Бесплатный фрагмент - Печать пожирателя: Крылатый череп

КНИГА ПЕРВАЯ: ПЕЧАТЬ ПОЖИРАТЕЛЯ

ПРОЛОГ: ПЕПЕЛ ЭЛИЗИУМА

Осень 1247 года от Основания Цитадели

Город горел три дня.

Сэр Эйдан Вэйн стоял на коленях в том, что раньше было нефом Собора Святой Агаты, и пытался вспомнить слова молитвы. Губы шевелились сами собой, но разум отказывался складывать слоги в знакомые с детства фразы. Отче наш, Иже еси на небеси… Нет. Не так. Господи, Боже сил, обрати нас…

Пепел падал с почерневших сводов, кружился в дыму, оседал на лице, смешиваясь с кровью. Витраж, на котором святая Агата простирала руки к младенцу, давно разлетелся осколками. Сквозь пустые проемы окон Эйдан видел, как догорают жилые кварталы Нижнего города. Там, где еще вчера торговали рыбой и хлебом, сегодня полыхали костры из человеческих тел.

— Воды… — хрип прошелестел где-то справа.

Эйдан повернул голову. Движение отдалось вспышкой боли в пробитом плече. Рядом с ним, придавленный обломком колонны, лежал сержант Олдвин. Тот самый, что еще утром орал на новобранцев, брызгая слюной, и грозил отправить их в выгребную яму за неправильно намотанные портянки. Теперь сержант был похож на сломанную куклу. Ноги его скрывала груда камней, и Эйдан почему-то подумал, что это даже к лучшему — не видеть, что там осталось.

— Потерпи, — голос Эйдана прозвучал чужим, сиплым. — Сейчас…

Он попытался встать, но ноги не слушались. Левая рука висела плетью — стрела с зазубренным наконечником вошла под ключицу и вышла из лопатки, раздробив кость. Эйдан помнил этот момент: он бежал по боковому нефу, прикрывая отступающих сестер милосердия, и вдруг словно кто-то ударил кувалдой между лопаток. Он упал лицом в каменные плиты, и мир стал тихим и далеким.

Он не знал, сколько пролежал так. Может, час. Может, день.

— Воды, парень… — снова позвал Олдвин. — Не слышат они нас…

Эйдан посмотрел на небо сквозь пролом в крыше. Там, высоко, кружили птицы. Не вороны — те всегда слетались к падали сразу, а какие-то другие, мелкие, которых Эйдан не мог разглядеть. Они просто кружили и ждали.

— Никто нас не слышит, сержант, — сказал Эйдан. Сказал не со злостью, не с отчаянием — просто констатировал факт.

Он снова попытался подняться. На этот раз получилось встать на колени, опираясь здоровой рукой на обломок статуи — все, что осталось от архангела Михаила, попирающего змея. Мраморное лицо небесного воина было сколото, вместо глаз зияли черные провалы.

Эйдан оглядел собор. Когда-то это было сердце Элизиума. Сюда стекались паломники со всех концов известного мира, чтобы прикоснуться к мощам святых и получить благословение перед дальним путем. Здесь короновали королей и отпевали героев. Своды помнили органную музыку и хоры мальчиков, чьи голоса улетали под самый купол, заставляя каменных горгулий на стенах вздрагивать от благоговейного гула.

Теперь своды помнили только треск пламени и предсмертные хрипы.

Собор превратился в скотобойню.

Тела защитников лежали рядами у алтарной преграды — там, где они держали последний круг. Эйдан узнал некоторых. Вон капитан Леврик, которому всегда не нравился его длинный нос и слишком дерзкий взгляд. Капитан лежал ничком, и в спине его торчал обломок копья с вымпелом — чей-то вымпел, не наш. Рядом с ним застыл молодой паж Раймон, тот самый, что подавал Эйдану вино на пиру в честь Дня Всех Святых. Мальчику было лет четырнадцать. Кто-то снес ему полголовы, и теперь Эйдан видел то, чего видеть не должен был — розовую кашу, в которой угадывались извилины, и один широко открытый глаз, смотревший в пустоту с удивлением ребенка, которого обманули.

