Бесплатный фрагмент - Общая история нас

Сушёный зефир и жаренный в молоке батон

В последний момент поскользнувшись на льду под разъезженным машинами снежным месивом, Ромка плюхнулась на заднее сиденье такси не слишком-то изящно и хлопнула дверцей чересчур раздражённо. И пофиг! Таксист, если вдруг нахамит, этот вечер хуже не сделает. Потому что хуже уже некуда.

Ромка с вызовом глянула в зеркало заднего вида и встретила там терпеливый и на удивление спокойный взгляд. Водила был немолод и огрызаться на её поведение явно не спешил, спокойно ждал, когда она, одёрнув задравшееся узкое платьице, угнездится и назовёт адрес. А жаль! Возможно, хорошая такая перепалка с незнакомцем помогла бы Ромке выпустить пар. Но первой она начинать, конечно же, не будет.

— Ленина, 72, первый подъезд, — недовольно бросила она, и таксист молча вырулил на дорогу.

— Принцесса? — по-отечески мягко спросил он спустя пару минут, глянув в зеркало на Ромкину пластиковую диадему с приколотым к ней огрызком сетки, которая притворялась фатой.

— Королевна! — буркнула Ромка себе под нос и, содрав с головы нелепую корону, вышвырнула её на улицу, приоткрыв окно.

Убор зацепился дурацкой сеткой, и несколько секунд Ромка неуклюже с ним сражалась, пытаясь окончательно выпихнуть его наружу, в февральскую оттепель. Потом, закрыв окно, сердито глянула в водительское зеркало на шофёра. Тот, видимо, наблюдал за ней и сразу отвёл взгляд, но брови приподнялись так, словно он вздохнул — с пониманием и толикой снисхождения.

— Обманул? — спросил таксист.

— Кто? — Ромка нахмурила изящные чёрные брови и вновь поглядела в зеркало заднего вида.

Водила неопределённо мотнул головой в сторону выброшенной фаты.

— А… Нет. Это был девичник. Был бы, если бы не полетел коту под хвост.

Ромка попыталась поправить причёску, растрёпанную сперва негуманным извлечением короны, а потом ветром с мелким мокрым снегом, бьющим прямо в лицо сквозь узкую щель приопущенного стекла, но быстро оставила эту затею. Её недлинные жёсткие волосы демонстрировали тот же своенравный характер, что и у хозяйки. И чёрт с ней, с укладкой, — всё равно вечер закончен, а воронье гнездо на башке очень хорошо соответствует нынешнему настроению. Ромка раздражённо вздохнула.

— Знаете шутку про то, что даже у самого идеального жениха может быть серьёзный и неисправимый недостаток — в лице его матери? — спросила она у таксиста.

Тот медленно кивнул, глядя на Ромку в зеркало.

— Я теперь тоже знаю, — мрачно констатировала она и отвернулась к окну, подперев щёку рукой.

От мысли о будущей свекрови у Ромки сводило скулы. Вкрадчивая, безукоризненно вежливая, одетая всегда строго, но со вкусом, Алевтина Викторовна казалась неким симбиозом английской леди, балерины на пенсии и воспитательницы из института благородных девиц. Её голосок был приторным, улыбочки — фальшивыми, а методы переработки всех вокруг под собственные стандарты — ловкими и коварными.

Ромка абсолютно по всем пунктам была полной её противоположностью и одобрения вызвать не могла, но Алевтина в открытую своего неудовольствия не выказывала, а взялась тихой сапой «улучшать» будущую невестку. Видимо, рассчитывала, что та либо «исправится», либо сбежит — оба варианта Алевтину устраивали. Ромке же все эти «улучшательства» казались лоботомией, и уступать она не собиралась.

Но Алевтина не сдавалась. Она припёрлась на Ромкин девичник без приглашения и портила всем настроение намёками на то, как же неприлично девушкам ходить по ночным клубам, да ещё и в таких коротких платьях, да ещё и плясать на танцполе, и уж тем более — пить алкогольные коктейли. К слову: в последний момент выяснилось, что Ромку на собственной свадьбе ждал компот из сухофруктов — и ни капли шампанского (потому что вредно для будущих Алевтининых внуков, которых ещё даже в проекте не существует!).

Отколовшись от танцующих подруг, Ромка присела за столик и, проигнорировав очередное Алевтинино замечание, нажала вызов последнего набранного номера, который никак не отвечал уже второй час.

— Кому ты всё названиваешь? — поинтересовалась Алевтина. — Если Серёженьке, то у него же мальчишник, он отключил звук.

Ромка нервным нажатием кнопки оборвала долгие гудки.

— Нет, не Серёже. Никита опаздывает. Сильно. И трубку не берёт.

Алевтина сложила губки в улыбочку, которую Ромка про себя звала «куриной гузкой».

— А Никитушка не придёт, — промурлыкала Алевтина. — Я попросила его не приходить.

— Чего?! — задохнулась Ромка и так и осталась сидеть напротив будущей свекрови разинув рот: мало того, что Алевтина заявилась на девичник без приглашения, она ещё и отредактировала список Ромкиных гостей (которых и так без четверти полтора человека!). — Как это не придёт?!

«Гузка» издала сладенький смешочек.

— Риммуля, солнышко, ты же должна понимать, что дружить с другими мужчинами тебе теперь попросту неприлично!

— Чего-о-о?! — скривилась Ромка. — На дворе две тысячи седьмой, каждый дружит, с кем хочет! В компании Сергея тоже есть девчонки!

— Это другое…

— Ну разумеется! — закатила глаза Ромка: опять эти двойные стандарты! — А Кит мне почти брат, я его сто лет знаю, мы с ним ещё в детском саду в соседних кроватках спали: у него была с ёжиком на спинке, у меня — с барабаном!

