Бесплатный фрагмент - Осколки чужой мечты

От Автора

Семнадцатилетняя Патимат, окончившая школу в дагестанском ауле, соглашается на брак с Амиром — успешным, по меркам родных, мужчиной, давно живущим в Москве. Она надеется на учёбу в институте, на большую жизнь в столице, на то, что сможет стать образованной и самостоятельной. Но реальность оказывается иной: вместо института — коммуналка на окраине, вместо любви и поддержки — холодный расчёт и чужая воля.

Амир подаёт на развод уже через месяц, но известие о беременности всё меняет. Патимат остаётся — не по любви, а поневоле. Ей некуда идти: собственный отец поклялся убить её, если она вернётся. Дальше — годы унижений, предательств, двойной жизни мужа, который открыто содержит вторую семью. Патимат теряет всё — право на деньги, на свободу передвижения, на собственные желания, на обычное мясо к ужину. Её мир сужается до размеров кухни, балкона с цветами и двух котов, которые становятся единственными живыми существами, дарящими тепло.

Эта история — не о любви. Это история о выборе, сделанном в юности, и о цене, которую приходится платить за мечту, оказавшуюся иллюзией. О том, как человек может терпеть годами, боясь позора больше, чем нищеты. И о том, что иногда самое страшное — не измена мужа или предательство родственников, а потеря собственной воли, когда перестаёшь даже хотеть что-то изменить.

Роман написан в традициях психологической прозы, без политики, без пропаганды каких-либо отношений, с уважением к чувствам читателей.

Билет в неизвестность

Горный аул, затерянный среди каменистых склонов, жил своей размеренной жизнью. Здесь всё было привычно и неизменно: крики ишаков по утрам, запах свежеиспечённого чуду, долгие разговоры мужчин во дворе под сенью старого ореха. Патимат, окончившая школу всего месяц назад, чувствовала себя птицей в клетке. Ей было семнадцать, за плечами — аттестат с хорошими оценками, в голове — мечты об институте, о большом городе, о жизни, где она сама решает, что надеть и с кем дружить.

Но в их доме всегда царил строгий порядок. Отец, человек уважаемый в селе, но с крутым и вспыльчивым нравом, не терпел возражений. Мать — тихая, вечно занятая по хозяйству женщина — научилась молчать и уступать. Патимат помнила, как несколько раз отец выгонял мать из дома, кричал, швырял посуду, а та потом всё равно возвращалась, стирала разбитые тарелки, молча жарила лепёшки и накрывала на стол. «Такова судьба женщины», — вздыхала бабушка. Патимат зареклась повторять эту судьбу. Но как?

Июльским вечером, когда солнце уже скрылось за гребнем хребта, оставив на небе лилово-розовые разводы, в дом постучали. Пришли дальние родственники, а с ними — незнакомый мужчина. Он был старше Патимат лет на десять, плотный, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Одет по-городскому: хорошие джинсы, кожаная куртка, на руке — часы. Его звали Амир. Он родился в этом же ауле, но много лет жил и работал в Москве. Приехал навестить родню, а заодно — найти невесту.

— Патимат, иди сюда, — позвал отец, и голос его звучал так, что не ослушаешься.

Она вышла из своей комнаты, одёрнув длинное платье. Щёки горели, ладони вспотели. Амир окинул её взглядом — коротким, оценивающим, как рассматривают товар на рынке. Ей стало неприятно, но она опустила глаза, как учили.

— Да, хороша, — сказал он, обращаясь к отцу. — Скромная. Это главное.

Патимат молча стояла у косяка, слушая, как мужчины обсуждают её будущее, словно её самой тут нет. Чай, сладости, разговор о делах. Амир рассказал, что у него в Москве квартира, пусть пока и в коммуналке, но он копит на отдельную. Работает на хорошей должности, часто ездит в командировки за границу. А главное — пообещал отправить жену учиться.

— У нас в Москве институтов много, — говорил он, глядя на Патимат. — Захочешь — выучишься на кого захочешь. Будешь не просто женой, а образованной женщиной.

