Бесплатный фрагмент - Между прошлым и будущим

ТАК БЫЛО В СССР

Читайте, завидуйте —

я гражданин Советского Союза

В. Маяковский.

МЕДИЦИНА В СССР

В Советском Союзе лечились бесплатно. Это было нормой. С самого рождения — да ещё до рождения — советский человек попадал под бдительное око Здравоохранения. Помню, как меня буквально принудили лечь в дородовое отделение из-за порока сердца. После рождения ребёнка на дом приходила патронажная сестра, учила пеленать, сцеживать молоко, смотрела, нет ли у ребёнка потнички. И попробуй, мамочка, не принести ребёнка на очередной осмотр — замучают напоминаниями.

Моё детство — это санатории, ежегодный культпоход всем классом к стоматологу, рыбий жир с солью и хлебом на перемене — в обязательном порядке! Вообще всё, что касалось здоровья детей, было бесплатным, методичным и обязательным к исполнению.

Да и взрослых опекали не меньше. Профосмотры, прикрепление к специалисту по роду болезни (постановка на учёт, а там уже вызовы, обследования, санаторно-курортное лечение). Санатории и дома отдыха были бесплатными по направлению поликлиники.

Но если сам решил съездить в отпуск на Чёрное море, тут было два пути: профком и местком. Профсоюзы были богаты и гасили до 90% стоимости путёвки. Местком действовал по принципу поощрения ценных (или малообеспеченных) сотрудников. Гагры, Пицунда, Сочи, Гурзуф — простые заводские рабочие могли позволить себе «отдохнуть на югах» хоть каждый год. Про ИТР (инженерно-технические работники) и руководство и говорить нечего — всё то же, только классом повыше.

Для полного разгуляева существовала «чёрная касса», куда ежемесячно вносили 3—4 рубля с зарплаты, зато к отпуску получали ещё одни «отпускные» и ни в чём себе не отказывали.

Врачи того времени (как и учителя) были не сильно обеспечены материально. Зато существовал престиж профессии, не зависящий от денег. Традиционно высокий конкурс в мединститут, крепкое образование. И неважно, что пошлют работать на село или за полярный круг — быть врачом почётно и перспективно…

«Лечиться даром — даром лечиться» — такая поговорка появилась уже в 80-х годах, когда начали открываться хозрасчётные клиники, в основном, стоматологические. Это был один из первых рекламных слоганов нового времени.

В «свободной» России за последние 40 лет медицина и фармакология стали просто бизнесом, эксплуатирующим страх людей перед болезнью и смертью. Причём, бизнесом, свободным от ответственности: клиники получают от пациентов согласие на оперативное вмешательство, в том числе и с готовностью к смертельному исходу.

ШКОЛА В СССР

Как я мечтала поскорее пойти в школу! Чтобы мне купили форму: коричневое шерстяное платье, чёрный и белый передники и шершавые капроновые ленты в косы.

Учительница Мария Ивановна вела нас 3 года. Пожилая, добрая, но и строгая. Тишина в классе весь урок. Учились 6 дней в неделю, 4 урока по 45 минут. Не уставали. Старшая сестра Оля уже была в шестом классе, она и меня научила читать и писать, в первый класс в 1961 году я шла вполне подготовленная.

Потом началась кабинетная система, разные кабинеты, разные учителя. До сих пор помню их имена: Любовь Соломоновна — русский и литература (моя самая любимая, давшая путёвку в литературную жизнь), Любовь Фёдоровна — математика, Борис Александрович — физика.

Появилась классная руководительница — Нинель Ароновна. Она вела английский. В классе было 40 учеников, на английском нас разделили на две группы по 20 человек, я оказалась у другого преподавателя Александры Алексеевны. Её группа считалось более вольной. Она болтала с нами по-английски, попутно переводя некоторые слова. Это научило меня разговорному языку и помогло в дальнейшем.

Дружба по переписке длилась годами. Отправляли письма так: страна, город, школ №2, такому-то по списку. И также получали. Это была международная система детского общения в соцстранах. Писали по-русски, закрепляли русский язык на уровне дружбы детей. У меня были подруги из Польши, Монголии, Болгарии, Латвии (эта своя) и один друг с Кубы.

Вкус школьных котлет тоже помню и всю жизнь стараюсь добиться, чтобы котлеты были сочными, мягкими, ароматными. И да, для этого нужно класть в фарш много булки.

А школьная дружба! Наша тройка: Лариса Шишкунова, Наташа Нетупская и я. После уроков мы часто гуляли вместе, не хотелось расставаться. Иногда оставались на дополнительные занятия: кружки, репетиции, занимались с отстающими — прикреплёнными. Мы-то, конечно, были отличницами.

После 6 класса Лариса перешла в школу с химическим уклоном, Наташа после 8 класса — в физико-математическую, а я поступила в техникум Лёгкой промышленности.

Школа проявляла наши способности и готовила к выбору профессии. Мальчиков водили на судостроительный Балтийский завод, девочек — на ткацкую фабрику им. Веры Слуцкой. На уроках труда давали реально полезные в быту знания. Девочек учили шить, штопать, вязать, готовить, мальчиков — электрике, столярному делу.

В школе я написала свои первые стихи, которые опубликовали в газете «Ленинские искры». Послала в редакцию, и мне через месяц пришёл ответ, что стихи приняты, а потом прислали два номера газеты.

Вот эти стихи:

Репортаж с Зимних Олимпийских игр 1964 года

Уже пять дней идёт хоккей!

Идёт хоккей уже пять дней!

И здесь хоккей, и там хоккей,

Хоккей для взрослых и детей.

Вот Полупанов гол забил,

И Фирсов тоже гол забил!

Болельщиков мы слышим глас:

«Эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз!»

Но Коноваленко — чудак,

Стоять не может он никак,

Вокруг ворот он раз прошёл —

И вот в ворота наши гол…

Обрадовались шведы —

Хотят они победы!

Но этот гол пошёл на пользу нашим

В воротах девять шайб,

И счёт уж в пользу нашу!

А Рогулин наш умеет драться,

За своих он постоять готов —

Ведь кому-то надо рассчитаться

С боевой командой драчунов!

1964 г. 3 класс.

Навсегда запомнила:

Добрых и знающих учителей, которые учили нас не зубрить и угадывать, а думать, анализировать, делать собственные выводы.

Спокойное и уважительное отношение учителей к ученикам, а учеников к учителям и друг к другу.

Никаких эксцессов на уроках и переменах.

В школе я впервые была влюблена.

В школе я научилась дружить.

Внуки мне не верят, когда я об этом рассказываю. Особенно тому, что в школах не «чморили», не унижали слабых, не издевались над малообеспеченными или непохожими на остальных детьми. Представить дерзость и грубость в отношении учителя вовсе невозможно.

СРЕДНЕЕ И ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ В СССР

Получение среднего специального и высшего образования в Советском Союзе было бесплатным. В техникумах стипендию платили всем, а в институтах тем, у кого за семестр нет троек по специальности и хвостов. Подавать документы в разные учебные заведения было нельзя, но оставалась возможность в случае неудачи поступить туда, где недобор.

С 1969 по 1974 гг. я училась в техникуме Лёгкой промышленности, получала стипендию 20 руб. Комплексный обед стоил 50 коп. (салат, первое и второе мясное или рыбное, компот), ученический проездной 1 р. 60 коп., трамвайная карточка — 80 коп. То есть мне на всё это хватало стипендии и ещё оставалось 5 рублей.

В техникуме было отличное бесплатное общежитие и профилакторий-санаторий для поправки здоровья. Всё находилось в здании техникума на проспекте Майорова. Я защитилась с красным дипломом и могла поступать в институт, сдав только специальность и 1 общеобразовательный предмет.

Всех обеспечивали работой по распределению. Семейные и обладатели красных дипломов могли от него отказаться и устроиться самостоятельно. Сначала я работала в ателье, потом 5 лет художником в редакции Дома Моделей на Невском проспекте.

В 1980 году поступила в институт им. И. Е. Репина на факультет графики. Но сначала провалила экзамены и год посещала занятия вольнослушателем. Бесплатно.

Стипендия в институте была уже выше — 30 руб. А комплексные обеды и проездной стоили так же. Студентам бесплатно выдавали все материалы: бумагу, краски, кисти, холсты и пр. Повышенную стипендию 40 руб. платили тем, кто учился без троек. Была и Ленинская стипендия 50 руб. — тем, кто учился на пятёрки (несколько четвёрок допускалось). Летняя практика проходила в разных регионах и республиках, после 5 курса — за границей: Пушкинские горы, Череповец, Шушенское, Рига, Дрезден. Всё было бесплатно: проезд, проживание, питание, натурщики.

В институте была квота для студентов из республик и иностранцев. У нас учился чех и монгол, парни из Казахстана и Молдавии.

Всем выпускникам предоставлялась работа. На защиту диплома приезжали потенциальные работодатели, в основном, из Министерства Культуры, издательств. Со мной, например, сразу заключили договор на серию эстампов, причём тема была свободная. Заплатили очень неплохо, я заработала за месяц 650 рублей (при средней зарплате по стране 120 руб.).

Одновременно поступила на работу в Графический комбинат, где платили 150 рублей в месяц. График работы был свободный, делала литографии на собственные темы, комбинат всегда одобрял. Параллельно работала по договору в издательствах «Малыш», «Детская литература», журнал «Костёр». К концу второго года у меня на сберкнижке накопилось уже 2500 рублей.

Ещё на 5 курсе меня приняли в молодёжную секцию Союза Художников СССР, а сразу после окончания института — во взрослый Союз. Это давало право на дополнительные 20 метров жилплощади, получение мастерской в нежилом фонде, поездки на творческие дачи и, конечно, преимущества в получении заказов от издательств и Графического комбината.

