Бесплатный фрагмент - Ноттингли. Чай с пузырьками и другие научные открытия

Ноттингли. Чай с пузырьками и другие научные открытия

Ноттингли: История с булочками

Утро в Ноттингли начиналось, как обычно. Туман цеплялся за крыши домов, словно не хотел отпускать ночь (а скорее просто забыл, куда шёл), а из пекарни мистера Финча доносился запах корицы. Такой густой и сладкий, что даже воробьи на заборе замирали, вытягивая шеи, и начинали подпевать приемнику миссис Пек.

Эдвин Бромли, профессор местного колледжа (точнее, бывший профессор — его уволили за то что он пытался научить голубей решать простые уравнения), помешивал чай и хмуро смотрел в окно, откинув от себя газету.

— Опять это привидение. Газеты уже неделю только об этом и пишут. В старой библиотеке по ночам кто-то вздыхает, шуршит страницами и, по словам миссис Пек, «строго поправляет книги на полках».

Эдвин поставил чашку на стол так резко, что чай взлетел в воздух, сложился в слово «да» и вернулся обратно в чашку.

— Магия? — фыркнул он. — Не смеши мои осциллографы. Любое мистическое явление можно обосновать с помощью науки. Даже если для этого придётся изобрести новую науку. Или два новых закона физики. Или договориться с гравитацией о скидке.

Библиотека встретила Эвина запахом пыли, дерева и чего-то неуловимо старого, словно время решило сделать здесь паузу, отдохнуть, а потом забыло, зачем сюда пришло. Эдвин расставил приборы: датчики, камеры, связку кастрюль с проводами (которые он гордо называл «детектором паранормальных колебаний»), а рядом — старый будильник, который, по его словам, «чувствовал настроение вселенной».

Мисс Тротт, библиотекарша, приподняв бровь так, что та почти скрылась в волосах, спросила:

— И что это?

— Научный метод, — ответил Эдвин важно. — Если привидение есть, мы его зафиксируем. Если нет — докажем, что его нет. А если оно есть только наполовину, то напишем статью о квантовой неопределённости привидений.

Мисс Тротт вздохнула, но достала из ящика стола табличку «Не беспокоить — идёт научный эксперимент» и повесила ее на дверь.

Вечером в библиотеке собралист горожане. Дети считали, сколько раз привидение вздохнуло («Раз… два… ой, оно на меня посмотрело и показало язык!»), старушки вязали и обсуждали, не стоит ли освятить помещение (одна из них уже принесла кропильницу, наполненную чаем с мятой), а мистер Финч, пекарь, принёс поднос с булочками.

— Для поддержания сил, — объяснил он. — И для науки. Булочки — это ведь тоже наука, только вкусная.

Булочки пахли корицей.

Эдвин сидел над записями, хмурился, чесал затылок и вдруг замер. Его очки съехали на нос и прошептали:

— Корица! Всё дело в корице, — воскликнул профессор.

Он трижды перепроверил свои записи. Привидение появлялось строго после того, как мистер Финч готовил свои фирменные булочки. Не раньше, не позже, а именно тогда, когда запах корицы достигал библиотеки.

На собрании горожан Эдвин говорил, размахивая листком с формулами, которые сами собой складывались в смайлики: «Это не магия. Это физика запахов!»

— Молекулы корицы создают особые вибрации, которые резонируют с древними книгами. А книги… они помнят. Помнят эмоции, мысли, привычки тех, кто их читал. И иногда материализуют их. В виде привидения. Или, в особых случаях, в виде говорящей закладки.

В зале повисла тишина.

— То есть привидение — это… память бумаги? — уточнила мисс Тротт

— Именно! — просиял Эдвин. — И, судя по всему, это проекция мистера Уилкинса, бывшего библиотекаря. Он был очень педантичен. И до сих пор не может смириться с тем, что кто-то ставит книги не по алфавиту.

Кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то. Вскоре смеялись все, даже часы на стене, которые от смеха начали идти в обратную сторону.

— Внимание! — поднял руку Эдвин. — Сейчас мы проведём контрольный запуск.

Он взял булочку с корицей, положил на стол и отступил.

Через минуту в углу библиотеки появилось полупрозрачное очертание. Привидение вздохнуло, посмотрело на книги, покачало головой и начало поправлять их на полке. Строго, методично, с видом человека, который наконец-то нашёл дело своей жизни.