Отец довольно кивал. Условия обсуждали недолго. Через неделю — сватовство, потом помолвка. Всё решилось так быстро, что Патимат не успела опомниться. Она как будто плыла по течению, которое подхватило её и несло в неизвестность. И только по ночам, когда дом затихал, она позволяла себе думать о том, кого на самом деле любила.

Шамиль.

Они учились в одной школе, сидели за соседними партами. Он был тихим, немного застенчивым парнем с умными глазами и лёгкой улыбкой. Они переписывались записками, потом начали встречаться тайком — гуляли по окраинам аула, где никто не увидит. Он говорил ей стихи, которые сам сочинял, обещал, что после армии вернётся и женится. Но у Шамиля не было ни московской прописки, ни денег, ни перспектив. Его отец работал чабаном, мать — дояркой. Патимат знала: отец никогда не согласится на такой союз.

И когда Амир появился в их жизни, Шамиль вдруг исчез. То ли родители отправили его подальше, то ли он сам понял, что против воли отца Патимат не пойти. Последняя записка от него пришла за два дня до помолвки: «Прости. Будь счастлива. Я тебя никогда не забуду». Патимат сожгла бумажку на свече и долго смотрела, как пламя пожирает последние слова о любви.

До свадьбы оставалась неделя. Она помогала матери готовить угощения, перебирала приданое, примеряла наряд. Но внутри всё ныло, как незажившая рана. Вечером, за день до торжества, Амир пришёл к ним сам, без родственников. Отец удивился, но принял. Амир попросил разрешения поговорить с невестой наедине. Мать отвела их в маленькую комнату, где стоял старый сундук и висели ковры.

Амир сел на табурет, Патимат — напротив, на низкую скамейку. Он долго молчал, вертел в руках ключи от машины, потом поднял глаза.

— Ты сможешь со мной жить? — спросил он неожиданно. — Ты же меня совсем не знаешь. И не любишь. Подумай как следует.

Она растерялась. Никто из взрослых никогда не спрашивал её мнения. От неё только ждали согласия — и она дала его машинально. А теперь он сам, этот чужой человек, вдруг задал самый главный вопрос.

— Я… — начала она и запнулась.

— Не торопись, — сказал он, и в его голосе не было злости. Только какая-то усталая прямота. — Я не мальчик, мне тридцать. Я видел всякое. Женщины нужны разные. Для души — одна, для дома — другая. Ты для дома, это сразу видно. Но если ты будешь плакать и жалеть — лучше скажи сейчас. Вернёшься к отцу — он тебя убьёт, я знаю вашего отца. А я не хочу потом иметь на совести сломанную жизнь.

Патимат опустила голову. Пальцы теребили край платка. Она подумала о Шамиле, о том, как он улыбался, и сердце сжалось. Но потом она представила себе Москву — огромный, шумный, манящий город, где можно учиться, ходить в театры, жить не так, как здесь, не в четырёх стенах с вечным чаепитием и сплетнями соседей. Она представила себя студенткой, умной, современной. И это перевесило.

— Смогу, — твёрдо сказала она. — Я буду хорошей женой. И я не пожалею.

Амир криво усмехнулся. Он смотрел на неё с каким-то странным выражением — то ли скептическим, то ли сожалеющим. Потом встал, хлопнул её по плечу, как товарища.

— Ну, смотри. Сама выбрала. — И вышел из комнаты.

Свадьба длилась три дня. По местному обычаю, гуляли широко: приглашённых было больше сотни, жгли костры, резали баранов, танцевали до утра. Патимат была в пышном платье — не белом, а нежно-кремовом, с длинными рукавами, как и подобает скромной невесте. На голове — тонкая фата с искусственными цветами. Амир был серьёзен, почти не улыбался, но держался достойно: щедро одаривал гостей, говорил тосты, вёл себя как настоящий глава дома.

На третий день, когда почти все разъехались, Патимат сидела в комнате среди подарков: ковры, посуда, постельное бельё, деньги в конвертах. Амир зашёл, бросил ключи на комод.

— Завтра выезжаем в Москву, — сказал он. — Вещи собраны?

— Да, — ответила она тихо.