— Дорогая, ну теперь-то тебе не пять лет, а на двадцать больше, и в таком возрасте дружбы между мужчиной и женщиной уже… — заворковала Алевтина, но Ромка не стала её дослушивать, а пошла прочь из клуба, прихватив куртку и по пути набирая номер такси. Вечер был убит окончательно.

— Мерзкая тётка! — фыркнула Ромка себе под нос, провожая проплывающие мимо автомобильного окна огоньки. — Мерзотненькая дамочка!

Ко всему прочему, Алевтина называла Ромку, игнорируя все просьбы, полным именем. Ромка его и без того ненавидела с детства, так ещё и Алевтина умудрялась цеплять к нему чудовищный уменьшительный (уничижительный!) суффикс. Кто вообще в здравом уме так часто пользуется этими суффиксами в общении со взрослыми людьми?! Алевтина делала это постоянно, и это страшно бесило.

Ромка превратилась из Риммы в Ромку, Рому, Ромашку года в три или четыре, одним летним денёчком, когда мама ушла на работу, а папа, который на работу последнее время не ходил совсем, выпил «взрослого компота» и повёз Ромку куда-то далеко, с пересадками, на автобусе и трамвае.

Они приехали в незнакомую квартиру, забитую одетыми в чёрное людьми, которые говорили шёпотом. Пахло цветами и салатами, на трельяже в прихожей зачем-то висела закрывающая зеркало простыня, а чтобы пройти в большую комнату, не требовалось разуваться — только вытереть ноги о постеленную у двери тряпку.

Посреди той комнаты, на стульях, стоял громадный деревянный ящик, в белом нутре которого спала маленькая сморщенная старушка. Теперь Ромке стало понятно, почему все шепчут: не хотят её разбудить. Прямо как у Остаповых, когда у них появился младенец: все тоже пришли в гости и вот так же глазели на него, спящего в колыбельке. Младенцу несли в подарок игрушки, а этой бабусе — цветы, в основном — дачные, они разномастными букетами стояли в двух эмалированных вёдрах в ногах её ложа.

Папа взял Ромку на руки и подошёл поближе к старушке.

— Это твоя прабабушка, — тихо сказал он. — Ты её, наверное, не помнишь. Но она очень тебя любила.

— Она спит? — уточнила Ромка.

— Нет, Риммушка. Она умерла.

Ромка понимающе кивнула. На примере соседского пса она знала, что смерть — это когда кто-то очень старый, которому лет сто, а может, и больше, засыпает очень-очень надолго, его закапывают в землю, а потом он просыпается на небе, где всегда лето и сколько угодно бесплатного мороженого, и обратно с неба ему возвращаться не хочется, хотя те, кто остался на земле, скучают по нему и иногда даже плачут.

— Не помнишь прабабушку? — уточнил папа, и Ромка помотала головой: старушка в ящике казалась ей незнакомой. — А ведь тебя назвали Риммой в её честь, — со вздохом прошептал отец. — Ты носишь имя своей прабабушки.

Ромка напряглась, вцепившись в отцовское плечо. Она носила сандалики соседской девчонки, которая была её старше, и платья дочки маминой подруги, из которых та уже выросла. Она носила стрижку «под мальчика», которая нравилась её маме, но не самой Ромке, и поэтому словно бы маме и принадлежала. А белую мягкую собачку, подаренную ей кем-то из папиных друзей на Новый год, Ромка хотела бы носить и во двор, и в детский сад, и даже в поликлинику, но родители не разрешали — вдруг испачкает. Как будто это была вовсе не её собачка, а их. И вот теперь оказывается, что и имя она тоже носит не своё собственное, а этой сморщенной старушки. Бабушачье имя!

Ромка почувствовала, как от обиды защекотало где-то глубоко в носу, протяжно всхлипнула и вдруг неожиданно даже для себя разрыдалась: от души, во весь голос. Успокоиться она не могла долго и не запомнила, что происходило дальше и как они ушли от прабабушки.

Дома, уже вечером, Ромка опять расплакалась, когда вернувшаяся с работы мама назвала её по имени, а потом родители долго ругались на кухне, и зарёванная Ромка, сидевшая на своей кровати в обнимку с белой плюшевой собачкой, слышала обрывки непонятных фраз мамы про психопата, догадавшегося показать ребёнку труп. Папа глухо огрызался, но что отвечал, было не разобрать, потому что он ещё выпил «взрослого компота», а после этого всегда говорил, как с кашей во рту.

Впрочем, очередной родительский спор Ромке был неинтересен. Она не знала, что такое психопат, и что такое труп, и о каком ребёнке они говорят. Ей просто хотелось имя. Другое. Не бабушачье. И не чьё-нибудь ещё. А своё собственное!

Она начала выдумывать себе странные имена, которыми её никто не хотел называть, и тогда мама, вникнув в проблему, предложила звать её не Риммой, а Ромой. Ромке понравилось. С тех пор Риммой её называли только незнакомые люди и очень нечасто: например, при выдаче диплома и паспорта. И вот год назад в её жизни появилась эта мерзкая Алевтина…

— Ничего себе па́рит! — присвистнул таксист, проезжая мимо разрытого между тротуаром и проезжей частью газона, над которым клубилось плотное и курчавое белое облако. — Опять, поди, разрыв, и горячую воду у кого-то отключили…

Ромка оторвала взгляд от экрана мобильника — всё тот же номер всё так же не отвечал.

— Подождите! — Она схватилась одной рукой за переднее сиденье и нетерпеливо подалась вперёд. — Давайте на улицу Дружбы, 13Б! Второй подъезд.

Таксист с сомнением на неё покосился.

— Это же в другую сторону. Мы почти доехали до Ленина.

— Я в курсе.

— По деньгам выйдет как за две поездки.

— Везите!

Ромка откинулась обратно на спинку сиденья и, захлопнув свой телефон-раскладушку, бросила его в клатч.

