вот я — человек. Ты утверждаешь, что тоже. Но я существую априори, а ты — пока я тебя слышу. Ты слуховая галлюцинация! Точно. Сначала единорог, потом бог, который прикидывается человеком. Возможно, я перегрелся? — он потрогал волосы на макушке, приложил ладонь тыльной стороной ко лбу и прикрыл веки.

— Давид, прекрати.

Молния рассекла небо, ливень снова усилился, ветер грозил перерасти в ураган.

— А что у тебя с природой? Ты решил создать меня накануне потопа, чтобы было кому спасать твой зоопарк? — спросил Давид с иронией.

— Конечно, нет. Это… В общем, не бери в голову, случается. Прости ради бога, сейчас вернусь, — сказал я и пулей полетел в свет успокаиваться.

Оказавшись в комнате без стен, я отдышался и привел мысли в порядок. Мир за окном снова стал солнечным, безмятежным. Мне захотелось сделать Давиду подарок. Я представил рядом с ним плед, корзину для пикника, полную вкусной еды, и поспешил обратно.

— Нервишки? — спросил Давид, тыча пальцем в небо, на котором от бури не осталось следа.

— Они самые, — признал я, удивившись его проницательности.

— Это еще одно доказательство в пользу того, что ты, уважаемый друг, бог, и тебе пора это признать. Если у тебя только с молниями и громом так — может, ты Зевс? Звать тебя могут как угодно, а Зевс — типа должности или внутреннего состояния. Кто его знает, как все устроено на самом деле. Это мне? — он заглянул в корзину и с досадой произнес: — Ты точно месяц назад еще здравствовал, болезный? Это же не еда, а набор для натюрморта. Ну да ладно, пообедаем чем бог послал, не сочтите за каламбур. Ты еще здесь, Платон?

— Да, — обиделся я.

— Отвернись, пожалуйста, я переоденусь, — попросил Давид, снял с себя мокрую одежду, разложил ее на камнях, а сам завернулся в плед, как в римскую тунику, и сел на постилку есть.

Он выбрал вино, тосты с индейкой, молочный шоколад и кешью.

— Что ты там шепчешь? — спросил Давид, снова выискивая меня взглядом среди камней и колючих кустов. — Мне трудно с тобой общаться из-за твоей невидимости. Ты можешь с этим что-нибудь сделать?

— К сожалению, нет, — ответил я.

— Тогда я сделаю, не суди строго, — сказал он, поднял с земли белый камушек и направился к прямоугольному обломку скалы, напоминавшему огрызок грифеля в человеческий рост, криво воткнутый в берег. Резкими движениями он нарисовал два кружочка, две горизонтальные полоски над ними, разделил их вертикальной чертой, а внизу провел горизонтальную прямую. Получился неплохой портрет. — Это ты. Говори отсюда, мне так будет проще общаться, — пояснил он, сел по-турецки и начал есть.

— Неплохо получилось. Смело, дерзко, с характером. Первый истукан готов, — одобрил я модернистское произведение.

— И точно, — захохотал Давид с набитым ртом. — Мне и на ум не пришло, что это истукан. Я, как бы это выразиться, немного подкорректировал реальность для визуального комфорта, а вышло… Ну, да бог с ним… Вино у тебя лимитировано или еще есть?

— Это презент, больше нет. Разве что по особым случаям. Видишь ли, Давид, ты человек продвинутый, не мне тебе объяснять, что мы не в райских кущах и жить придется по-человечески, — пустился я в пространное объяснение прав и обязанностей человека в моем мире.

— Хорошо, по рукам, — неожиданно согласился Давид, подался вперед и протянул руку, зажмурившись от солнца, — скрепим наш договор рукопожатием, так и быть.

— Каким рукопожатием, Давид? Как я пожму твою руку, я же дух, — проговорил я, нутром чувствуя подвох.

— То есть ты не можешь до меня дотронуться? — он бросил тост и стряхнул крошки с груди.

— Не могу.

— Ты можешь у меня что-нибудь забрать? Хоть эту мокрую футболку, — он показал на вещи, разложенные на камнях.

— Нет, — ответил я.

— Ты можешь только давать? — он показал открытые ладони.

— Да, — согласился я.