— Запомни, — он повернулся к ней, и лицо его стало жёстким. — В Москве никто не будет с тобой нянчиться. Мой дом — мои правила. Ты слушаешься меня во всём. Еду покупаю я, вещи — тоже я. Твоё дело — чистота, готовка, дети. И никаких подруг, которые будут приходить и шушукаться. Всё поняла?

Патимат кивнула. Она чувствовала, как внутри закипает обида, но сдержалась. «Это испытание, — думала она. — Потом, когда я поступлю в институт, всё изменится. Я стану самостоятельной. Он увидит, что я не просто домработница».

Утром они сели в машину — старый, но крепкий «Мерседес», который Амир пригнал из Германии. Отец не вышел прощаться. Только мать стояла у калитки, вытирая слёзы концом платка. Патимат обернулась, помахала ей и долго смотрела, как дом с зелёными ставнями становится всё меньше, пока не растворился в пыли за окном.

Дорога до Москвы заняла почти сутки. Ехали по трассе, останавливались на заправках. Амир почти не разговаривал, включил музыку — какую-то зарубежную, без слов. Патимат смотрела в окно на бесконечные поля, перелески, маленькие города с пятиэтажками и вдруг почувствовала себя оторванной от всего, что знала. Где-то там остались горы, запах чабреца, утренний крик петуха. Впереди была неизвестность.

Она вспомнила последний разговор с Шамилем. Он тогда сказал: «Ты не для него. Ты не сможешь молчать, когда тебя будут унижать. У тебя характер гордый». Патимат отмахнулась: «Я справлюсь. Я сильная». Теперь, глядя на спину Амира, сжимающего руль, она впервые усомнилась в своих словах.

— Скоро будем, — бросил он через плечо. — Приготовься. Жить будем в коммуналке. Соседи — старики, злые, как собаки. Врут, жалуются, копаются в чужом белье. Но ты с ними не ссорься. Промолчи — лучше для всех.

Она кивнула. У неё не было сил даже спросить, где находится институт, в который он обещал её отправить. Сейчас она хотела только одного — приехать, выпить горячего чая и лечь спать. Но внутри уже зарождалась тревога, которую она старательно заталкивала подальше. Тревога от того, что она не знает этого человека. Что он чужой. Что она поверила обещаниям, не узнав цену.

Машина въехала в Москву поздним вечером. Огни реклам, бесконечные потоки машин, разноцветные витрины. Город казался прекрасным и пугающим одновременно. Патимат прижалась лбом к холодному стеклу и прошептала то, что никто не услышал:

— Я не прогадала. Я не могу прогадать. Иначе — зачем всё это?

Амир свернул во дворы, остановился у старой пятиэтажки. Стены облупились, подъезд пах мочой и табаком. «Добро пожаловать домой», — сказал он, не глядя на неё. И Патимат, взяв свой единственный чемодан, шагнула в новую жизнь, полную обещаний, которые не суждено было сбыться.

Москва, коммуналка и горькое утро

Первый московский запах, который запомнила Патимат, был запах чужой жизни. Подъезд пах кошачьей мочой, кислыми щами и дешёвыми сигаретами. Лифт не работал, и они поднялись пешком на четвёртый этаж. Амир шёл впереди, не оборачиваясь. Она тащила чемодан, спотыкаясь о выщербленные ступени.

Квартира оказалась такой, как он и описывал: три комнаты на большую коммуналку. Две из них принадлежали Амиру, третью занимала пожилая пара — муж и жена лет шестидесяти, вечно недовольные. Общая кухня была маленькой, с облупившимся столом и плитой, на которой едва помещались две кастрюли. Один туалет на всех. Одна ванная, где из крана капало, а дверь не закрывалась до конца.

Патимат остановилась посреди своей комнаты — двенадцать метров, узкая кровать, старый шифоньер, занавески в цветочек, оставшиеся от прежних хозяев. На подоконнике — засохшая герань.

— Располагайся, — сказал Амир, кинув ключи на подоконник. — Вечером познакомлю с соседями. Только не вздумай с ними дружить или ссориться. Держи язык за зубами.

