Бесплатный фрагмент - Между кодом и совестью

Метафизическая вертикаль: Возвращение к истокам «Биовзлома»

Данный труд представляет собой осознанный акт возвращения к истокам интеллектуального пути автора — к переизданию научно-фантастического романа «Биовзлом», увидевшего свет десять лет назад под псевдонимом Кара Дабан. Зародившись в 2016 году как дерзкое «протофилософское» высказывание, это произведение изначально ставило перед собой амбициозные задачи, выходящие далеко за рамки классического художественного повествования или досужей игры воображения на тему эволюции живого мира.

Автор рассматривает этот роман как «первичный импульс» — метафизическую искру, позволившую поставить фундаментальные вопросы о дихотомии мозга и сознания. Именно здесь, в пространстве художественного вымысла, кристаллизовались идеи, которые впоследствии легли в фундамент философской трилогии «Киберфилософия» (2024) и целого ряда фундаментальных монографий.

Сегодня, обращаясь к переизданию «Биовзлома», мы определяем несколько ключевых мотивов, побудивших автора «перезагрузить» произведение:

Во-первых, интеллектуальная преемственность и эволюция идей. Важнейшей задачей переиздания является демонстрация преемственности мысли: прослеживание пути от художественного образа, интуитивного озарения, к строгому научному аппарату «Киберфилософии». Мы стремимся показать, как вымысел обретает плоть в научных категориях, создавая целостную интеллектуальную вселенную.

Во-вторых, актуализация смыслов в эпоху смены парадигм. Время беспощадно к концепциям: за десятилетие достижения биологии, антропологии и биофилософии совершили качественный скачок. Возникла острая необходимость переосмыслить текст десятилетней давности, погрузив его в контекст современной научной реальности. Это позволяет увидеть, какие интуитивные прозрения автора подтвердились развитием технологий, а какие требуют нового прочтения.

В-третьих, символ концептуальной зрелости. Отказ от псевдонима (Кара Дабан) в пользу открытого авторского имени — это не просто формальный жест. Это манифест зрелости концепции. Переход к открытому авторству символизирует осознанное принятие ответственности за идеи, которые выросли из «протофилософского» романа в систему строгих философских взглядов.

В-четвертых, создание «Живого текста». Произведение перестает быть застывшим памятником литературы. В ткань романа органично вплетена пульсирующая полемика: комментарии, живые диалоги и научные дискуссии. Превращая роман в интерактивное пространство, автор приглашает читателя стать активным соучастником интеллектуального поиска, где истина рождается не в монологе, а в столкновении мнений.

По сути, перед читателем разворачивается история метаморфозы авторской мысли. «Биовзлом» выступает в роли «первичного бульона» смыслов, в котором зародились зерна будущей научной системы. Обозначение темы как «Метафизическая вертикаль» фокусирует внимание на восхождении от интуитивного познания к рациональной строгости, подчеркивая неразрывную связь между творческим полетом и научным анализом. Это издание — не просто ретроспектива, а фундамент новой философской дисциплины, приглашение читателя к совместному созиданию истины.

Часть I

Биовзлом (Научно-фантастический роман)

К читателю

Сейчас мы находимся на грани гуманизма и технологий. Эвтаназия, увы, все отчетливее утверждается в качестве обыденного разрешения не только участи «тяжелобольных», но и дилеммы «безнадежных людей» (?!). Безусловно, перед нами разворачивается пугающая, зловещая тенденция. И все же, вне зависимости от нашего приятия или отторжения, правовые аспекты неизбежно пройдут детальную шлифовку, а следом за ними — будьте уверены — подберутся и морально-этические оправдания данного феномена. В конечном счете, эвтаназия подвергается цивилизованному осмыслению и шаг за шагом отвоевывает собственную нишу в современном социокультурном пространстве. Однако…

Когда дилемма о бытии эвтаназии так или иначе близится к своему разрешению, во весь рост встает иная актуальная проблема: каким образом и какими путями необходимо вывести медицинское сообщество из-под неизбежного удара? Ведь парадокс заключается в том, что непосредственными исполнителями этой процедуры, глубоко антигуманной по своей изначальной сути, оказываются именно медики. Способно ли их сознание примириться с подобной долей? И где скрывается подлинный выход из этого тупика?

Внутренний подтекст романа сфокусирован на следующем допущении: нанобиочип-гомеорегулятор, созданный ради поддержания стабильности внутренней среды и максимизации «запаса прочности» организма, внезапно наделяется не только «правом» беспристрастно оценивать степень «хрупкости» угасающего бытия тяжелобольного или старца, но и автономным «правом» активировать внутри них фатальную эвтанаторную программу. В итоге человеческая жизнь угасает безболезненно, волею сна. Иными словами, микроскопический нанобиочип парадоксальным образом совмещает в себе роли и беспристрастного судьи, и безжалостного палача (?!).

На первый взгляд, подобный подход кажется абсолютно объективным и научно обоснованным. Однако…

Положительный аспект видится в том, что за пределами этой «проклятой» зоны вечных сомнений, подозрений, злоупотреблений, обвинений и латентных преступлений останутся как сами пациенты с их близкими, так и — что чрезвычайно значимо — врачи, правоведы, социологи и человечество в целом. Ведь, в рамках негласного общественного договора, этот технологический субъект возводится в ранг Верховного жреца, единолично вершащего судьбы: определяющего, чей жизненный потенциал уже приблизился к роковой черте и кому пора предоставить возможность безболезненно покинуть этот мир.

Разумеется, в реальности технологическое воплощение идеи в том виде, в каком оно «замышлено» на страницах романа, едва ли осуществимо. Но… захватывает сам вектор движения к этой точке, яростное столкновение концепций и технологий на стыке эвтаназии и тотальной биочипизации.

В основе фабулы произведения лежит глубокая драма двух ученых — Митина (учителя) и Серегина (ученика), выступивших соавторами упомянутого нанобиочипа-гомеорегулятора. При этом ученику принадлежит единоличное авторство его скрытой эвтанаторной функции, против внедрения которой неизменно восставал учитель — до тех пор, пока сам, оказавшись в тисках безнадежного состояния, не осознал ее горькую «полезность».

Именно по такому сценарию дилемма эвтаназии «обретает» свое технологическое решение через биочипизацию населения планеты. А между тем, именно этот механизм и выступает центральным элементом тотальной биовласти, к которой так неистово стремились дельцы от науки — братья Темировы.

Перед нами разворачивается драма, несущая в себе безусловный гуманистический посыл. Но как сохранить ориентиры, если в наш стремительный век сам классический гуманизм стремительно сдает свои позиции (!)? Неужели этот биочип и есть та самая пророческая печать Антихриста?

Все описанные события, характеры и имена являются плодом авторского вымысла, а любые пересечения с реальностью носят сугубо случайный характер. Я вполне допускаю, что сюжетная линия романа местами выглядит избыточно «разрисованной» и эксцентричной, но в ней совершенно точно отсутствует серая бытовая приземленность. Подобный ракурс полностью оправдан необходимостью масштабного раскрытия интригующей научной проблематики, рожденной новейшими технологиями.

Существует мудрое дзенское изречение: «У обратной стороны всегда есть своя обратная сторона». Давайте же вместе погрузимся в размышления и попробуем отыскать ответ на вопрос: как долго способно удерживаться зыбкое равновесие сил в отношении приятия или тотального неприятия идей эвтаназии и биочипизации?

Излом гуманизма: лекционные парадоксы и тень конвейера

Бишкек. На дворе стоял 2015 год. Просторная, залитая дневным светом аудитория медицинского университета, привычная предобеденная тишина вторника. На деревянных скамьях амфитеатра расположились около двух сотен студентов шестого курса — без пяти минут обладателей врачебных дипломов.

До рокового удара гонга, знаменующего начало лекции, оставались считанные мгновения. В левом углу зала, возле старого пианино, по давней студенческой традиции образовался эпицентр оживления. Там сгрудились десятка два заядлых шутников и любителей острых историй, которые, буквально обратившись в слух, замерли в ожидании кульминации очередного анекдота.

В этот момент в аудиторию тихо вошел лектор. Увлекшиеся слушатели, стоявшие спиной к дверям и лицом к своему рассказчику, разумеется, пребывали в полном неведении относительно его появления. Лектор — худощавый, умудренный годами старец лет семидесяти — проявил академическое терпение. Подождав пару минут, он неторопливо приблизился к плотному кольцу шепчущихся и концом своей неизменной трости, с которой никогда не расставался, деликатно, но ощутимо постучал по спине одного из будущих эскулапов. Тот, даже не думая оборачиваться, лишь забавно и раздраженно отмахнулся рукой, словно от назойливого насекомого. По залу мгновенно прокатился первый смешок. Как раз в эту секунду рассказчик, видимо, подошел к искрометному финалу своего повествования, и стайку студентов взорвал гомерический хохот. И лишь мгновение спустя, сквозь утихающий смех, они с ужасом осознали: все это время прямо за их спинами безмолвно стоял профессор, безуспешно пытавшийся призвать их к порядку.

— Ну что же, господа, посмеялись — и довольно. Пора обратиться к вещам серьезным, — негромко, но властно произнес он, обращаясь к притихшей аудитории. — Уважаемые коллеги! Мне выпала миссия прочесть вам лекционный курс, посвященный трагическим и сложным граням эвтаназии.

Так начал свое выступление профессор Олег Иванович Митин.

