Бесплатный фрагмент - Хлопцы

Дисклеймер

Все персонажи и события романа являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, являются случайными.

Мнения, взгляды и высказывания персонажей не отражают позицию автора и используются исключительно в художественных целях.

В произведении содержатся художественные сцены и диалоги, в которых могут упоминаться алкогольные напитки, табачные изделия и иные формы поведения, характерные для изображаемой социальной среды и времени.

Упоминания указанных элементов не направлены на формирование положительного отношения к их употреблению, не являются рекламой и не носят пропагандистского характера.

Произведение предназначено для читателей старше 18 лет.

Предисловие

Эта книга не пытается объяснить, как правильно жить. Она просто фиксирует момент, в котором многие из нас застряли. Если ты узнаешь здесь себя — значит, всё написано честно.

Встреча спустя годы

Бар назывался уже по-новому, модно: «Лофт 17».

Раньше он был просто «У Ромы».

И мы тогда не знали слова «лофт», зато знали, как выносить отсюда стулья, музыку и девчонок. В разной последовательности.

Я припарковался, выключил фары и пару секунд сидел, глядя в лобовое.

В стекле отражался мужчина тридцати с хвостиком, с лёгкими мешками под глазами и теми же зелёными глазами, что в девятнадцать, только вместо наглости в них поселилось какое-то устойчивое «ну ты и дурак, конечно, Даня».

Я вздохнул, затянул ручник и вышел.

Запах внутри не изменился.

Смесь кофе, дешёвого алкоголя, пролитого пива и чьей-то вечной безнадёги.

Изменились только люди: вместо местных пацанов и девчонок — бородатые айтишники, девочки в оверсайз-джемперах и парочки, которые приходят «обсудить тревожность».

Я скинул капюшон, повёл глазами по залу.

И увидел его.

Егор сидел за столиком у стены, спиной к залу, как обычно.

Привычка — контролировать вход, выход и потенциальные точки эвакуации.

Раньше это помогало нам драться и сбегать, теперь, наверное, помогает ему на работе, кем бы он ни был.

Он постарел.

Не развалился, нет.

Скорее, как-то уплотнился.

Плечи всё те же, как шкафчик в школьной раздевалке, только добавились первые седые волоски в бороде.

Лицо загорелое, на щеках легкие морщины от постоянного прищура — человек привык щуриться на солнце и на жизнь.

Я подошёл медленно, словно проверяя, он ли это вообще, наш Пёс.

Хотя узнать его можно было по одной детали: возле него стоял стакан воды и чашка чёрного кофе.

— Ты чё, в запой ушёл? — спросил я, став рядом. — Целых два напитка, и оба без алкоголя.

Егор поднял голову.

Увидел меня.

И его лицо сначала чуть дрогнуло — будто он увидел призрак.

А потом расплылось в той самой ухмылке, из-за которой в школе ему регулярно хотелось дать в нос, но почему-то обнимали.

— Чердак, блин, ты живой, — сказал он, вставая.

Мы обнялись.

Не так, как раньше — с хлопками по спине и обязательным «Ну чё, псина, ты чё тут?».

Сейчас было больше тишины.

Больше понимания, сколько всего между нами и теми мальчишками из посёлка.

— Ты похудел, — сказал Егор, отходя на шаг и окидывая меня взглядом. — Или жизнь тебя подсдула?

— Это не я похудел, — ответил я. — Это твои глаза привыкли к твоему животу. На контрасте все остальное кажется худым.

Он фыркнул.

Живот у него, кстати, был только намёком.

Скорее, плотный пресс, спрятанный под худи.

Я отметил шрам на его правой кисти — раньше его не было.

— Где Святой? — спросил я, скинув куртку на спинку стула.

— Как всегда, — протянул Егор. — Точит совесть где-нибудь по дороге. Написал: «Опаздываю на десять минут», значит, будет через тридцать.

— За это время ты обычно успевал либо подраться, либо влюбиться, — заметил я.

— Сейчас-то? — Егор усмехнулся. — Сейчас максимум успеваю ответить на два сообщения и вспомнить, что забыл купить хлеб.

Мы сели.

На минуту повисла тишина, такая странная и плотная.

Не потому, что нечего сказать, а потому что сказать хотелось слишком много.

— Ну, рассказывай, — наконец сказал он. — Как ты там поживаешь? Жив или просто существуешь?

— Работаю, — сказал я. — Иногда кажется, что меня наняли быть взрослым.

— И как, справляешься?

— Тут вообще планка невысокая. Достаточно платить по кредиту и не орать в общественных местах.

Егор хмыкнул.

— Кредит есть?

— А ты думал, я вырос из того Данилки, который денег не видел?