КУЛЬТУРА В СССР

В Советском Союзе культурному развитию личности уделялось много внимания.

В чём это выражалось?

Прежде всего, в культуре речи. И стремлению к знаниям.

Престижно было много знать и уметь хорошим русским языком этими знаниями поделиться.

Развитию культуры способствовало 3 явления очень высокого уровня:

Литература. Кинематограф. Театр.

СССР был самой читающей страной в мире. Войдёшь в трамвай — у каждого второго в руках книга, журнал или газета. Купить книги было трудно. Зато хорошие библиотеки были даже в деревнях.

Чтение формировало грамотную речь. Михаил Шолохов, Константин Симонов, Фёдор Абрамов, Василий Белов, Валентин Распутин, Владимир Солоухин, Владимир Тендряков, Василий Шукшин. Это признанные корифеи, классики.

Но и беллетристика была на высоте: Юлиан Семёнов, Виктор Пикуль, братья Стругацкие, Виктория Токарева, Юрий Трифонов… В детскую литературу пришли талантливые писатели Сергей Михалков, Николай Носов, Валентин Катаев, Лев Кассиль, Виктор Драгунский… Лучшие художники рисовали для детей добрые, талантливые, поучительные картинки.

А кино! Сколько прекрасных фильмов — увлекательных, чистых, с прекрасными актёрами, талантливой режиссурой — создано в период т.н. «застоя» с 1960 по 1985 гг.! Сколько призов на международных кинофестивалях получено! Их создатели Никита Михалков, Андрей Кончаловский, Георгий Данелия, Сергей Юткевич, Михаил Калатозов, Георгий Чухрай — и это только Канны! О популярных до сих пор многосерийных фильмах можно говорить без конца.

60-е называют «оттепелью» — начался необычайный расцвет культуры и культурного обмена с разными странами.

Театр — вообще отдельная тема. Ходить в театры, слушать живую музыку было нормой. Билеты стоили недорого, каждый мог себе позволить. Молодёжь ходила, потом обсуждала. Вот о чём говорили, спорили тогда — о книгах, фильмах, выставках, концертах.

Говорить о деньгах, болезнях, хвастаться материальными достижениями считалось дурным тоном.

А за мат в общественном месте можно было и в «кутузку» попасть.

ЭПОХА ДЕФИЦИТА — ПЛЮСЫ И МИНУСЫ

Всё же люди начинают любить, ценить и желать то, что менее достижимо.

Сразу вспоминаются времена всеобщего дефицита, когда не покупали, а «доставали», и не продавали, а «выбрасывали». Достав выброшенное, человек испытывал прилив счастья и даже гордость. Потому и отношение к труднодоступным благам было бережное, благодарное.

Вещи носились подолгу, их берегли, чинили, обувь и одежда переходила от старших детей к младшим. Зато и вещи делались носкими, неубиваемыми. Повсюду были бюро ремонта всего на свете. Бытовая техника работала десятилетиями.

Это происходило отчасти из-за того, что почти все промышленные предприятия были заточены на оборонку, а значит, и материалы, и технологии имели надёжность и особый контроль качества, что распространялось и на гражданскую продукцию. ГОСТ (государственная система стандартов) действовал неукоснительно, «Знак качества» получали лучшие образцы товара.

Но всё же в торговле царил дефицит, в основном, на импортные товары. Покупали их у фарцовщиков, которых не уважали, презрительно называя «фарцой». За ними бдительно следил КГБ, поскольку они имели дело с иностранцами, совершали запрещённые валютные операции, а то и работали на западную разведку.

Однако существовал ряд дополнительных возможностей, установленных государством для некоторых категорий населения. Например, для работников отраслей, производящих продукцию на экспорт. Все сотрудники таких предприятий имели условные валютные счета и могли потратить накопления на импортные товары в спецмагазине. Такую схему имели предприятия нефте- и газодобывающей отрасли, химической и космической.

У творческих работников, произведения которых закупались за рубежом, гастролирующих артистов были т.н. боны, которые можно было отоварить в магазинах «Берёзки», и валютные счета, которыми они могли пользоваться в загранпоездках, это касалось, в основном, артистов. Либо получить рубли по государственному курсу 1 доллар = 60 копеек.

Ограниченные возможности — огромный стимул в жизни людей. И источник радости. А всеобщая доступность материальных благ (особенно низкопробных) не способствует бережливости, и люди в погоне за всё новым перестают ценить простые и добротные вещи.

Приём вторсырья был одним из проявлений бережливости в масштабах страны и источник дополнительных возможностей.

Например, приём стеклотары. Бутылки разные — из-под молока, водки, пива, пузырьки от лекарств выбрасывать было не принято. А если некто и помещал за ненадобностью в урну или оставлял на скамейке, другой некто уже дежурил поблизости и все эти блага цивилизации немедленно оприходовал и нёс в пункт приёма, получая копеечку.

Эти пункты были повсюду в пешей доступности и, кроме стеклянной тары, принимали макулатуру, тряпьё, металл. Платили небольшую денежку, но, что ещё привлекательнее, давали талоны на покупку дефицитных книг.

СССР был самой читающей страной в мире. Этот неоспоримый факт тем более парадоксален, что книги тоже были в дефиците. Но так хотелось иметь дома собрание любимых авторов!

Был законный путь: сдай макулатуру в обмен на купон, наклей в абонемент, собери его и получи… нет, не книги, а возможность их купить. Или иди к букинистам, фарцовщикам.

Народ записывался в библиотеки, причём не в одну или две, а в несколько. Я с детства тоже была записана в две библиотеки, помимо школьной: в районную детскую библиотеку и в ДК им. С. М. Кирова.

Помню, как в первом классе пришла в районную библиотеку и настолько была смущена величием уходящих вдаль стеллажей с книгами, что на вопрос библиотекарши, читала ли я «Мойдодыр» Корнея Чуковского, отрицательно покачала головой, и тут же мне выдали эту «малявочную» книгу. Благоговение не покинуло меня и дома: я честно ещё раз прочла знакомые наизусть стихи.

Но в следующий раз попросила «толстую книгу», и мне выдали «Приключение Незнайки и его друзей». Я просто влюбилась в её героев! Дочитаю до конца, счастливо вздохну — и опять на первую страницу. «В одном маленьком городе жили коротышки…» — начало книги, абзаца два, помню до сих пор. Как-то удалось эту книгу купить, а потом продолжение — всё же в 60-ых уже с книгами стало получше.

Дома у нас был книжный шкаф с полным собранием сочинений Диккенса, несколько книг Чехова, О Генри, Паустовский, Тургенев и ещё много разрозненных изданий. Шкафом заведовала самая образованная из моих тёток — тётя Таня.

В библиотеке книги выдавались на две недели, потом надо было их либо сдать, либо продлить. Получив книги, обязательно заворачивали их в бумажную обёртку, чаще всего, газетную, со специально вырезанными клапанами.

Какое это было наслаждение — после сделанных уроков и непременной прогулки с подружкой Наташей провалиться в книгу!

Учебники тоже берегли, они переходили от одного класса к другому через библиотеку и были бесплатными. Если учебник терялся или становился негодным, родителям приходилось за него платить.

Этим воспитывали хозяйственность, учили ценить вещи и труд людей.

СОЦИАЛЬНАЯ ПОДДЕРЖКА И СТАБИЛЬНОСТЬ

Советский Союз заботился о населении. Например, гарантировал право на труд, обеспечивая работой по специальности. Тунеядцев наказывали, их могли по суду отправить на принудительные работы, а в больших городах выселить на 101-ый километр.

Государство обеспечивало жильём и пропиской (бомжей не было), но действовал паспортный контроль, и, меняя место жительства, надо было открепиться в паспортном столе ЖЭКа и обязательно в течение месяца прописаться на новом месте. Это правило обеспечивало простоту получения статистики, на основании которой формировались потребность населения в товарах, рабочих местах, жилье.

И отследить «летунов» было легче. Отделы кадров предприятий не больно-то жаловали людей, по своей прихоти скачущих с места на место. Но всегда существовали те, кто в погоне за «длинным рублём» готовы были менять место жительства.

Кому хотелось заработать (на севере, где платили вдвое и стаж также удваивался, или в геологических экспедициях), те могли «завербоваться», подписав контракт с предприятием на определённое время и получив жильё в общежитии.

Законы были незыблемы, а наказание за их нарушение неотвратимо. И это знал каждый. Никакого сбивающего с толку «текущего законодательства», появившегося в Перестройку, в мутных водах которого ловкий адвокат отмажет любого преступника, лишь бы платил.

Защиту прав советского человека обеспечивала простая система контролирующих органов. Граждан бесплатно консультировали юристы по месту работы, помогали писать жалобу, вести дело в суде.

Стабильность — вот главное отличие жизни в СССР.

Возьмём, к примеру, пенсию по старости. Мы жили с бабушкой на её пенсию 60 рублей, т.е. на 2 руб. в день. Не слишком роскошно, но нам хватало. В техникуме я начала получать стипендию 20 руб., вообще шиковали…

Или стабильность цен. С детства я знала, что эскимо стоит 11 коп., вода газированная с сиропом 3 коп., без сиропа 1 коп. Масло 3 руб. 60 коп. за кило, мясо 2 руб. Так было всегда.

Весь мир вокруг меня отличался стабильностью. Если на углу Гаванской и Шкиперки размещался молочный магазин, то он всегда там был, есть и будет. И молоко там всегда стоит 28 копеек за литр, а сыра всегда три сорта.

И это незыблемое постоянство, эта уверенность, что никуда молочный магазин не денется, никто его не купит, не вытеснит, не забабахает в его узком, как коридор, зальчике очередной, совершенно мне не нужный «Кофе с собой», — эта нерушимость помогала сохранять уверенность в завтрашнем дне.