— Плохо… — прошептал Олдвин. — Плохо дело, парень. Слышишь? Они идут…

Эйдан прислушался. Сквозь звон в ушах и треск догорающих балок пробивался другой звук. Ритмичный, тяжелый. Шаги. Много шагов. И лязг — металл о камень.

Они прочесывали город.

Твари, как называли их простые люди, или Оскверненные — как велел говорить церковный синод. Эйдан видел их вблизи только раз, когда его отряд попал в засаду у Водяных ворот. Тогда он понял, что все проповеди о милосердии господнем — ложь. Потому что тот, кто создал этих тварей, милосердием не ведал.

Это были люди. Некогда люди. Они сохранили человеческие очертания — две руки, две ноги, голова на плечах. Но кожа их стала серой, как зола, а глаза — черными, без белков, без зрачков, просто чернота, впитывающая свет. Они не говорили. Они издавали звуки — не то хрипы, не то шипение, не то подобие смеха, от которого кровь стыла в жилах. И они были голодны. Всегда.

— Надо уходить, — Эйдан сказал это вслух, проверяя, работает ли голос.

Он посмотрел на Олдвина. Сержант уже не просил воды. Он смотрел в потолок и тихо плакал — беззвучно, только слезы текли по закопченным щекам, оставляя светлые дорожки. Ноги его по-прежнему были под камнями.

— Сержант…

— Уходи, парень, — голос Олдвина стал тихим и спокойным, как у человека, который уже все решил. — Я свое отслужил. Ты молодой. Уходи.

Эйдан покачал головой. Это движение отозвалось болью в плече, и он зашипел сквозь зубы.

— Я не могу тебя…

— Можешь, — перебил Олдвин. — И должен. Там, — он слабо мотнул головой в сторону южного придела, — ход есть. Подземный. В старый город. Монахи пользовались, когда чума приходила. Я покажу, если руку подниму. Только… помоги мне.

Эйдан понял. Он подполз ближе, насколько позволяла рана. Посмотрел в глаза сержанту. Тот смотрел спокойно, даже с каким-то облегчением.

— Прости, — сказал Эйдан.

— Не за что, парень. Ты только… дойди. Расскажи там… в Цитадели… что здесь было. Чтобы не зря. Чтобы помнили.

Эйдан кивнул. Вытащил кинжал — единственное оружие, что осталось при нем, меч он потерял еще при штурме алтарной преграды. Лезвие тускло блеснуло в свете пожаров.

Олдвин закрыл глаза.

Эйдан ударил точно и быстро, как учили — под ребра, в сердце. Сержант дернулся раз, другой и затих. Лицо его разгладилось, ушло напряжение последних часов. Он выглядел почти спокойным.

Эйдан сидел над телом минуту, две, глядя на то, как кровь растекается по камням, смешиваясь с копотью. Он не чувствовал ничего. Ни боли, ни жалости, ни страха. Только пустоту внутри, огромную, как этот собор, и такую же выжженную.

Шаги приближались. Теперь он слышал их отчетливо — тяжелая поступь, скрежет когтей по камню, шипящее дыхание. Они были рядом. Может, в соседнем приделе. Может, уже у входа.

Эйдан поднялся. Встал на ноги, пошатнулся, удержал равновесие. Оглядел собор в последний раз — пепел, кровь, мертвые лица. Увидел алтарь — огромную плиту из цельного мрамора, залитую кровью защитников. Над алтарем, на стене, все еще висело распятие — Христос смотрел вниз, на то, что осталось от его паствы, и лик его казался живым в колеблющемся свете пожаров.

Эйдан сплюнул кровью на каменные плиты.

— Спасибо, — сказал он вслух, глядя на распятие. — Помог.

Развернулся и пошел к южному приделу, туда, где, по словам Олдвина, должен был быть подземный ход. Каждый шаг отдавался болью в плече, но Эйдан шел, зажимая рану здоровой рукой, стараясь не смотреть на тела, которыми был устлан пол.