— Однако прежде чем мы погрузимся в лабиринты этой темы, давайте зададимся фундаментальным вопросом: какими внутренними качествами, по-вашему, должен обладать человек, дерзнувший избрать стезю врача? Не возражаете против такой преамбулы?

Студенты, уже мысленно примерявшие на себя белые халаты и считавшие себя полноценными докторами, восприняли этот вопрос с легким скепсисом и снисхождением. Они продолжали вальяжно перешептываться на задних рядах, поглядывая на лектора с некоторой иронией.

— Странный какой-то старик… — донеслось из глубины зала. — Даже тему толком не обозначил, сразу засыпает вопросами. Видимо, пытается оригинальничать…

Профессор, словно не замечая этого гула, продолжал: — Начнем с прописных истин: священный долг врача — облегчать человеческие страдания и вырывать больных из лап смерти. Он, если хотите, обязан испытывать глубинную любовь к человеку и брать на себя абсолютную ответственность за сохранение мерцающей искры жизни. Не так ли?

Он медленно, пронзительно обвел взглядом притихшие ряды и развил мысль: — Сама суть врачебного призвания требует от нас безусловного служения голосу совести и неукоснительного следования принципам медицинской этики. Но задумывались ли вы, что скрывается за этими чеканными формулировками?

Будущим медикам казалось, что старый профессор оперирует излишне банальными, набившими оскомину понятиями. В его словах они не находили ни интеллектуальной новизны, ни интриги, воспринимая речь как очередную скучную вариацию на тему деонтологии. «Плавали, знаем», — красноречиво читалось на их молодых, самоуверенных лицах.

Профессор выдержал гроссмейстерскую паузу и заговорил вновь: — В священном тексте клятвы Гиппократа и в современной присяге врача высечены слова: «…Обязуюсь сохранять человеческую жизнь, защищать и восстанавливать здоровье, облегчать муки пациента, а также всемерно содействовать сохранению естественных основ бытия, учитывая их непреходящее значение для здоровья людей». Я настоятельно прошу вас сфокусировать внимание на финальной фразе: содействовать сохранению естественных основ жизни!

Позвольте мне подвести некий итог: архитектоника нашей профессии обязывает врача спасать гибнущего и даже самого безнадежного больного в любых обстоятельствах, подчиняясь профессиональному долгу и самому экзистенциальному предназначению медицины.

Студенчество пребывало в явном недоумении: к чему это затянувшееся, патетичное вступление? Какую мысль пытается донести до них этот человек и к какому пугающему выводу он их подводит? Кому-то и вовсе показалось, что профессору просто в тягость эта лекция. «В таком случае, — проносилось в их головах, — взял бы да и отпустил нас восвояси. Как говаривал персонаж известной советской киноленты: «Если ему будет хорошо, то и мне будет хорошо».

При подобной академической манере им действительно было трудно нащупать пульс проблемы, уловить ее глубинную суть; а когда разум не находит зацепления, интерес неизбежно угасает. Парадокс же заключался в том, что интуиция студентов не обманывала: профессор Митин действительно питал органическую неприязнь к лекторской трибуне. Он всю жизнь бежал от педагогики, чувствуя, что это совершенно не его стезя. Его душа, его подлинный гений и призвание лежали в иной плоскости — в пространстве чистой науки, прорывных исследований и дерзких экспериментов. Он мыслил себя исключительно ученым — первопроходцем, обязанным раздвигать горизонты познания.

Профессор неторопливо извлек платок, протер стекла очков, водрузил их на переносицу и продолжил: — Пройдет совсем немного времени, и вы окажетесь один на один со своими профессиональными обязанностями. И я убежден, что в вашей практике неминуемо настанет день, когда вы столкнетесь лицом к лицу с проклятыми вопросами: что делать доктору, как минимизировать агонию больного, если медицина исчерпала свои лимиты? Должны ли мы искусственно продлевать угасание онкологического больного, распинаемого адскими, невыносимыми болями? Обязаны ли мы биться за жизнь младенца, пришедшего в этот мир в состоянии декортикации из-за фатальной гипоксии мозга? Где пролегает водораздел между истинным гуманизмом и скрытой жестокостью в медицине?

Лектор замолчал. В аудитории внезапно воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Похоже, эти непривычные, бьющие наотмашь вопросы заставили студенческий разум судорожно искать ответы. Всего десять минут у кафедры — и такой груз неразрешимых дилемм. Спесь и раздражение с аудитории мгновенно слетели, уступив место подлинному, живому интересу.

— Так ли безупречна современная медицина в своем служении незыблемым моральным догмам? — негромко спросил лектор и вновь погрузился в раздумья.

— Послушай, я вспомнил! — взволнованно прошептал студент с первого ряда, толкнув в бок соседа-старосту. — Это же он… Тот самый Митин! Олег Иванович! — Да неужели сам? — изумленно отозвался тот.

Имя этого загадочного исследователя, безусловно, было на слуху у многих в этой комнате. Вечно закрытый от прессы и публики ученый-новатор, гениальный физиолог-экспериментатор, стоявший у истоков биокибернетики, и глубокий философ по своей природе. Подумать только: отучиться шесть лет в этих стенах и лишь на самом пороге выпуска увидеть легенду воочию. Студентов охватил тихий восторг.

Тем временем профессор продолжал развивать свою мысль: — Я не открою вам тайны, если скажу, что в суровой реальности практической медицины врачам сплошь и рядом приходится переступать через самые святые клятвы. В каноническом тексте Гиппократа недвусмысленно сказано: «…Я не вручу никому, кто бы ни просил, смертоносного зелья и не укажу пути для подобного умысла». Однако реальность такова, что мир уже законодательно распахнул двери для эвтаназии. Вчитайтесь в Женевскую декларацию Всемирной медицинской ассоциации: «…Я буду окружать человеческую жизнь глубочайшим пиететом с момента ее зачатия; и даже под жесточайшим давлением я не употреблю свои медицинские знания вопреки законам человечности». Красивые слова, верно? А что мы видим в действительности?

В зале стояла мертвая тишина. Буквальная трактовка этих деклараций ни у кого не вызывала сомнений в их благородстве. Студенты свято верили в истинность клятвенных слов, но лишь теперь некоторые из них начали осознавать, какая бездна неразрешимых противоречий скрывается за глянцевым фасадом этих формулировок.

— Итак, мы вынуждены констатировать: медицинский гуманизм на планете шаг за шагом сдает свои бастионы. Поступки практикующих врачей все чаще вступают в клинч с принесенными ими присягами. И главным камнем преткновения здесь становится именно эвтаназия.

Лектор устремил взгляд в притихший амфитеатр: — А теперь, уважаемые коллеги, вопрос на засыпку: существует ли эвтаназия в нашей отечественной практике? И если да, то в каких латентных формах она прячется? Случалось ли вам лично становиться свидетелями ее проявлений?

По рядам пробежал смутный гул; студенты принялись вполголоса, с оглядкой обсуждать услышанное. Однако поднять руку и дать прямой, честный ответ никто не отважился. Профессор стоял неподвижно, всматриваясь в лица молодых людей. В его глазах сквозила глубокая, вековая грусть пополам с горьким разочарованием.

«Либо они совершенно не понимают масштаба катастрофы, либо преступно мало о ней осведомлены, — читался безмолвный упрек в его взгляде. — Никакого живого интереса, ничто не задевает их за живое. Они ментально не готовы к открытому, свободному диалогу. Что ж, придется начинать с азов и начитывать сухую теорию…» Он мысленно вздохнул.

— Размышляя об истоках этой проблемы, я неизменно задавался вопросом: отчего само понятие «эвтаназия» было сформулировано не врачевателем, а философом? Не находите ли вы этот факт поразительным? Ведь дилемма жизни и смерти — это осевой, кардинальный вопрос всего человеческого бытия и цивилизационной культуры в целом.

Профессор мерно зашагал вдоль кафедры: — Этим мыслителем был знаменитый Фрэнсис Бэкон, творивший на рубеже XVI–XVII веков. Именно он ввел этот термин для обозначения легкого, избавленного от мук ухода из жизни. Но ирония судьбы заключается в том, что практическое воплощение этой философской концепции осуществил именно медик. Задумайтесь над этим парадоксом: философ заставил человечество рефлексировать над возможностью благой смерти, а врач — тот, чье призвание по определению требует бунтовать против кончины — взял и воплотил ее в реальность. Вот такой трагический, алогичный излом истории!

В 1958 году в Соединенных Штатах доктор Джек Кеворкян, опираясь на свой клинический опыт, пришел к убеждению: отчаявшиеся, терминальные больные, принявшие осознанное решение оборвать свои мучения, имеют святое право на профессиональную помощь в обретении легкой смерти. Но знаете, что особенно примечательно? Именно в это историческое мгновение мировая медицина делала первые триумфальные шаги в области трансплантации органов. А какова главная, системная уязвимость этого амбициозного медицинского направления? — Профессор вопросительно вскинул брови.

— Катастрофический дефицит донорского материала! — выкрикнул с места студент со второго ряда.

— Совершенно верно! — подхватил Митин. — И Кеворкян, развивая свою мрачную логику, предложил радикальное решение: лишать жизни преступников, приговоренных судом к высшей мере наказания, а их органы безвозмездно изымать для нужд трансплантологии. И как, по-вашему, сложилась судьба этой людоедской идеи? Она полным ходом претворяется в жизнь!

Заметив на лицах студентов маску шока и недоверия, профессор решил проиллюстрировать свои слова шокирующим примером из восточной практики.