— Я думал, ты станешь либо полным фрилансером, либо сектантом, — серьёзно сказал он. — Чтобы ходил в льняной хламиде, рассказывал всем про «энергию рода» и пил тёплую воду по утрам.

— Я пил тёплую воду по утрам, — признался я.

— И?

— Понял, что проблема не в температуре воды.

Мы оба засмеялись.

Смех вернул в зал кусочек тех времён, когда нам было по двадцать, и мы думали, что самое страшное — это завалить сессию и не успеть на последнюю маршрутку.

— Ладно, — Егор потёр ладонями лицо. — У меня жена спросила, не страшно ли мне ехать встречаться с «теми двумя психами».

— И что ты ей ответил?

— Что страшно, но хуже, если я не поеду. — Он посмотрел на меня. — Ты же понимаешь, мы уже не те.

— Я это понял, когда посмотрел на меню и сначала искал «американо», а не «сто грамм», — сказал я.

Он кивнул.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Как она? — спросил я.

— Кто?

— Жена.

Егор чуть заметно дернулся, как будто не ожидал, что я помню о её существовании.

— Нормально, — сказал он. — Мы с ней как два соседа по общаге: вместе платим за свет и иногда говорим о погоде.

— Романтично.

— Это я ещё сокращаю. — Он усмехнулся. — Зато ребёнок растёт в тепле и без криков.

Мы оба замолчали.

Я подумал о том, сколько наших ровесников живут примерно так: вместе, но не рядом.

Похожи на мебель в одной комнате.

— Ты, кстати, кого-нибудь сейчас… — он кивнул неопределённо,

— Ничего масштабного, — пожал я плечами. — Пара попыток построить что-то «здоровое и осознанное». Закончилось тем, что она считала меня эмоционально недоступным, а я её — подпиской на все марафоны «как стать собой за 7 дней».

— Ну, главное, вы честно поговорили, — отрезал Егор. — Ты, как всегда, с психикой, а она — с мотивацией. Отличный обмен.

Я хотел что-то ответить, но в этот момент за нашими спинами кто-то тихо сказал:

— Вы, как обычно, начали без меня.

Этот голос я узнал бы из тысячи.

Мы обернулись одновременно.

Илья стоял у стола, опершись о спинку стула, с тем же взглядом человека, который видел все ваши глупости, запомнил, но не осудил.

Он почти не изменился.

Тот же худой, чуть угловатый, в старой куртке без лишних деталей.

Только волосы чуть поредели на висках, а в глазах стало больше того самого спокойствия, которое умеет пугать больше любого крика.

— Святой, — сказал Егор и поднялся. — Ты выглядишь, как человек, который знает, где лежит правда. И всё равно сюда пришёл.

Илья обнял сначала его, потом меня.

Его объятия всегда были тихими, без хлопков и мужских «ну чё, здорово», но почему-то после них становилось легче.

— Чердак, — он посмотрел на меня. — Ты всё ещё делаешь вид, что у тебя есть план?

— Я стал скромнее, — сказал я. — Теперь я честно признаю, что у меня только список дел.

— Уже прогресс, — заметил он.

Мы сели втроём.

Официантка принесла меню.

— Что будете?

Я автоматически потянулся к разделу кофе, Егор — к разделу «горячее», Илья — просто отодвинул меню в сторону.

— Нам чайник чая, — сказал он. — И по воде каждому.

Официантка удивилась, но записала.

— Мы что, в тридцать с небольшим уже как деды? — не выдержал я.

— Если мы сейчас начнём с бухла, — спокойно ответил Илья, — разговор скатится в «помнишь, как мы тогда». А мне интересно не только «тогда».

— Слышал? — Егор ткнул меня локтем. — Вон, у человека цели.

Илья улыбнулся:

— У меня не цели. У меня список вопросов.

— К нам? — спросил я.

— В том числе.

Наступила странная тишина.

Та, в которой уже чувствуешь, что простой «болтовни» не будет.

— Ладно, — я стукнул пальцами по столу. — Давайте по стандарту. Имейте в виду, я не готов к групповому сеансу психоанализа.

— Ничего, — сказал Илья. — Ты никогда не готов, это не мешало нам втроём ломать тебе защиту.

— Сначала ты расскажешь, как до такого докатился, — Егор кивнул на меня. — Потом я.

— А в конце, как всегда, Святой скажет одну фразу и поставит точку, — сказал я.

Илья усмехнулся:

— Я сегодня без точек. Сегодня у меня только многоточия.

Разговор не начинался легко.

Как будто каждый из нас шёл по тонкому льду, проверяя, выдержит ли он честность.

— Давай так, — начал Илья. — Чтобы не превращать встречу в «ну как ты, да нормально». Каждый говорит не «чем занимается», а «чем недоволен».