Вот, кстати, ещё одно забытое ныне понятие — уверенность в завтрашнем дне.

ЛЕНИН

— Мама, а почему Ленин в галстуке? — спросила моя 4-летняя дочь Лия.

— Ну, дяденьки ведь носят галстуки…

— Так это же не дяденька, а Ленин!

Лия родилась через сто лет после появления на свет вождя мирового пролетариата, когда фраза Владимира Маяковского «Ленин и теперь живее всех живых» не казалась абсурдной.

Конечно, не дяденька, а ЛЕНИН! Человек, изменивший ход истории.

Благодаря ему феодальная, с начатками капитализма Россия, перепрыгнув через две социальных ступени — капитализм и империализм — начала строить социализм.

Мало того, она прирастила свою территорию и стала называться Союзом Советских Социалистических Республик. А потом последовательно заразила своим примером других и оказалась в окружении стран социалистического лагеря. В дружественном кольце.

И всё это начал он, Ленин. Человек-легенда. Последовательный, деятельный, гениальный.

Полмира его любило и превозносило, полмира ненавидело и боялось. Но весь мир уважал.

Цивилизованная Европа потеряла свои колонии, Штаты чуть не разорвало расовыми беспорядками.

Запад не смирился с растущей экспансией социализма, ведь это грозило основе основ его существования — власти капитала.

Советский Союз был сильным государством, с которым считались. Это порождало стабильность в международных отношениях. Одни нас любили и подражали, другие боялись и не трогали.

Все 70 лет СССР держал оборону. И сейчас держит. Нет, он не погиб. Как подпольщик, притих на время, притворился беззубым и немощным. Казалось, что его больше не существует, пока Россия не оказалась в окружении НАТОвских военных баз. И началось возрождение духа.

История повторяется.

СОЮЗЫ: ОКТЯБРЯТА, ПИОНЕРЫ

Как мы мечтали в школе сначала о приёме в октябрята, потом в пионеры, потом в комсомол!

«Октябрята — дружные ребята. Хорошо учатся, любят труд, уважают старших». «Это чьи идут ребята? Удалые октябрята. Сильные и смелые! Ловкие, умелые!»

«Пионер — всем ребятам пример», «Раз-два! Три-четыре! Три-четыре! Раз-два! Кто шагает дружно в ряд? Это — смена комсомола, пионерский наш отряд!».

Эти слоганы сопровождали наше детство. На подсознательном уровне они формировали образ личности, на которую надо равняться.

В первом классе я мечтала стать октябрёнком, чтобы носить на груди значок-звёздочку с портретом Ленина! Звёздочки были разные: металлические с эмалевым чёрным, красным и золотым рисунком; у меня была мозаичная звёздочка из красного пластика с фотопортретом маленького Володи Ульянова в центре.

Но главными были живые «звёздочки», состоящие из пяти учеников. Это уже была команда, которую возглавлял командир, а каждый октябрёнок занимал одну из «должностей»: цветовод, санитар, библиотекарь или физкультурник. Я была цветоводом, и эти навыки были первыми шагами к взрослому увлечению садоводством.

Между «звёздочками» постоянно шло соревнование: за успеваемость, поведение, чистоту рук, сбор макулатуры, самоделки и рисунки. Над октябрятами шефствовали пионеры. Раз в неделю, после уроков, шефы проводили собрание со своей «звёздочкой», подводили итоги, намечали планы, иногда читали отрывки из книг. Командир мог в любое время обратиться к вожатому с просьбой или предложением.

Это была первая ступенька, вводящая нас в мир организованной общественной жизни. Следующей ступенью была Всесоюзная пионерская организация имени В. И. Ленина. В пионеры принимали учеников четвертых классов, и тут уже было не так просто, как с приёмом в октябрята.

Принимали не всех подряд, не сразу, не одинаково. Первых — в ноябрьские праздники, это были отличники или командиры «звёздочек». Меня, например, принимали в пионеры в «Музее Ленина». До сих пор помню, как дрожали коленки, когда мне повязывали красный галстук! Других, хорошистов — на крейсере «Аврора», отстающих — в школе, уже в конце учебного года.

Как повяжешь галстук — береги его:

Он ведь с нашим знаменем цвета одного.

А под этим знаменем в бой идут бойцы,

За Отчизну бьются братья и отцы…

Галстуки тоже были разными. Были простые, штапельные, они стоили дешевле, самыми популярными были галстуки из ацетатного шёлка. Завязывать узел галстука надо было уметь: чтобы он был ровным и чтобы концы спускались одинаково, а не торчали в разные стороны.

Страшным позором было прийти в школу без галстука. Забывчивых отправляли за галстуком домой, и в дневнике ставилось опоздание. Но такие случаи были большой редкостью, галстуком дорожили, за ним ухаживали: стирали, гладили. В летних пионерских лагерях галстуками обменивались в знак вечной дружбы.

***

Мой далёкий Первомай,

Мой далёкий День Победы…

Я — в распахнутом пальто,

Красный галстук на груди…

Может, это не меня

Принимают в пионеры?

Может, это и не я,

Там шагаю впереди?

Догоню её, спрошу:

Ты — Марина? — Да, Марина,

А вы бабушку сейчас

Мне напомнили чуть-чуть…

Я рукою помашу

Этой девочке счастливой,

Накажу-благословлю:

Не забудь… не забудь…

Доброту учителей,

Бескорыстие врачей,

Первомайскую весну…

Эти годы, эту гордость

За великую страну!

1 мая 2022 года.

СОЮЗЫ: КОМСОМОЛ

«Ты комсомолец? — Да! — Давай не расставаться никогда!».

«Партия сказала: надо, комсомол ответил: есть!».

В седьмом классе как-то стыдно было оставаться пионером, да и галстуки начинали надоедать. Строгие, уверенные в себе старшеклассники со скромными значками на груди, наши пионервожатые, готовили нас к вступлению в комсомол — ВЛКСМ, Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи. С этого начиналась взрослая жизнь, и выбор: вступать или нет, — делался уже осознанно.

Только два человека из нашего класса по окончании школы не были комсомольцами. Один — вечный троечник, другой — хулиган, состоящий на учёте в милиции. Приём был серьёзный. Надо подтянуть успеваемость, получить две рекомендации от комсомольцев или коммунистов, выучить устав, следить за международным положением, поскольку предстояло собеседование на заседании школьного Комитета комсомола.

Нас, нескольких отличниц, приняли в первую очередь, и мы пришли в школу со значками на неожиданно выступившей груди, закрытой прежде концами пионерского галстука.

Мне вдруг стало понятно, что детство закончилось, что Юрка Г. и Вовка Ч. не задирают меня насмешками, а оказывают знаки мужского внимания. Учитывая способности к рисованию, меня немедленно определили в редколлегию школьной газеты, а в восьмом классе по той же линии — в члены Комитета комсомола.

В дальнейшем: и в техникуме Лёгкой промышленности, где я училась, и в Доме Моделей, где работала, меня неизменно выбирали в Комитет комсомола по культмассовой работе. Основным занятием были подготовки праздников: на 7 ноября, Новый год, 8 марта, 23 февраля и 1 мая. Увлекаясь театром, я взяла на себя самодеятельность и даже была помощником режиссёра в драмкружке.

Особенно памятными были два новогодних праздника, организованных в Доме Моделей. В первый раз, учитывая наш преимущественно женский коллектив, я решила пригласить для участия курсантов из «Дзержинки» — высшего военно-морского инженерного училища имени Ф. Э. Дзержинского, выпускающего инженеров-корабелов.

Вот с кем было приятно работать! Чёткие, воспитанные, остроумные, они придумали всю программу, даже насочиняли стихов и песенок на тему содружества швей и моряков. Помню такую строчку: «Все мы носим то, что шьёт Дом Моделей и Скороход». Совместные репетиции перетекли в дружбу, за ними пошли свадьбы.

Меня очень просили и на следующий новогодний праздник их пригласить, но я, увлечённая театром, пригласила студентов театрального института из мастерской ТЮЗовского режиссёра З. Я. Корогодского. Надежда на то, что уж будущие артисты сами всю программу подготовят, не оправдались. Больше того, они явились уже изрядно выпившими, текст перепутали, несли всякую отсебятину и отличились «аморальным поведением», проще говоря, напились и цинично приставали к нашим девушкам. А я получила выговор за срыв мероприятия.

СОЮЗЫ — КОММУНИСТЫ

С детства помню этот лозунг-растяжку на Большом проспекте, когда шла с демонстрацией 1 мая или 7 ноября: «Партия — это ум, честь и совесть нашей эпохи!». И тот призыв командиров в Великую Отечественную: «Коммунисты, вперёд!».

Коммунисты были высшей кастой в иерархии общественной жизни. Поэтому, когда возраст подходил к тридцатнику (а порой и раньше) перед комсомольцами вставал вопрос: вступать в компартию или, выбывая из комсомола, остаться беспартийным.

Моя мама, Важова (Бологовская) Любовь Ивановна, пережившая блокаду Ленинграда, была членом партии. И когда во времена Горбачёва все бросились сдавать партбилеты, она не стала, говоря: «Пока кормились от неё, партия была нужна, а теперь — под зад коленом!». И в этом была частичная правда.

Старая гвардия, пришедшая в партию в годы войны, ни о каких льготах и карьере не думала. Коммунистов ставили на самые тяжёлые и ответственные участки народного хозяйства, они были наставниками на производстве, шефами детдомов, школ, им поручали заведомо провальные дела и требовали выполнения. А иначе — партбилет на стол! И последствия могут быть весьма плохими, не говоря о позоре среди товарищей.