— Взгляните на опыт современного Китая. Суд выносит подсудимому смертный приговор через расстрел. Все последующие звенья этой цепи доведены до абсолютного, зловещего автоматизма. Спецавтомобиль — «черный ворон» — везет смертника к месту последней встречи с реальностью. Машину сопровождает целая кавалькада, напоминающая мрачный кортеж. Считайте сами: автомобиль прокуратуры, машина представителей юридической корпорации и оборудованный фургон выездной бригады по экспресс-заготовке трупных органов.

Представьте себе типичный китайский дворик, где тесно, бок о бок проживает весь клан осужденного. По прибытии прокурор сухо зачитывает вердикт. Следом на сцену выходит представитель юридической компании и официально уведомляет родных: в случае их согласия, сразу после приведения приговора в исполнение, тело может быть передано специализированным медицинским центрам для нужд трансплантации. За эту уступку государству семье полагается определенная денежная компенсация. В случае же отказа родственники будут обязаны забрать труп и хоронить его исключительно за свой счет. Как вы думаете, какой выбор в большинстве случаев делают эти несчастные люди?

Профессор бросил испытующий, тяжелый взгляд на аудиторию. Студенты безмолвствовали, в зале повисла свинцовая тишина.

— Они подписывают согласие и отдают плоть своего близкого на благо науки и чужих жизней! — отчеканил лектор. — Вы спросите, что происходит дальше? Дальше маховик правосудия мгновенно довершает свое дело.

— Неужели прямо там? На глазах у несчастной семьи?! — со смесью ужаса и удивления воскликнула студентка с верхнего яруса.

— Именно так. Родственникам дают считанные минуты на последнее прощание перед казнью и краткий миг для созерцания тела после нее. Пока юристы молниеносно завершают оформление контракта, безжизненное тело уже загружают в стерильный отсек реанимобиля заготовительной бригады. Вот так прагматично, за счет преступивших закон, функционирует и пополняется банк донорских органов.

Будущие врачи сидели абсолютно ошарашенные; перед их мысленным взором развернулась жуткая, антиутопическая картина. В их глазах читался немой, застывший вопрос: как цивилизованное общество сумело обставить столь сакральный процесс так обыденно, утилитарно и функционально? С другой стороны, циничная логика разума нашептывала: а почему бы и не поставить это на поток? Ведь когда речь идет о тысячах казней в год, конвейерный, упрощенный подход становится сугубо технической необходимостью.

Профессор Митин продолжал: — Но вернемся к нашему доктору Кеворкяну. Этот «трансплантационный» мотив служил для него лишь удобной ширмой, отвлекающим маневром ради легализации эвтаназии как таковой. Самый же пугающий прецедент заключался в том, что он умудрился запатентовать собственную «машину смерти» и через газетные объявления открыто призывал: «Если вы сыты по горло страданиями и жаждете уйти без боли, я подарю вам эту легкую смерть».

— И каков же финал этой истории? Настигло ли его возмездие за подобное ремесло? — поинтересовался студент со второго ряда.

— Безусловно. Вспыхнул колоссальный международный скандал, последовал громкий судебный процесс, завершившийся обвинительным приговором. Доктор честно отбыл свой тюремный срок, вышел на свободу и, хотя больше никогда не приближался к медицинской практике, до последнего вздоха остался верен своим жутким убеждениям.

Профессор обвел глазами аудиторию, ловя на себе их растерянные взгляды: — Эвтаназия, друзья мои, имеет под собой тысячелетний исторический фундамент. Но давайте обратим взор на то, что происходило совсем недавно, на изломе XX и XXI столетий. К примеру, в современных клиниках США врачи не имеют права приступать к реанимационным мероприятиям, если пациент при жизни юридически зафиксировал свой отказ от них. Впервые это право выстрадали тяжелобольные люди в штате Калифорния в далеком 1976 году. Над постелями таких пациентов вешали лаконичную, зловещую табличку: «Не оживлять!» И не удивляйтесь, если подобные аббревиатуры в скором времени станут обыденностью и в нашей отечественной медицине. Как вы полагаете, возможно ли пришествие такой практики в наши больницы? — задал профессор финальный вопрос в притихший зал.

— Нет! — выкрикнул кто-то слева. — Никогда в жизни! — отозвались справа. — Это абсолютно невозможно в нашем обществе! — гудел центр аудитории. — А быть может… все к тому и идет… — едва слышно прошептал одинокий голос на самых галерках.

Цифровой Левиафан: контуры тотального контроля и печать отчуждения

Бишкек. На дворе стоял 2015 год. Студия социально-культурных программ Центрального телевидения, прохладный полдень среды. Здесь все было готово к началу бурного диспута, сфокусированного на реализации государственной программы сбора биометрических данных и форсированного перехода к карточной системе. Приглашения на эту дискуссию были заблаговременно разосланы в высшие эшелоны власти: в Национальное собрание, Правительство, Верховный суд и Муфтият. Однако к моменту, когда над студийной площадкой зажглись софиты, ни один официальный чиновник так и не переступил ее порог. В итоге в полемику суждено было вступить лишь тем, кто не привык молчать: правозащитнику из НПО «За демократию», депутату городского совета, юристу частной компании «Твои права», гражданскому активисту движения «Народная власть», ученому-социологу одного из ведущих столичных вузов и молодому служителю церкви.

Популярная телеведущая, мастерски сгладив неловкость от отсутствия высокопоставленных гостей, представила собравшихся, очертила ключевые узлы грядущего обсуждения и передала микрофон первому спикеру — представителю правозащитной организации.

Правозащитник. — Чрезвычайно прискорбно, что места, предназначенные для представителей официальной власти, сегодня пустуют. Это более чем красноречивый симптом! Как всем нам прекрасно известно, в республике сейчас полным ходом разворачивается масштабная кампания по тотальному изъятию биометрических параметров у населения, идущая рука об руку с принудительным внедрением безналичной системы платежей. Позвольте мне без обиняков зафиксировать позицию нашего правозащитного крыла: насильственный сбор персональных данных — это прямой, беспрецедентный шаг за рамки правового поля. И этот процесс, как и следовало ожидать, продвигается сквозь колоссальный административный нажим, транслируемый сверху вниз — от мелких региональных чиновников до министерских кабинетов. Специально созданный штаб по внедрению биометрии и карточных расчетов демонстрирует поистине чудеса чиновничьей изобретательности и агрессивной активности. Способна ли слабая, дезориентированная общественность противостоять этому катку? Очевидно, что нет. Мы фактически безмолвно наблюдаем, как попираются базовые права человека, а конституционные свободы превращаются в фикцию.

Ведущая. — Благодарю вас. Позиция ясна и бескомпромиссна. Теперь мне бы хотелось услышать мнение нашего уважаемого социолога. Как академическая наука оценивает столь стремительную цифровизацию общественного пространства? Какие риски или, быть может, блага скрываются за этим процессом с точки зрения социальной инженерии?

Социолог. — Знаете, если отбросить пафос предвыборных лозунгов и трезво взглянуть на архитектонику происходящего, то перед нами разворачивается не просто техническая модернизация, а глобальный антропологический и социальный сдвиг. Государство под маркой модернизации фактически примеряет на себя роль тотального контролера. Создание унифицированной базы биометрических данных — это, если хотите, конструирование цифрового паноптикума, где каждый шаг, каждый физиологический параметр гражданина становится прозрачным для властной вертикали. Но готовы ли наши социальные институты к такой степени прозрачности? Не превратится ли это в инструмент сегрегации?

Юрист. — Позвольте мне развить эту мысль с точки зрения буквы закона. Мы обязаны задаться вопросом: кто и как гарантирует абсолютную безопасность этих колоссальных массивов информации? В условиях нашей правовой системы, где механизмы защиты конфиденциальных данных находятся, мягко говоря, в зачаточном состоянии, создание подобной мегабазы — это колоссальный риск. Любая утечка — а они неизбежны — мгновенно превратит миллионы граждан в абсолютно беззащитных жертв киберпреступности или политического шантажа. С юридической точки зрения, принуждение к сдаче биометрии грубо нарушает право на неприкосновенность частной жизни.

Гражданский активист. — Давайте называть вещи своими именами! Власть предержащие пытаются загнать народ в цифровое гетто! Почему нас лишают элементарного права выбора? Хочешь получить паспорт — отдай отпечатки пальцев, хочешь получить честно заработанные деньги — заводи пластиковую карту. Это же чистой воды принуждение, закамуфлированное под заботу о прогрессе и государственной безопасности. Общественное движение «Народная власть» убеждено: за этой ширмой скрывается банальное желание олигархических структур и бюрократии полностью подчинить себе финансовые и личные потоки граждан, лишив их остатков автономии.

Депутат городского совета. — Коллеги, я бы хотел обострить дискуссию и перевести её в плоскость чистой политики. Задумайтесь, к какому финалу ведет эта форсированная карточная экспансия. Нам твердят об удобстве, о борьбе с теневой экономикой. Но ведь оборотная сторона этой медали куда более зловещая. Вся жизнь человека — от покупки хлеба до оплаты аренды жилья — теперь должна фиксироваться в электронных реестрах. В тот момент, когда традиционные наличные деньги будут полностью вытеснены виртуальными цифрами на счетах, индивид окажется в абсолютной, рабской зависимости от воли оператора этой системы. Если гражданин по каким-то причинам откажется от получения этой универсальной электронной карты или нанобиочипа, который, поверьте, уже не за горами, его участь будет решена. Он окажется полностью заблокирован: не сможет ни купить продукты, ни продать имущество, ни оплатить коммунальные услуги, ни получить элементарную медицинскую помощь. Это означает мгновенное выталкивание человека на социальное дно и его фактическую, физическую гибель. Мой вердикт однозначен: эта универсальная система нацелена исключительно на организацию тотального, удушающего контроля над человеческой личностью.