— Это что за формат? — нахмурился Егор.

— Человеческий, — ответил Святой.

Он посмотрел сначала на меня.

---

Я почувствовал легкое раздражение — не на него, на себя. За то, что мне действительно было что сказать на тему «чем я недоволен».

— Я недоволен тем, — начал я, медленно подбирая слова, — что живу как будто по чужому сценарию. Работа, график, отчёты, планёрки. Все нормально, стабильно. Но иногда ловлю себя на том, что вспоминаю, как мы сидели на берегу после очередной драки и думали, что у нас будет «другая жизнь».

Егор фыркнул:

— Ты и тогда любил драматизировать.

— А ты — всё упрощать, — парировал я. — Я ещё недоволен своим страхом.

— Каким?

Я вдохнул, хотя мы были всего лишь в баре и никто мне не угрожал.

— Страхом, что если я всё брошу и начну жить «как хочу», то окажется, что я…

— Не знаешь, как хочешь? — тихо подсказал Илья.

Я кивнул.

Несколько секунд никто не говорил.

Егор смотрел куда-то мимо, в сторону окна, словно там был ответ, как жить.

— Моё время, да? — сказал он и поёрзал на стуле.

— Ты сам предложил, — напомнил Илья.

— Ладно. — Егор почесал затылок. — Я недоволен тем, что делаю всё правильно. Работа норм, деньги есть, жена не орёт, ребёнок здоров, машина заводится. А я иногда стою на балконе ночью и думаю:

«А где тот долбоёб, который бегал по посёлку в кедах и верил, что мир можно если не перевернуть, то хотя бы встряхнуть?»

— Вон он, — сказал я. — Только в худи и с ипотекой.

— У меня нет ипотеки, — буркнул Егор. — Я же не идиот.

— Тогда тебе вообще нельзя жаловаться, — сказал Илья.

Егор усмехнулся.

Но в глазах у него мелькнул тот же оттенок пустоты, который я видел в зеркале.

— И ещё я недоволен тем, — продолжил он, — что не умею говорить. Кроме как матом и шутками. Жене, ребёнку, родителям… вам.

Мы с Ильёй переглянулись.

— Не поверишь, — сказал я, — но даже ты сейчас говоришь.

— Это вы меня подтянули, — отрезал он. — Я же не приду на мужскую встречу и не скажу: «Ребята, давайте обсудим мои чувства».

— Почему? — спросил Илья.

— Потому что я Егор, блин, а не Злата, которая ведёт блог о самопринятии.

Мы засмеялись.

Смеялись по-настоящему, с облегчением.

— Ладно, — Илья выдохнул. — Моя очередь.

Он немного помолчал.

Потом посмотрел на нас так, как смотрел раньше, когда собирался сказать неприятную правду.

— Я недоволен тем, что слишком много молчал.

— Ты? — почти одновременно сказали мы с Егором.

— Да. — Он кивнул. — Всё детство, всю юность, половину взрослой жизни. Вы дрались, влюблялись, орали, спорили, ломали, строили.

А я…

Я в основном подбирал осколки.

Я почувствовал, как в груди что-то дрогнуло.

Пёс тоже посерьёзнел.

— Ты был нашим якорем, — сказал я. — Без тебя мы бы давно…

— Утонули бы, — договорил Егор.

— Да, — спокойно сказал Илья. — А теперь я хочу перестать быть только якорем. Я хочу быть кораблём.

Мы помолчали.

— Ты это к чему всё ведёшь? — первым не выдержал Егор.

Илья посмотрел на него спокойно, откинулся на спинку стула.

— К тому, что мы здесь не просто вспоминать. Вернее, не только.

Официантка принесла чайник, три стакана, воду.

Мы молча наблюдали, как она разливает кипяток, как струя воды попадает в прозрачные стаканы.

Почему-то этот простой процесс казался сейчас почти торжественным.

Когда она ушла, Илья взял стакан, подержал в ладонях.

— Нам позвонили не просто так, — сказал он.

— Кому «нам»? — спросил я.

— Мне. — Он посмотрел сначала на меня, потом на Егора. — Про него… про человека, который нас троих в своё время вытащил из полной жопы.

Я почувствовал, как холодная волна пробежала по спине, несмотря на горячий чай в руках.

— Ты про кого сейчас? — голос Егора стал ниже.

Илья произнёс имя.

Имя того, с кем связаны наши первые ночные вылазки, первые серьёзные разговоры, первая мысль, что мы можем быть кем-то ещё, кроме «пацанов из посёлка».

Я почувствовал, как в груди стянуло.

— Что с ним? — спросил я.

Илья отвечал не сразу.

Он перевёл дух, глотнул воды, как человек, который готовится произнести приговор.