Но со временем, когда послевоенная жизнь вошла в мирную колею, благосостояние улучшилось, коммунистов стали не только грамотами и медалями награждать, но и улучшать условия их жизни. Одно то, что должность руководителя серьёзным предприятием мог получить только партийный, как и любую ответственную должность в любой отрасли, сместило цели и задачи коммунистов новой формации.

Я работала в редакции Ленинградского Дома Моделей, выполняла задания самой высокой сложности, но при этом не имела категории и получала минимальную зарплату 80 рублей. Сдать экзамен на хотя бы первую категорию я могла только по истечении трёх лет. Было ужасно обидно, когда «старушки», выслужившие четвёртую категорию и не справляясь с ответственными заданиями, получали 140 и 150 рублей, а их работу скидывали на меня, новенькую.

Я решила уходить, но руководство, понимая, что фронт работ оголится, стало меня отговаривать. Зам директора сказал: «В комсомоле тебе больше ничего не светит, вступай в партию. Рекомендации будут». Он объяснил, что продвижение по карьерной лестнице без этого невозможно, что я так и буду сидеть на низкой ставке, а он видит моё будущее в руководстве… Соблазн был велик.

Для начала надо было стать кандидатом в члены КПСС, ознакомившись с таким документом:

Моральный Кодекс Строителя Коммунизма.

1.Преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине, к странам социализма.

2.Добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест.

3.Забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния.

4.Высокое сознание общественного долга, нетерпимость к нарушениям общественных интересов.

5.Коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного.

6.Гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку друг, товарищ и брат. Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни.

7.Взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей.

8.Непримиримость к несправедливости, тунеядству, нечестности, карьеризму, стяжательству.

9.Дружба и братство всех народов СССР, нетерпимость к национальной и расовой неприязни.

10.Нетерпимость к врагам коммунизма, дела мира и свободы народов.

11.Братская солидарность с трудящимися всех стран, со всеми народами.

Мне всё понравилось, кроме слов «непримиримость» и «нетерпимость». Они призывали к борьбе, ведь нетерпимость к врагам коммунизма предполагает общественную деятельность по выявлению этих врагов, их осуждению и, возможно, наказанию.

К тому же, если я непримирима к карьеризму, то ни в коем случае не должна идти в партию, поскольку меня туда и позвали, чтобы двинуть мою карьеру.

Эти размышления убавили прыти, и вместо того чтобы прислушаться к советам старшего товарища, человека партийного, умного, доброго, занимающего ответственный пост, я всё же решила уйти из Дома Моделей и поступила в Академию Художеств. По стечению обстоятельств, моя учётная карточка затерялась при переводе из одного райкома комсомола в другой, и я вдруг почувствовала себя абсолютно свободной.

Был конец 70-х — начало 80-х, «Кодекс Строителей Коммунизма» выглядел анахронизмом. Мало кто читал 10 божественных заповедей и уж, тем более, никак их не сравнивал их с 11 пунктами Кодекса, иначе понял бы, на чём он основан.

Комсомольские собрания превратились в обязаловку с отловом на выходе. Прошло то горячее, романтическое время, и стройотряды пели другие песни под гитару, и в них было поровну комсомольцев и таких независимых, как я. Большую роль в этом сыграла «оттепель» 60-х, приоткрывшая «железный занавес» для всех, а не только для партноменклатуры.

БЕЗОПАСНОСТЬ В СССР

Это понятие многогранное. Пока опасность не становится составляющей социума, слово «безопасность» ассоциируется только в контексте «техники безопасности» или «безопасность на дорогах».

В Советском Союзе можно было:

Ходить по тротуарам, не опасаясь, что на тебя наскочит курьер на скутере или ротозей-турист на электро-самокате.

Делать покупки, будучи уверенными, что всё, написанное на упаковке и ярлычке, соответствует действительности.

Не опасаться, что ради экономии в торт положат пальмовое масло, а в таблетки — одну соду. Что запчасти для авто быстро сломаются, а обувь развалится в первый же сезон.

Посетители кино и театров не рисковали увидеть чернуху, порнуху или откровенную чушь, услышать мат со сцены. Таблички в кинотеатрах «Детям до 16 лет вход воспрещён» касались, в основном, зарубежных фильмов, да и то в них присутствовала лишь лёгкая эротика.

Цены были стабильны, деньги не обесценивались, и никакие мошенники не могли украсть сбережения с вашего вклада.

Жили по закону, который был неизменен, отражал нравственные нормы общественной жизни. «Моя милиция меня бережёт», — это был не просто слоган на плакате.

Существовала высшая мера наказания: расстрел. Это останавливало даже закоренелых нарушителей порядка от участия в серьёзных преступлениях. Госизмена каралась высшей мерой.

Нельзя было купить права, диплом, военный билет с нужной отметкой, да вообще никакие государственные документы.

Советский человек шёл на операцию, не опасаясь, что у хирурга купленный диплом, а управляя машиной, что и кого-то из участников движения левые права. Об этом даже и разговоров не было.

А что было?

А было ОТК — Отдел Технического Контроля, его сотрудники вели сквозную проверку на всех этапах производства в соответствии с нормами.

Были ГОСТы — Государственные стандарты, которые соблюдали все предприятия, был знак Качества, который присваивали лучшей продукции.

За всем, что происходило в стране, следил Комитет Госбезопасности, общественные и партийные организации.

К примеру, у нас в квартире на последнем этаже постоянно по весне, когда таял снег, протекала крыша, и потолок грозил обрушиться. Мы обращались в ЖЭК, писали жалобу в райисполком — не помогало. Что-то подделают, год живём спокойно, потом та же история.

Бабушка обратилась к юристу, и он подсказал, что копии жалоб нужно направлять в контролирующие органы и на самой жалобе вверху так и писать: копия направлена в Горисполком, Горком партии, санэпидемстанцию. Сработало отлично — перекрыли заново крышу.

В информационных сферах была цензура, которую, конечно, поругивали за перегибы, но лишь после отмены осознали её положительную роль.

Но самое главное — было воспитание. Ведь из нас растили строителей коммунизма. С малых лет мы видели, чувствовали, знали, что поощряется обществом и государством, а что осуждается.

Поощрялось уважение к старшим, начальству, учителям, к своей истории, к своим героям, к армии, помощь и взаимовыручка, честность и добросовестное отношение к труду, бескорыстие, верность в любви и дружбе, любовь к Родине.

Осуждалось хамство, взяточничество и любые финансовые махинации, нерадивость в учёбе и деле, лень, зазнайство, скупость, ложь и лицемерие, грубость, подлость, измена, половая распущенность.

Нас учили книги, фильмы, газеты, радио и телевидение, учителя в школах и вузах, родители, наставники на производстве.

Существовало понятие — советский образ жизни.

ОБЩЕНИЕ

Сейчас, из 2026 года, я смотрю в своё детство, юность, молодость с непередаваемо-сложным чувством. Если бы мне предложили перенести что-нибудь из того времени в нынешнее, но только одно, я бы, наверно, выбрала «общение».

Нынешнему поколению не понять, как много, тесно, откровенно и продуктивно, а главное, лично (!) мы общались в то время. И не только со сверстниками и друзьями, но со всеми, кто нам был нужен и кому мы были нужны. Даже со случайными попутчиками могли навек подружиться и общаться семьями.

Этому способствовало отсутствие тех интернет-технологий, которые сегодня берут власть над людьми. Даже стационарные телефоны были не у всех, не говоря о мобильных, этих соглядатаев и надсмотрщиков. В самых забюрокраченных госструктурах с нами общались живые люди, на письма и жалобы отвечали не под копирку и не включали автоответчика.

Вот обычный день студентки, то есть мой. Конец 70-х.

Утро. Отвожу дочку в ясли, там прошу медсестру последить за температурой, вечером была 37. Сажусь в трамвай 11 номер. На обычном месте сидит дядя Володя, с которым у нас чисто «трамвайное знакомство», он придерживает мне место рядом, и в течение получаса, пока едем до проспекта Майорова, мы с ним продолжаем вчерашнюю тему, которую не успели обсудить. О роли личности в истории.

День. Пять пар по два часа. Предметы разные, на одних пишу конспект, на других парируемся с преподом по обществоведению, он любит, когда мы спорим. На рисунке Мирра Ивановна помогает некоторым, попутно рассказывая о «малых голландцах». В перерывах общаемся с подругой Ирой, обсуждаем прочитанные книги, которые нам посоветовали в библиотеке: Чингиза Айтматова и Василя Быкова.

Вечер. Драмкружок, репетиция пьесы Островского «Семейная картина». Ирка играет купчиху, я её дочку, ребята с механического отделения очень смешно изображают купцов. Олег Юрьевич, наш любимый руководитель, назначил меня помрежем. После занятий три остановки проходим с ним пешком, обсуждая мои новые обязанности.

Поздний вечер. Дочку из яслей забрала сестра Оля и уложила спать. А мы, поужинав, целый час поём под Олин аккордеон — «У моря, у синего моря…» и остальной репертуар, а на ночь рассказываем друг другу, что интересного произошло за день.

И никто никого не банит, не отправляет в чёрный список, не отписывается, никакого Т9, подсказывающего всякую чушь. На вопросы нам отвечает не «алиса», не бот и не автоответчик. Нас не забрасывают спамом, не подбивают друзей получать за нас бонусы «приведи друга» или купить чего не надо через сетевой маркетинг. Да и друзья — настоящие, а не те, с кого можно что-то поиметь или в любой момент поменять.

Настоящая жизнь и настоящие отношения. Всё настоящее.

ДРУЖБА НАРОДОВ

СССР был многонациональным государством, огромной державой, занимающей одну шестую суши.