Ведущая. — Ваши прогнозы звучат пугающе. Вы могли бы смоделировать конкретный, гипотетический пример подобного развития событий? Как именно этот механизм может быть использован в качестве карательного инструмента?

Депутат. — Пожалуйста, это сделать несложно. Представьте себе сценарий, при котором образ мысли или действия конкретного человека будут расценены правящей верхушкой как деструктивные или «неправильные». Допустим, властям не понравится его глубокая приверженность канонам ислама или тот факт, что он поддерживает тесные контакты с оппозиционными кругами. В условиях тотальной цифровизации власти не придется устраивать громкие аресты. Будет достаточно нажать одну клавишу и дистанционно заблокировать его электронный идентификатор. Человек в ту же секунду окажется полностью вычеркнут из социума, лишен доступа к ресурсам жизнеобеспечения и, по сути, бесшумно уничтожен. Это колоссальная угроза, и я намерен инициировать самые жесткие дебаты по этому поводу на ближайшем заседании своей парламентской фракции.

Служитель церкви. — Я прошу слова, дабы озвучить позицию Церкви относительно грядущей биочипизации. Мы обязаны смотреть на эту проблему через призму духовных законов. Нанобиочип — это не просто технологическая новинка, это материальное воплощение пророческой печати Антихриста! Эта проклятая, зловещая метка принесет миру величайшие, невиданные бедствия. «О, несчастен тот человек, который согласится принять на себя это клеймо!» — взывал в своих пламенных проповедях святой старец Нил Мироточивый. — «Ибо в то самое мгновение, когда человек запечатлеется этой печатью, сердце его окончательно огрубеет, превратится в камень и сделается абсолютно бесчувственным к добру и божественной благодати».

Ведущая. — Позвольте уточнить для наших телезрителей, в какую историческую эпоху были произнесены эти пророческие слова?

Служитель церкви. — Эти откровения явились миру еще в середине прошлого столетия. И старец с поразительной точностью предсказал этапы этого духовного падения человечества. Он говорил: «Сначала придет эпоха коммунистического клейма — пятиконечной звезды. Но вслед за ней явится подлинная печать Антихриста, которую станут наносить на правую руку или чело человека. Без этого рокового знака людям будет невозможно ни купить пропитание, ни продать плоды трудов своих; они не смогут перемещаться из города в город, из селения в селение. Обычные люди отвернутся от них, и они будут лишены даже капли воды и куска хлеба». Наш священный долг сегодня — пробудить спящее сознание общества, распознать эти апокалиптические знамения и сплотиться против надвигающейся цифровой тьмы, пока не стало слишком поздно…

Юрист. — Я всецело разделяю те грозные предостережения, что транслирует Церковь, и считаю необходимым обнажить еще одну глубокую, зловещую изнанку тотальной биометризации. Поймите: сбор физиологических параметров и насаждение универсальных электронных карт — это лишь промежуточная станция, за которой неизбежно последует этап прямой, насильственной чипизации человечества. Каким образом это обставят? Технология манипуляции массовым сознанием проста и изящна. Обывателю наглядно продемонстрируют все уязвимости пластиковой карты: расскажут, как легко ее украсть, как ненадежны электронные счета и как уязвимы личные данные. А следом прозвучит спасительный, иезуитский лозунг: «Дабы защитить ваше имущество от грабителей, дабы ваш персональный ключ всегда оставался с вами, нужно совершить лишь одно простое, безболезненное действие — вживить микрочип прямо под кожу вашей руки!».

Ведущая. — И вы всерьез полагаете, что общество безропотно заглотит эту наживку, примет столь абсурдный аргумент?

Юрист. — Психология толпы такова, что массы сплошь и рядом принимают самые нелепые, парадоксальные мотивы, если они упакованы в красивую обертку безопасности. Не мне вам рассказывать, как легко манипулировать непросвещенным большинством. В первую очередь, подчиняясь жесткому приказу, через эту процедуру пройдут представители силовых ведомств и армии. Им внушат благовидный предлог: командование обязано в режиме реального времени отслеживать координаты каждого бойца, ведь в случае ранения, контузии или госпитализации чип позволит мгновенно обнаружить подчиненного и спасти ему жизнь. А следом, уже через механизмы государственного законодательства, чипизация станет священной юридической обязанностью абсолютно каждого гражданина. Именно в этой точке мы окончательно и безвозвратно утратим остатки своей личной свободы и суверенной независимости.

Гражданский активист. — Если мы действительно амбициозно стремимся к построению зрелого гражданского общества, мы обязаны всеми доступными силами, яростно бунтовать за свое право на свободу! Задумайтесь, что есть биочип по своей глубинной сути? Это инструмент тотального, директивного управления человеческим существом. Через этот микроскопический прибор открывается прямой доступ к ментальной сфере человека, к его психике, к его физиологическому состоянию; более того, при необходимости его можно дистанционно ликвидировать, стереть одним нажатием клавиши. Перед нами, по сути, распахиваются двери в кошмарную эпоху послушных биороботов.

Ведущая. — Но ради какой высшей цели разворачивается этот глобальный процесс, и в чьих руках сосредоточены нити управления?

Гражданский активист. — Мотив здесь очевиден — это установление абсолютной, планетарной биовласти! Ни для кого не секрет, что пресловутое мировое правительство методично возводит глобальный электронный концлагерь. Вся планета уже условно расчерчена на жесткие сектора, в каждом из которых содержится строго регламентированное, подконтрольное число человеческих единиц. Это колоссальный распределительный лагерь, где люди превращаются в абсолютно управляемую, перемещаемую и при необходимости утилизируемую массу. В рамках этой безжалостной концепции глобализма тотальная чипизация выступает базовым, неотъемлемым условием. И не нужно снисходительно улыбаться, господа. Я оперирую сухими, пугающими фактами реальности, здесь нет ни капли фантастики или футурологических преувеличений.

Служитель церкви. — Совершенно верно, в столь сакральных вопросах недопустимо оставаться теплыми, равнодушными созерцателями. Я целиком разделяю те тревоги касательно пришествия биовласти, о которых только что говорил предыдущий оратор. Великая провидица, старица Пелагея Рязанская в свое время изрекла страшное пророчество: «Антихрист принесет на алтарь сатаны целые народы, которые враг рода человеческого заблаговременно подготовит к этой участи, превратив их сознание в подобие безвольного, жвачного скота!» А святой архимандрит Гавриил предупреждал, раскрывая этапы этой духовной катастрофы: на первых порах этот выбор будет преподноситься как дело сугубо добровольное, как жест личной свободы. Но в тот миг, когда Антихрист окончательно воцарится на мировом престоле и сосредоточит в своих руках бразды правления планетой, он перейдет к тотальному, безжалостному принуждению. Каждого, кто дерзнет отвергнуть это роковое клеймо, официальная власть объявит государственным изменником и предателем. Умоляю вас, стойте насмерть, не принимайте эту печать! Поверьте, верных чад Господних в те лютые дни будет оберегать и укреплять сам Святой Дух. Я призываю наш народ не погружаться в пучину отчаяния; Всевышний наделит каждого верующего мудростью и укажет верный путь в час испытаний.

Ученый-социолог. — Если взглянуть на проблему через призму академической науки, становится очевидно: изъятие биометрических параметров и форсированное внедрение универсальных карт — это лишь прелюдия, начальный аккорд масштабного транзита к поголовной чипизации. Самый же тревожный парадокс заключается в том, что наше общество до сих пор пребывает в неведении: где именно и под чьим надзором будут аккумулироваться эти гигантские массивы личной информации? Существуют обоснованные, глубокие опасения, что эти сакральные сведения о гражданах будут находиться вовсе не в ведении официальных государственных институтов, а перейдут в руки неких транснациональных частных корпораций, которые резервируют за собой право беспрепятственно передавать их спецслужбам иностранных держав!

Ведущая. — И какими геополитическими последствиями грозит нам подобный поворот?

Ученый-социолог. — Финал предсказуем: абсолютное отчуждение данных, за которым последует тотальный, удушающий контроль. Иными словами, интимные сведения о наших согражданах окажутся на серверах где-нибудь в Соединенных Штатах или в Бельгии, где, как известно, уже функционирует колоссальный суперкомпьютер, зловеще именуемый в кулуарах «Зверем». Нельзя исключать сценария, при котором вся информационная матрица нашего государства будет без остатка загружена в этот глобальный сверхразум, интегрированный с планетарными социальными сетями. Вот тогда над человечеством окончательно захлопнется капкан всемирного цифрового паноптикума.

Служитель церкви. — Я не могу не выразить своего глубокого согласия с выводами уважаемого представителя науки. Вдумайтесь, как символично и промыслительно то, что этот суперкомпьютер официально наречен «Зверем». Каждая крупица информации о любом жителе нашей республики станет прозрачной как для местных наместников, так и для зарубежных кураторов. Дистанционное управление личностью будет осуществляться непосредственно из этого единого центра, поскольку сам факт принятия человеком электронной карты, на мой взгляд, является метафизическим актом согласия на пришествие в наш мир Антихриста. В действительности, царство тьмы — это и есть великая цифровая матрица, материальным воплощением которой выступает биочип, та самая пророческая печать, предсказанная на страницах Апокалипсиса. По сути, мы стоим на самом последнем рубеже перед принятием гибельного начертания. Соглашаясь на электронную карту ради иллюзорного комфорта и бытовых удобств, которые щедро предлагает человеку цивилизация Антихриста, индивид тем самым совершает латентное предательство, принимая правила игры, продиктованные силами тьмы. Выдающийся мыслитель, глава Союза «Христианское возрождение» В. Осипов прямо писал: тем, кто найдет в себе духовные силы отвергнуть эти цифровые коды, нужно быть готовыми к подлинному, исповедническому мученичеству. Да сохранит Господь своих чад от этого рокового грехопадения!