— Его… не стало, — тихо сказал он.

Стало очень тихо.

Даже музыка в баре на секунду как будто ушла на задний план.

Егор откинулся назад, уставившись в потолок.

— Ты уверен? — спросил он. Голос прозвучал глухо.

— Да, — ответил Илья. — Сегодня утром мне позвонили. Похороны через два дня. В нашем посёлке.

Мне вдруг стало тяжело дышать.

Открылась дверца в ту часть памяти, которую я давно держал закрытой: ночи в гараже, посиделки на старых колёсах, его голос, его фраза:

«Вы трое либо друг друга вытащите, либо утопите. Среднего не дано».

— И ты… — я сглотнул. — Ты нас сюда собрал из-за этого?

— В том числе, — сказал Илья. — Но не только.

Он посмотрел на нас пристально, как врач на пациентов, которые сами знают диагноз, но делают вид, что нет.

— Мы давно друг другу обещали, что в важные моменты в жизни будем рядом, помните? — тихо спросил он.

— Это мы тогда после драки в лесополосе решили, — сказал Егор. — Когда ты нам лекцию читал о «брате за брата».

— Это он нам лекцию читал, — поправил я, кивая в сторону Ильи.

Святой слегка улыбнулся.

— Так вот, — сказал он. — Похороны — это важный момент. Но ещё важнее другое.

— Что? — Егор подался вперёд.

Илья поставил стакан на стол.

Его голос стал твёрже.

— Я не хочу, чтобы мы поехали туда как трое взрослых дядек, которые скажут: «Эх, времена были», выпьют, поплачут и разъедутся по своим аккуратным, стерильным жизням. Я хочу, чтобы эта поездка стала точкой. Точкой, после которой мы не просто вспоминаем, а меняем.

— Меняем что? — спросил я, хотя уже примерно понимал ответ.

— Себя, — коротко сказал он. — То, как живём. Как дружим. Как смотрим на своё будущее.

Он помолчал, потом добавил:

— Мне надоело наблюдать, как мы тихо превращаемся в тех взрослых, над которыми раньше смеялись.

Егор усмехнулся, но без прежнего задора:

— С чего ты взял, что мы ещё можем что-то радикально поменять?

— С того, — сказал Илья, — что мы всё ещё можем сидеть за одним столом и говорить честно. Значит, не всё потеряно.

Он посмотрел на нас и сказал:

— Я хочу, чтобы мы поехали на эти похороны вместе. И чтобы это стало нашим стартом. Не знаю ещё каким, но точно не в сторону «ещё чуть-чуть потерпеть и дожить до пенсии».

Я молчал.

Егор тоже.

Каждый в этот момент был где-то в своём личном аду: кредитах, недосказанностях, усталости, страхе.

И странным образом мысль поехать в тот самый посёлок, из которого мы когда-то мечтали вырваться, вдруг показалась не откатом назад, а шансом.

— Ты много хочешь, Святой, — глухо сказал Егор.

— Я просто устал смотреть, как вы сдаётесь, — ответил Илья. — И как я сдаюсь вместе с вами.

Он снова взял стакан, сделал маленький глоток и сказал:

— Так что, хлопцы… Едем?

Я посмотрел на Егора.

Он — на меня.

Это был тот самый взгляд, которым мы обменивались перед дракой, перед дурной затеей, перед любой историей, которая могла закончиться плохо, но зато была настоящей.

Во мне поднялось что-то забытое.

Не подростковый протест, не глупое «сломаем систему», а тихое, твёрдое: «Хватит жить как зритель».

— Едем, — сказал я.

Егор чуть усмехнулся, провёл рукой по бороде и кивнул:

— Ладно. Если уж тонуть, то вместе.

Илья ничего не ответил.

Просто впервые за весь вечер улыбнулся так, как улыбался в семнадцать: чуть устало, чуть грустно, но очень по-живому.

В этот момент я ещё не понимал, что поездка на похороны действительно станет началом.

Только не того начала, которое рисуют в мотивационных книжках.

Это будет начало той версии нас, которые перестали играть роль взрослых и впервые рискнули снова быть собой.

Но тогда, в «Лофте 17», это было просто одно короткое слово, сказанное втроём.

— Едем.

Как мы учились жить без мозгов

Первый раз я понял, что у нас реально нет мозгов, когда мы решили заработать «быстрые деньги» на продаже арбузов.

В пятнадцать лет это казалось бизнес-планом уровня Илон Маск из райцентра.

Началось всё, как обычно, с Егора.

— Смотрите, — сказал он, развернув перед нами тетрадный листок в клетку, — это чистая экономика.

На листке было нарисовано три кружочка, стрелки и слово «ПРИБЫЛ».

Без «ь».