Подъехав по указанному адресу, таксист назвал итоговую сумму. Ромка вновь полезла в клатч, перерыла всё небогатое его содержимое, проверила даже внутренний кармашек на молнии, которым никогда не пользовалась, но нужной суммы так и не наскребла. Хреново! Однако у неё был с собой паспорт…

Ромка в зеркале заднего вида встретилась взглядом с таксистом и улыбнулась ему самой милой и беспомощной из всех своих улыбок.

В дверь пришлось звонить трижды: никто не открывал. Но Ромка была уверена, что Кит дома. Наконец — бряцанье ключей, щелчок замка, и на лестничную клетку старой панельки с разбитыми или перегоревшими лампочками вырвался тёплый домашний свет, встречающий гостью, словно пушистый мурчащий кот.

Ромка окинула взглядом стоящего в дверях Никиту и удивилась: он что, уже спал, что ли? Взъерошенный, в одних спортивных штанах, надетых явно впопыхах — даже шнурок не завязан, из-за чего они на его бёдрах сползли уже довольно низко, открыв поджарый живот. А потом спохватилась: сколько вообще времени? Машинально глянула на своё запястье, но часов там не нашла: к дискотечному платью они не подходили и потому остались дома. На их месте от резкого движения руки тихонько звякнули, выскользнув из-под рукава куртки, тонкие браслеты.

Кит подпёр голым плечом косяк и вопросительно приподнял одну бровь.

— Слушай, — выдохнула Ромка, — я знаю про эту кикимору с её подлючими просьбами, и к тебе у меня претензий нет, но на звонки мог бы и ответить.

— Ты звонила? — удивился Никита.

— Раз пятьсот!

— Наверное, забыл включить звук. Извини.

Ромка нетерпеливо закатила глаза и шагнула на порог, но Никита с места не сдвинулся и почему-то не спешил пускать её в квартиру.

— Так и будем в дверях торчать? — поглядела она на него сердито и практически в упор — для этого пришлось задрать голову.

Никита, по обыкновению, оставался невозмутим, но сейчас смотрел на Ромку как-то непривычно серьёзно. Глаза у него, кстати, были светло-голубые, неяркие — словно слегка подвыцветшие — с чёрным ободком вокруг радужки и тонкими янтарными прожилками от него к зрачку. Такие бывают у волков и котов, но волка Никита Ромке никогда не напоминал — скорее уж медведя: плюшевого, забытого на чердаке дачного дома в далёком солнечном детстве. Ну или кота, да. Не совсем домашнего, — скорее, того, который мышкует по подвалам, греется зимой на колодезных люках во дворе и подкармливается сразу у всей пятиэтажки. Ничей и одновременно «всехний».

— У тебя завтра свадьба, — сказал Никита. — Сейчас поздний вечер. Поезжай домой, выспись.

— Угу. — Ромка протиснулась мимо не шевельнувшегося Никиты в квартиру. — Эта мегера пох-рила мой девичник, я зла и расстроена, мне жизненно необходима чашка горячего чая, шоколадка и компания лучшего друга! — оправдывалась она, пока снимала куртку и воевала с обувным замочком. — У нас опять что-то прорвало, и отключили воду. Приму душ у тебя, мне нужно вымыть голову. Одолжишь футболку, чтобы переодеться?

Справившись со своей обувкой, Ромка выпрямилась, откинула упавшие на лицо чёрные прядки и уставилась на Никиту: прикусив губу и изображая «щенячий взгляд». Кит не продержался и пяти секунд: потеплел, усмехнулся, вздохнул — что, мол, с тобой поделаешь. Ромка шкодливо сморщила нос и деловито поспешила в ванную. И крикнула уже оттуда, щёлкнув изнутри шпингалетом:

— Футболку повесь на дверную ручку, пожалуйста! Ой, и полотенце, если можно… А, и у меня не хватило на такси, я оставила в залог паспорт, таксист ждёт внизу. Можешь доплатить ему сорок два рубля? Я верну.

Ответил ли что-то Никита, она уже не слышала, потому что на всю мощь открыла воду. Наверняка он просто молча пожал плечами и с лёгкой, типично кошачьей ленцой отправился выполнять Ромкины поручения.

Маленькую ванную быстро заволокло влажным паром, неуловимо, но очень вкусно пахнущим горячей водой, уютным субботним вечером из детства и совсем слегка — отсыревшей штукатуркой. Ромка разделась и осторожно ступила под рассеянную струю. Кожу сперва обожгло, но тело привыкло почти сразу, и стало хо-ро-шо. Почти спокойно. Лучше, чем дома.

Ромке было не привыкать к тарараму в собственной жизни, к неустроенности, неопределённости и постоянным провалам в попытках что-то наладить «как у людей». У неё не сложилось близких отношений с матерью, отца она видела в последний раз двадцать лет назад, а все подружки годились разве что для тусовок, но не для доверительных задушевных бесед.

Зато у неё был Кит, а у него для Ромки всегда находилось и время, и тёплое понимание, и поддержка, и даже подзасушенные зефирки: она ужасно любила их именно такими, с жёсткой корочкой сверху, но ещё с не совсем засохшим нутром. Ромка смеялась, что если бы она была едой, то именно вот такой зефиркой. И почему-то дома у неё насушить таких не получалось: они выходили то слишком мягкими, то, наоборот, «цементными». А вот Кит всегда держал у себя в кухонном шкафу запас доведённого до нужной кондиции зефира на случай её личного апокалипсиса.

Сейчас, конечно, не апокалипсис, просто предсвадебный психоз да происки мерзкой Алевтины, но сушёные зефирки лишними не будут.

Ромка приоткрыла дверь ванной, высунула в щель руку и нащупала на ручке с обратной стороны махровое полотенце и свежую, пахнущую стиральным порошком футболку. Ещё и шорты! Но они, разумеется, оказались ей, мелкой и тощей, велики да и бесполезны: футболка с плеча Кита была длиннее Ромкиного дискотечного платья.