Юрист. — Мне бы хотелось вернуть нашу дискуссию на строгую почву юридических фактов и поговорить о принудительной нумерации человеческой личности. Обратите внимание на вопиющий прецедент: в нынешних реалиях новорожденному младенцу буквально в первые дни его земного бытия присваивается индивидуальный цифровой код в недрах Пенсионного фонда. Я настоятельно прошу вас вдуматься в этот факт: едва успев родиться, человек уже получает числовой маркер. Именно этот индификатор становится тем осевым номером, под которым несчастный будет числиться в глобальной электронной базе данных, и именно на этот цифровой стержень будет нанизываться вся последующая информация о его жизни. В Российской Федерации не так давно вступил в силу закон «О защите персональных данных», в рамках которого каждый труженик под угрозой увольнения обязан лично подписать согласие на сбор, обработку и — что самое возмутительное — передачу третьим лицам своих суверенных данных.

Ведущая. — А в нашей республике разработан аналогичный законодательный акт?

Юрист. — К глубокому сожалению, у нас этот процесс пока юридически не регламентирован. Однако жесткие, унифицированные требования к сдаче персональных сведений уже вовсю предъявляют своим клиентам коммерческие банки, крупные торговые сети и иные структуры. Кому-то за кулисами остро потребовалось, чтобы в распоряжении безликих, анонимных «третьих лиц» оказались исчерпывающие досье даже на наших несовершеннолетних детей. А ведь это таит в себе колоссальные, смертоносные риски. Смоделируйте простую ситуацию: совершено тяжкое преступление, убийство. Злоумышленники из числа криминалистов или хакеров могут беспрепятственно извлечь из компьютерного реестра ваши отпечатки пальцев и виртуально «вклеить» их в следственный протокол осмотра места происшествия. И поверьте, в условиях тотальной веры в непогрешимость цифры вам не удастся оправдаться перед судом, вы будете обречены на суровое наказание за чужое злодеяние.

Ведущая. — Но позвольте, ведь совсем недавно сам глава нашего государства в прямом эфире, перед объективами телекамер, торжественно сдал свои биометрические параметры. Об этом событии был выпущен подробный информационный репортаж.

Юрист. — В этой ситуации единственным горьким утешением служит лишь то, что наш президент пока не обладает «ядерным чемоданчиком», система доступа к которому, как известно, активируется исключительно по уникальному отпечатку ладони и на основе сканирования радужной оболочки глаза. Глава суверенного государства — это главный гарант национальной безопасности, и он ни в коем случае не имел права совершать подобный опрометчивый шаг, исходя из базовых соображений высших интересов страны.

Служитель церкви. — Прошу простить меня за то, что в своих речах я непрестанно апеллирую к наследию святых отцов и патриархов Церкви, но глубже и точнее них эту духовную драму никто не способен сформулировать. В свое время великий просветитель Козьма Этолийский оставил нам бескомпромиссный завет: «Трижды благословен и истинно счастлив будет тот христианский воин, который претерпит все земные лишения, проявит стойкость и отринет печать Зверя — его ожидает нетленный венец и святое место в сонме великих мучеников. Жалок, безумен и несчастен окажется тот, кто поддастся дьявольскому обольщению, уверует в лживые обещания лукавого и примет это клеймо — его уделом станет вечный, неугасимый огонь геенны огненной бок о бок с самим Антихристом». Мое сердце трепещет и леденеет, когда я произношу эти грозные слова, но мой священный долг перед паствой — открыть вам эту истину без утайки. В данном контексте я абсолютно солидарен с теми правовыми опасениями, которые озвучил уважаемый юрист. Позвольте напомнить пророческие слова великого старца Антония: «Придет враг человеческий, а в мире уже все подготовлено к его воцарению, осуществлена абсолютная централизация власти, весь людской род исчислен и загнан в реестры, каждому присвоен личный номер и выдана электронная карточка, в которую послушно занесено абсолютно все — вплоть до тайных мыслей, взглядов и мировоззрения человека. Проявляйте предельную, духовную бдительность в обращении с умной электроникой и цифровыми приборами. Из мнимых, услужливых друзей они в одно мгновение превратятся в явных, безжалостных и соглядатаев-врагов, ведь любой современный приемник по определению является и скрытым передатчиком информации».

Правозащитник. — Наш молодой духовный пастырь, несмотря на свои юные годы, сумел на примере глубоких святоотеческих писаний поразительно живо, рельефно и емко вскрыть саму метафизическую суть тех опасностей, что несет в себе электронный паспорт. Позвольте и мне внести свою лепту и процитировать фрагмент откровения праведного отрока Вячеслава Крашенинникова. Он предупреждал: «Вслед за биочипом человечеству предложат очень привлекательную, маленькую серую пластинку — единый мировой паспорт. В тот самый миг, когда человек добровольно согласится принять этот документ, на его правую руку и чело лучами специализированных изотопов будет наноситься невидимое лазерное клеймо в виде татуировки. На первых порах эта печать останется скрытой от обычного взора, но со временем она, подобно неоновому электронному табло, начнет зловеще фосфоресцировать зеленым светом. Поначалу люди будут испытывать дикий, животный страх, пытаясь судорожно прятать это позорное клеймо от окружающих, но пройдут годы, стыд улетучится, и они станут с гордостью, открыто носить на себе знак Антихриста. Души этих запечатленных существ подвергнутся необратимой мутации, они станут невероятно жестокими, злыми и яростными. Свою лютую, сатанинскую злобу они станут изливать прежде всего на тех праведников, кто нашел в себе мужество отказаться от печати. Таким образом, человечество расколется уже не по классовому, имущественному или интеллектуальному признаку, а на два непримиримых лагеря — на чипированных биороботов и свободных людей».

Гражданский активист. — Если мы действительно желаем духовно и политически созреть до уровня подлинного, жизнеспособного гражданского общества, наш прямой долг — открыто, бескомпромиссно и деятельно заявить свой протест против присвоения человеку каких бы то ни было цифровых, штриховых, биометрических, радиочастотных или иных электронных идентификаторов личности!

Ведущая. — То есть ваше движение выступает категорически против тотальной модернизации паспортной системы?

Гражданский активист. — Безусловно! Мы объявляем решительный бойкот сбору, систематизации и трансграничной передаче персональных данных третьим лицам и чужим государствам! Мы выступаем против насаждения электронных турникетов, биометрических пропусков, тотального покрытия городов камерами слежения с функцией распознавания лиц. Кто, если не мы, найдет в себе мужество затормозить этот каток? Общество должно осознать: историческое время стремительно истекает, мы находимся в шаге от точки невозврата и рискуем безвозвратно погубить саму нашу цивилизацию. Я открыто призываю всех честных граждан объявить тотальный, всенародный бойкот кампании по сдаче биометрии и внедрению электронных карт!

Служитель церкви. — На наших глазах разворачиваются тектонические, эсхатологические события. Напряжение столь велико, что подобной экзистенциальной угрозы земля не знала со времен сотворения мира. Эта битва — последняя в истории человечества… Святой архимандрит Гавриил неустанно взывал к нам: «Не бойтесь земных лишений! Главное — любой ценой уберечь душу, не принять печать врага на десницу свою или на чело. Не преломляйте хлеба и не вкушайте пищи из рук человека, который согласился принять на себя начертание Антихриста. Ибо согласие на эту печать есть окончательное, бесповоротное духовное падение. И падение это совершается прямо сейчас, ведь мы шаг за шагом, незаметно для самих себя, скатываемся в бездну предпечати, находясь буквально в пяти минутах от финального начертания Зверя».

Ведущая. — Что ж, уважаемые участники сегодняшнего диспута! Голос каждого из присутствующих здесь спикеров прозвучал сегодня как жесткое, бескомпромиссное «против» в отношении сбора биометрических данных и форсированного внедрения универсальных карт. Ваши опасения относительно колоссального вреда этих технологий более чем очевидны и весомы. Позиция юриста указывает на явную антиконституционность происходящего, правозащитное крыло бьет в набат по поводу попрания базовых прав человека, депутат предостерегает от неминуемого социального взрыва и отторжения чипов обществом, а гражданский активист призывает к открытому бойкоту всей цифровой кампании.

Однако давайте на мгновение снимем эмоциональный накал и вспомним, что на дворе бурно развивается XXI век. Не кажется ли вам, господа, что все ваши яростные попытки противостоять технологическому прогрессу до боли напоминают отчаянный, но совершенно бессмысленный «тормоз пятками в открытом Космосе»? На мой субъективный взгляд, если беспристрастно положить на чаши весов тот фантастический комфорт, те бытовые удобства и колоссальные возможности, которые несут в себе биочипы и универсальные карты, они с легкостью перевесят любые ваши доводы, рожденные архаичными страхами и эсхатологическим испугом. Наша редакция убеждена, что данная тема требует глубокого продолжения, и мы предлагаем перевести это обсуждение в куда более масштабный, академический формат — на сей раз с обязательным привлечением ведущих ученых, ключевых членов Правительства и независимых международных экспертов. До новых встреч в эфире!