Он прошел мимо статуи Богоматери с младенцем — у Матери не было рук, кто-то отрубил их мечом, а младенец валялся у основания статуи, расколотый надвое. Прошел мимо исповедален, где теперь лежали трупы в белых одеждах — монахи, не успевшие убежать. Прошел мимо купели для крещения, доверху наполненной красным.

У входа в южный придел он остановился.

Там стояла она.

Маленькая девочка, лет семи, в изодранном платье, которое когда-то было голубым. Она стояла спиной к Эйдану и смотрела на стену, где чудом уцелела фреска — ангелы возносились на небо, а грешники падали в адское пламя. Девочка не шевелилась.

— Эй, — позвал Эйдан. Голос сорвался на хрип.

Девочка не ответила. Она медленно, очень медленно повернулась.

У нее не было лица.

Там, где должен быть нос, рот, глаза — была гладкая серая кожа, натянутая на череп. И только в том месте, где полагалось быть рту, кожа чуть шевелилась, будто под ней что-то двигалось.

Тварь.

Она повела головой, словно прислушиваясь, и вдруг дернулась в его сторону.

Эйдан побежал. Он не думал, не выбирал направление — ноги сами понесли его вдоль стены, мимо колонн, мимо тел, мимо всего, что еще минуту назад казалось важным. Он слышал за спиной топот — тварь бежала быстро, слишком быстро для существа без мышц.

Впереди, в углублении стены, чернел проем — узкий, почти незаметный, скрытый за упавшей деревянной балкой. Подземный ход.

Эйдан нырнул в темноту, не глядя, не думая, успеет ли. За спиной что-то ударилось о косяк, взвизгнуло, зашипело. Он летел вниз по ступеням, цепляясь здоровой рукой за стены, срывая ногти о шершавый камень. Темнота была полной, абсолютной, давящей.

Он упал. Боль взорвалась в плече, и мир погас.

— —

Сколько он пролежал в этой тьме, Эйдан не знал. Очнулся от холода. Холод пробирал до костей, пробирал сквозь доспех, сквозь стянутую ремнем рану, сквозь одеревеневшее от неудобной позы тело.

Вокруг была тьма. Тишина. Только где-то далеко-далеко, может, наверху, может, в другой части подземелья, капала вода.

Эйдан пошевелился. Тело отозвалось болью, но боль была тупой, привычной — значит, живой. Он ощупал себя: ребра целы, ноги вроде тоже, плечо… плечо было плохо. Стрела сидела глубоко, и, судя по тому, как немели пальцы левой руки, задела что-то важное.

Надо было вставать. Надо было идти. Олдвин говорил про старый город — значит, этот ход куда-то ведет. Может, к внешней стене. Может, к воротам. Может, к свободе.

Эйдан пополз на ощупь, выставив перед собой здоровую руку. Пальцы натыкались на холодный камень, на чей-то рассыпавшийся скелет (он нащупал круглую гладкость черепа и отдернул руку), на склизкие стены. Он полз долго. Час, два, может, больше — время в темноте текло иначе.

Иногда он останавливался и прислушивался. Сверху доносились звуки — глухие удары, треск, иногда крики. Город еще жил. Город умирал. Эйдан полз дальше.

В конце концов туннель пошел вверх. Ступени, такие же крутые, как вначале, но теперь ведущие к свету — слабому, серому, но все же свету. Эйдан выполз в какой-то подвал, заваленный бочками и тряпьем. Сквозь щели в потолке пробивался дым.

Он лежал на грязном полу, смотрел в потолок и пытался понять, жив ли он вообще. Потом встал, нашел в углу лужу воды — дождевой, сбежавшей сверху через щели — и напился. Вода была холодной и отдавала гарью, но это была вода.

Эйдан осмотрел плечо. Рана выглядела скверно — вокруг стрелы кожа почернела, вздулась, из отверстия сочилась сукровица с гноем. Надо было вытаскивать стрелу. Надо было жечь рану, чтобы остановить заражение. Надо было много чего, но сил не было.

Он сел, прислонившись спиной к бочке, и закрыл глаза.

Вокруг было тихо. Слишком тихо для города, в котором еще недавно кипела битва. Может, все кончилось. Может, твари ушли. Может, он сможет выбраться.