— Работает! — хлопнул в ладоши Эдвин. — Видите? Никакой мистики. Чистая наука.

Привидение на секунду остановилось, повернулось к нему и… подмигнуло:

— Кстати, Эдвин, у тебя пятно на рубашке. И да, я всё ещё считаю, что «Война и мир» должна стоять рядом с кулинарными книгами. В ней же столько про еду написано!

Горожане замерли. Потом разразились авацией. Одна старушка даже бросила в воздух вязальные спицы и те сложились в надпись «Браво!».

С тех пор в Ноттингли многое изменилось.

Мистер Финч продает «призрачные булочки» с наклейкой «Гарантированно вызывают привидение!»

Дети просят привидение помочь с домашним заданием. По их словам, «Оно точно знает, где искать информацию! И ещё оно умеет делать так, чтобы задачи решались сами собой». А мисс Тротт договорилась с ним о ночных дежурствах. Книги теперь всегда стоят на своих местах, а иногда даже поют колыбельные.

Эдвин написал статью «О молекулярной природе паранормальных явлений», которую никто не прочитал, но все похвалили.

А вечерами, когда город засыпает, привидение мистера Уилкинса тихо расставляет книги, а Эдвин сидит на кухне с чашкой чая и улыбается.

— Все странно, — бормочет он себе под нос. — Но так даже интереснее.

Ноттингли: Дело о фальшивом дожде

Утро в Ноттингли началось с тишины. Это было странно, потому что обычно утро начиналось с дождя. Мягкого, нудного, такого, который заставляет чайник кипеть дважды, а кота — прятаться под кресло миссис Пек.

Но в это утро дождя не было.

Зато было небо. Чистое, голубое, с редкими облаками, которые почему-то имели форму вилок и грустных смайликов. А ровно в 8:15, когда мистер Финч открывал свою пекарню, с неба посыпались… шарики.

Маленькие, размером с горошину, стеклянные шарики. Внутри каждого плавало крошечное облачко.

— Конфеты? — предположила миссис Пек, выйдя на крыльцо с вязанием. Она поймала один шарик языком. — Нет. Не сладко. И скользко.

Шарики падали бесшумно, покрывая мостовые тонким блестящим слоем. Воробьи на заборе растерянно чирикали, а один из них попытался склевать шарик, но тот отскочил от клюва с мелодичным *динь*.

— Красиво, — сказал кто-то из горожан. — Но не практично. Подошва скользит.

К десяти часам шарики перестали падать. Но ровно в полдень — снова. И снова в три часа дня. И в шесть вечера. Дождь шёл по расписанию, только вместо воды были стеклянные горошины с облачками внутри.

Эдвин Бромли, бывший профессор (и действующий любитель доказывать чудеса с помощью кастрюль), сидел на кухне и хмурился. Его чай в чашке нервно рябил.

— Это нарушает термодинамику, — бормотал он. — Или, по крайней мере, сильно её обижает.

Он нацепил на голову дуршлаг (для «улавливания метеорологических аномалий»), сунул в карман барометр, собранный из банки из-под сельди, и вышел на улицу.

Первым делом он отправился к мистеру Финчу.

— Булочка с корицей, — сказал Эдвин. — И ваше профессиональное мнение. Этот… дождь… пахнет выпечкой?

Мистер Финч понюхал горсть собранных шариков. Облачка внутри испуганно сжались.

— Нет. Пахнет озоном и старой книгой. Но булочку всё равно возьмите. Для поддержания научного духа.

Эдвин двинулся дальше. Он опросил миссис Пек (та утверждала, что «это американцы испытывают новое оружие против вязания»), заглянул в библиотеку к мисс Тротт (та молча показала ему табличку «Тишина — но не от такого дождя») и даже поговорил с привидением мистера Уилкинса, которое по ночам поправляло книги.

— А я не жалуюсь, — просвистело привидение. — Стекляшки удобно перекладывать с полки на полку. Они не пылят.

Но Эдвину нужны были факты. А факты говорили следующее: шарики падают строго над домом номер четырнадцать по Чайной улице. Там жила старушка Мейбл Хиггинс, известная тем, что три года подряд выигрывала конкурс на «Самый скучный газон в графстве».

Эдвин постучал в дверь. Ему открыла сама Мейбл — маленькая, сморщенная, с глазами цвета мокрой асфальтовой лужи.