После прогретой паром ванной в квартире показалось холодно. Ромка зябко повела плечами и прошла на кухню, залитую тусклым светом из-под жёлтого абажура. Никиты там не было, но на холодильнике висела записка, пришпиленная магнитом: «Спустился в ларёк, поставь пока чайник».

Ромка чиркнула спичкой, и под эмалированным чайником с тихим гулом расцвёл синий «лотос». Вода в чайнике тут же зашипела, а Ромка открыла холодильник и уставилась на полупустые полки.

— М-да, одними шпротами сыт не будешь…

Она взяла начатый и уже довольно чёрствый батон, предпоследнее яйцо, остатки пока ещё не скисшего (чудеса!) молока, отыскала у задней стенки холодильника, за банками шпрот, завалявшийся кусочек жёлтого сливочного масла, завёрнутый в хрустящую бумагу, с которой уже стёрлись все опознавательные надписи. Соль и сахар нашлись на столе.

Ромка извлекла из кухонного шкафа тяжёлую чугунную сковородку и, бросив в неё кусочек масла, поставила на огонь. Вгрызлась в сушёную зефирку, взбила в миске яйцо и смешала с молоком, добавив соль и сахар. Накромсала щедрыми кусками батон, обмакнула в яично-молочную смесь и выложила на сковородку в уже шкворчащее масло.

По кухне поплыл аппетитный сладко-сливочный запах тонкой золотистой корочки, схватившейся на белой булочке. Как в детстве! Ромка выключила закипевший чайник и, сняв с крючка лопатку, перевернула поджарившиеся с одной стороны кусочки хлеба.

В коридоре щёлкнул замок. Ромка с предвкушением прислушалась.

— М-м-м, обалдеть! — донеслось Никитино блаженно-воодушевлённое, и Ромка улыбнулась, довольно тряхнув головой. Не зря пришла!

Как у неё никогда не выходило правильно подсушить зефир, так и у Никиты не получалось пожарить хлеб так, как это делала его мама. А Ромка умела — само как-то получалось — и знала, что у Кита это самое любимое блюдо, которое, если и не спасёт весь мир, то личный апокалипсис предотвратить сможет. И да, — если бы Кит был едой, то именно такой вот зачерствевшей булкой, размоченной в молоке и пожаренной на сливочном масле с сахаром до золотой хрустящей корочки.

Что ж, этот вечер — а вместе с ним и Ромкин девичник — кажется, ещё не окончательно протухли. Всё поправимо, пока есть кухня, на которой тебе рады, сушёный зефир и жаренный в молоке батон!

«Алёнка» и новогодняя ёлка

— Надеюсь, ты ходил в ларёк за какой-нибудь едой? — спросила Ромка.

Она услышала, что Никита вошёл в кухню, но не обернулась, продолжая сосредоточенно переворачивать на сковородке вторую партию хлеба. Никита подошёл ближе. Ромка это не столько услышала, сколько уловила по принесённому с улицы холодку и запахам оттепели и подъезда старенькой пятиэтажки, которые ещё не отвязались от Никиты, хоть он уже переоделся в домашнее.

— За какой-нибудь едой, да, — сказал Кит и перекинул через Ромкино плечо руку — почти обнял — предъявляя ей плитку «Алёнки».

— Кла-а-асс! — Ромка на миг прижалась спиной к его груди и ласково похлопала по предплечью. — Чайник вскипел. Сейчас, айн момент, закончу с хлебом — и сядем. Можешь пока наливать.

Никита убрал руку и, положив шоколадку на стол, полез в шкаф за чашками. Ромка мельком глянула через плечо: на столе уже лежали принесённые из того же ларька рифлёные чипсы, пакет мандаринов, кулёк беляшей, банка сгущённого молока (эх, Никитка, с таким набором ты его к своим шпротам в холодильнике, что ли, взял?) и та самая «Алёнка» — такой чудовищный вкус, такие тёплые воспоминания!..

Ромка подняла глаза на Никиту, который случайно задел её локоть своим, когда брал с плиты чайник. Он вообще в курсе, что она эту «Алёнку» терпеть не может? Но ест, потому что эта шоколадка — её «машина времени». А Никита покупает ей именно «Алёнку» по тем же причинам или думает, что Ромка её любит?

Она взяла тарелку и переложила на неё поджарившийся хлеб.

Если бы Кит думал, что Ромка балдеет от вкуса этой плитки, «Алёнка» наверняка всегда имелась бы в его холодильнике. Не иссякают же в его кухонном шкафу запасы сушёного зефира! Но «Алёнка» появлялась изредка: пожалуй, только в особенные моменты. Как дружеское плечо, как молчаливое «я рядом», как символ жилетки, в которую можно пореветь, если потребуется. Как проявление поддержки…

…Вокруг была заснеженная тишина и пятиэтажки незнакомого города — сплошь одинаковые. Вечер зажёг фонари над подъездами, зазолотил их сливочным светом снег. Мать тащила Ромку за руку, то и дело поправляя на плече тяжёлую дорожную сумку. Они заблудились. Сумка всё норовила сорваться с плеча, мать запыхалась, но хода не сбавляла: уже, скорее, от злости и из принципа. Узкая дорожка, протоптанная между сугробами, с каждым их шагом приговаривала «скр-р-р-скр-р-р», Ромкины зимние штаны на лямках — «фить-фить» (и Ромка их за это ненавидела ещё сильнее), а мама, останавливаясь перед каждой панелькой и вглядываясь в номер дома — «Не повторяй моих ошибок, ох, Ромашка!».