— Тогда почему бы тебе просто не дать мне дом и еду. К чему лишние трудности? Даже у твоего единорога есть навес и постилка. Я вынужден спать на ней. Это оскорбительно. Так-то ты встретил того, по ком успел соскучиться. Что ж, я голоден и промок, а ты предлагаешь добывать еду, строить хижину. Намек понят. Хорошо. Где мои снасти, оружие, где инструменты, электричество, топор для начала, или я и это должен изобрести? Ты дал мне симпатичное тело, им можно любоваться, но поверь, оно не предназначено для того, чтобы валить деревья голыми руками или разделывать туши, — его голос был ровным, мелодичным. Он сгреб гальку и стал строить пирамидку. — Не обижайся, Платон, на претензии, но поставь себя на мое место — и поймешь, что я прав. К тому же я не хочу никого убивать ради еды, а тут без этого никак, иначе где я буду брать мясо? Рыбу тоже не смогу тюкнуть камнем. Прости, но это факт. А на твоей вегетарианской диете долго не протяну. Что скажешь?

— И что предлагаешь? — недовольно спросил я.

— Историческую справедливость. Полный пансион, — не раздумывая ответил он и разрушил пирамидку.

— То есть?

В голове не укладывалось, что человек не может жить самостоятельно и его придется содержать. Я ошибся, и ошибся потому, что поставил себя на его место. Я бы выжил.

— Мне нужен дом и готовая еда, — пояснил Давид. — Я так понимаю, бутерброды с ветчиной ты не сам готовил и греха в этом смысле на тебе нет? — он поднял брови, широко улыбнулся и с таким выражением ждал моего ответа. Я чувствовал себя магом, у которого на смертном одре выманивают секреты мастерства.

— Хорошо, будь по-твоему. Я дам тебе дом, и в еде ты не будешь нуждаться, обещаю… Господи, как же эти аллюзии к раю начинают меня напрягать! — взмолился я.

— А ты расслабься. Забыли, забыли, а то опять дождь пойдет, а у меня вещи не досохли. Дыши глубоко, ровно, — Давид встал и посмотрел на горы. — Теперь надо решить, где поставить дом. Я бы предпочел поселиться по соседству, раз уж, кроме нас, тут никого. Если ты не против, конечно. Где ты живешь, на пляже или в горах? У тебя вообще есть дом, или, как бы помягче выразиться, ты вездесущий? Прости, пожалуйста, но меня всегда волновал этот вопрос.

— Давид, я не бог, я человек. Самый обыкновенный. Не знаю, как тебе это доказать, — я подустал от болтовни.

— С моей позиции, ты не человек. Я могу подыграть и притвориться, что поверил, но будет ли это честно? Рано или поздно тебе придется принять новое амплуа и научиться с ним жить. Не понимаю, чего ты цепляешься за свою человечность, ты же вполне успешный бог, судя по тому, как тут все правдоподобно. Надеюсь, Земля не плоская? — он сложил ладони вместе и изобразил рыбку.

— Нет, я проверял, — сказал я сквозь зубы.

— Тогда вообще порядок. Так что с твоим домом? — спросил он.

— Мой дом условно можно назвать домом. Это свет, в котором я появился здесь и откуда все пошло. Он недалеко отсюда, в саду.

— Сад, говоришь… — многозначительно протянул Давид и склонил голову набок.

— Хватит, Давид, ты все опошляешь. Пойдем, раз решили, — отрезал я, задетый его намеком.

На раскаленных камнях одежда высохла, и он одевался, мурлыча под нос песенку:

— Я, конечно, всех умней, всех умней, дом я строю из камней, из камней…

В корзине он нашел бутылку воды и засунул ее в задний карман джинсов.

«Прямо как я», — подумал я. Он услышал и переспросил, что я имею в виду, и мой ответ его развеселил:

— В самом деле? — спросил он, с интересом осматривая свой гардероб. — Это твои вещи, ты так одевался и запихивал бутылку сюда? М-да… У меня такая же привычка. Выходит, мы с тобой не такие уж разные. Ты можешь дать зеркало? Я хочу посмотреть на тебя со стороны. На себя, но как бы на тебя. Ну ты понял.

— Нет, сейчас не могу. Я так не умею, — извинился я.

— То есть ты не везде волшебный? — поддел меня Давид.

— Не везде, — согласился я.

— Понимаю, ты только учишься, и тебе нужна особая обстановка и настрой, чтобы творить, — он подошел к истукану и погладил его по голове.