Эйдан просидел так, наверное, с час, когда услышал это.

Скрежет.

Тихий, но настойчивый. Кто-то скребся снаружи, у двери, ведущей в подвал. Скребся и дышал — тяжело, с присвистом, как дышит загнанная лошадь.

Эйдан замер. Пальцы сами собой сжались на рукояти кинжала — того самого, которым он прикончил сержанта. Лезвие было липким от засохшей крови.

Дверь затрещала. Удары стали сильнее. Кто-то (или что-то) ломилось внутрь, ломилось методично, не останавливаясь, не обращая внимания на то, что дверь была крепкой, дубовой, окованной железом.

Эйдан смотрел на дверь и понимал, что умрет здесь. В этом вонючем подвале, среди гнилых бочек, с кинжалом в руке, который не поможет против того, что там снаружи. Он умрет, и никто никогда не узнает, что случилось в Элизиуме. Олдвин умрет зря. Капитан Леврик умрет зря. Мальчишка Раймон с размозженной головой умрет зря.

Дверь дрогнула, просела в петлях.

И тогда Эйдан увидел его.

В углу подвала, там, где груда тряпья лежала выше человеческого роста, блеснул металл. Эйдан пригляделся — рукоять. Меч. Длинный, двуручный, с гардой в виде расправленных крыльев и навершием в виде человеческого черепа.

Он не знал, откуда здесь взялся этот меч. Не знал, почему раньше его не заметил. Но в тот момент, когда дверь затрещала особенно сильно и в щель просунулась серая рука с длинными, неестественно длинными пальцами, Эйдан вскочил и бросился к мечу.

Схватил рукоять.

И мир взорвался.

— —

Боль пришла не извне — изнутри. Она вспыхнула в груди, в голове, в каждой кости, разрывая, ломая, перекраивая. Эйдан закричал, но крик застрял в горле, превратился в беззвучный хрип.

Рукоять меча жгла ладонь. Жгла так, будто Эйдан схватился за раскаленное железо. Но отпустить не мог — пальцы свело судорогой, приросло, срослось с металлом.

В голове зазвучал голос.

Низкий, глубокий, рокочущий, как камнепад в горах. Голос звучал прямо в мозгу, минуя уши, минуя сознание, врезаясь в самое нутро.

«Кто ты, дерзнувший потревожить мой сон?»

Эйдан не мог ответить. Он корчился на полу, выгибаясь дугой, и сквозь пелену боли видел, как дверь рушится и в подвал вваливается оно.

Тварь была огромной. Не такой, как те, что он видел раньше. Этот был в человеческий рост, но шире в плечах, с неестественно длинными руками, достающими до колен. Кожа его, серая и блестящая, была покрыта язвами, из которых сочилась черная слизь. На лице — если это можно было назвать лицом — не было рта. Вообще. Только два черных провала глаз и нарост там, где должен быть нос.

Тварь увидела меч. Увидела Эйдана. И замерла.

— Вельз, — прошептал голос в голове. — Так звали меня люди в те времена, когда еще помнили. А это… это мой старый знакомый. Или то, что от него осталось.

Эйдан не понимал. Он ничего не понимал. Боль разрывала сознание, мешая мыслить.

— Ты умираешь, человек, — сказал голос. — Твоя рана смертельна. Ты потерял слишком много крови, и гниль уже поднялась к сердцу. Ты умрешь здесь, и это… это сожрет твое тело, а душу растащит по норам, как падаль.

Тварь сделала шаг вперед. Она словно чувствовала, что с Эйданом что-то происходит, и это что-то пугало ее. Она шипела, скалилась (откуда у нее зубы, если нет рта?), но не приближалась.

— Я могу дать тебе силу, — сказал голос. — Я могу выжечь гниль в твоей крови. Я могу сделать так, что ты встанешь и убьешь эту тварь. Но за это… за это ты будешь кормить меня. Души, человек. Души сильных. Ты будешь находить их и отдавать мне. И тогда я буду давать тебе силу. Сделку, человек. Ты согласен?