Ночные бдения у алтаря: исповедь в белых халатах и призраки эволюции

Бишкек. Наступил 2017 год. Центр неотложной хирургии. Прохладная, полутемная комната отдыха для дежурной бригады, глубокая ночь. Нынешняя смена вопреки всем ожиданиям выдалась на редкость милосердной и спокойной. В приемный покой доставили всего около десятка пациентов, что увенчалось шестью полостными операциями. Последнее экстренное вмешательство хирурги успешно завершили еще два часа назад. Все истории болезней были методично заполнены, назначения проверены, и теперь Талип и Эсен, наскоро перекусив, получили официальное разрешение старшего ответственного дежуранта прилечь на узких кушетках. Однако сон, этот зыбкий гость уставших врачей, к ним не шел.

— Талип, ты не спишь? — негромко нарушил тишину Эсен, глядя в потолок.

— Нет, сон совсем не идет, — отозвался тот, закинув руки за голову.

— Помнишь ту давнюю лекцию профессора Митина в университете?

— Угу… Такое трудно забыть.

— Знаешь, когда я впервые из его уст услышал те хлесткие, пугающие откровения об эвтаназии, я, признаться, был глубоко шокирован, просто опешил. Помнишь, как жестко он тогда отчеканил? «Контрольным выстрелом для человеческого рода служил и пока продолжает служить традиционный гуманизм, искусственно направленный на выживание обреченных самой природой особей за счет ущемления интересов сильных и жизнестойких. Но теперь человечество, кажется, начинает постепенно приходить в себя. Появилась робкая, слабая надежда на то, что великая природная эволюция со временем вернется в свое законное, естественное русло».

— Да, я отлично вспомнил этот момент, — подхватил Талип. — Кто-то из наших тогда даже не выдержал, выкрикнул с верхних рядов, что профессор — самый настоящий, скрытый антигуманист. Помнишь, какой шум поднялся?

— Вот-вот. И мне в те первые минуты грешным делом подумалось, что старик — это какой-то зловещий, холодный гений, для которого отдельный человек и его суверенная жизнь не стоят и гроша. Будто бы истинную ценность имеют лишь сама Природа и ее глобальные замыслы. Я тогда никак не мог уложить в голове, что столь жестокие мысли может транслировать утонченный, интеллигентный ученый, — поделился воспоминаниями Талип.

— Поверь, брат, я и сам тогда пребывал в полном изумлении, — отозвался Эсен, повернувшись на бок. — Но посмотри, что происходит сегодня, спустя всего пару лет нашей реальной клинической практики. Мы варимся в этом котле изо дня в день. Стоило нам столкнуться лицом к лицу с изнанкой профессии, как слова Митина начали обретать совершенно иной, глубокий смысл. Гуманизм, в его классическом, прекраснодушном понимании, действительно трещит по швам и стремительно сдает свои бастионы перед натиском суровой реальности. Цивилизованный мир, хотим мы того или нет, шаг за шагом движется к признанию эвтаназии.

— Послушай, а ведь это чистая правда, — согласился Талип, приподнявшись на локте. — Нам в университете начитывали сухую теорию, но взгляни на факты, которые взрывают мировые новости. Бельгия стала первой страной на планете, где законодатели полностью демонтировали возрастные маркеры для эвтаназии. Они официально узаконили право на легкую смерть для несовершеннолетних! Для детей!

— Да ты что? Серьезно? — Эсен даже присел на кушетке от неожиданности. — Неужели прямо в законе прописали детей? Но ведь ребенок, в силу возраста, не способен в полной мере осознавать всю необратимость и фатальность подобного выбора. Как закон обходит этот этический тупик? На кого возложена эта страшная ответственность? На родителей? На консилиум докторов? Как это вообще обставлено юридически?

— Механизм там прописан с истинно европейской, леденящей душу педантичностью, — мрачно пояснил Талип. — Если психолог после детального, углубленного общения с больным ребенком официально подтвердит, что маленький пациент полностью осознает суть и финальные последствия своего решения, эвтаназия получает зеленый свет и приводится в исполнение.

— Знаешь, от таких новостей мороз по коже… Это какая-то изощренная страшилка из разряда антиутопий, — сокрушался Эсен, нервно потирая лицо. — А ведь во Франции и Великобритании сенаторы и лоббисты уже не первый год агрессивно выступают за радикальную либерализацию медицинского права. Они требуют легализовать на государственном уровне не просто пассивное невмешательство, а именно активную эвтаназию! Слышишь? Активную! То есть прямое, санкционированное умерщвление.

— Уму непостижимо… — тихо выдохнул Талип. — Но самое поразительное и парадоксальное заключается в том, что ту же широкую общественную дискуссию об активной эвтаназии во Франции в свое время инициировал не кто иной, как сам президент Франсуа Олланд, причем цинично ссылаясь на волеизъявление и общественное мнение рядовых французов. Тем временем правительство Германии полным ходом готовит юридическую почву для легализации пассивной эвтаназии. В немецких клиниках уже зафиксировано множество прецедентов, когда врачи или даже законные опекуны со спокойной совестью прекращают поддерживать угасающую жизнь пациента, если это хоть в какой-то мере соответствует его прижизненной воле.

— Ну, ладно, когда такое решение принимает консилиум медиков, это еще можно попытаться объяснить клинической целесообразностью, — в голосе Эсена послышались гневные нотки. — Но когда обычные опекуны наделяются юридическим правом оборвать чужую жизнь — это же открывает бездну для злоупотреблений! Это просто страшно. И вообще, насколько правомерно и этично в столь сакральных вопросах апеллировать к пресловутому «общественному мнению»? Разумеется, несчастные люди, годами изнывающие от невыносимых физических мук или ежедневно созерцающие адские страдания своих угасающих близких, в порыве отчаяния проголосуют за любой способ безболезненного ухода. Но ведь это же глубоко субъективное, эмоциональное, надломленное решение! Почему государственные институты и общество должны слепо идти на поводу у этой человеческой слабости и калечить вековые этические устои?

— Я всецело разделяю твое возмущение, друг мой, — горько отозвался Талип. — Но самый зловещий парадокс нашего времени кроется в том, что к этой легализации призывают и эту мрачную инициативу выдвигают сами медики — представители, казалось бы, самой милосердной, благородной и гуманной профессии на земле. Ты только вдумайся в масштаб метаморфозы! Вот тебе живой пример: в 2012 году известный практикующий уролог Кристиан Арнольд во всеуслышание публично признался в том, что…

— И каков же оказался вердикт пресловутого общественного мнения? — с живым интересом спросил Эсен.

— Ты просто не поверишь! — воскликнул Талип, всплеснув руками. — Арнольд встретил горячую, искреннюю поддержку со стороны огромного числа практикующих коллег. А лидер Немецкого союза за гуманный финал Антон Вольфарт и вовсе разразился громогласным, циничным манифестом. Он во всеуслышание заявил, что «абсолютно каждый индивид обладает священным, суверенным правом содействовать ближнему в его желании оборвать земное бытие». Вольфарт подчеркнул, что ему искренне непонятно, по какой причине этого права лишают профессионального лекаря, который, в отличие от дилетантов, аккумулирует в своих руках самые эффективные, передовые и безболезненные фармацевтические средства для обеспечения достойного, добровольного транзита в небытие.

— Истинный живодер… — в сердцах выругался Эсен, нервно сжав кулаки. — Именно такие холодные прагматики и фарисеи от науки планомерно загоняют всю нашу великую медицину в глухой, экзистенциальный тупик.

— Похоже, зловещие тени доктора Менгеле и ужасы нацистских концлагерей ничему не научили это прекраснодушное общество, — горько констатировал Талип. — Исторический опыт, увы, никого и никогда не предостерегает от повторения роковых ошибок.

— Но ведь задумайся, брат, — Эсен приподнялся на кушетке, и в его глазах блеснул огонь глубокого убеждения. — Испокон веков, со времен Гиппократа, ремесло врача было окутано абсолютной, непререкаемой сакральностью. И эта святость зиждилась на одном нерушимом постулате: защищать, вырывать жизнь из лап смерти во что бы то ни стало, до последнего вздоха, до финального удара сердца! А что мы созерцаем теперь? Что происходит с самой матрицей нашего сознания?!

— Наша профессия по-прежнему удерживает свой сакральный статус, вот только вектор её принципиально изменился, — с тяжелым, глубоким вздохом отозвался Талип. — Произошла чудовищная инверсия: теперь это сакральность, переориентированная на смерть, на санкционированное увядание. Честное слово, друг мой, я в студенческие годы даже в самом страшном сне не мог предположить, что медицинская наука так стремительно, цинично коммерциализируется. Все эти дебаты, законы, манифесты — если сорвать с них глянцевую обертку гуманизма — оказываются не чем иным, как масштабным, тщательно просчитанным бизнес-проектом. И от этого осознания на душе становится невыносимо скверно и пусто.

— Знаешь, когда я впервые наткнулся на новость о том, что в Германии начали легально функционировать специализированные интернет-порталы, где любой желающий может заблаговременно заполнить стандартный юридический формуляр, я буквально оцепенел, — признался Эсен, покачав головой. — Человек садится за компьютер и педантично, по пунктам расписывает свою волю на случай внезапной инвалидности, комы или обнаружения смертельного недуга. Как вообще можно…

— Да, это реальность, — подхватил Талип. — В этих цифровых бланках люди детально фиксируют: в случае угасания функций мозга аппаратуру не включать, реанимационные мероприятия не проводить, дать уйти. И ведь этот процесс, эта легализация эвтаназии таит в себе точно такие же колоссальные, смертоносные риски, как и скольжение по наклонной плоскости в бездну криминала. За этим неизбежно потянется зловещий шлейф: расцвет черного рынка трансплантологии, подпольная торговля органами, циничное изъятие биоматериалов у тех, чью жизнь сочли «нерентабельной», и окончательное превращение медицины в безжалостный конвейер. Разве ты со мной не согласен?