Ромкина синенькая шапочка «на вырост» с гигантским помпоном на макушке постоянно сползала на глаза, и поправить её одной рукой, да ещё и в неуклюжей варежке, не получалось. Ромка с этим смирилась и, уставшая, вспотевшая, задрёмывая прямо на ходу, старалась поспевать за матерью, видя в щёлку из-под шапкового отворота только собственные валенки — ещё более неуклюжие и ненавистные, чем болоньевые штаны на лямках. Когда мать вновь резко останавливалась перед очередной табличкой с номером дома, Ромка не успевала затормозить и налетала «всей Ромкой» на мамину лисью шубу — холодную, мягкую и мокрую от снега. Мать расстроенно бормотала прочитанный номер дома, который опять не соответствовал искомому, и тащила Ромку дальше.

Так и шли: «скр-р-р-скр-р-р», «фить-фить» и «Не повторяй моих ошибок, ох, Ромашка! Выбирай в мужья нормального! Или хотя бы богатого».

До Нового года оставались считаные дни, а Ромка оставалась без ёлки, без своих игрушек, без папы и даже — без дома. Взамен этого — комнатка в чужой двушке, одна кровать на двоих с мамой и развешанная перед хилым обогревателем одежда — чтобы хоть чуть-чуть прогрелась, прежде чем напяливать её на покрывшееся пупырышками тело, выдернутое из-под одеяла в холодную панельную бесприютность серого утра.

В соседней комнате жила «хозяйка», незнакомая старушка, Баба Ляля. От неё пахло аптекой, она носила шерстяные носки, стоптанные тапочки и фланелевый халат с вечно набитыми какими-то платочками и бумажками карманами. При виде Ромки она сразу же начинала играть в «козу рогатую» и при этом говорила не своим, а каким-то писклявым и визгливым голосом.

В Ромкином списке неприятных вещей Баба Ляля заняла почётное третье место — сразу после валенок и штанов на лямках. На четвёртом оказался новогодний утренник в новом детском саду.

Так получилось, что утренник состоялся в первый же Ромкин день в этом саду, и она попала прямиком с корабля на бал: без новогоднего костюма, без выученного стишка, не зная ни ребят в группе, ни даже воспитателей. К тому же, они ещё и опоздали, и мама, скрючившись в три погибели и ступая исключительно на носочек — как будто так её никто не заметит — протащила Ромку в актовый зал и пристроила где-то с краешку на свободный стульчик, а сама ушла — ей нельзя было пропускать новую работу.

Ромка осталась одна: в зале с огромной ёлкой, в своих ужасных болоньевых штанах на лямках, среди толпы незнакомых «зайчиков», «снежинок» и каких-то взрослых, которые сидели на задних рядах без верхней одежды, но почему-то в меховых шапках. Никто не обратил на неё внимания, разве только светленький щекастый мальчик, сидящий через стул от Ромки, посмотрел на неё внимательно, но без особого любопытства, и отвернулся обратно к ёлке.

Когда все дети рванули к раздаче подарков из дедморозовского мешка, Ромка не шелохнулась: она единственная не читала стишок, не пела песенок и даже не танцевала в красивом платьице, никаких подарков ей наверняка не положено. Так и вышло: про Ромку никто не вспомнил ни во время раздачи, ни после, когда заиграла весёлая песня и все, счастливые, бросились в пляс, а она продолжала сидеть в своих визгливых штанах на крайнем стульчике, среди опустевших рядов.

Другая бы в такой ситуации расплакалась, но Ромке плакать не хотелось. Ромка была в маму, и в моменты отчаяния не ныла, а злилась. И вдруг к ней, такой насупленной, сидящей с показательно сдвинутыми бровями и выпяченной нижней губой, подошёл тот щекастый светленький мальчик. Несмело, бочком, словно птица, опасающаяся взять упавшее слишком близко к человеку семечко. Сделав ещё шажок — так, чтобы оказаться от Ромки на расстоянии вытянутой руки, мальчик протянул ей спрятанную за спиной шоколадку «Алёнка» — самое крупное лакомство из только что врученного ему Дедом Морозом сладкого подарка. Ромка посмотрела на мальчика, потом — на шоколадку, потом опять на мальчика, но не шелохнулась. Мальчишка не шелохнулся тоже — так и стоял бочком к ней, с протянутой в руке «Алёнкой», и теперь напоминал не подкрадывающуюся пугливую птицу, а того, кто эту птицу терпеливо приманивает.

— А мама говорит, что у незнакомых ничего брать нельзя! — гордо заявила Ромка и сложила руки, которые готовы были сами потянуться за шоколадкой, на груди.

— Это у дядь нельзя, — ответил мальчик с очень серьёзным видом. — А я не дядя.

Ромка вздохнула, вновь поглядела на шоколадку и всё-таки её цапнула, тут же сунув в нагрудный карман штанов на лямках (хоть какая-то от них польза!). Шоколадка в карман целиком не влезла, торчала жёлтым краешком и вкусно пахла. Щекастый с тоской посмотрел на этот краешек и суровым усилием воли отвёл взгляд, подняв его на Ромкину всё ещё рассерженную мордашку.

— Меня Никита зовут. А тебя?

— Рома.

В глазах Никиты промелькнуло сомнение.

— Ты же не мальчик.

— И что?

— Тебя не могут звать Рома.

— А вот и могут! — огрызнулась Ромка и обиженно от него отвернулась.

Но Никита никуда не ушёл. Стоял, сопел, глядя ей в спину, и Ромку так и подмывало спросить: «Чего зыришь — глаза пузыришь?». Но не успела — Никита заговорил первым.

— Давай дружить? — предложил он.

Ромка не ответила, демонстративно насупившись ещё больше. Никита по-прежнему никуда не уходил и, кажется, перебарывал её вредность своим терпением. Ромка вздохнула и закатила глаза — прямо как мама, когда та наконец поддавалась на какие-то её уговоры.

— А ты хотя бы богатый? — спросила, оглянувшись на Никиту через плечо и глядя из-под всё ещё строгих бровей.