— Давид, хватит меня смущать. В целом ты прав, но поговорим об этом позже, — я приободрился, чувствуя, что мы поладим.

— Хорошо, как мы пойдем, ваша невидимость? Будешь голосовым навигатором: поверните направо, поверните налево, теперь прямо? — спросил Давид и показал жестами направления.

— Поступим проще: следуй за единорогом. Люций, проводи Давида к дому, пожалуйста, — скомандовал я.

Последняя фраза была обращена к кустам. Кусты расступились, из них вышел виноватый Люций.

Песнь восьмая. Дом, милый дом.

Путь наверх занял около часа. Давид шел медленно, пробираясь через заросли бамбука и эвкалипта, петляя между деревьями и сетуя, что я не проложил асфальт. Я объяснил, что горный ручей можно использовать как тропу. Обычно воды в нем по щиколотку, идти легко и приятно под навесом крон, но сейчас после грозы он превратился в бурную реку, и туда лучше не соваться. Давид пошел проверять. Вместо ручейка, робко бежавшего по камням в глубине оврага, он увидел бурлящий поток, рвущийся из берегов, и отпрянул. Мы миновали мандариновую рощу и вышли к саду, за которым простирались альпийские луга и чернели горы. Давид выразил восхищение в непереводимых выражениях.

— Интересно, смогу ли я войти в твой дом? — спросил Давид. — Давай проверим. Показывай, где он?

— Сделай три шага вперед — и окажешься в нем, — сказал я и вошел в комнату первым.

Меня окутали свет и тишина. На миг я забылся, будто подставил лицо под теплый душ, а когда повернулся к окну, увидел Давида, лежащего на траве, растерянно открывающего рот в немом крике. Я тут же бросился наружу.

— Платон! — вопил он.

— Прости, не хотел пугать. Я зашел, а ты не смог. Ты его не видишь, не чувствуешь, как и меня. Вот в чем штука, — начал оправдываться я.

— И ты не слышал мои крики? — он поднимался на ноги, стиснув зубы.

— Нет. Наверное, в этом плюс любого дома — закрываешь дверь и наступает тишина. Я увидел тебя в окно и выскочил, — ответил я.

— И как часто ты любишь бывать дома, Платон? — серьезным тоном спросил Давид, потирая колено.

— Как и все, наверное. По натуре я домосед, если честно, — ответил я, не понимая, к чему он клонит.

— Ну, это многое объясняет… — промолвил он. — С другой стороны, должно же быть у человека место, где он может побыть один, без человеческих воплей. Пока что я тут один, а потом, когда нас будет… М-да… Перспективка… А аптечки у тебя нет? — он рассматривал свежую дырку на джинсах и пытался просунуть в нее палец.

— Я тебе дом аптечкой укомплектую, это же минутное дело. Куда ставить будем? — я навис над ним и тоже уставился на его колено.

— Давай вон там, — Давид выпрямился и показал на каменистый берег горной реки, протекавшей по границе сада. — И сад вырубать под стройку не придется, и речка под ухом будет шуметь-журчать.

— А что насчет дизайна, этажности и материалов — пожелания будут? — я мысленно потирал руки, мне хотелось создать что-нибудь грандиозное.

— Платон, я тебя умоляю… Я же в раю и хожу в шмотках бога, чего еще мне желать? — его искренность поразила меня до глубины души. — А в каком доме жил ты, каким он был? Большой, маленький, или ты ютился коммуналке?

— Никогда нигде не ютился, — оскорбился я. — У меня был дом. Сам построил. Два года ухлопал, и не зря. Мечту построил, а не дом, вторую кожу себе вырастил.

Воспоминания нахлынули, и я увидел себя стоящим перед своим двухэтажным особнячком темного дерева с восемью большими окнами по фасаду, расчерченными белой раскладкой на европейский манер. Смотрел на открытые ставни и прижатый к боковой стене дымоход из красного кирпича, что шел от камина, который я выложил сам. Вспоминал, как под его ломаной крышей на мансарде обустроил игровую и детские на случай, если у нас появятся внуки, но случай не представился, да и я не дожил. Комнаты остались кристально чистыми, я не развел там даже пыли, не то что склада барахла, как это заведено в больших домах и вообще. После отъезда жены стал я перестал заходить в спальню и обжился в кабинете. Комната сына по соседству была заперта и когда он был подростком, и когда окончательно перебрался в Москву. Я совсем забыл, как она выглядит. За год до юбилея я почувствовал, как дом обрушился на меня всей тяжестью, стал мне велик, в нем невозможно было согреться и у огня. Я подумывал бросить его, уехать, но потом свыкся: это был мой дом, просто очень просторный дом, где могло быть хорошо как с близкими, так и одному. Давид вернул меня в реальность внезапным возгласом:

— Вот это домина!