Он ушёл на работу, хлопнув дверью. Патимат осталась одна. Она села на скрипучую кровать, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — пусть. Она плакала о горах, о матери, о Шамиле, о своей наивной вере в то, что Москва — это сказка. Оказалось, сказка живёт в грязном подъезде и спит на панцирной сетке.

Её размышления прервал резкий стук в дверь. Патимат вздрогнула, вытерла лицо рукавом и открыла. На пороге стояла соседка — сухая, жилистая женщина с жёлтым лицом и колючими глазами. На голове — бигуди, в руках — веник.

— Новенькая, что ли? — спросила она, разглядывая Патимат с ног до головы, как букашку. — Амирку жену привёз? Ну-ну. Только предупреждаю: туалет после восьми утра не занимать. Мой муж в это время на работу собирается. И мусор выносить — по очереди. График на холодильнике висит.

Не дожидаясь ответа, она ушла, громко шаркая тапками. Патимат закрыла дверь и прислонилась к косяку. «График мусора», — повторила она про себя, и это прозвучало как приговор.

Первые дни слились в один бесконечный день. Она вставала рано — в шесть утра. Варила завтрак: обычно кашу или яичницу, потому что Амир любил плотно есть перед работой. Потом мыла посуду — на общей кухне, под взглядами соседей. Те молчали, но смотрели так, будто она у них на голову свалилась. Потом она шла в магазин — ближайший гастроном в двух кварталах, с вечно пустыми полками и злыми продавщицами. Потом уборка, стирка, готовка обеда. В четыре часа Амир приходил, ужинал, смотрел телевизор и ложился спать. Ни разговоров, ни прогулок, ни вопросов о её чувствах.

На десятый день Патимат решилась напомнить об институте.

— Амир, ты говорил, что я смогу учиться, — начала она робко, когда он чистил зубы перед сном.

Он выплюнул пасту в раковину и повернулся.

— Успеешь. Сначала дом в порядок приведи, — он окинул взглядом комнату, хотя Патимат драила её до блеска каждое утро. — И вообще, мы не совпадаем по характеру. Я подумал и решил: давай разведёмся.

Она онемела. Слова застряли в горле.

— Как это — разведёмся? Мы только приехали, — прошептала она.

— А что ты хотела? Ты грубая, с тобой невозможно говорить. Соседи жалуются, что ты не здороваешься. Подруг ты не завела, гостей принимать не умеешь. — Он говорил ровно, без злости, как о погоде. — Я думал, ты другая. Ошибся.

— Ты обещал мне институт! — голос Патимат дрогнул. — Ты обещал, что я буду учиться!

Амир усмехнулся. Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но быстро погасло.

— Обещать — не значит жениться. Всё, завтра иду подавать заявление. Собирай вещи, поедешь обратно к отцу.

Она не спала всю ночь. Лежала на узкой кровати, смотрела в потолок, на котором желтели пятна протечки, и перебирала в голове варианты. Обратно к отцу — это смерть. Не буквально, но почти. Отец сказал по телефону, когда она звонила в первый раз, что домой не ждёт. «Женщина не возвращается от мужа, если только в гости, — отрезал он тогда. — Твой дом теперь там. Хочешь жить — живи, хочешь умирать — умирай, но не позорь наш род». Мать молчала на заднем плане — она всегда молчала.

Развестись — остаться одной в Москве без денег, без жилья, без образования. Идти на вокзал? Просить милостыню? Она даже не знала, где здесь почта, не то что какие-то приюты. У неё был только школьный аттестат, навыки приготовления чуду и умение молчать.

Утром Амир оделся поострее, взял паспорта и ушёл. Патимат, обессиленная, сидела на кухне и пила чай вприкуску с куском чёрствого хлеба. Соседка — та, что с бигуди — заглянула, цокнула языком:

— Что, муж-то твой на развод собрался? Я всё слышала, стены тонкие. А ты молодец, не плачешь. Только зря ты тут, девочка. Он бабник. У него в Москве женщина есть, русская. Я сама видела, как он к ней ходит.

Патимат не ответила. Она допила чай, поставила кружку в раковину и пошла в комнату. Легла на кровать и закрыла глаза.