Никита растерянно пожал плечами. Ромка развернулась обратно к нему на своём стульчике и ещё раз вздохнула, словно уступая (прямо как мама!):

— Ну давай. Только замуж я за тебя не пойду.

Никита обескураженно хлопнул светлыми глазами.

— Замуж мне нужно хотя бы за богатого, — с очередным вздохом пояснила Ромка: ничего, мол, не поделаешь, такова судьба.

— Почему ты тогда, на утреннике, отдал мне именно «Алёнку»? — спросила Ромка, прихлёбывая чай. — Там же ещё были какие-то конфеты. Ну, в подарке.

Кит усмехнулся.

— «Алёнка» из них была самая большая. И самая вкусная.

Ромка поперхнулась очередным глотком, закашлялась.

— Вкусная? Серьёзно?!

— А разве нет?

Кажется, он искренне удивился, и Ромка расхохоталась.

— Надо же, практически всю жизнь друг друга знаем, и тут — такое! — Она отломила кусочек шоколадки и протянула ему через стол. — Давай, за моё здоровье, и-и-и… пусть завтрашняя церемония будет получше сегодняшнего девичника!

Никита взял кусочек, Ромка отломила себе ещё один, они «чокнулись» плиточками, съели их и запили чаем.

— Вообще, это ты виноват, что сегодняшний сабантуй потерпел крах, — сказала Ромка, наблюдая за кружением чаинок в своей чашке.

— Чего это? Меня там даже не было!

— Вот поэтому он и потерпел крах! Знала бы — не стала бы и деньги тратить. С тобой на кухне гораздо лучше, чем с девчонками в клубе, тем более если к ним ещё и Алевтина прилагается. — Ромка шутливо закатила глаза, а потом посерьёзнела. — Ты извини, она тебе наверняка наговорила…

— Да нет, — Никита пожал плечами. — Просто попросила не приходить, потому что девичник — для девочек, и не совсем уместно, если невеста будет на нём… с другом.

— Вот гадина! Если кто и был там неуместен, так это она. У-у-у, так бы и пообрывала ей все золотые пуговки с её любимого жакета! «Деточка, это не кофта, это „Шанель“, не стоит так откровенно демонстрировать своё невежество», — передразнила она будущую свекровь, скорчив рожицу.

— Это она тебе сказала?

— О, это ещё самое приятное, что я от неё слышала! — Ромка хохотнула. — «Шанель», ага, как же! Именно, что бабкина кофта с соседнего рынка! Пусть подавится!

Никита сдержанно изогнул бровь.

— Не думаю, что с рынка — с достатком их семьи и этими вечными полётами за границу… — Он поднял взгляд на Ромку, увидел на её губах хитрющую улыбку и догадался, что дело тут нечисто. — Что ты сделала, Ромыч?

Та улыбнулась ещё коварнее.

— Купила точно такую же — прикинь, действительно на рынке. Один в один! Только на пуговицах какая-то ахинея написана, не как на оригинале.

— И-и?

— И пока они с Сергеем чаёвничали, вышла в соседнюю комнату, типа на балкон воздухом подышать, и провернула дельце! — Ромка победно заиграла бровями. — Так что теперь от «Шанели» в её кофте только пуговицы! — промурлыкала, сдерживая смех.

— И она не заметила?

— Не-а. Продолжает ходить в ней гусыней и поджимать губы, когда я говорю «кофта» вместо «жакет».

— А настоящую ты куда дела?

— Отдала местной бомжихе. Той, знаешь, которая у «Универбыта» частенько сидит.

Кит пытался сдержаться, но всё же рассмеялся, покачал головой.

— Не встретятся?

— Не. Наша мадама по таким магазинам не ходит, не ихнего достоинства подобные заведения, — ответила Ромка, особенно многозначительно выделив слово «ихнего».

О да, она, при желании, умела бесить не хуже Алевтины, и кто кого ещё перебесит: всё-таки Ромка молода, и пусть опыт пока не на её стороне, зато превосходство в свежих силах однозначно за ней.

— А ведь ты сдержала то своё обещание, — сказал Кит, задумчиво на неё глядя.

— Какое?

— Выходишь замуж за богатого.

— Ну… — Ромка посмотрела на жёлтый абажур под потолком. — Не настолько он богат, как я себе мечтала в детском саду, конечно… — усмехнулась и подтянула коленку к груди, поставив ногу пяткой на стул. — Но сойдёт. И, согласись, даже с бонусом в виде такой вот мамаши Алевтины, Сергей гораздо лучше всех остальных. Ну, тех засранцев, кто был у меня до него.

Кит невесело хмыкнул.

— Да-а, засранцев ты выбирать умеешь. У тебя на них прям чуйка!

— Вся в мать, — согласилась Ромка. — Ты, кстати, обзавёлся парой для завтрашнего мероприятия? Нет?! — Она вздохнула, поглаживая большим пальцем цветочный бок чашки. — Ладно… У Сергея какие-то подруги тоже без пары. Кого-нибудь тебе подберём.

— Я возьму на себя мамашу Алевтину.

— О-о, любишь «изюм»? Сегодня прям вечер открытий! — хохотнула Ромка.

— Буду отвлекать её, чтобы она не портила тебе праздник.

— М-м, как это мило! — воскликнула Ромка, состроив умилённое лицо. — Граничит с самопожертвованием! Не могу на это согласиться.

— Считай это моим свадебным подарком.

— Не-а, нет, не прокатит! — Она покачала головой. — Мой лучший друг в один из самых важных дней моей жизни должен быть рядом, без него я ничего праздновать не-бу-ду! А Алевтина обойдётся, давай ей лучше что-нибудь в бокал подсыплем.

— Тебе всё лишь бы закон нарушить! А по хулиганке опять я пойду, только уже не по малолетке.

— Ой, ой, пойдёт он! — рассмеялась Ромка. — Прям в ментовку заметут, дело пришьют, ага!