Эйдан смотрел в черные провалы глаз твари, смотрел на свою левую руку, которая уже не слушалась, смотрел на меч, приросший к ладони.

Выбора не было.

— Да, — прошептал он.

Рукоять меча вспыхнула ослепительным белым светом.

И боль ушла.

Вместо нее пришла сила. Она ворвалась в тело, как вода в прорванную плотину, заполняя каждую клетку, каждую жилку, каждую кость. Эйдан закричал — но теперь это был крик не боли, а торжества.

Он встал.

На левой руке, прямо над раной, которая мгновенно затянулась, выступили линии — темные, глубокие, будто выжженные каленым железом. Они складывались в узор, в руну, какой Эйдан никогда не видел. Руна горела алым, пульсировала в такт сердцу.

Тварь бросилась.

Эйдан даже не думал — тело двигалось само. Меч взметнулся вверх, описал дугу и опустился на серую тварь. Лезвие вошло в плоть, как нож в масло, рассекло ее от плеча до пояса.

Тварь взвизгнула, рухнула, забилась в агонии. Из раны хлынула не кровь — черная жижа, вонючая, густая. А вместе с ней — свет. Тонкая струйка золотистого света, которая потянулась к мечу, к руке Эйдана, впиталась в кожу, в руну.

И Эйдан почувствовал вкус.

Невозможно описать словами, что это было. Слаще меда, пьянее вина, острее самого острого перца. Это пьянило, дурманило, наполняло тело новой силой.

Рука перестала болеть. Рана исчезла бесследно, будто ее и не было. А руна на запястье стала чуть ярче, чуть сложнее.

— Первая, — довольно purrнул голос в голове. — Приятного аппетита, хозяин.

Эйдан стоял над телом поверженной твари, сжимал в руке меч с рукоятью в виде крыльев и черепа и смотрел, как черная жижа впитывается в земляной пол.

Он был жив. Он был сильнее, чем минуту назад.

И он был голоден.

Настоящий голод, животный, дикий, требовал продолжения. Требовал новых душ, новых тварей, новой силы.

Где-то наверху, в умирающем городе, их было много.

Эйдан поднял меч, полоснул взглядом по догорающим балкам перекрытия и шагнул к лестнице, ведущей на поверхность.

Впереди была охота.

— —

КОНЕЦ ПРОЛОГА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЦИТАДЕЛЬ

ГЛАВА 1: ТЕ, КТО ВЫЖИЛ

Пять дней спустя

Тракт Паломников, в двадцати лигах от Элизиума

Дорога была забита мертвецами.

Эйдан Вэйн сидел на придорожном камне, заросшем мхом, и смотрел на то, что осталось от каравана беженцев. Когда-то здесь были люди — женщины, дети, старики, несколько вооруженных мужиков с топорами и вилами. Теперь они лежали вдоль тракта, раскинув руки, уставившись в небо невидящими глазами. Кто-то успел пробежать сотню шагов, кто-то упал сразу. Тварей, сделавших это, уже не было — ушли на запад, к догорающему Элизиуму, оставив после себя только трупы и запах паленой плоти.

Эйдан сидел здесь уже час, с тех пор как наткнулся на это место. Не потому, что жалел погибших — жалость кончилась там, в соборе, когда он добивал сержанта Олдвина. Он сидел и слушал.

Руна на левой руке пульсировала теплом, улавливая эхо недавней смерти. Вельз говорил, что это называется «шлейф» — остаточная энергия душ, которую чувствуют такие, как они. Такие, как Эйдан. Теперь.

— Две сильных, — прокомментировал голос в голове. — Вон тот, с секирой, и девка в синем платке. Жаль, опоздали. Ушли бы раньше — успели бы к шапочному разбору.

— Заткнись, — устало сказал Эйдан вслух.

За пять дней он так и не привык к тому, что в голове у него живет кто-то еще. Вельз говорил постоянно. Комментировал все, что видел, давал советы, которые Эйдан не просил, и требовал еды. Души. Ему постоянно нужны были души.

— Грубишь, хозяин. А я, между прочим, тебе жизнь спас. И между прочим, мог бы и повежливее.