К 1940 году в СССР входили 15 союзных республик: Российская СФСР, Украинская ССР, Белорусская ССР, Узбекская ССР, Казахская ССР, Грузинская ССР, Азербайджанская ССР, Литовская ССР, Молдавская ССР, Латвийская ССР, Киргизская ССР, Таджикская ССР, Армянская ССР, Туркменская ССР, Эстонская ССР.

Особенно СССР укрепился и вырос после Победы во Второй Мировой войне. Эта Победа, её высокая цена ещё больше сплотила народы нашей страны, ведь она была общей, как поётся в песне, «одна на всех».

Мы, ленинградские жители, проводили отпуск на Украине, В Грузии, Молдавии, Армении. За ширпотребом и средневековой экзотикой ездили в Прибалтику, на высокие заработки — в Сибирь, на Дальний восток, за полярный круг.

Вспоминая жизнь в Советском Союзе, не могу даже представить межнациональную рознь. Это тем более удивительно, учитывая обязательную графу в паспорте «национальность», которую его владелец заполнял при получении, в 16 лет. Причём мог поставить любую, то есть назваться тем, кем он себя ощущает.

Если шутили на тему особенностей тех или других наций, это было по-доброму. Самыми распространёнными были анекдоты про евреев, грузин и чукчей.

Про евреев:

Еврей переходит границу. Пограничник:

— Стой! Кто идёт?

— Уже никто никуда не идёт…

В грузинской школе:

Учитель: «Запомните, дети: тарелька и вилька пишется без мягкого знака, а сол и фасол с мягким знаком. Понять это невозможно, надо просто запомнить».

Чукча пришёл поступать в литературный институт. Ему говорят: «Расскажите нам о творчестве Пушкина». Молчит. «Что вы читали Чехова?». Чукча с обидой в голосе: «Чукча не хочет быть читателем, чукча писателем хочет быть».

Интересное наблюдение: в начале 90-х, когда мы с выставкой ленинградских художников ездили в уже объединённую Германию, немцы рассказывали похожие анекдоты про бельгийцев.

Некоторой неприязнью отличалась Прибалтика, которая вошла в состав СССР перед войной. Но со временем отношения улучшились, чему способствовало переселение в эти страны большого числа специалистов из России, которые обслуживали построенные Россией высокотехнологичные предприятия.

Обязательное изучение русского языка во всех республиках, квоты на поступление в институты РФ также помогало стиранию барьеров между Россией и остальными республиками. При этом большое внимание уделялось развитию национальных культур.

Кроме советских республик существовали ещё «страны социалистического лагеря», их тоже было 15: Албания (НСРА), Болгария (НРБ), Венгрия (ВНР), Северный Вьетнам (СРВ), Германская Демократическая Республика (ГДР), Китай (КНР), Северная Корея (КНДР), Куба, Лаос (ЛНДР), Монголия (МНР), Польша (ПНР), Румыния (СРР), Советский Союз (СССР), Чехословакия (ЧССР), Югославия (СФРЮ).

Между ними активно велись хозяйственные, культурные, торговые отношения. Во всех соцстранах изучали русский язык, он был первым иностранным. В Ленинграде и Москве училось много студентов из-за рубежа.

СССР поддерживала дружеские и партнёрские связи со странами Латинской Америки — Аргентина, Боливия, Бразилия, Ве­несуэла, Гайана, Колумбия, Коста-Рика, Мексика, Ни­карагуа, Перу, Суринам, Тринидад и Тобаго, Уругвай, Эк­вадор и Ямайка, Антигуа и Барбуда.

В Азии: Семиречье, Сирия, Ирак, Афганистан, Индия, Камбоджа, Йемен. Израилю вообще помогли в 1947 году создать государство.

Дружественные Советскому Союзу страны Африки: Египет, Ливия, Алжир, Марокко, Тунис, Сомали, Ангола, Мозамбик.

Конечно, сотрудничество строилось, прежде всего, на помощи СССР этим странам: финансовой, технической, военной. Такая политика требовала громадных затрат, но, несмотря на это, Советский Союз даже в тяжелейшее послевоенное время выделял на неё средства. Так осуществлялся экспорт социализма, построенного «в отдельно взятой стране» на весь мир.

Из европейских капиталистических стран плодотворные отношения сложились с Финляндией, Италией, Францией, Германией. Одни были построены на тесных культурных связях, другие — на торговле и промышленности.

Скажу прямо: советские люди всех любили. Возможно, потому, что сами за границей почти не бывали и судили о народах по литературе, кинематографу, импортируемым товарам и по обучавшимся у нас студентам.

Фестивали молодёжи и студентов, кинофестивали, промышленные выставки-ярмарки, гастроли русского балета, театров, художественных выставок, показы итальянских, французских фильмов, переводная литература — всё это способствовало укреплению дружбы между народами.

ОБЛИКА МОРАЛЕ

Пожалуй, этот самый моральный облик более всего отличал советских людей. Трудно сказать, в чём он больше всего выражался, это было, скорее, состояние общества. При повальном атеизме государство сумело внедрить Божии заповеди в быт и сознание людей.

Наверно, к двум прегрешениям относились с терпимостью: любовь до брака (гражданский брак) и пьянство. Но до возможных пределов. На измены смотрели сквозь пальцы, пока это не разрушало семью. А вот разводы не приветствовались. В дело вмешивался райком комсомола, партком, профсоюз, стараниями которых «изменщик» подчас водворялся в лоно семьи.

Общественное порицание было мощным фактором предупреждения проступков. На предприятиях, в учебных заведениях, по месту жительства существовали товарищеские суды, обладающие полномочиями предупредить или наказать виновного: от публичных извинений до штрафа в 50 рублей.

Суды разбирали дела о нарушениях трудовой дисциплины, о недоброкачественном выполнении работ, о мелком хищении государственного имущества, мелкой спекуляции, оскорблениях, распитии спиртных напитков в общественных местах и т. п.

Такие явления, как однополая любовь, «шведская тройка», садомазохизм и прочие сексуальные отклонения считались либо психическими нарушениями, либо преступлениями. Виновных по суду помещали в психиатрическую лечебницу, либо они получали тюремный срок. Кстати, слова «секс» практически не было в обиходе, оно приравнивалось к нецензурному. Отсюда и шутка — у нас секса нет.

С «горькими пьяницами» вели другую борьбу: принудительное лечение, присуждение алиментов на содержание семьи, увольнение с позорной записью в трудовой книжке.

Кстати, трудовая книжка, сопровождавшая каждого с первого дня учёбы по специальности до выхода на пенсию, имела громадное значение во всей последующей жизни её обладателя. В неё заносились не только данные о приёме на работу и увольнении, но и причины увольнений, присвоение категории, поощрения и правонарушения.

Трудовые книжки хранились в сейфе отдела кадров и выдавались на руки только при увольнении. Прерывание рабочего стажа более чем на один месяц уменьшало размер пенсии. Это побуждало людей либо заранее подыскать новое место, либо согласиться на любую должность.

При поступлении на работу трудовая книжка внимательно просматривалась начальником отдела кадров, и если что-то ему не понравилось, могли и отказать соискателю.

Сохранилась трудовая книжка моей мамы, Важовой Любови Ивановны (1926—2014 гг.). По ней можно проследить, как менялись обстоятельства её жизни. Вот она поступила на фабрику «Красный октябрь», где 6 лет работала по специальности резонанщица. Я так и не смогла найти, что это за профессия, знала только, что мама сама могла и настроить, и починить пианино. А вот запись за 1956 год, когда она уже уехала со мной и папой в Таджикистан, работает соцработником на консервном производстве в Ленинабаде.

Есть отметки о награждении медалью «За доблестный труд» в 1946 году и объявлении в 1955 году благодарности «за поддержание чистоты в лаборатории на заводе Стройматериалов.

Вот мама вернулась — со мной, без папы — и опять пошла на «Красный октябрь», уже на должность струнщицы. И вдруг, спустя два года, переведена на должность стрелка в ВОХР. Это надо же, моя мама что-то охраняла, ходила с винтовкой!

А вот она из-за комнаты устроилась дворником… это я помню. И даже получила благодарность… Потом мама с отчимом уехали в Камышовку, там уже — от разнорабочей на молочной ферме до завхоза в детском саду. И ни одного пропуска, перерыва в стаже. Как это — не работать? — поражалась мама — а чем же тогда заниматься и на что жить?

Такими были все. На этом держалось благосостояние страны.

Мы жили в чудесное время!

ТЁТЯ ЖЕНЯ И ГАГАРИН

Глава 1. Любимчики-нелюбимчики

— Маруся, поднимайся — негромко сказала бабушка и ушла на кухню ставить чайник. Бабушка всегда будила Марусю, но сегодня она проснулась сама и уже минут десять лежала, обдумывая, как сказать маме, чтобы она забрала её к себе. Потому что её никто не любит, дети не хотят с ней дружить, а Марьиванна просто не замечает.

В школе за маму принимают тётю Женю, которая ходит на родительские собрания и выслушивает от Марьиванны, что «Маруся девочка способная, но не общительная и заносчивая». Тётя Женя потом говорит бабушке: всё, мол, в порядке, учится хорошо, с поведением тоже нормально. А наедине наставляет Марусю: с ребятами надо проще, знаешь больше других — держи при себе, не лезь с поднятой рукой, дай остальным отличиться.

Но как не поднять руку, если все молчат? Ещё в первом классе, когда она вернулась из санатория, Маруся волновалась, догонит ли ребят. Потом узнала, что за время её отсутствия класс дошёл только до буквы «Ч», и даже засмеялась от радости. Когда подошла её очередь читать, бойко понеслась по тексту, глотая окончания слов. «Стоп, стоп, стоп, — возмущённо оборвала её Марьиванна, — куда ты спешишь? Мы читаем по слогам, дети должны следить за текстом с помощью указочки». И после того, как Маруся неспешно прочла отрывок заново, спросила: «Кто тебя научил читать?».