— Это не экономика, — сказал Илья. — Это рисунок к диагнозу.

Мы сидели на детской площадке между двумя панельными домами.

Вечер, июль, запах пыли, кошачьей мочи и свежего хлеба из магазина за углом.

Скамейка была наша, как будто по документам.

Мы на ней пережидали детство.

Егор сел по центру, как спикер на форуме.

Я слева, с чипсами.

Илья справа, со своим вечным блокнотом, куда он записывал то, о чём приличные люди стараются не думать.

— Слушайте внимательно, — продолжал Егор. — У нас есть:

во-первых, посёлок, который дохнет от жары.

во-вторых, люди, которые хотят арбуз.

в-третьих, мы.

— Ты сейчас описал апокалипсис, рай и ад одновременно, — прокомментировал Илья.

— В-четвёртых, — не отреагировал Егор, — у нас есть рынок в райцентре, где арбузы стоят по пять рублей за кило. В нашем ларьке — по восемь.

— Ты был на рынке? — удивился я.

— Был, — кивнул он. — Там мужики грузят фуру. Я спросил.

— И не получили по шапке за тупые вопросы? — уточнил Илья.

— Почему сразу тупые? — обиделся Егор. — Я спросил профессионально.

— Как? — спросил я.

Егор поднял голову, изобразил выражение «я бизнесмен»:

— «Дядь, а если мы возьмём пару штук, вы нам дешевле дадите?»

— И?

— Он сказал: «Вали отсюда, пока жив».

Мы с Ильёй засмеялись.

— Короче, — не сдался Егор, — план такой. Берём в складчину денег.

Едем на рынок. Покупаем арбузы. Привозим сюда. Продаём по семь с половиной.

Все довольны. Мы — богачи.

— Нам сколько лет, напомни? — спросил Илья.

— Пятнадцать.

— И как ты представляешь: трое пятнадцатилетних долбо… экспертов по арбузам перевозят полмашины бахчи?

— У моего деда есть «Москвич», — гордо сказал Егор.

— У твоего деда есть инфаркт, а не «Москвич», — уточнил Илья.

— Машина тоже есть! — настаивал Егор. — Стоит в гараже. Не ездит, но это детали.

Я слушал всю эту ахинею и чувствовал, как внутри растёт то самое чувство, за которое потом психологи берут деньги: смесь страха, азарта и тупой надежды, что у нас что-то получится.

— Я за, — сказал я.

Илья посмотрел на меня как на ребёнка, который собирается засунуть вилку в розетку.

— Ты даже не посчитал ничего, — заметил он.

— Я посчитал, — сказал я. — Если мы ничего не делаем — у нас ноль. Если делаем — есть шанс на минус. Но хотя бы будет, что вспомнить.

Егор довольно хмыкнул:

— Вот видишь, Чердак понимает.

Илья закрыл блокнот.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен при одном условии.

— Каком?

— Мы делаем всё честно.

Не кидаем никого.

Меряем арбузы честно, деньги делим честно.

— Ты думаешь, мы кто? — возмутился Егор.

— Я думаю, мы подростки из посёлка, — спокойно ответил Илья. — А это почти всегда о том, как кого-то попытаться надуть. Я просто хочу, чтобы мы начали с того, что сами себе не врём.

Я тогда не понимал, насколько эта фраза потом прицепится ко мне на всю жизнь.

«Начать с того, что самому себе не врёшь».

— Хорошо, — сказал я. — Честно так честно.

— Ладно, — махнул рукой Егор. — Главное, чтоб прибыль была нечестно большой.

День «старта бизнеса» выдался жаркий.

Солнце жарило асфальт, таял мозг, коты лежали плоскими ковриками в тени подъезда.

Мы встретились у гаража Егора.

Гараж деда был отдельным миром: запах бензина, масла и мужских разговоров, застывших в стенах.

В углу — тот самый «Москвич», цвета депрессии, с толстым слоем пыли.

— Ты уверен, что он вообще ездит? — спросил я.

— Угу, — кивнул Егор. — Дед сказал: «Он ещё вас всех переживёт».

— Он имел в виду вас с дедом или всё человечество? — уточнил Илья.

Егор сейчас был в своей стихии.

Рукава закатаны, физиономия сосредоточена.

— Так, Чердак, открывай ворота. Святой, выноси ящики.

— Какие ящики? — спросил Святой.

Егор огляделся, как будто они должны были материализоваться из воздуха.

— Ну… я думал, у кого-нибудь найдутся.

— Великолепный план, — сказал Илья. — Уже нравится.

Я нашёл в углу три старых пластиковых ящика от бутылок.

Егор вытащил откуда-то верёвку.

— Нормально. Лишнего веса не будет.