— Японский бог! — вырвалось у меня.

На другом берегу речки стоял мой дом во всем великолепии, только без забора и лужайки. К нему вел подвесной мост. Я потерял дар речи.

— Сам от себя в шоке, да? — весело спросил Давид. — Впервые что-то сделал не специально?

— Не то чтоб не специально, — пытался я найти объяснения, — все вышло само собой и здесь, а не дома, где я обычно… колдую, если так можно выразиться, — вымолвил я.

— Помнишь, о чем тебе говорил? Твоя сила всегда с тобой. Должно было случиться нечто подобное, чтобы ты понял. И как ощущение? — поинтересовался он.

— Хорошо, как обычно, — ответил я. — А должно быть иначе?

— Нет, в том и смысл. Пойдем дом посмотрим, что ли. Мне устроиться надо. Скоро ночь, спать охота. А ты по ночам спишь? — спросил Давид, направляясь к мосту.

— Нет, я совсем не сплю и даже не моргаю, — ответил я.

— Трындец. А чем занимаешься?

Он хоть и прихрамывал, но шел быстро. Будь я человеком, я бы едва за ним поспевал.

— Дома сижу или летаю по берегу с Люцием.

— Сочувствую, — сказал Давид и ступил на мост.

Пока мы осматривали дом, солнце село и начался дождь. Я не смог справиться с нахлынувшей печалью, и Давид, глянув в окно, промолчал. Он разжег камин, постелил себе на диване в гостевой, объяснив это тем, что выбор комнат слишком велик, чтобы делать его наспех. На том мы распрощались.

Наутро я встретил его по дороге с моря. Он ехал верхом на Люции, держа на вытянутой руке мокрую наволочку, в которой что-то трепыхалось. У дома, он спешился и позвал меня.

— Я с рыбалки. Тут водятся крабы, ты в курсе? Жаль, что ты не ешь, я бы тебя угостил! — сказал он.

— А мне-то как жаль, — ответил я.

— Я вот о чем подумал, Платон, — он присел на крыльцо и вытряхивал крабов в металлическое ведерко. — Ты решил, что будешь делать дальше? Я ведь не предел… — он бросил взгляд в мою сторону, будто точно знал, где я нахожусь, и снова занялся крабами. Извлек последнего из импровизированной сумки, поставил ведерко на землю и протер круглый стол, который вынес из дома для обедов на свежем воздухе.

— Пока не хотелось бы ничего делать и что-то менять. Да и зачем, если разобраться. У меня есть все, что нужно, и есть ты, — ответил я.

— А Люций? — Давид бросил тряпку и присел на ступени.

— Что Люций? — усиленно соображал я.

— Почему он один? — как бы между прочим спросил он, и я расслабился.

— А, ты об этом… Сам не знаю, но он как-то появился в процессе. Я же зверей не поштучно вспоминал, и Люций, можно сказать, микросбой в программе. Немного увлекся, что ли.

— А пару ему почему не создашь? Ему ж с тобой скучно, — сказал Давид.

— Это ты верно подметил. Но я пробовал, не получается. Видимо, в здешнем мире на все дается одна попытка, если я правильно понял. Инструкция к нему не прилагалась, а спросить не у кого, — посетовал я.

— Ты в этом уверен? — мне почудилось, или он посмотрел мне прямо в глаза.

— Конечно, это пройденный этап. Кроме меня, здесь никого, и до всего приходится доходить своим умом и учиться на своих ошибках. Считай, очередная жизнь, только длиною в вечность. Ну, и куча задач со звездочкой, если пыхтеть, а если ничего не делать, то все вопросы отпадают, — объяснил я.