— Абсолютно согласен! — воскликнул Талип, и его голос эхом отозвался в тишине ординаторской. — Самое страшное заключается в том, что с течением времени общество — будь уверен — отшлифует юридические формулировки и сконструирует вполне гладкие морально-этические оправдания для любого чудовищного шага. Вот что по-настоящему пугает!

В ту тихую, глубокую ночь молодым хирургам так и не удалось сомкнуть глаз. Их жаркий, напряженный спор о лабиринтах эвтаназии, о катастрофическом дефиците государственных гарантий и о стремительном банкротстве классического гуманизма не утихал до самых первых предрассветных лучей.

И это было неудивительно. Феномен эвтаназии с момента своего явного вхождения в повестку дня неизменно представлял собой тугой, запутанный узел глубочайших моральных, теологических, клинических и правовых дилемм. Яростные критики этой процедуры абсолютно резонно утверждали, что она открывает колоссальный простор для чудовищных злоупотреблений со стороны корыстных родственников, которые банально устали нести бремя ухода за немощным стариком или сгорают от нетерпения поскорее вступить в права заветного наследства. В то же время убежденные апологеты легкой смерти столь же веско парировали: выбирая между неизбежным, мучительным финалом в холодных стенах казенной больницы, в окружении безразличного персонала, человек имеет суверенное право предпочесть стремительный, безболезненный переход за грань бытия в родном доме, в атмосфере уюта и покоя.

Для многих несчастных, решившихся на этот фатальный шаг, решающим фактором становился не только эгоистичный мотив прекратить собственные невыносимые страдания, но и жертвенное, глубокое желание избавить любимых людей от изнурительного, многолетнего и бесперспективного труда по уходу за живым трупом. Это была их личная, интимная, глубоко конкретная драма.

Однако ситуация приобретает поистине апокалиптический масштаб, когда эвтаназия директивно возводится на уровень государственной политики. История помнит, как масштабная программа принудительного умерщвления инвалидов, душевнобольных и лиц с врожденными патологиями «идеально» и гладко вписалась в расовую, людоедскую идеологию Третьего рейха под лозунгом борьбы за «числовую и биологическую чистоту нации». А ведь тогда этой безжалостной утилизации подверглись сотни тысяч беззащитных душ…

Смена подходила к концу, но вопросы, повисшие в полумраке комнаты, по-прежнему оставались без ответа.

Архитекторы молекулярных зеркал: контуры новой науки и вызовы нанодиагностики

Бишкек. На дворе стоял 2015 год. Лаборатория медико-биологических исследований. Прохладное утро среды, актовый зал, до отказа заполненный сотрудниками — здесь собралось около полутора сотен человек. По давно заведенной академической традиции первые ряды партера занимали умудренные опытом профессора, маститые приглашенные ученые, приглашенные эксперты, а также главные и ведущие научные сотрудники. Чуть позади, на следующих трех-четырех рядах, расположились практикующие врачи-клиницисты, целеустремленные аспиранты, соискатели ученых степеней и стажеры. Еще два ряда были отданы в распоряжение молодых специалистов, клинических ординаторов и лаборантов. И, наконец, самую галёрку, где всегда царило особое оживление, обжили студенты старших курсов и амбициозные участники студенческих научных кружков. В зале шло расширенное заседание Ученого совета, на повестке которого стоял судьбоносный вопрос: планирование и запуск принципиально нового научного проекта.

— Уважаемые коллеги! Я постараюсь быть предельно лаконичным, — взял слово профессор Митин, открывая заседание. — Как вам прекрасно известно, буквально на днях мы полностью завершили и успешно защитили отчет по итогам многолетней исследовательской деятельности нашей лаборатории. Нами проделан колоссальный, по-настоящему тектонический и плодотворный труд. В ходе изысканий нам удалось глубоко модернизировать технологию биологических микрочипов. Они не просто прошли всестороннюю апробацию, но и получили официальную рекомендацию к широкому внедрению в реальную клиническую практику. Полученные результаты более чем убедительны, и нашему коллективу, без сомнения, есть чем искренне гордиться. Однако наука не терпит стагнации. Сегодня я созвал этот совет, чтобы обсудить контуры нашего следующего, еще более масштабного научного проекта.

Митин неторопливо снял очки, методично протер стекла шелковым платком и медленно, с теплотой обвел глазами присутствующих. Вот они — золотой фонд его лаборатории, монолитный костяк единомышленников, опытные, истинно увлеченные исследователи, чьей кипучей энергией, дерзкой мыслью и бессонными ночами рождались революционные идеи и передовые разработки. Он имел полное моральное право гордиться своей школой. За долгие годы Олегу Ивановичу удалось совершить почти невозможное: выстроить уникальную, эффективно функционирующую научную систему, где каждый сотрудник, от маститого академика до юного лаборанта, четко осознавал свою персональную роль в общем созидательном процессе. Профессор глубоко ценил этот интеллектуальный капитал, понимая, что без этих преданных науке людей любые, самые щедрые финансовые вливания остались бы мертвым грузом.

Лектор аккуратно водрузил очки на переносицу, бросил мимолетный взгляд на экран проектора и продолжил:

— Итак, господа, наш новый проект целиком сфокусирован на создании биологических микрочипов нового поколения. По сути, биочип — это миниатюрная матрица, на твердую подложку которой методично нанесены упорядоченные микроскопические зоны. Каждая такая зона содержит в себе строго определенные молекулярные маркеры — это могут быть фрагменты ДНК, РНК, белки или иные клеточные рецепторы, предназначенные для избирательного связывания с компонентами анализируемого образца.

В этот момент с четвертого ряда поднялся один из ведущих научных сотрудников лаборатории, известный своей бескомпромиссностью в теоретических спорах.

— Простите, Олег Иванович, но у меня есть принципиальный вопрос по фундаментальной базе проекта, — вежливо, но твердо перебил он профессора. — Насколько оправданно использование термина «биочип» применительно к сугубо олигонуклеотидным матрицам? Ведь в классическом понимании чип — это электронная микросхема, полупроводниковый кристалл. Не возникает ли здесь терминологической путаницы, подменяющей сущность биологического взаимодействия процессами микроэлектроники?

В зале мгновенно воцарилась напряженная, чуткая тишина. Студенты на галёрке даже подались вперед, предвкушая красивую научную дуэль. Митин, однако, лишь тонко, понимающе улыбнулся:

— Ваша академическая бдительность абсолютно резонна, коллега. Действительно, в строгом инженерном смысле слова «чип» — это дитя кремниевой индустрии. Однако в современной молекулярной биологии этот термин уже прочно укоренился как метафора сверхкомпактного, высокоплотного пространственного распределения элементов. Мы заимствуем у электроники не физику процессов, а саму архитектурную философию — стремление к максимальной миниатюризации и параллелизации анализа. Суть биочипа не в кремнии, а в том, что он позволяет одномоментно тестировать тысячи параметров на крошечной площади. Надеюсь, этот методологический нюанс мы прояснили?

Вопрошавший ученый удовлетворенно кивнул и занял свое место. Профессор переключил слайд:

— Перейдем к технологической изнанке. Традиционно в качестве жесткой основы для биочипов мы используем специально обработанное предметное стекло или кремниевые пластины. Процесс их изготовления невероятно изящен и требует ювелирной точности: на эту подложку методом высокоточной микропечати или фотолитографии последовательно наносятся капли растворов, содержащих специфические олигонуклеотиды. Объем этих микрокапель ничтожно мал и исчисляется пиколитрами, а диаметр образующихся пятен не превышает ста микрометров. Таким образом, на одном стандартном носителе мы способны разместить десятки тысяч независимых тест-систем.

Митин сделал небольшую паузу, давая аудитории возможность визуализировать масштаб технологии, и продолжил:

— А теперь обратите внимание на ключевой физико-химический механизм, на котором зиждется вся наша диагностическая платформа. Речь идет о феномене молекулярной гибридизации. Когда мы наносим на подготовленный биочип исследуемый биологический материал пациента — например, раствор флуоресцентно меченных нуклеиновых кислот, — запускается процесс высокоспецифичного узнавания. Одноцепочечные молекулы пробы начинают стремительно искать на матрице свои комплементарные пары. Это напоминает поиск уникального ключа к единственному замку среди миллионов подделок.

— Но как нам удается избежать ложных срабатываний и перекрестных реакций в такой сверхплотной системе? — подал голос Талип, молодой ординатор, сидевший в рядах молодежи. — Ведь структура ДНК пластична, и термодинамические погрешности неизбежны.

— Прекрасный, глубокий вопрос, Талип! — похвалил профессора Митин. — Именно здесь и кроется наше главное ноу-хау, наше технологическое превосходство. Чтобы минимизировать эффекты неспецифического связывания и исключить образование паразитных молекулярных дуплексов, мы разработали уникальный температурный и солевой режим промывки чипа. Более того, архитектура самой иммобилизованной ДНК изменена таким образом, что она образует жесткую, пространственно доступную структуру, которая физически предотвращает закручивание нитей в ложные конфигурации. Если мы жестко фиксируем в конкретной ячейке микрочипа строго определенный зонд, то при добавлении меченой флуорофорами ДНК взаимодействие произойдет только и исключительно с истинно комплементарным фрагментом.