Часа через полтора, матов, попыток завести мотор, дедовского рыка «Только троньте, гады, я вас сам закопаю», «Москвич» всё-таки ожил.

Затарахтел, воняя бензином и воспоминаниями о лучшей жизни.

Мы каким-то чудом выкатили его из гаража.

— Кто за рулём? — спросил я.

Егор уже устроился на водительском сиденье.

— Ты с ума сошёл? — поднял брови Илья. — У тебя прав нет.

— У нас у всех нет прав, — логично заметил Егор. — Значит, вопрос не в законности, а в способности.

Он завёл мотор ещё раз, выжал сцепление так, будто хотел выдавить душу из машины, и «Москвич» дёрнулся вперёд.

— Мы умрём, — тихо сказал Илья.

— Зато с капитализацией, — добавил я.

До райцентра мы доехали чудом.

Егор рулит, как человек, который одновременно играет в гонки и в «догадайся, где у меня тормоза».

Я считал каждый поворот как последнюю возможность помолиться, хотя никогда раньше не молился.

На рынке нас встретили жар, крики и орущие бабки.

Фуры, машины, тележки, арбузы, дыни, мат.

Середина лета, середина жизни, середина дурости.

Мы подошли к тому самому мужику, который уже однажды послал Егора.

— Здорова, дядь, — начал снова Егор.

Я с Ильёй переглянулись.

— Только не это, — прошептал Илья.

— Нам, короче, нужно… — продолжал Егор.

Мужик перевёл на нас тяжёлый взгляд, с головы до ног.

Пахло потом, табаком и терпением на исходе.

— Ты опять? — спросил он.

— Мы — потенциальные оптовики, — сказал Егор.

Я чуть не поперхнулся воздухом.

— Чего?

— Оптовики, — повторил Егор. — Нам нужно десять арбузов.

— Десять арбузов — это опт? — мужик посмотрел так, как будто пытался решить, шутим мы или реально больные.

— Для нас — да, — вмешался Илья. — У нас пилотный проект.

Мужик фыркнул.

— Пилотный проект у вас будет, когда в кювет улетите. Сколько денег есть?

Мы переглянулись.

Из карманов, сумок и заначек мы наскребли сумму, которая больше подходила для «купить мороженое всем двором», а не для оптовых закупок.

— Столько, — честно сказал я.

Мужик взял деньги, пересчитал.

— На эти «опты» я даже грузчика не позову, — сказал он. — Ладно. Выбирайте сами.

Мы ходили вокруг груды арбузов, как ювелиры вокруг бриллиантов.

Стучали, слушали, катали, притворяясь, что понимаем, что делаем.

— Главное, — уверенно сказал Егор, — чтобы звук был как… ну…

Он постучал по одному арбузу, тот издал глухой «бум».

— Вот, как по голове Чердака, когда ему что-то объясняешь.

— По твоей голове сейчас будет, — буркнул я, но арбуз взял.

Илья стоял, слушал, и вдруг тихо сказал:

— Этот.

— Почему этот? — спросил я.

— Не знаю. Просто чувством.

Я тогда впервые увидел у него в глазах то самое странное чутьё, которое потом ещё много раз нас спасало.

В итоге мы набрали двенадцать штук.

С трудом затолкали их в багажник и на заднее сиденье.

Егор сиял.

— Всё, хлопцы, — сказал он. — Сейчас начинается наш путь к успеху.

«Москвич» тяжело вздохнул под весом бахчи.

Обратно мы ехали осторожнее: если в кювет, то мы утащили бы с собой половину урожая.

В посёлок вкатывались как герои.

У магазина «Продукты» старушки уже занимали позицию у лавочек, дети гоняли мяч, мужики тянули пиво.

Егор остановился у тротуара.

— Всё, — сказал он. — Начинаем бизнес.

— Ты вообще знаешь, как продавать? — спросил Илья.

— Конечно, — сказал Егор. — Смотри и учись.

Он вылез из машины, залез в багажник, вытащил один арбуз, прижал к груди.

— Свежие арбузы! — заорал он так, что испугались даже голуби. — Сладкие, как первая любовь!

Бабки повернули головы.

— По сколько? — крикнула одна.

Егор запнулся.

— По… семь пятьдесят!

Кто-то засопел.

Кто-то фыркнул.

Кто-то сказал:

— В ларьке по восемь.

— А у нас от души, — отрезал Егор. — Мы сами выбирали!

— Сами выбирали… — передразнила бабка. — Вы, пацаны, вчера ещё сопли вытирали, а сегодня бизнесмены.

— Вчера — да, — согласился Егор. — А сегодня — нет.

Я стоял рядом, чувствуя, как по спине течёт пот.

И от жары, и от стыда.