— Ах, профессор, — сказала она. — Это вы по поводу дождя? Извините, это я.

— То есть вы признаётесь?

— В чём? В том, что хотела полить цветы? — Мейбл вздохнула. — У меня герань засыхает. А настоящий дождь, знаете ли… скучный. Капает, и всё. Я попросила Тимми с соседней улицы сделать волшебный. Он сказал, что нашёл заклинание в интернете.

Тимми оказался восьмилетним мальчиком в очках с толстыми линзами и с планшетом, наклейки на котором шевелились. Он сидел на крыльце и деловито тыкал в экран.

— Я ничего не нарушал, — заявил Тимми, не поднимая головы. — Я просто активировал руну «вода» в локальном погодном контуре.

— Руну «вода»? — переспросил Эдвин, чувствуя, как его дуршлаг начинает звенеть от возмущения.

— Ну да. Я нашёл древний гримуар. Там были картинки. Я перерисовал одну. Только она почему-то называлась «руна стеклодувного ремесла». Но они похожи!

Эдвин сел на корточки, заглянул в планшет и закрыл глаза.

— Тимми, — сказал он очень спокойным голосом (тем самым, которым раньше объяснял голубям уравнения). — Ты перепутал две руны. Они отличаются одной точкой. В первом случае идёт дождь. Во втором случае — вечное производство ёлочных игрушек.

— Ой, — сказал Тимми.

— Ой? — переспросила Мейбл. — Моя герань!

— Ой, — повторил Эдвин. — Ладно. Проблема решаема. Но мне понадобятся три вещи: паяльник, три банки томатного супа и старый зонтик.

Через час вся Чайная улица наблюдала за тем, как Эдвин Бромли сидит посреди газона Мейбл (который был действительно очень скучным) и колдует над конструкцией. Зонтик был воткнут в землю ручкой вверх. На спицах висели банки томатного супа, соединённые проводами. А паяльник Эдвин использовал, чтобы… чесать затылок.

— Видите ли, — объяснял он собравшимся горожанам (миссис Пек пришла с вязанием, мистер Финч — с подносом свежих круассанов, а привидение Уилкинса парило в сторонке, критически оглядывая порядок цветов на клумбе), — руну нужно не отменить, а перенастроить. Как перепрошить чайник.

Мы не убираем стеклодувную составляющую, мы просто добавляем к ней коэффициент… мокрости.

— А что такое коэффициент мокрости? — спросил Тимми, который уже записывал в блокнот.

— Величина, которую я только что придумал, — гордо ответил Эдвин. — И она равна примерно трём банкам томатного супа.

Он открыл банки. Суп был холодный, густой и пах помидорами. Эдвин вылил его на зонтик.

— Теперь, — сказал он, — нужно, чтобы пошёл дождь. Настоящий.

— Но как? — спросила Мейбл.

— А никак. Мы просто очень сильно попросим.

Эдвин закрыл глаза и громко сказал:

— Уважаемая локальная погода! От имени жителей Ноттингли прошу вас заменить стеклянные шарики на обычную воду. Вода вкуснее, дешевле и не скользит. А облачка внутри шариков… пусть останутся. Для красоты.

В следующую секунду ничего не произошло. Потом зонтик вздрогнул. Банки зазвенели. Из-под спиц повалил пар, пахнущий супом и электричеством. А с неба… упала первая капля.

Настоящая. Водяная. Тёплая.

А внутри капли плавало крошечное, размером с маковое зёрнышко, облачко.

— Сработало! — закричал Тимми.

— Сработало! — закричала миссис Пек, и её вязание само собой сложилось в шарф с надписью «Ура».

Дождь пошёл ровный, мягкий, пахнущий помидорами и почему-то немного ванилью. Капли падали на газон Мейбл, и герань, которая до этого изображала умирающую, выпрямилась, распустила бутоны и запела. Негромко, но очень мелодично.

— Она всегда умела петь? — спросил мистер Финч.

— Никогда, — ответила Мейбл. — Это всё облачка.

С тех пор в Ноттингли идёт странный дождь. Он идёт по расписанию: в 8:15, в 12:00, в 15:00 и в 18:00 каждый вторник. Внутри каждой капли — маленькое облачко. Дети собирают их в банки и используют как ночники. Миссис Пек утверждает, что если вязать под таким дождём, то шарфы получаются тёплыми вдвойне.