— Знаешь, ночью мне не спалось, и вот что надумал. Ты упрямо отрицаешь очевидное, но история повторяется. Возможно, она происходила и происходит с другими. Ты переживаешь ее как личный опыт и не терпишь аналогий, но они вылезают на каждом шагу. А что, если с твоим богом было то же и он угодил в похожий же переплет? Только он не бился как рыба об лед, не доказывал, что он человек, а сразу расставил точки над i и принял правила игры. Сколько существует этот мир на земле? Сколько — с момента появления разумного человека?

— По официальной версии, около двухсот тысяч лет, — неуверенно ответил я, — хотя новые находки говорят о появлении человека в более ранние периоды, цифры меняются.

— Значит, тебе осталось найти бога с опытом более приличным опытом выживания. Наверняка на это тоже дается одна попытка, — деловито отметил Давид, взял ведерко с крабами и понес его в дом.

Я не успел возразить, да и возражать было нечего. Меня не раз посещали эти мысли, но я гнал их, считая, что со своим миром я в состоянии справиться самостоятельно. Появление Давида придало уверенности и повлияло на мое отношение к свету. Вдруг он стал склепом — пустым холодным убежищем живого покойника, гробом Дракулы, без которого я не мог обойтись. Патологическая связь с ним, как и невидимость, не делали меня богом, а мешали построить нормальную жизнь. Будь моя воля, я бы стал человеком и бы варил крабов вместе с Давидом, а не размышлял, есть ли в природе мне подобные, бог ли я и есть ли бог, знающий, как сотворить второго единорога.

Давид вынес вареных крабов в тазике, поставил на стол бутылку вина и сел, извинившись, что трапезничает в моем присутствии. Он ел не торопясь, с большим удовольствием. Расправившись со вторым крабом, поднял стакан и сказал:

— За тебя, Платон! — после первого глотка зажмурился от удовольствия. — Теперь самое время поговорить обо мне.

— Говори, слушаю.

— Вчера я расшиб колено и осознал одну вещь… — он поджал губы, опустил глаза и произнес хештегом: — Я смертен.

— Что? — я едва расслышал свой голос.

— На коленке появился синяк, ссадина, шла кровь, мне было больно. Это расходится с концепцией рая, либо мы сразу перешли к той части, где все все поняли и знание обернулось против них, — ответил он.

— Но это не рай, Давид! — возмутился я.

— Платон, давай не начинай, — он выудил краба из тазика и стал играть с ним, как с марионеткой, отображая на нем свои эмоции. — Мягко говоря, я расстроен, потому что надеялся на вечное блаженство в твоей компании. Ты мне симпатичен, и мы могли бы провести тысячи ночей в беседах ни о чем и о чем-то. Моя смертность все меняет, — краб воздел клешни к небу и обрушил их себе на голову. — Это катастрофа, — сокрушался краб. — Понимаешь, дружище, бог ты мой ненаглядный? Вляпался ты. Мы вляпались, — ножки краба подогнулись, и он плашмя упал на стол, на прощанье помахав клешней.

— Я был смертным, но меня это не огорчало. Почему ты встревожился? Или это связано с тем, что мы так и не пришли к единому мнению о том, считать ли этот мир раем, а меня — богом или нет? — спросил я, глядя, как Давид отшвыривает в таз претендента на «Оскар».

— Моей жизни точно не хватит, чтобы закончить спор, — горько улыбнулся Давид, — я о другом. С моей смертью ты лишишься общества человека. Споткнувшись на Люции, ты мог сообразить, что второго шанса не будет. Одна черта подведена — бедный Люций умрет и оставит твой мир без волшебства. Ты наступил на те же грабли, сотворив меня. Я — вторая черта, за которой ни черта. Умру, и ты останешься один, — он развел руками. — Судя по всему, ты не сможешь создать второго человека, — резюмировал Давид.

— А если попробовать? — промолвил я.

— Попробуй, — сказал он отрешенным тоном. — Возвращаясь опять же к твоему предшественнику, вспомним поучительную историю, где он лепит женщину из ребра Адама. Как ты думаешь, почему? Что ему стоило взять прах земной — или что он там брал для замеса человека — и сделать женщину? Правильно, ничего он не брал! Он, как и ты, имел один шанс и истратил его на человека, чтобы было с кем поговорить. Ну, или допустим, он был дремучий и желал, чтобы человек ему пел или танцевал. Неважно. Потом он как-то исхитрился и сделал Еву. Вопрос — как?

— И что делать? — я впился в него глазами.