Она глотнула чаю, посмотрела на Никиту уже серьёзно, и взгляд её потеплел.

— А вообще — спасибо.

— За что?

— За то, что прикрыл меня тогда. Ну, с граффити.

— Перестань, — вздохнул Кит, — тыща лет прошла. Сколько нам было? Тринадцать?

— Четырнадцать. Твоя мама так и не узнала, что виновата была я, а не ты?

— От меня — нет. Но, думаю, она догадывалась. Достаточно было посмотреть на тот рисунок, чтобы понять: мне так в жизни не нарисовать!

— Ну да, — хмыкнула Ромка, — и кого ещё ты мог бы так стойко покрывать… А я тебя тогда, кажется, так и не отблагодарила.

— Ну… — Никита откинулся на спинку стула и хитро прищурился. — Это как сказать…

Ромка сдвинула брови, что-то припоминая, а потом шкодливо наморщила нос.

— А-а-а! Ну да, как же я забыла!

Никита улыбнулся так, словно подтверждал её догадку.

— Да-да-да, точно же! Я спёрла для тебя ответы на тест по биологии! Из учительской, прямо из-под носа завуча! О-о-ох, — она закатила глаза, — меня едва не спалили, и я не придумала ничего лучше, чем сымитировать рвоту, чтобы выкрутиться! — Ромка рассмеялась. — А это было как раз после столовки, я перестаралась и действительно заблевала им весь стол!

— Чего-о-о?!

— А ты не знал? Прикинь, на какие жертвы я пошла ради тебя!

— Не знал, но погоди, — Кит подался вперёд и облокотился на стол, — я не об этом!

— Не о том, как я тырила для тебя ответы на тест?! — опешила Ромка.

— Ты для себя их тырила! — возмутился Кит

— У нас были разные варианты!!!

— Мой ты прихватила заодно, но тырила для себя, я бы и так сдал — на тройку уж точно, а тебе нужна была пятёрка!

Ромка в запале затыкала перед его носом указательным пальцем, подбирая следующий аргумент, который должен был начинаться с «а ты…», но так ничего и не придумала, и выпустила из лёгких заготовленный для экспрессивной тирады воздух.

— Постой, а про что же ты тогда, если не про тест?

Никита отвёл взгляд и потёр переносицу, словно в неуверенности, стоит ли рассказывать. Ромка нетерпеливо поиграла бровями — получалось это у неё очень настойчиво, даже в приказной форме (если, конечно, брови в принципе годились для того, чтобы отдавать ими приказы. Ромкины, пожалуй, всё же годились).

— Ну ты, вроде как, научила меня целоваться, — сдался Никита.

— А-а-а! — хлопнула себя по лбу Ромка и откинулась на спинку стула с таким размахом, что тот встал на задние ножки, и ей пришлось балансировать, чтобы не упасть. — Точно же! Но это было уже позже, в девятом классе…

Маленькая тайна, связанная с тем случаем, защекотала её где-то под кожей, в области сердца, но Ромка не подала виду.

— А ответами на тест по биологии я так и не воспользовался, — признался Кит.

Ромка сперва кивнула, а потом напряглась, явно что-то не понимая.

— Погоди, но ты же получил за него пятёрку!

— Да.

— Как?!

Кит в своей невозмутимой манере пожал плечами.

— Ну блин, Ки-ит, а я всё списала и получила четвёрку! Ну ка-а-ак?!

Она вздохнула на очередное Никиткино пожимание плечами и уставилась в опустевшую чашку.

— У меня есть портвейн, — неожиданно сказал Никита. — Хочешь?

— М-м-м… А давай!

Ромка закинула руки за голову и сцепила на затылке пальцы в замок. Никита встал из-за стола и нырнул вглубь подвесного шкафчика. Пошуршав там какими-то пакетами, достал зеленоватую бутылку.

— О-о-о! — ностальгично протянула Ромка. — Прям такой же, как тогда!

— Сейчас принесу бокалы.

— Не-не-не! — Она схватила его за предплечье. — Не надо бокалы! Тогда же из чашек пили. Давай и сейчас так же. — Ромка деловито устроилась на своём стуле по-турецки, выпрямив спину. — Давай, — побарабанила ладонями по столу, — устроим… как это?.. Реконструкцию! У нас, вон, даже и мандарины есть — всё по канону.

— И целоваться будем? — подколол Кит, и Ромка строго на него посмотрела. — Ну, тогда это уже не реконструкция, а вечер воспоминаний получится, если не целоваться.

— Вечер воспоминаний — самое то накануне начала новой жизни!

— Главное, чтобы эта твоя жизнь не началась с адского похмелья, — предупредил Никита, откупорив бутылку.

— Ай! — Ромка легкомысленно махнула рукой и указала взглядом на пустую чашку. — Газуй! Нам уже не по пятнадцать, с пары глотков не расклеимся.

— А может, это не мы хлипкими были, а портвейн убойным?

Она на миг задумалась, но потом скептически скривилась.

— Да ну! Там же градусов — как в обычном вине. Давай, не тормози!

Портвейн и наука поцелуев

Ромка сделала несколько шагов назад и окинула критическим взглядом результат.

— Ну, чё думаешь? — спросила у Никиты, вызвавшегося ей в помощники по украшению актового зала для школьной новогодней дискотеки.

— Думаю, это потрясающе! — торжественно ответил Кит. — Великолепно! Феерично! Бесподобно!

Ромка хрюкнула.

— И это все синонимы, которые ты знаешь?

— Недостаточно?

— Со-ойдёт.

Кит слегка толкнул её плечом.

— Тебе надо в художественный институт поступать! Или там — на дизайнера…

Ромка кивнула.

— Ага. Буду писать картины. И делать всяческие инсталляции. Знаешь, чтобы современное искусство, но не абракадабра какая-то, а со смыслом. И в то же время — красиво.

— Серьёзно?

— Ну да. А что тебя удивляет?