Мистер Финч начал печь «дождевые крендельки» — с начинкой из карамелизированных облаков. Тимми получил от Эдвина книгу «Основы рунной грамотности для самых маленьких» с крупными буквами и картинками.

Мейбл больше не выигрывает конкурс на скучный газон. Теперь у неё растут цветы, которые светятся в темноте и тихо мурлыкают.

А Эдвин сидит вечером на кухне, смотрит на стеклянный шарик с облачком, который оставил себе на память, и бормочет:

— Томатный суп, паяльник и вера в чудеса… Иногда это лучше любой формулы.

Чай в его чашке довольно плещется и рисует волнами смайлик.

Ноттингли: Фонарщик, который зажигал воспоминания

На окраине Ноттингли, у старого каменного моста через речку Крошку (которая была такой мелкой, что рыбы в ней ходили пешком), стоял газовый фонарь. Единственный во всём городе, который не заменили на электрический.

Его не заменили, потому что он работал. И потому что его зажигал мистер Ллуэллин.

Мистер Ллуэллин был старым фонарщиком. Он появлялся на мосту ровно в сумерках, с длинной палкой, на конце которой горел маленький живой огонёк. Он поднимал палку к стеклу фонаря, и газ внутри вспыхивал мягким жёлтым светом. А вместе со светом на мосту появлялись тени.

Тени прошлого.

Они были разными. Иногда — мальчик в кепке, который уронил мороженое в 1973 году и горько плакал, пока его мама не купила новое. Иногда — девушка в кружевной шляпке, которая стояла у перил и смотрела вдаль, будто кого-то ждала. А иногда — целая свадебная процессия, которая проходила сквозь каменные перила, тихо смеялась и осыпала мост несуществующими лепестками роз.

Горожане привыкли. Более того, они полюбили эти тени. Миссис Пек, например, специально приходила на мост по вечерам, чтобы проверить, не появился ли тот самый джентльмен в цилиндре, который всегда снимал шляпу перед дамами.

— Вот это воспитание! — говорила она. — А нынешние молодые люди даже вязание не уважают.

Мистер Финч приносил на мост поднос с булочками и угощал тени. Те, конечно, не ели, но вежливо кивали. А привидение мистера Уилкинса из библиотеки иногда прилетало посмотреть, правильно ли расставлены тени в пространстве.

— Порядок, — шептало оно довольно. — Всё по алфавиту. Мальчик с мороженым — после девушки в шляпке. Идеально.

Эдвин Бромли, бывший профессор, поначалу пытался объяснить феномен с научной точки зрения.

— Это локальная аномалия памяти гравитации, — бормотал он, водя над мостом своими кастрюлями с проводами. — Фонарь работает как проектор. Газ под определённым давлением вытаскивает из времени те моменты, которые были наиболее эмоционально насыщенными.

Но потом он махнул рукой и просто стал приходить на мост с чашкой чая. Наука наукой, а теплота от старых воспоминаний приятнее.

Так длилось много лет.

А потом мистер Ллуэллин заболел.

Не сильно, просто простудился. Но фонарщику было под восемьдесят, и врач строго сказал:

— Никаких мостов. Никаких сквозняков. И тем более никаких теней прошлого — они холодят суставы.

Нужно было кого-то срочно ставить зажигать фонарь. Выбор пал на внучку мистера Ллуэллина — Элли.

Элли была девушкой семнадцати лет, с ярко-синими волосами, сережкой в носу и вечно насупленным видом. Она жила в соседнем городе, приезжала на каникулы и большую часть времени проводила в своей комнате, громко стуча по телефону пальцами.

— Я не хочу быть фонарщицей, — заявила она, когда дедушка попросил её помочь. — Это скучно. Светодиодные лампы уже изобрели.

— Дело не в свете, — мягко сказал мистер Ллуэллин из-под двух одеял. — Дело в тенях. Ты просто подойди, подними палку, как я тебя учил. Они сами появятся.

— Какие ещё тени?

— Увидишь.

В сумерках Элли вышла на мост. В руке она держала длинную палку с огоньком. На голове — капюшон толстовки с надписью «Не мешайте мне грустить». За ней увязались несколько любопытных горожан: миссис Пек с вязанием, мистер Финч с подносом булочек и Эдвин, который прихватил «детектор паранормальной тоски» (старый будильник, прикрученный к линейке).