— Сестра Оля, — с гордостью ответила Маруся.

— Вот что происходит, когда учат не правильно. Теперь тебя придётся переучивать, — вздохнула Марьиванна и поставила Марусе четвёрку с минусом.

С этого дня Маруся поняла, что Марьиванна её не любит. То, что другим сходит с рук: выкрики с места, смех в классе и мелкие помарки в прописях, — Марусе никогда не прощается. В четверти — ни одной пятёрки, только четвёрки и даже одна тройка по труду, ведь Маруся пропустила все занятия: ни коробочек не склеила, ни куклу из соломы не сделала. Где бы она взяла соломы? — оправдывалась Маруся дома и вдруг расплакалась, припомнив смех ребят, когда её беглое чтение Марьиванна назвала сорочьим стрекотаньем.

Олю Виноградову Марьиванна любит, и все в классе знают, что Оле можно ходить в тёмных фильдеперсовых чулках, а остальным девочкам — только в хлопчатых, светло-бежевых. Если Оля не выучила стихотворение, ей достаточно сказать, что болела голова, и двойку не ставили. Маруся всегда учила стихи и даже больше, чем задавали, но у Марьиванны постоянно находились замечания.

Как-то раз тётя Женя пришла с родительского собрания подозрительно спокойная и вдруг за вечерним чаем выложила всё, что ей сказала учительница. Маруся плакала, а бабушка молчала, и на щеках у неё проступали розовые пятна. Наверно в тот вечер, когда Маруся с Олей ушли в спальню, взрослые что-то решили, потому что на следующий день девочки из класса, дежурившие на втором этаже, видели тётю Женю возле кабинета завуча.

Марьиванна тогда опоздала на урок, всё время сбивалась, и Маруся вдруг обнаружила, что у неё обычные, чуть запавшие губы и припухшие глаза с красными веками. Марьиванна не смотрела на Марусю, а она не тянула руку в стремлении показать свои знания. Не было у неё больше такого стремления.

С тех пор всё так и пошло. Маруся отвечала, только когда её спрашивали, читала неспешно, так что даже двоечники успевали водить своими указками по строкам. Диктанты и контрольные всегда были без ошибок, в прописях она старалась не делать помарок, и во второй четверти уже была почти отличницей.

— Садись, Рыжова, пять, — говорила Марьиванна, но ни улыбки, ни ободряющего слова от неё Маруся никогда не слышала. Хотите пятёрки, пожалуйста, словно говорила она своими тонкими выщипанными бровями, но на любовь мою не рассчитывайте. Марусе вовсе не надеялась на любовь, она понимала, что Марьиванна не может любить Марусю, если уже любит Олю Виноградову.

Но больше всего Марусю огорчало отсутствие друзей. За два санаторных месяца девочки разбились на пары и в свою компанию не пускали. Были, конечно, и одиночки, такие, как Вера Гуменная и Любка Кондрашова. Но обе с какими-то странностями, поэтому, видимо, и остались без подруг. С Верой Гуменной Маруся до сих пор сидит за одной партой. Когда она приехала из санатория, только рядом с Верой никто не сидел. Уже на следующий день Маруся пожалела, что подсела к ней, а не заняла пустую парту у дверей. Вера готовилась к атомной войне и собирала деньги на бомбоубежище, которое они вроют на даче и там спасутся. Она никогда не обедала в школе, только просила принести ей из столовой немного хлеба. Его она пощипывала на уроках, а все перемены рассказывала Марусе, как действовать во время взрыва, чем атомное бомбоубежище отличается от обычного, и сколько лет ей ещё нужно копить, чтобы денег хватило.

А твои родители тоже копят? — спросила Маруся и тут же раскаялась. Вера не просто подтвердила, что родители собирают деньги, но и рассказала в подробностях, на чём они экономят, и как подрабатывают. Маруся полагала, что Верины родители какие-нибудь физики, уж всяко научные работники, и была удивлена, узнав, что мама медсестра в детской больнице, а отец — машинист поезда и ходит в дальние рейсы.

Хотя Маруся продолжала сидеть с Верой, разговоров на переменках, а тем более после уроков, старалась избегать. Устраивалась на подоконнике с книгой, якобы не успела выучить предмет, а на самом деле читая «Хижину дяди Тома». Но дружить хотелось невыносимо. Вот если бы Лариска Шишкунова или Наташка Нетупская приняли её в свою компанию! Они были круглые отличницы, активистки и не разлей-вода-подруги. Они разговаривали с Марусей, но только о школьных делах, а потом шли вместе после уроков, и по их загадочным взглядам она представляла, как интересно им вдвоём. Вернее, ничего не представляла и от этого страдала необъяснимой ревностью.

Глава 2. Семейная тайна

Оставалась Любка Кондрашова, вечно угрюмая, с большим, выпуклым лбом и короткой стрижкой. Она поднимала на Марусю свои прозрачные, зелёные глаза, и приготовленная фраза застревала в Марусином горле, производя временное удушье.

Заметив интерес Маруси к Любке, Верка Гуменная нашёптывала на ухо всякие гадости. Не могут, что ли, родители купить Кондрашовой зимнее пальто? Ты заметила, нет, ты хоть заметила — они ей вату подшили в то клетчатое, осеннее. Копят, что ли? Так её родители тоже копят, но на зимнем пальто для дочери не экономят. Марусе было противно, но защищать Любку она не стала, просто отошла и сделала вид, что ничего ей на ухо не шептали.

Пару раз Марусе всё же удалось заговорить с Любкой, но та отвечала односложно, давая понять, что в собеседниках не нуждается и попусту болтать не любит. Ну а если не попусту? Если у Маруси есть невероятная тайна? Невероятная? Хорошо, встретимся после уроков в сквере на Опочинина. Непроницаемое Любкино лицо на миг оттаяло, но тут же приняло обычное, хмурое выражение. Она давала Марусе один шанс подтвердить свою незаурядность, не скрывая впрочем, что мало в это верит.

Ничего, поверит, когда откроется правда.

Маруся сама узнала эту новость месяц назад, и с тех пор ощущение причастности к великим событиям не даёт ей спокойно жить. Это произошло двенадцатого апреля. Маруся как раз пришла со школы и вдруг услышала: Работают все радиостанции Советского Союза! Передаём сообщение ТАСС! И дальше: …пилотируемый корабль с первым человеком на борту… лётчик-испытатель, космонавт Юрий Алексеевич Гагарин!

Оля завизжала в соседней комнате, где она кроила летнее платье для урока труда. Бабушка с вязаньем в руках подошла ближе к репродуктору и что-то шептала, будто продолжала считать петли.

Тётя Женя в тот день пришла с работы позже обычного, рассказывала, что делается на Невском: масса народа, все обнимаются, поют песни. И вдруг улыбнулась внутренней, хорошей улыбкой и как бы про себя добавила: всё-таки добился своего Юрка, заморыш упрямый… Оля тут же стала её теребить: какой, мам, заморыш, ты про что? А тётя Женя, выпятив подбородок, шумно выдохнула воздух, отчего на лбу затрепетала кудрявая прядь волос, и, смеясь, сказала: «Да это не точно, могу ошибаться… Хотя — Гагарин Юра, со Смоленщины. Да и похож, та же ямочка на подбородке…».

Тут Оля с Марусей хором завопили: «На кого похож, мам, тёть Жень, на кого Гагарин похож?!».

И тётя Женя рассказала, как они возвращались в сорок четвёртом из эвакуации, как их состав расформировали, два вагона оставили в Гжатске, и ей пришлось до лета жить в деревне Клушино, недавно покинутой немцами. Тётя Женя перед войной успела закончить три курса пединститута, и ей поручили вести математику в местной школе. Всего-то десятка два детей, уже позабыла всех, а вот Юру запомнила. Маленький ещё был, лет девяти, и худой-худой.

Так ты что, с первым космонавтом была знакома?! — снова заорали Оля с Марусей, но бабушка сердито сказала: «Не выдумывай, Женька, ты по зиме вернулась, и ни в какой Смоленщине не была, прямо с Урала вас до Москвы везли, а после, на грузовиках, уже в Ленинград». Тётя Женя вдруг легко согласилась, замахала руками и заплакала — от счастья, от счастья, что наш в космосе! — но Маруся поняла: что-то было. Потом она несколько раз подъезжала к тёте Жене с расспросами, но та уже твёрдо стояла на своём: ошиблась, напутала.

Нет, тут какая-то тайна, тётя Женя не могла такое придумать. И тогда Маруся решила рассказать обо всём Любке, конечно, взяв с неё слово, что та никому не проговорится. Ей казалось, что эта история поднимет Марусю над обыденной школьной жизнью, и тогда Любка изменит к ней своё отношение.

Они пошли после уроков в сквер, Любка с равнодушным и бледным лицом уселась на скамейку, и, пока Маруся, перескакивая из настоящего в прошлое, подъезжала к недавнему апрельскому событию, угрюмо смотрела перед собой, грызя выдернутую из газона прошлогоднюю травинку. И вдруг резко повернулась всем корпусом и медленно отчеканила: «Ты ведь всё выдумала, да?».

Марусе стало обидно, но где-то глубоко внутри бабушкин голос повторил с прежней интонацией: «Женька, не выдумывай!». Маруся отвернулась и пошла прочь, уже не сомневаясь, что никакой дружбы не получится, и жалея о доверенной тайне. Но Любка её догнала, всю дорогу до Марусиного дома шла вровень и говорила, говорила. Что если это правда, то надо сильно подумать, открываться или нет. Одно дело, если Гагарин тётю Женю узнает, а вдруг забыл, тогда могут быть неприятности. А если вспомнит, то тётя Женя и Маруся вместе с ней станут тоже героями, их будут возить на всякие встречи с трудящимися и школьниками, а это может плохо кончиться: найдутся завистники, испортят им жизнь.