— Ну, ты из художки сбежала…

— Потому что там тухлятина сплошная! На «вышке», поди, поинтереснее будет.

— А туда возьмут — без художки?

Ромка усмехнулась со знанием дела.

— Вопрос не в «возьмут или нет», а в том, сможешь ли поступить. Я — смогу!

— Точно?

Ромка несерьёзно наподдала ладонью по вечно торчащему надо лбом Никитки русому хохолку: не смей, мол, во мне сомневаться, даже в шутку!

— Ставлю на креативную работу, а не на академические знания! — ответила.

— Ну, как всегда, — хмыкнул Никита.

— Погоди, однажды я приглашу тебя на собственную выставку!

— Круто! А до выставки, сегодня вечером, например, что делаешь?

Стоя плечом к плечу, они посмотрели друг на друга, и Ромка изобразила на лице неопределённость.

— Пошли ко мне? Мать сегодня в ночную, вся хата наша, — предложил Кит.

— Чем займёмся?

— Послушаем музыку. Поедим мандаринов.

Ромка сморщилась.

— Не люблю мандарины!

— Ты просто не любишь их чистить, — ещё раз толкнул её плечом Никита, и она усмехнулась: раскусил, мол. — Пойдём, я тебе почищу.

— М-м-м… — Ромка сделала вид, что задумалась, хотя по хитрому прищуру было ясно, что она уже всё решила. — Ну ла-адно, уговорил!

На улице стояло пушистое безветренное предновогодье. Снег искрился под уличными фонарями, скрипел под ботинками, крупными редкими хлопьями оседал на плечах, шарфах и шапках. Лепился плохо, но Ромка всё же слепила снежок и запустила его в Никитку, тащившего на себе оба их рюкзака и мешки со сменкой. Снежок попал ему точно в лоб и, рассыпавшись, залепил глаза. Кит смешливо фыркнул и попытался отряхнуть снег о край шарфа — руки были заняты, — но ничего не вышло. Ромка рассмеялась.

— Погоди, сейчас помогу!

Зубами стянула с руки варежку, достала из кармана чистый носовой платок и принялась стирать с Никиткиного лица снег. На щеках он уже подтаял, а на ресницах лежал целыми сугробами, и оттого они казались ещё длиннее и пушистее. Хотя куда уж — и так любой девчонке на зависть, только что не чёрные!

— Ты пойдёшь на школьную ёлку? — спросила Ромка, сунув промокший платок обратно в карман.

Кит неопределённо пожал плечами. Ромка вздохнула.

— Я бы пошла… Но этот новый мамин хахаль!.. Благодетель, блин! — Она насупилась, спрятав руки в карманы и нос — в шарф. — Устроил подарочек! Можно подумать, я всю жизнь мечтала проторчать с ними все праздники на этой захолустной базе отдыха, где из развлечений только, наверное, домино для пенсионеров!

— Так ты спроси, может, мама согласится тебя дома оставить. Если что, я свою попрошу, она твоей скажет, что за тобой присмотрит.

— Да просила сто раз! «Фиг-вам», называется. Индейская национальная изба. Типа: Новый год — семейный праздник! А какого хрена тогда этот её Анатолик с нами будет праздновать, он же ещё не наша семья? И, надеюсь, никогда ею не станет…

— Он тебе не нравится?

— Не знаю… Он меня бесит. Портит все планы, суёт свой нос, куда не надо, вопросы идиотские задаёт.

— Наверное, хочет наладить с тобой контакт…

— Я ему что, зверюшка, которую нужно приручить?

— Да тебя фиг приручишь, — хмыкнул Кит.

— Вот именно!

Он открыл перед ней тяжёлую дверь, и они, обстучав сапоги от снега, поплелись на третий этаж.

— Прикольно, — у вас подъезд украшен! — присвистнула Ромка, разглядывая старенькую мишуру, намотанную на перила, белые снежинки на окнах и цепочки из цветной бумаги, развешанные по стенкам.

— Атмосфера пятиэтажек спальных районов, — хмыкнул Никита.

— У нас тоже спальный, но стенки только словами из трёх букв «украшены» — попробуй, повесь там гирлянду, сразу же кто-нибудь подожжёт.

— У вас — девятиэтажка.

— Думаешь, причина в этажности?

Кит не ответил, и Ромка вздохнула.

В Никиткиной квартире было темно, тепло и как всегда, уютно. Тихонько бормотало включенное на кухне радио, в комнате стояла наряженная искусственная ёлка. Ребята бросили рюкзаки в коридоре, сварили макарон, пожарили их с тушёнкой и луком и уселись ужинать. Ромка позвонила домой — сказаться, что в гостях и будет поздно. Передала привет своей маме от мамы Никитки, тем самым наврав, что они тут не вдвоём, а «под присмотром» взрослого.

Кит выключил радио и притащил на кухню кассетный магнитофон.

— Что будем слушать? U2? Oasis?

— Не, давай «КиШ»!

Никита с сомнением дёрнул бровью, но спорить не стал.

— Чай будешь? — спросил и после утвердительного Ромкиного кивка полез в кухонный шкаф за заваркой, но наткнулся на кое-что другое и застыл в раздумьях.

— Эй, ты что там застрял?

— А может, не чай?

Кит вынырнул из шкафа с зеленоватой бутылкой портвейна в руке.

— Фигасе! А мать не хватится?

— Нет. Ей кто-то подарил, она такое не пьёт. Поди уж, забыла, что это тут стоит.

— Тогда поехали! — воодушевилась Ромка, подставляя чашки.

Это был первый в их жизни алкоголь, и на вкус портвейн показался терпким, кисловатым, совершенно неприятным, но признаться в этом друг другу — и даже себе — никто не решился. После первых же глотков накатил хмель, а с ним — расслабленная весёлость, чувство собственной значимости и желание говорить о чём-то глубоком и личном.