Илья прислонился к машине, наблюдая всё это, как театр абсурда.

— Ладно, — сказала другая бабка. — Давай один.

Это был наш первый покупатель.

Она выбрала среднего размера арбуз, мы его взвесили на старых весах, которые Егор притащил из дома.

Цифры прыгали, как рубль при очередном кризисе.

— Три с половиной кило, — сказал Егор. — Получается двадцать шесть рублей двадцать пять копеек.

— Ты чё, издеваешься? — спросила бабка. — Откуда у меня двадцать пять копеек?

Егор замялся.

— Округлим.

— Куда?

— В большую сторону, — невинно сказал он.

---

— Слышь, бизнес-вундеркинд, — вмешался Илья, — давай округлим вниз.

— Но прибыль… — начал Егор.

— А доверие клиента? — спросил Илья.

Бабка прищурилась.

— Этот парень прав, — сказала она, кивнув на Илью. — С такими можно иметь дело.

В итоге она дала нам двадцать шесть рублей, мы посмеялись, поблагодарили, она ушла, бурча что-то про «молодёжь пошла, хоть не воруют».

— Всё, — выдохнул Егор. — Процесс пошёл.

Дальше было легче.

Люди подходили, смотрели, щупали, торговались.

Мы смеялись, шутили, спорили между собой.

Егор продавал с напором рынка:

— Бери, пока есть, завтра не будет!

Я — с аргументами:

— Смотрите, корочка тонкая, звук отличный, не треснувший.

Илья — с каким-то странным спокойствием:

— Если вам не нравится, не берите. Мы не навязываем.

И самое удивительное — больше всего покупали у него.

— Почему так? — спросил я, когда очередная женщина ушла с арбузом, купленным именно у Ильи.

— Я просто не пытаюсь их продавить, — ответил он. — Я даю им самим решить.

— Это что, психология? — фыркнул Егор.

— Это уважение, — сказал Илья.

К вечеру мы распродали всё.

Все двенадцать.

Мы сидели на бордюре у «Москвича», сбрасывая монеты и купюры в общую кучу.

Солнце садилось, посёлок подсыхал после дневной жары.

— Итак, — торжественно сказал Егор. — Наш чистый доход…

Мы посчитали.

Ещё раз.

Потом Илья, потому что мы с Егором — не авторитет в математике.

Сумма была… не впечатляющая.

— Это всё? — спросил я.

— Это после вычета затрат на бензин, — кивнул Илья.

— То есть мы целый день пахали, рисковали жизнью, спорили с бабками…

— И заработали как за три дня разносчика газет, — закончил за меня Егор.

Мы молчали минуту.

Потом Егор сказал:

— Зато не сидели дома, как овощи.

Илья усмехнулся:

— И не пошли по лёгкому пути — что-нибудь спиздить.

Он поднял глаза на нас:

— Я рад, что мы это сделали честно.

— Я тоже, — неожиданно для себя сказал я.

Деньги были смешные.

Но это был первый раз, когда мы что-то сделали вместе и не соврали ни себе, ни другим.

— Ну что, — спросил Егор, — завтра повторим?

— Завтра дед уже не даст «Москвич», — сказал я.

— И бабки уже не будут в восторге, — добавил Илья.

Егор вздохнул.

— Ладно. Значит, это был наш первый и последний арбузный стартап.

— Зато теперь есть что вспомнить, когда будем рассказывать детям, как «поднимались с нуля», — сказали мы одновременно, а потом заржали.

Когда сейчас, через годы, я вспоминаю тот день, я понимаю, насколько мы были идиотами.

Без плана, без расчётов, без прав, без мозгов.

Но именно в этот день во мне впервые появилось странное ощущение: если с этими двумя идиотами мы возьмёмся за что-то всерьёз, мы это вытащим.

Может, не сразу, не идеально, но вытащим.

И когда мы сидели в «Лофте 17» и решали, ехать ли на похороны человека, который тогда, в юности, сказал нам: «Главное — не дрейфить», я поймал себя на том, что внутри это ощущение никуда не делось.

Да, мы поумнели, обзавелись кредитами, страхами, детьми, морщинами и привычкой пить воду вместо водки.

Но где-то глубоко под этим слоем взрослой упаковки всё равно сидели трое хлопцев, которые однажды загрузили в «Москвич» двенадцать арбузов и поехали в никуда, потому что «а вдруг получится».

И мне вдруг захотелось, чтобы это «а вдруг» в нашей жизни вернулось.

Только уже на других ставках.

С другими последствиями.

С теми же людьми.

Святой и его невысказанное

Если у каждого из нас внутри живёт какой-то зверь, то у Ильи вместо зверя сидел архивариус.