Митин нажал на пульт, и на экране вспыхнул новый яркий график:

— Посмотрите на этот слайд. Олигонуклеотид, намертво закрепленный в матричной ячейке, избирательно вылавливает из сложнейшей многокомпонентной смеси меченых фрагментов только свою «родную» молекулу. В результате этого акта молекулярного слияния конкретный микроскопический элемент чипа начинает интенсивно светиться под воздействием лазерного луча. Информацию считывает специализированный сканер, а компьютерная программа переводит интенсивность свечения в сухие цифры концентраций. Все гениальное — просто, поскольку опирается на фундаментальные, незыблемые законы природы — закон комплементарности нуклеотидных пар.

Профессор внимательно посмотрел на галерку, где сидели старшекурсники, и с легкой иронией спросил:

— Из того, что я сейчас столь гладко изложил, вам все до конца понятно, молодые люди?

В зале повисла легкая заминка. Студенты переглядывались, не решаясь признаться, что обилие биофизических и нанотехнологических терминов слегка дезориентировало их. Наконец, за всех решился ответить Талип:

— Если честно, Олег Иванович, на слух столь плотный массив информации воспринимается довольно тяжело. Формулы и схемы на слайдах прекрасны, но глубинная механика процессов ускользает. Было бы просто замечательно, если бы вы разрешили провести для нас — а возможно, и для всех сотрудников смежных клинических отделений — развернутый тематический семинар, где можно было бы разобрать эти нюансы по косточкам.

— Отличная инициатива, вопросов нет, — мгновенно отреагировал Митин, удовлетворенно кивнув. — Наука жива до тех пор, пока она транслируется и обсуждается. Проведение такого проблемного семинара мы запланируем на ближайшее время. А детальную подготовку и руководство этим мероприятием я поручаю Аркадию Николаевичу Серегину. — Профессор повернулся к своему ведущему соавтору и близкому ученому-соратнику, сидевшему на первом ряду: — Аркадий Николаевич, не возражаете против такой нагрузки?

Серегин, глубоко погруженный в какие-то свои внутренние вычисления, вздрогнул, поднял глаза на учителя и молча, сдержанно кивнул головой в знак согласия.

В тот памятный день сотрудники лаборатории, от маститых теоретиков до юных практикантов, получили уникальную возможность заглянуть за горизонт современной медицины. Они отчетливо осознали, что биочипы нового поколения призваны кардинально переформатировать всю систему здравоохранения, решая сложнейшие задачи на стыке биологии и компьютерных наук.

Во-первых, это гарантировало беспрецедентную, абсолютную точность постановки диагноза на самых ранних, латентных стадиях болезни, позволяя выявлять ультрановые подтипы патологий и филигранно уточнять международные классификации. Во-вторых, технология открывала фантастические перспективы для прогностической медицины: анализ экспрессии генов давал врачам уникальную возможность с высокой точностью предсказывать характер течения недуга, просчитывать клинические исходы и заблаговременно картировать аномальные гены и дефектные сигнальные пути внутри клетки, дабы блокировать болезнь еще до её явного манифеста. Наука делала уверенный шаг вперед, но никто в том зале еще не догадывался, какова будет этическая цена этого прогресса.

Рождение нанобиорегулятора: бунт прагматиков и клеточная инженерия

Бишкек. На дворе стоял 2015 год. Лаборатория медико-биологических исследований. Прохладный полдень четверга. Буквально накануне отгремело расширенное заседание Ученого совета, на котором шеф и бессменный лидер лаборатории, профессор Олег Иванович Митин, развернул перед коллективом грандиозную панораму нового исследовательского проекта. Однако суровая реальность быстро опустила ученых с небес на землю: поскольку ни дополнительных финансовых ассигнований, ни импортных расходных материалов, ни новых штатных единиц для реализации этой дерзновенной программы в обозримом будущем не предвиделось, генератор идеи не придумал ничего лучше, как предложить коллегам «выкроить» необходимое время, реактивы и внутренние силы из уже имеющихся скудных резервов.

«Но помилуйте, разве так куются великие научные прорывы?!» — наверняка про себя подумали многие сотрудники лаборатории, чьи лица мгновенно омрачились скепсисом.

И в этот момент звенящей тишины профессор мягко, почти умоляюще произнес:

— Уважаемые коллеги, давайте попробуем. Рискнем. У нас просто нет иного пути.

Тут уж некоторые солидные, умудренные опытом сотрудники не выдержали, и в тишине кабинета, как говорится, пошло-поехало. Скептики и прагматики от науки дружным хором обрушились на прекраснодушные планы руководства:

— Во-первых, Олег Иванович, у нас физически отсутствует базовое высокотехнологичное оборудование, и шансы раздобыть его в условиях текущего кризиса стремятся к нулю. Во-вторых, чтобы с чистого листа спроектировать и довести до ума биочип такого концептуального уровня, потребуется как минимум десятилетие непрерывной работы, причем силами целого специализированного института, а не нашей скромной горсткой сотрудников. В-третьих, чтобы разработать столь филигранную технологию, нужно целиком сфокусироваться исключительно на ней, отбросив все остальные текущие обязательства и хоздоговора. И при всем этом — заметьте! — результат абсолютно не гарантирован, и еще бабка надвое гадала, выйдет ли из этой затеи хоть какой-то жизнеспособный продукт. Между прочим, в серьезном научном мире так дела не делаются! Это же чистой воды авантюризм!

Ну, а что же в этой накаленной атмосфере мог сказать профессор Аркадий Николаевич Серегин? Как должен был повести себя его самый любимый, преданный ученик и бессменный соратник после того, как авторитетное большинство столь бескомпромиссно и жестко разгромило идеи учителя? В кулуарах академического мира давно известна горькая истина: богов и любимых не выбирают по конкурсу. Они являются в нашу жизнь сами, без спроса, и просто в силу своего внутреннего масштаба становятся богами и любимыми для тех, кому суждено пройти этот путь рядом с ними.

Серегин медленно поднял взгляд на притихший зал, посмотрел в уставшие, полные надежды глаза Митина и тихо, но поразительно веско отчеканил:

— Сделаем. Мы все сделаем, Олег Иванович.

Шеф, бесконечно благодарный своему верному соратнику, внутренне торжествуя и ликуя от того, что его ключевая опора осталась незыблемой, облегченно выдохнул. Контуры будущего прорыва, пускай пока и призрачные, начали обретать реальную плоть.

Спустя некоторое время в тихом, залитом мягким светом ламп лабораторном боксе завязалась глубокая, увлеченная беседа между двумя молодыми исследователями — Адылом и Саидом. Они были из тех перспективных ученых нового поколения, чья мысль не знала догматических преград.

— Послушай, Саид, ты читал последние публикации в международных ведомостях? — увлеченно начал Адыл, не отрываясь от монитора. — Ученые из Гарвардского института биоинженерии имени Висса совершили нечто поистине фантастическое. Они создали уникальную трехмерную модель человеческого легкого на крошечном чипе! Эта микросистема с потрясающей точностью воспроизводит все ключевые механические и биологические свойства живого органа, имитируя микроскопический интерфейс между альвеолами и кровеносными капиллярами.

— Да ладно? — Саид оторвался от микроскопа и с живым интересом повернулся к коллеге. — И как им удалось добиться такой степени биологической достоверности? Это же тончайшие структуры.

— В том-то и фокус, что они использовали специальный прозрачный и эластичный полимер, — детально пояснил Адыл. — Внутри этого полимерного блока сформированы полые микроканалы, разделенные тончайшей, пористой и гибкой мембраной. С одной стороны этой мембраны они вырастили слой живых человеческих клеток альвеолярного эпителия, а с противоположной — покрыли её клетками эндотелия кровеносных сосудов. Понимаешь? А затем в канал с эпителием запустили обычный воздух, в то время как по соседнему каналу пустили непрерывный поток питательной среды, имитирующей русло крови. Но и это еще не все! Чтобы воссоздать физику живого дыхания, они подключили к боковым вакуумным камерам чипа пульсирующий насос, который периодически растягивает и сжимает эту мембрану. Чип буквально дышит, как настоящее легкое!

— Невероятно… Это же революционный инструмент для испытания новых лекарств и токсинов, — восхищенно покачал головой Саид. — Больше не придется в таких масштабах мучить лабораторных животных.

— Именно! — подхватил Адыл. — Авторы проекта подчеркивают, что их конечная цель — создание целого созвездия таких специализированных микрочипов, моделирующих работу сердца, почек, кишечника и костного мозга. Представляешь, какой горизонт открывается для фармакологии? Это же колоссальный шаг к персонализированной медицине. Более того, эти технологии стремительно эволюционируют в сторону полноценного биопринтинга. Сегодня ученые уже научились послойно печатать функциональные фрагменты органов, используя в качестве «биочернил» колонии аутентичных человеческих клеток. Таким способом уже удалось воссоздать жизнеспособные тканевые инженерные конструкции легких и печени.

— Слушай, а как ты смотришь на идею функционального сопряжения нанобиочипов различных органов между собой? — спросил Саид, прищурившись. — Если верить концептуальным статьям ведущих нанотехнологов, такая комбинированная, иерархически выстроенная структура сможет в миниатюре имитировать комплексную, системную работу всего человеческого организма в режиме реального времени.