Через два часа вернулся Амир. Бросил на стол паспорта.

— Пока не примут. Заявление оставил. Жди.

Она открыла было рот, чтобы сказать что-то резкое, но вдруг её вырвало. Сильно, с желчью, прямо на пол. Амир поморщился, отошёл.

— Ты что, больная? Сходи к врачу, денег дам.

Она не пошла к врачу. Она купила тест в аптеке, дрожащими руками сделала его в общей туалетной комнате, пока никто не видел. Две полоски. Яркие, чёткие, как приговор.

Беременна.

Патимат сидела на краю ванны, сжимая в руках полоску бумаги. Две полоски. Жизнь, которую она не планировала, не хотела, но которая теперь связывала её с этим чужим мужчиной навсегда. Она не знала, радоваться ей или плакать. Плакала.

Вечером она молча положила тест перед Амиром. Тот посмотрел, вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Ну что ж, — сказал он без всякого восторга. — Развод отменяется. Будем жить.

И это «будем жить» прозвучало не как обещание счастья, а как отсрочка казни.

Беременность текла тяжело. Патимат мутило по утрам, кружилась голова, хотелось спать, но Амир не снижал требований: дом должен сиять, обед — вовремя, никаких жалоб. Её дочери — а она почему-то сразу знала, что будет девочка — предстояло родиться в этой коммуналке, среди сварливых соседей и вечно спешащего отца, которому на неё было наплевать.

Соседи, узнав о беременности, стали ещё злее. Им казалось, что Патимат занимает слишком много места на общей кухне, слишком долго моется в ванной, слишком громко ходит по ночам в туалет. Каждый день находился повод для скандала. То соседка жаловалась, что Патимат оставила мокрую тряпку на плите. То её муж кричал, что она заняла очередь в туалет не по графику. Амир не вмешивался. Он говорил одно: «Ты сама виновата, не умеешь с людьми».

Однажды, на пятом месяце, Патимат не выдержала. Соседка нагрубила ей при Амире, обозвала «приезжей дармоедкой». Патимат ответила — резко, зло, так, как никогда себе не позволяла. Соседка закатила истерику, позвала мужа. Тот пригрозил вызвать полицию.

Амир схватил Патимат за руку, затащил в комнату и прошипел:

— Ты что, дура? Я же сказал тебе молчать! Из-за тебя теперь соседи напишут жалобу, меня поставят на учёт, я работу потеряю! Ты этого хочешь?

— А ты хочешь, чтобы меня унижали? — закричала она в ответ. — Я твоя жена, а не прислуга!

— Жена? — усмехнулся он. — Жена должна рожать и молчать. А ты и рожаешь плохо, и молчать не умеешь.

Она замолчала. Внутри всё кипело, но она сдержалась. Она уже поняла: спорить с Амиром бесполезно. Он всегда прав. Если она не права — тем более.

Роды начались рано утром, на тридцать седьмой неделе. Патимат лежала на кровати, схватившись за живот, и не могла кричать — боялась разбудить соседей. Амир спал на раскладушке в соседней комнате. Она позвала его тихо: «Амир…». Не услышал. Она позвала громче: «Амир!». Заворочался.

— Что там? — сонно спросил он.

— Кажется, началось.

Он вздохнул, включил свет, посмотрел на часы. Скорая приехала через сорок минут. В родильном отделении Патимат пробыла двенадцать часов. Амир ушёл — сказал, что на работе неотложные дела. Дочь родилась под утро. Крупная, черноволосая, громкая.

Её назвали Айша.

Когда их выписали, Амир встретил у ворот больницы, равнодушно посмотрел на свёрток, сел за руль. Всю дорогу молчал. Дома он взял дочь на руки всего раз — и то потому, что Патимат попросила. «Тяжёлая», — буркнул он и передал обратно.

Теперь у Патимат было двое: новорождённая дочь и муж, которого она не любила. Плюс коммуналка, плюс соседи, плюс вечная усталость. Она кормила Айшу грудью, стирала пелёнки в тазу, готовила еду на общей плите и мечтала только об одном — выспаться. Но сон не приходил. Она лежала ночами, слушая, как дочка дышит в кроватке, и думала: «Зачем я согласилась? Зачем я вообще уехала?»