— Для начала попробуй еще разок. Если не получится, у нас с тобой не так много времени, чтобы найти того, кто знает способ воспроизводства человеческой популяции. Мне бы не хотелось оставлять тебя здесь одного.

— Мне никто не говорил таких слов, Давид, — мой голос дрожал. — Ты и в этом первый человек.

— Ладно, не раскисай, а то у меня планы под открытым небом, — Давид встал и свистом подозвал Люция. — А ты поднимайся в свой кабинет, попыхти над проблемой века, там тебе привычнее. И вообще, перебирайся в дом, что мне тут одному делать, — он вскочил на Люция и пустился куда-то вверх по саду.

В кабинете все было как в день отъезда. Записка лежала на столе. Как бы я хотел вернуться в прошлое на минутку, взять ее и разорвать в клочья. Сейчас говорю себе: «Ты поспешил с выводом, что понял и увидел достаточно. Шел по жизни крадучись, хотел покинуть ее, осторожно прикрыв за собою дверь, а сгинул нелепо, оставив после себя прощальную насмешку: „Всем спасибо, до свидания“. В ней нет ни йоты смысла. Кому — всем? За что спасибо? До какого свидания? Умирать надо молча: это, по крайней мере, естественно».

Не нравилась мне жизнь — может, оттого что моей не была? Здесь все иначе, и потому вечность не страшит. Да и Давид и стал мне другом. Я бы хотел видеть его счастливым. Он думает обо мне больше, чем я того заслуживаю, его заботит мое будущее, а не его судьба, и в этом он не совсем обычный человек. В нем нет хитрости, его искренность подкупает, он готов отдать все, ничего не требуя взамен, будто несметно богат, и сожалеет лишь о том, что я останусь один. Видя во мне бога, не просит о помощи, а помогает. Вот настоящее чудо.

Сколько бы я ни силился создать человека, у меня ничего не вышло. Пробовал вообразить женщину и даже пошел на отчаянный шаг — подумал о любимой, по которой скучал так, будто бы все еще надеялся на встречу. Душу вымотал, и только. Когда вернулся Давид, настала моя очередь разводить руками.

— Ничегошеньки? — спросил он, потрепал Люция за гриву и отпустил гулять. Наволочка-сумка была наполнена яблоками. Он выкладывал их на стол и внимательно рассматривал.

— Да, особо не надеялся.

— Есть запасной вариант, на крайний случай, — начал он.

— Какой? — перебил его я.

— Если ничего не выгорит, умру, приду к тебе и помогу создать пару, а может, и народ. Я твой второй шанс. Не унывай. Проживем сколько проживется, а потом будем вместе целую вечность, и у тебя будут люди.

От его слов в глазах потемнело.

— Постой, Давид, во-первых: я ни слова не говорил о народе.

— Ну, тут без вариантов. Либо я и больше никого, либо люди, что неизбежно превратятся в народ, — парировал он.

— Допустим, но мне нужно время, чтобы решиться. Ты сбиваешь меня с толку своими аллюзиями, и я еще не готов к сомнительной роли бога. В любом случае с людьми ничего не получается, — отрезал я.

— Но я же предложил беспроигрышный вариант, — не унимался Давид.

— Хорошо. Объясни мне, каким образом ты собираешься его воплотить? Как ты меня найдешь после смерти?

— Это проще простого! — воодушевился он. — Ты же мой бог. Я верю в тебя, а значит, после смерти прямиком попаду к тебе. Это закон веры, — он снова смотрел на меня так, будто я был из плоти и крови, и ждал, что я отвечу.

— Но я не бог! — закричал я, теряя терпение.

— Это не имеет значения. Важно то, во что верю я и насколько моя вера крепка. А я не только верю, но и знаю, что ты мой бог. Не боись, не промахнусь. Погоди-ка…

Он задумался, держа в руке маленькое яблоко из своей сумки. Почему его не привлекли те, что росли в саду? Большие, сочные, красивые. Он потратил полдня, чтобы собрать дикие яблоки, и теперь с удовольствием разглядывал свою добычу. Поднес яблоко к губам и закрыл глаза. Мне стало любопытно, о чем он думает. Потерев яблоко о футболку, Давид откусил кусочек и спросил будничным тоном:

— Платон, а ты почему не попал к своему богу?

— Ты знаешь ответ, зачем спрашиваешь? — ускользнул я.