Эйдан промолчал. Спорить с голосом в голове было бесполезно — Вельз всегда находил аргументы, всегда загонял в угол, всегда оставлял последнее слово за собой. Эйдан просто перестал обращать внимание.

Он встал, поправил перевязь с мечом. Меч он теперь не выпускал из рук — спал с ним, ел с ним, ходил по нужде, пристраивая оружие рядом. Рукоять в виде расправленных крыльев и черепа грела ладонь даже в холод, даже когда вокруг выл ветер и сек ледяной дождь. Меч стал частью его, продолжением руки.

— Правильно, — одобрил Вельз. — Береги меня. Я тебе еще пригожусь.

Эйдан зашагал по тракту на север. Туда, где, по слухам, еще держалась Цитадель Святого Маврикия — последний оплот людей в этом обезумевшем мире. Слухи он собирал по дороге, выменивая информацию на еду или просто выбивая из тех, кто попадался на пути. Информация была разной: одни говорили, что Цитадель пала еще неделю назад, другие — что стены стоят и даже укрепляются, третьи — что туда вообще нельзя попасть, потому что вокруг сплошная Скверна.

Эйдан решил проверить сам. Идти больше было некуда.

За спиной остался Элизиум, догорающий в алом закате. Впереди был только север, серое небо и бесконечная дорога.

— —

К вечеру пошел дождь. Холодный, осенний, с ледяной крупой, которая больно секла лицо. Эйдан нашел полуразрушенную часовню на отшибе, залез внутрь, развел огонь из обломков скамей и сидел, глядя на пляшущие языки пламени.

В углу часовни, у стены с осыпавшейся фреской, лежали трое. Эйдан заметил их сразу, как вошел, но не подал виду. Мужчина, женщина и ребенок, годовалый, может, чуть больше. Живые. Спрятались в темноте, загородив ребенка телами, и молились, чтобы он их не заметил.

— Глупые, — прокомментировал Вельз. — Думают, если затаиться, я их не почую. Я их за версту чую. Особенно ребенка — у детей души чистые, вкусные.

— Заткнись, — мысленно приказал Эйдан.

Он достал из сумки краюху хлеба — последнюю, береженую, — отломил половину и, не глядя в угол, бросил туда. Хлеб шлепнулся об пол, подкатился к ногам мужчины.

— Ешьте, — сказал Эйдан. — Ребенка накормите.

В углу зашевелились. Мужчина — худой, обросший щетиной, с дикими глазами — подполз к хлебу, схватил, прижал к груди.

— Спасибо, господин, — прошептал он. — Спасибо…

Эйдан не ответил. Он смотрел на огонь и думал о том, что будет завтра. И послезавтра. И через неделю.

— Ты добрый, — заметил Вельз. — Странно. Обычно люди, получившие мою силу, быстро забывают о доброте.

— Я не забыл.

— Пока.

Женщина в углу заплакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в тряпье, которым был укутан ребенок. Мужчина обнял ее, зашептал что-то успокаивающее.

Эйдан смотрел на них и видел то, чего у него никогда не было. Семью. Дом. Тепло.

У него не было ничего. Был только меч, голод внутри и дорога на север.

Он завернулся в плащ, положил меч рядом и закрыл глаза. Вельз молчал — видимо, тоже устал за день. За стеной выл ветер, и дождь барабанил по пробитой крыше.

— —

— Вставай.

Эйдан открылся мгновенно, как научился за эти дни — спал чутко, вполглаза, готовый вскочить и драться. В часовне было светло — серый рассвет пробивался сквозь щели в стенах.

В углу было пусто.

Ни мужчины, ни женщины, ни ребенка. Только тряпье, в которое был укутан младенец, валялось на полу.

— Ушли, — констатировал Эйдан.

— Сбежали, — поправил Вельз. — Ночью. Пока ты спал. Боялись, что ты их съешь. Люди боятся того, чего не понимают. А ты, хозяин, сейчас — ходячее недоразумение.

Эйдан промолчал. Поднялся, отряхнул плащ, собрал вещи. На том месте, где вчера лежала семья, он заметил что-то блестящее. Подошел, нагнулся — маленький медный крестик на истертой кожаном шнурке. Обронили, когда уходили.