И такое наболевшее плескалось в Любкиных словах, что Маруся поневоле вспомнила Веркины придыхания: «И отец у неё в лагерях был, неизвестно, за что. Но ведь нормальных людей туда не ссылали. Вот твоего же папу не ссылали?» — уточняла Верка, и было понятно, что она подозревает Марусю в отсутствии папы.

У дверей дома Маруся призналась, что бабушка отговорила тётю Женю, а та согласилась, что всё выдумала. И тут Любка прищурила глаза и устремилась мыслями далеко-далеко, куда она обычно исчезала, сидя в одиночестве за партой. Не попрощавшись, она пошла в сторону бульвара и, только перейдя дорогу, обернулась и приложила палец к губам.

Глава 3. Делегация

Целую неделю Маруся проболела. С ней всегда было так: зимой, в любые холода держится, не простудится ни разу, но стоит наступить весеннему теплу — тут же горло, температура. Лёжа в постели, Маруся много думала о Любке, тайне, которую ей доверила, странном поведении перед уходом. Про тётю Женю думала и про Гагарина, смотрела вместе со взрослыми новости, представляя себе, как начнут передавать его биографию — всегда рассказывают о жизни героев — и вдруг про детство, про школу и его учительницу, Евгению Васильевну из Ленинграда, которую Гагарин запомнил на всю жизнь. Биографию, действительно, передали, но про детство только и сказали, что он родом со Смоленщины, а дальше сразу про послевоенное время, интерес к физике, учёбу в Москве.

В пятницу вечером раздался звонок в дверь. Оля побежала открывать, послышались знакомые голоса, гости уже снимали пальто, обувь.

— Мам, к тебе, — заглянула Оля в комнату матери, и тут Маруся поняла, что сейчас, сейчас всё и откроется. Проболталась Любка, да она тоже виновата: открыла чужую тайну. И Маруся вышла в коридор одновременно с тётей Женей.

Их было трое: Валерка Григорьев, староста класса, Лариска Шишкунова, их звеньевая, и прятавшаяся за спинами Любка. Они хором поздоровались, Валерка, не глядя на Марусю, вышел вперёд и спросил звонким, уверенным голосом: «Вы тётя Женя?». И следом без перерыва: «Это правда, что вы были учительницей первого космонавта Юрия Алексеевича Гагарина?». В коридор вышли Оля с бабушкой, и тут Маруся увидела, что бабушка покачивает головой и буравит тётю Женю немигающим взглядом.

А тётя Женя вдруг улыбнулась, хитро посмотрела в Марусину сторону и сказала: «Правда. Проходите в комнату. Вы ведь, наверно, Марусю пришли навестить?» Валерка с Лариской закивали и бросились к Марусе, как будто только сейчас её заметили. Но Любка продолжала стоять в дверях, пока тётя Женя не пригласила всех пить чай. Бабушка с Олей уже хлопотали с чашками, печеньем, а тётя Женя усадила ребят за круглый обеденный стол и спросила, о чём бы они хотели знать. «Обо всём!», — выкрикнул Валерка, и все засмеялись.

Сначала пили чай, потом рассматривали фотографии: вот тётя Женя в эвакуации в Свердловске ведёт урок, вот её воспитанники из детского дома, у них погибли родители, вот уже мирное время, это её студенты на госэкзамене. И тут тётя Женя стала рассказывать то, что говорила тогда, двенадцатого апреля, и ещё много нового, чего Маруся не слышала. Но теперь уже без всяких «не помню», да «могу ошибаться».

Как восстанавливали школу после ухода немцев, собирали по всей деревне столы и лавки. Набрали мебели на один класс, там и занимались в две смены. Как писали на старых газетах, потому что не было бумаги. И писать было нечем, доставали из печи угольки, а вместо мела пользовались кусочками штукатурки.

Ещё тётя Женя рассказала, каким серьёзным и взрослым был Юра, и в свои девять лет проявлял мужской характер. Например, все постоянно говорили о еде, только он молчал и выполнял всё, что просили. Вспоминал про деда, что жил в Ленинграде, а когда тётя Женя собралась ехать домой, попросил найти его и передать письмо.

— И вы нашли деда? — спросила доселе молчавшая Любка и сама испугалась своей дерзости, нагнула голову до самой чашки.

Тётя Женя порылась в чёрной лакированной сумочке и достала сложенный и потёртый на сгибах треугольник письма, на котором совсем бледно проступали написанные химическим карандашом слова: Тимо… Матвее… Богомол… ули… Маруся как зачарованная смотрела на этот треугольник, понимая, что, кому бы ни предназначалось письмо, оно не прочитано, не вскрыто. Она никогда не видела его у тёти Жени, да и сумочку тоже. Бабушка, неодобрительно качая головой, шептала: «Зря ты, Женька всё это затеяла».

«Тимофея Матвеевича с Богомоловской улицы я не нашла. В дом попала бомба, никого в живых не осталось», — сказала тётя Женя и поднялась из-за стола. Все тут же встали, поняв, что надо уходить. На письмо смотрели до самой последней минуты, пока его не спрятали в чёрное хранилище.

Маруся вызвалась проводить ребят, и по дороге все наперебой обсуждали тёти Женин рассказ. Любка была зациклена только на письме. Она предлагала передать его Юрию Гагарину, раз адресат погиб, остальные считали, что это единственная память у тёти Жени о тех событиях. Единственное доказательство, мысленно уточнила Маруся. Валерка предложил поместить рассказ в школьной газете, но решили, что выпуск, посвящённый полёту Гагарина, уже висит, так что лучше это сделать на будущий год.

Когда Маруся вернулась домой, тётя Женя мыла посуду и пела, бабушка закрылась в у себя, а Оля сидела в прихожей, карауля Марусю. Оказалось, после ухода ребят бабушка тётю Женю ругала, зачем она всё рассказала, да ещё письмо показала, а тётя Женя отвечала, что эти времена прошли и бояться нечего. И ещё она сказала, что должна была поддержать Марусю. При чём здесь Маруся?! — негодовала бабушка и пила свой валокордин.

В школе на Марусю смотрели с интересом, но с Любкой они так и не сошлись. Хотя она объяснила, что проболталась случайно, пытаясь выгородить Марусю, когда Юрка Гришин, второгодник и двоечник, назвал её воображалой и выскочкой, доверия к ней уже не было. Зато Наташка Нетупская и Лариска Шишкунова стали приглашать Марусю на прогулки, и это была главная победа.

Время от времени на пороге класса появлялась группа ребят, и все сразу понимали, что они пришли к Марусе. «Это правда, что твоя тётя (мама, бабушка) была знакома (видела, учила, жила в одном доме) с космонавтом Юрием Алексеевичем Гагариным?» И, получив утвердительный Марусин кивок, неизменно просили передать от них привет.

Маруся обещала, но не передавала, помня тот единственный раз, когда сдуру передала, а тётя Женя, улыбнувшись, спросила: «От кого привет-то?». А потом, гладя по голове готовую заплакать Марусю, вполголоса говорила, что чужими подвигами себя не украсишь, что люди уважают или презирают других за их личные качества, а не за поступки родных и друзей. И ещё, что настоящую дружбу нужно самой вырастить, как ребёнка. И это было уже вовсе непонятно.

ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН

Заложник

Часу в шестом — телефонный звонок. В трубке неизвестный голос, но что-то знакомое прорезается: «Привет! К тебе можно зайти?». На последнем слове Маша узнаёт: это Саша А., её коллега, режиссёр концертных программ на телевидении.

Сто лет бы его не слышала! Если звонит — значит, деньги нужны. Да, в долг, да, с распиской, даже под проценты. Только как-то неуютно и от его просьб, и от им же назначенных довольно высоких процентов. В последний раз прямо спросила: «Для чего деньги, Саш?». Ответ был искренним: «У меня водочный бизнес. Покупаю партию по оч-ч-чень привлекательной цене — но деньги вперёд. Продаю с отсрочкой платежа. Нужен, так сказать, начальный капитал. Не буду скрывать, даже с учётом твоих процентов сухой остаток впечатляет».

Вот оно что… Теперь понятно, почему Саша так изменился. Благодушный, внимательный, он всё больше каменел. Отвечал после долгого раздумья, если не сказать ступора, обращался к ней лишь по делу, а дело только одно: дай денег в долг. Некогда голубые и выразительные глаза редко смотрели на собеседника, всё больше куда-то в угол. Что он там видел?!

Как-то сказала ему: «Сань, оставь всё это, пока не поздно. Всех денег не заработаешь, и грязные эти деньги, на слезах и горе добытые. Ты ведь режиссёр, кругом столько возможностей, на клипы большой спрос, а у тебя ведь опыт…». И в долг тогда не дала. Больше не обращался. Вот уж полгода ни одного звонка. А тут — зайти хочет. Как бы предупреждая её вопрос, добавляет: «Дело не в деньгах». Ага, так и поверила! Но зачем-то согласилась, и через пятнадцать минут звонок в дверь.

Батюшки! Встретила бы на улице — не узнала, отшатнулась бы и ускорила шаг. Обросший, на скуле здоровущая ссадина, вид больной и запущенный. Одежда мятая, башмаки в пыли, запах какой-то бомжовый. И это аккуратный и педантичный Сашка А.!

Входит и с порога:

— У тебя поесть что-нибудь найдётся?

— Конечно, еда всегда есть. Мясо под майонезом с рисом устроит?

— Всё устроит. А выпить нету?

— Есть коньяк. Будешь?