Элли подняла палку. Огонёк коснулся стекла. Газ вспыхнул.

И всё пошло не так.

Тени, которые обычно появлялись мягко и неторопливо, вырвались наружу с криком. Из фонаря хлынул поток серых силуэтов, и первый же из них — толстый джентльмен с бакенбардами — заорал на весь мост:

— Верните мой кошелёк! Я знаю, вы его взяли! Он лежал в левом кармане!

— Какой кошелёк? — растерялась Элли.

— Кожаный, с монетами! 1874 год! — джентльмен попытался схватить её за рукав, но его рука прошла сквозь неё, от чего он зарыдал ещё громче.

Следом появилась женщина в чепце. Она повторяла один и тот же адрес: «Олд-стрит, 7, Олд-стрит, 7», плакала и спрашивала, не видел ли кто её дочку.

За ней — мальчик, который бежал по мосту и кричал, что опаздывает на поезд, которого уже сто лет нет.

— Что происходит?! — закричала Элли, отступая к перилам.

Миссис Пек выронила вязание. Мистер Финч попытался угостить самую агрессивную тень булочкой, но та пролетела сквозь неё и обиделась.

Эдвин бросился к фонарю с детектором. Будильник звенел так, что у всех заложило уши.

— Это резонанс! — закричал Эдвин, перекрывая шум. — Фонарь не просто показывает прошлое! Он материализует чувства, с которыми человек ушёл! Эмоциональный заряд!

— И что это значит?! — крикнула Элли.

— Это значит, что вы, юная леди, очень злая! Или очень грустная! Или у вас внутри бушует такая буря, что фонарь выплёвывает самые мучительные воспоминания из всех, какие только были на этом мосту!

Элли замолчала. И покраснела.

Потому что это было правдой. Три недели назад у неё отобрали телефон. Не просто отобрали — выхватили из рук на вокзале. А вместе с телефоном исчезли все фотографии, все переписки, все её маленькие цифровые радости. И она злилась. Злилась на весь мир, на вора, на себя, на дедушку, который не понимал, что значит потерять телефон («В моё время, детка, у нас не было телефонов, и ничего, выжили»).

— Я не злая, — тихо сказала Элли. — Я просто… обиженная.

— Фонарю всё равно, — ответил Эдвин, вытирая пот со лба. — Он усиливает любую эмоцию. Мистер

Ллуэллин был мягким и рассеянным. Поэтому его тени были безобидными, как старые фотографии. А вы…

— А я ядерный реактор, да?

— Не ядерный. Но явно на твёрдом топливе.

Тени тем временем не унимались. Толстый джентльмен требовал кошелёк, женщина повторяла адрес, а мальчик, опоздавший на поезд, начал громко всхлипывать.

— Надо что-то делать! — крикнул мистер Финч. — Мои булочки не работают! Они их не едят!

— Я знаю, что делать! — Эдвин скинул куртку, достал из внутреннего кармана отвёртку и маленький вентиль, похожий на кран от старого чайника. — Мне нужен доступ к газовой камере!

— Это звучит подозрительно, — заметила миссис Пек.

— Я профессор! Или бывший. Но от этого не менее надёжный!

Эдвин вскрыл панель фонаря. Внутри, среди шестерёнок и трубок, пульсировал голубоватый свет. Эдвин прикрутил вентиль прямо к основному газовому клапану.

— Это фильтр настроений! — объявил он. — Крутите вправо — тени становятся радостнее. Влево — грустнее. А если крутить очень быстро, то они начнут танцевать чечётку. Теоретически.

— Дайте я! — Элли оттолкнула профессора и вцепилась в вентиль.

Она повернула его на два оборота вправо.

Тени замерли. Толстый джентльмен перестал кричать, почесал затылок и вдруг улыбнулся.

— А, кошелёк! — сказал он. — Я его дома оставил. На комоде. Рядом с часами. Какой же я дурак.

Он рассмеялся, снял шляпу и поклонился миссис Пек. Та покраснела и заулыбалась.

Женщина в чепце моргнула, посмотрела вокруг и сказала:

— Олд-стрит, 7… Это же мой старый дом. Там теперь парковка. Дочка, наверное, уже выросла. И у неё всё хорошо. Я чувствую.