Эйдан поднял крестик, повертел в пальцах. Простая работа, дешевый металл, но видно, что ношеный — края стерты от постоянных прикосновений.

— Выброси, — посоветовал Вельз. — Зачем тебе?

Эйдан не ответил. Сунул крестик в карман куртки, под подкладку, поближе к сердцу. Вельз фыркнул, но промолчал.

— Пошли, — сказал Эйдан. — До Цитадели еще топать и топать.

Он вышел из часовни. Дождь кончился, небо прояснилось, и в разрывах туч показалось бледное осеннее солнце. Эйдан прищурился, глядя на свет, и зашагал по тракту на север.

— —

Дорога тянулась через выжженные поля, брошенные деревни, перелески, где деревья стояли голые, черные, будто обгоревшие. Иногда попадались трупы — то одиночные, то целые кучи, сваленные в придорожные канавы. Эйдан проходил мимо, стараясь не смотреть. Руна на руке пульсировала каждый раз, улавливая шлейф, но сильных душ среди мертвых не было — обычные люди, задавленные страхом и голодом.

На третий день пути он вышел к реке.

Мост был разрушен — центральные пролеты обрушились в воду, и теперь только каменные быки торчали из быстрой холодной воды. На том берегу виднелись стены. Высокие, серые, с башнями через каждые сто шагов. На башнях горели огни — факелы, сигнальные костры. Люди.

Цитадель.

— Красиво, — заметил Вельз. — Интересно, сколько они продержатся?

Эйдан искал брод. Пошел вдоль берега вверх по течению, через полчаса нашел — мелкое место, где вода доходила только до пояса. Раздеваться не стал — в ледяной воде все равно промокнешь до нитки. Перешел, держа меч над головой, зубы выбивали дробь от холода.

На этом берегу сразу стало по-другому. Воздух был чище, не пахло гарью и смертью. В полях, хоть и сожженных, виднелись следы недавней уборки — копны соломы, брошенные грабли. Жизнь.

Эйдан пошел к стенам.

Его заметили быстро — едва он приблизился на полет стрелы, на башне зашевелились, закричали. В бойницах показались наконечники арбалетов.

— Стоять! — донеслось сверху. — Кто таков? Отвечай, или стреляем!

Эйдан остановился, поднял пустую руку, показывая, что безоружен. Второй рукой он сжимал меч, и прятать его не собирался.

— Эйдан Вэйн! — крикнул он. — Из Элизиума! Прошу убежища!

На стене замолчали. Потом зашептались, заспорили. Эйдан ждал, глядя прямо перед собой. Руна на руке пульсировала ровно, спокойно — рядом не было тварей, только люди. Много людей.

— Семьсот тридцать два, — неожиданно сказал Вельз. — Я насчитал семьсот тридцать две души за этими стенами. И еще с десяток сильных. Интересно будет попробовать…

— Заткнись, — мысленно рявкнул Эйдан. — Здесь люди.

— *Тем вкуснее, — философски заметил Вельз и замолк.

На стене, наконец, решились.

— Иди к воротам! — крикнули сверху. — Медленно! Руки на виду!

Эйдан пошел. Ворота были массивные, дубовые, окованные железными полосами. Сбоку открылась маленькая калитка, достаточная, чтобы пройти одному человеку. В проеме стояли трое — двое с алебардами, третий в богатом плаще с гербом: щит, рассеченный надвое, на одной половине башня, на другой — меч.

— Кто таков? — спросил третий. Молодой, лет тридцати, с умными глазами и тонкими губами.

— Эйдан Вэйн. Копейщик, третья рота городской стражи Элизиума.

— Элизиум пал, — сказал молодой. Это был не вопрос, а констатация факта.

— Знаю. Я был там.

Молодой прищурился, оглядел Эйдана с ног до головы. Взгляд его задержался на мече — слишком дорогом для простого копейщика, на левой руке, скрытой перчаткой, на лице — обветренном, осунувшемся, но спокойном.

— Откуда у тебя этот меч? — спросил он.

— Нашел.

— Где?