Через два месяца после родов она впервые позвонила матери. Разговор был коротким.

— Как ты? — спросила мать шёпотом, чтобы не услышал отец.

— Нормально, — ответила Патимат.

— Он не бьёт?

— Нет.

— И слава богу. Терпи, дочка. У всех так.

Она не стала рассказывать, что живёт в коммуналке, что соседи её ненавидят, что Амир гуляет с какой-то русской, что её мечты об институте разбиты. Зачем? Мать ничем не поможет. А отец, если узнает, только скажет: «Сама виновата. Не смогла сохранить семью — не смей возвращаться».

Патимат повесила трубку и долго смотрела на старенькие обои в цветочек. Через два года после рождения Айши она снова забеременела — на этот раз сыном. Амир воспринял новость ещё холоднее. «Мальчик — это хорошо, — сказал он. — Но денег больше не станет. Сама понимаешь».

Роды были тяжёлыми. Сын родился крупным, кричал так, что слышали соседи за стенкой. Амир на этот раз даже в больницу не приехал — был в командировке. Патимат выписывалась одна, с двумя детьми на руках. Таксист помог донести сумки до квартиры. Соседка, та самая, с бигуди, увидев её с двумя малышами, скривилась: «Вот плодовитые пошли. Ничего, скоро поймёшь, что такое настоящая жизнь».

Патимат уже поняла.

Сын рос спокойным, в отличие от дочери, которая была бойкой и своенравной. Амир почти не общался с детьми. Мог по выходным поиграть с сыном минут двадцать, но потом уставал и уходил к себе. Дочь он откровенно недолюбливал — говорил, что она похожа на мать характером: слишком независимая, слишком громкая.

— Вся в тебя, — бросал он Патимат. — Неженственная. Мужиковатая.

Патимат молчала. Она уже научилась молчать. Она больше не просила институт. Не просила денег на себя. Не просила внимания. Она просто жила — как растение, которое поливают раз в неделю, и оно ещё держится, но листья уже желтеют.

Однажды, когда сыну было полгода, она подошла к окну в коммуналке, посмотрела на серое московское небо и подумала: «А ведь я могла быть счастлива. С другим. В другом месте». Но тут же за спиной заплакала Айша, и Патимат пошла успокаивать дочь, отгоняя мысли о том, что могло бы быть.

Она выбрала эту жизнь сама. И теперь ей предстояло нести этот крест до конца.

Сын и чужой муж

Сын родился через два года после дочери. Таков был негласный порядок в семье Амира: сначала девочка — помощница, потом мальчик — наследник. Но радости от появления сына Патимат почти не ощутила. Слишком много забот свалилось на её плечи.

Коляска, пелёнки, бутылочки, бессонные ночи. Айше было два года — возраст, когда ребёнок требует внимания каждую секунду. Она уже ходила, говорила отдельные слова, но чаще всего просто кричала. Кричала, когда хотела есть, кричала, когда уставала, кричала без причины, просто потому что у неё был громкий голос и неуёмная энергия. Патимат носилась между дочерью и новорождённым сыном, стараясь успеть всё: приготовить ужин к приходу мужа, выстирать пелёнки в тазу (стиральной машины в коммуналке не было), убрать в комнатах, купить хлеба и молока. Соседи шушукались за стенкой: «С ума сойдёшь с двумя такими маленькими. А муж-то где?»

Муж был на работе. Или не на работе. Патимат уже перестала гадать. Амир возвращался поздно, часто под утро, иногда пахнущий чужими духами, иногда — перегаром. Он проходил в свою комнату (они спали в разных комнатах с тех пор, как родилась Айша), не заглядывая к детям, и валился на кровать. Утром он вставал хмурый, пил чай, собирался и уходил. Ни слова о том, где был, ни извинений, ни обещаний.

Однажды Патимат не выдержала. Она подошла к нему, когда он утром застёгивал ремень.

— Амир, дети тебя почти не видят. Сын уже три месяца, а ты его на руки ни разу не взял.