Вот ещё невидаль! Никогда не видела пьющего А. Беда с ним случилась, точно. Но молчит, кормит без вопросов. Голоднющий! Только вилка мелькает. Но коньяком не злоупотребляет: рюмку выпил и отставил. Оторвался от тарелки и скороговоркой:

— Меня держали в заложниках. Четыре дня. Не кормили, только вода. Требовали пять тысяч баксов. Откуда они у меня?!

— А почему тебя? — Маша спрашивает для порядка, сама-то знает, почему. Всё это водка проклятая и деньги вперёд. Должно было когда-то именно так закончиться.

— Да вот, проплатил очередную партию, как ты понимаешь, заёмными деньгами. Деньги взяли, а товар — хрен поставили. И скрылись, все телефоны обрубили. Я метался, пытаясь их найти, потом уж только деньги искал, чтоб отдать, — проценты ведь каждый божий день… Заёмщики, видать, поняли, что у меня проблемы, даже в разговоры вступать не стали, наняли каких-то урок. Уроды долбаные!

— А жена с дочкой?

— С ними всё в порядке. В Германию на прошлой неделе уехали. Ты же знаешь, Оля пианистка, на гастролях с театром, дочку по моему настоянию взяла.

Значит, чувствовал неладное, раз дочку отправил.

— Много был должен? — спрашивает с подтекстом: ведь на месте заёмщиков могла оказаться она.

— Ровно половину выкупа, две с половиной. А эти отморозки вдвойне накрутили. Да у меня и сотни нет, и взять негде.

Сашка подходит к окну и невидящим взглядом смотрит на машины во дворе, розовеющий прямоугольник неба, голубятню на крыше.

— Как удалось убежать?

— В какой-то момент понял, что они меня грохнут, если ничего не предприму. Ну… всё-таки я режиссёр… придумал историю про лоха из Сибири с чемоданом денег. Удалось обмануть, прикинулся, что мне их принесут. В метро. Там сбежал, пять часов под землёй провёл, вылез на «Василеостровской». О тебе вспомнил.

Про лоха из Сибири с чемоданом денег — вполне правдоподобно, даже выдумывать ничего не надо… А вдруг бандиты узнали, что Маша его раньше выручала, что про лоха — всё туфта, а он привёл их туда, где можно денег взять? Видимо, она побледнела, раз Сашка руку ей на плечо положил и спокойно так говорит:

— Не бойся, о тебе вообще ни слова. Неужели ты думаешь, что я пришёл бы к тебе, если бы они были в курсе наших дел?

Очень даже думает. Потому что водка — такая зараза, людей ломает и с дерьмом мешает. Свяжешься с водочным бизнесом — и ничего не стоит даже друзей предать, а она ведь и не друг вовсе. Так, коллега по работе…

— От тебя позвонить можно? — спрашивает, а сам уже трубку взял и номер набирает. Назначил кому-то встречу, хорошо хоть не рядом с домом.

— Что делать думаешь? — спрашивает для проформы, на самом-то деле ей лучше не знать о его планах.

— Сначала высплюсь. Спать, гады, не давали, по очереди трясли. Потом деньжат раздобуду и к жене с дочкой подамся. В Германии останусь, если всё сложится, как задумано. Здесь мне всё равно житья не будет, да и что это за жизнь!

Ну, кому как, по ней так — жизнь, не хуже и не лучше, чем где бы то ни было. По крайней мере, если с людьми честно поступать и жареных тем не касаться…

То-то она и не касается…

Провожает до двери. Саня смотрит уже более уверенно, на человека стал похож.

— Спасибо тебе. Знал, что выручишь. Прости, если что не так, я позвоню, как устроюсь.

Но так и не позвонил.

Сто дней президента

Судьба издателя непредсказуема. Порой он вынужден делать шаг наощупь, с закрытыми глазами. Не всегда знает, с кем имеет дело, что издавать будет. Крупные клиенты подчас шифровались — то под выдуманное издательство, то под частное лицо, чтобы им не зарядили цену. И название книги не раскрывали — ведь через него тоже многое можно понять.

Поначалу всё выглядело безобидно: издательство «Седа», явно мелкое, не скрывается. С женщиной переговоры ведутся, она говорит, что пока название книги не придумали, тема — национальные обычаи, фольклор. Иллюстраций очень много, не все хорошего качества, но лучших нет — получится ли? Раздуваясь от гордости, спецы сыплют профессиональным сленгом, предвкушая, как будут делать из «г… конфетку». Договор подписан, цена нормальная, аванс наличными платят.

В тот день, когда принесли первую партию фотографий, Маши в издательстве не было, налаживала связи с Финскими типографиями. Приезжает — все в каком-то ступоре: никто ничего не делает, по углам шушукаются. Что случилось, спрашивает. Ведут к сканеру. За ним цветокорректор Андрей тесёмки у розовой папочки развязывает и дико так улыбается.

Сразу и не поняла: горы, ущелья, дороги серпантином. Только люди почему-то все в камуфляже. Дальше — вообще одни военные, причём всё «лица кавказской национальности». С оружием, у многих клетчатые платки. Вот галерея портретов. Батюшки! Так это Масхадов, Дудаев, Басаев и вся их гвардия! А книга называется «Сто дней президента» — президента Чеченской Республики Ичкерия, выборы которого прошли на днях. В разгар войны!

Впрочем, «немирные чеченцы» обременяли Россию с незапамятных времён. Ещё Лермонтов с ними воевал, охотился за предводителем горцев Шамилем. И тогда никакие переговоры не спасали. Такой народ. Это как у пчёл — тоже разные породы есть: миролюбивые «карпатки» и агрессивные «канадские». Сравните эстонцев и чеченцев. Две большие разницы. К чему, спрашивается, при себе тогда держать? Отпустите их с богом, с их Аллахом, на волю, всем же легче станет!

Маша так и не поняла, то ли Масхадов победил при поддержке Москвы, то ли Москве было всё равно, кто там победит, лишь бы погасить очаг напряжённости. Одно знала точно: наши в Чечне облажались по полной. И как все побеждённые (не победители, во всяком случае) никакой признательности к чеченцам не испытывают. Не реже раза в неделю сообщения об очередном теракте — какие уж тут добрососедские отношения! Пусть Масхадов законно избранный правитель, и Россия ему, «как руководителю субъекта Федерации, дарит самолёт ЯК-40 и бронированный „мерседес“» — хорошего никто не ждёт. Наши делают вид, что конфликт исчерпан, и Чечня осталась за Россией. Чеченцы воображают, что получили самостоятельность и независимость. Обе стороны пребывают в опасной иллюзии — война-то идёт по-прежнему.

А тут — на тебе! — придётся собственными руками восхваляющее произведение готовить — практически о боевиках.

Знакомые, вернувшиеся с чеченской войны калеками, озлобленными или спившимися неврастениками, навсегда выпали из Машиного круга. И хотя она не знала всех обстоятельств до конца, где-то на уровне подкорки чуяла, что национальная рознь здесь ни при чём, повыше интересы столкнулись. Как говорится, бояре бьются, а у мужиков лбы трещат.

Лично она к чеченцам и другим кавказским народам никакой неприязни не испытывает. Даже ужастики, показываемые по телеку, её не трогают. Вообще прессе и прочим средствам массовой информации не доверяет. Если надо кого-то сделать шпионом, предателем, вором, первым делом журналистам дезу сливают. А те и рады подать горяченьких пирожков к утреннему завтраку обывателя.

Все попытки уклониться от неприятной работы, расторгнуть договор — ни к чему не привели. Тётушка из «Седы» вежливо и устало объяснила Маше, что времени на поиск другого издательства просто нет, но если она настроена категорически, отказ передадут руководству в Грозный, пусть там сами разбираются. Только решать нужно поскорее, чтобы не сорвать сроки выпуска книги.

Что же делать? Если по уму — ничего не делать, вернуть аванс и ждать разборок. Ой, страшно что-то. Ведь зарежут просто — и все дела.

Ну вот, приехали: то никакой неприязни, то зарежут. Ты уж выбери что-то одно…

А вот и выберет. Даже у пленных есть способ переломить ситуацию, а они-то свободные люди. По правде сказать, их обманули. Знай они, какого рода эта книга, никакого договора не было бы! Играла-то заказчица втёмную. Значит, Машина совесть чиста. Далее. Лезть на рожон не стоит — одни неприятности, причём немедленно. Придётся действовать тонко.

Прежде всего, они издатели. И редакторскую правку никто не отменял. Понятно, что тексты тщательно проверят, тут — без вариантов. А фото? Ведь над ними можно поработать…

Кстати, был у них любопытный случай. Появился вдруг клиент. Крутой, с распальцовкой. Маша даже имя его запомнила — Дмитрий Барков. Бизнесмен. Что-то связанное с реставрацией, картинами, ковкой, строительством и дизайном. А он, конечно, президент чего-то там. Заказал буклет, естественно, со своим портретом. Все фотографии пересмотрели — везде характерный бандитский прищур.

Маша к главному спецу, Андрею: открой ему глаза! Андрюша бился, бился, и наконец, господин Барков поглядел на мир ясным, открытым взглядом. Перевоплощение полное, но человек всё тот же. Затаив дыхание, показывают Баркову макет. Счастью нет предела! Вот, говорит, как здорово портрет получился, а то уверяют, что на фотках у меня бандитский прищур, — так ничего подобного! Ребята только плечами пожимают: какой такой прищур?

Так вот, на чеченских снимках и прищур, и обкуренные глаза — всё было, но качество не дотягивало, мутновато так, одни намёки. Вот Маша и решила: раз отказаться от треклятой работы нет возможности — делать акцент на этом: агрессии, жестокости, позёрстве, надменности, алчности, грубости. Намеренно усилить эти черты, благо они на фото уже присутствуют. И оружие почётче обрисовать, пусть сразу в глаза бросается, что «калашниковы» в деле.