— Там, где пал Элизиум.

Молодой усмехнулся — невесело, одними губами.

— Ты знаешь, что сейчас за стенами полно беженцев, которые врут, что они из Элизиума? Знаешь, сколько шпионов Скверны мы уже поймали?

— Я не шпион.

— Все так говорят.

Эйдан промолчал. Он смотрел молодому в глаза и не отводил взгляд. Руна на руке пульсировала спокойно — перед ним стоял человек. Сильный человек, с жесткой волей и острым умом. Вельз внутри довольно заурчал.

— Этот стоит десятка обычных, — прокомментировал он. — Командир. Хороший командир. Чувствуется.

Молодой тоже смотрел на Эйдана и что-то решал про себя.

— Ладно, — сказал он наконец. — Проходи. Но учти: одна ошибка — и ты отправишься обратно. За стену. К тварям. Ясно?

— Ясно.

— Меня зовут сэр Родерик де Бомон. Я комендант стражи Цитадели. Будешь делать, что скажут. Жить будешь в казармах для беженцев. Оружие сдашь.

— Нет.

Тишина повисла в проеме калитки. Стражники с алебардами переглянулись, сэр Родерик приподнял бровь.

— Что значит «нет»?

— Меч я не отдам.

— Ты в Цитадели, парень. Здесь законы пишу я.

— Меч я не отдам, — повторил Эйдан спокойно. — Можете вышвырнуть меня обратно. Можете убить прямо здесь. Но меч останется со мной.

Сэр Родерик смотрел на него долго, изучающе. Потом вдруг усмехнулся — на этот раз веселее.

— Храбрый, — сказал он. — Или глупый. Ладно. Меч оставь. Но если я узнаю, что ты им хоть кому-то угрожал внутри стен… — он не договорил, но Эйдан понял.

— Договорились.

Он шагнул внутрь, и калитка за ним захлопнулась.

Цитадель Святого Маврикия приняла нового обитателя.

— —

ГЛАВА 2: СТЕНЫ

Первое, что поразило Эйдана внутри — запах.

За стенами, среди бесконечных полей и выжженных деревень, пахло смертью и пустотой. Здесь пахло жизнью. Людьми, потом, навозом, дымом очагов, хлебом — да, хлебом, настоящим, свежеиспеченным. Эйдан втянул воздух ноздрями, и внутри что-то болезненно сжалось.

Цитадель оказалась целым городом, зажатым между внешней стеной и внутренней крепостью, взбирающейся на скалистый холм. Узкие улочки лепились друг к другу, карабкались вверх, петляли между домами из серого камня. Везде были люди. Они сидели на крыльцах, стояли в очередях за водой, таскали мешки с зерном, чинили одежду, кормили детей. Обычная жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.

— Много, — довольно сказал Вельз. — Очень много. И почти все здоровые, сытые. Хорошее стадо.

— Это люди, — мысленно ответил Эйдан. — Не стадо.

— Какая разница? Пастух тот, кто держит кнут. Или меч.

Сэр Родерик вел его через город к казармам. По пути Эйдан ловил на себе взгляды — любопытные, настороженные, иногда враждебные. Чужак. Всегда чужак. Особенно сейчас, когда каждый беженец мог оказаться тварью в человечьем обличье.

— Давно ты в Элизиуме служил? — спросил Родерик, не оборачиваясь.

— Три года.

— До этого?

— Наемничал. На юге, в беспокойных землях.

— Семья?

— Нет.

— Кто-нибудь остался в живых из твоего отряда?

— Никто.

Родерик остановился, повернулся к нему.

— Как ты выжил?

Эйдан выдержал его взгляд.

— Повезло.

— Везение — плохая причина для выживания в аду.

— Иногда другой нет.

Родерик хмыкнул, пошел дальше. Они поднялись по узкой улочке к длинному приземистому зданию с маленькими окошками под самой крышей. Казармы.

— Здесь живут беженцы, которые могут работать, — пояснил Родерик. — Получишь место, паек, работу. Вкалывать будешь много. Жить будешь тесно. Если хочешь теплого местечка и сытой жизни — ошибся адресом.