Он посмотрел на неё с лёгким недоумением, будто она сказала что-то неприличное.

— Я работаю. Я приношу деньги. Это моё дело. А твоё дело — дети. Не путай.

— Но они твои дети!

— И что? Ты мать, вот и занимайся. — Он взял ключи и вышел, не попрощавшись.

Патимат закрыла дверь и прислонилась к косяку. На руках у неё спал сын. Айша возилась на полу с погремушкой. В щель под дверью тянуло сквозняком из общего коридора. «Такова жизнь», — подумала Патимат и пошла варить кашу.

Через несколько месяцев она случайно (или не случайно) узнала то, о чём догадывалась давно. Соседка, та самая, с бигуди, перехватила её на кухне и зашептала:

— Ты, милая, не видишь, что ли? У твоего мужа женщина есть. Я сама видела, как он с ней в кафе сидел. Она русская, белокурая, на машине дорогой приезжала. Неужели не знаешь?

Патимат замерла над раковиной. Она знала. Чувствовала каждым нервом, когда он возвращался под утро, когда в его карманах находила чеки из ресторанов, где они не были, когда он вдруг начинал пользоваться одеколоном, которого раньше не любил. Но слышать подтверждение от чужих уст было всё равно больно.

— Спасибо, — тихо сказала она и вышла из кухни.

В тот же вечер, когда Амир вернулся относительно рано — часов в девять — она спросила напрямую.

— Кто она?

Он снял куртку, повесил на спинку стула и спокойно ответил:

— Какая разница?

— Я твоя жена. Имею право знать.

Амир усмехнулся. Подошёл к окну, закурил (он не курил дома обычно, но сейчас достал сигарету).

— Имеешь право молчать и не позорить меня перед соседями своими расспросами. — Он выпустил дым в форточку. — Но раз уж ты спросила… Есть женщина. Лена. И я её люблю.

Сердце Патимат ухнуло вниз. Она ожидала лжи, отговорок, но не такой откровенности.

— Любишь? — переспросила она одними губами.

— Да. Но жениться на ней не буду. — Он повернулся, и лицо его стало жёстким. — Во-первых, она была не невинна до меня. А для меня это важно. Моя жена должна быть чистой. Ты такой была, за это спасибо. Во-вторых, наши женщины — хранительницы очага. Они и гостей примут, и родственников уважат, и дом в порядке держат. А русские… они только за собой следят. Лена красивая, умная, но она не создана для семьи. Ей бы ходить по ресторанам да путешествовать. С ней не построишь дом.

Патимат слушала и не верила своим ушам. Он любит другую, но не женится на ней, потому что она «испорченная». А на ней, Патимат, женился, потому что она была невинной и умеет готовить. Какая пошлая логика.

— А как же я? — спросила она. — Что я — мебель? Прислуга?

— Ты мать моих детей, — ответил Амир, затушив сигарету. — Этим всё сказано. Не строй из себя жертву. Сама согласилась, сама приехала. Живи.

Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь. Патимат осталась на кухне одна. В горле стоял ком, но она не плакала. Плакать было некогда. За стеной заплакал сын, а следом за ним закапризничала Айша. Она пошла к детям, укачивала их, шептала что-то успокаивающее, а сама думала: «Как же я ненавижу эту жизнь».

Время шло. Дети росли. Айше исполнилось четыре, сыну два. Патимат научилась делать всё одновременно: кормить малыша, читать дочке сказку и месить тесто для хинкалов. Она стала тенью, которая двигалась по коммуналке бесшумно и незаметно. Соседи привыкли к ней и почти перестали замечать. Только изредка та, с бигуди, приносила старые детские вещи — «внучка выросла, вам пригодятся». Патимат брала, не гордясь. Одежды не хватало, денег тоже.

Амир стал ещё реже бывать дома. Он задерживался на работе, потом «встречался с партнёрами», потом ездил в командировки. Патимат подозревала, что многие из этих командировок проходят в квартире Лены, но не проверяла. Смысла не было. Он всё равно не признается. А если признается, что изменится? Она не могла уйти — некуда. Не могла развестись — позор на всю семью, да и жить будет не на что.