Тихий, скромный, с очками на кончике носа, который ничего не забывает и никого не прощает, хотя виду не подаёт.

Мы всегда шутили, что у Святого нет характера.

Просто ходит, молчит, иногда выстреливает такой фразой, что хочется либо обнять, либо спрыгнуть с моста.

Но это мы уже потом поняли, что «молчит» не значит «ничего не чувствует».

Это значит: «чувствует слишком много, чтобы тратить на вас каждую эмоцию».

После встречи в «Лофте 17» мы не разбежались сразу.

Сказать «едем» легко.

Жить с этим «едем» потом сложнее.

Мы ещё какое-то время сидели, обсуждая логистику: кто за рулём, кто когда может, что с работой, как объяснить жене, что нужно срочно ехать в посёлок на похороны человека, которого она никогда не видела, но который, по сути, сделал из тебя хоть кого-то.

— Ты ей скажи честно, — посоветовал я Егору. — «Любимая, это важный для меня человек».

— Ага, — фыркнул он. — И сразу получу: «А я что, не важная?»

— Ты скажи: «Ты важная. Он — ранняя версия меня. Надо закрыть баги», — вмешался Илья.

— Вы оба идите в жопу, — резюмировал Егор, но я видел, что мысль ему понравилась.

Мы разошлись ближе к ночи.

У метро я остался один, и меня впервые кольнуло:

А точно ли я хочу туда возвращаться?

Посёлок был для меня не просто точкой на карте.

Это как старый телефон, где в памяти тысячи сообщений, и почти каждое ты бы сейчас удалил, но тогда писал их дрожащими пальцами.

Пока я копался в этом, телефон вибрнул.

Сообщение от Ильи:

«Завтра вечером зайдёшь ко мне? Поговорим. Надо кое-что до поездки проговорить».

Я посмотрел на экран и раскрыл рот, как будто телефон мог услышать моё «ты серьёзно?».

С Ильёй «ко мне поговорим» никогда не означало «погоняем чая и поболтаем».

Это значило: будет вскрытие без наркоза.

Я несколько секунд думал ответить ли:

«Давай уже в машине поговорим. Там, если что, можно открыть дверь на ходу и выпасть».

Но вместо этого написал:

«Зайду».

У Ильи дома никогда не было лишних вещей.

Не потому что он был модный минималист, а потому что он всегда жил так, будто в любой момент может собрать рюкзак и уйти.

Комната, в которой он снимал однушку, была смесью кельи и кабинета психотерапевта: кровать, стол, стул, полка с книгами, кружка, ноут.

Никаких фигурок, рамочек «мы на море», никаких «живи, смейся, люби» на стене. Слава богу.

Я зашёл, снял кроссовки, огляделся.

— Чё-то у тебя всё как в съёмках передачи «Жизнь после развода», — сказал я.

— Главное, что не «Жизнь после обыска», — ответил Илья из кухни.

Он вышел с двумя кружками.

Чай.

Не пиво, не кофе, не вино.

Чай, мать его.

— Ты когда-нибудь нарушишь образ? — спросил я.

— Я уже нарушаю, — сказал он. — Ты здесь.

Мы сели за стол.

Обычный, старый, с потёртой столешницей.

На нём лежала тетрадь. Очень знакомая.

— Это что? — я кивнул на неё.

— Помнишь? — Илья подвинул ко мне тетрадь.

Я посмотрел и почувствовал, как меня укусило прошлое.

Потрёпанная синяя обложка, уголок оторван, на развороте — кривыми буквами:

«ПЛАН ЖИЗНИ. 16 ЛЕТ. ХЛОПЦЫ».

Я пальцем провёл по этим словам.

— Ты это хранил?

— А ты что думал, — Илья сделал глоток. — Я же архивариус.

Я открыл тетрадь.

На первой странице — три колонки.

«Я» (это я), «Пёс» (Егор), «Святой» (он).

Напротив каждой фамилии — список пунктов.

Наши тогдашние цели.

Наши детские манифесты, написанные после очередной ночи в гараже у того самого человека, которого теперь собирались хоронить.

— «Не работать на дядю» — прочитал я свою первую строку и криво улыбнулся. — Нормально зашло.

Ниже было:

«Заработать первый миллион до 25».

«Уехать из посёлка».

«Купить маме машину».

«Снять фильм».

«Написать книгу».

«Замутить с 2 мулатками»

— Вот это, кстати, одно ты всё-таки выполняешь, — заметил Илья, кивнув на строку «книга».

— Я не уверен, что именно так это представлял, когда писал, — ответил я. — Тогда мне казалось, что я напишу что-то гениальное, и все ахнут.

— Ты всё ещё в этом сценарии, — спокойно сказал он.

Я закрыл тетрадь.

— Ты звал меня, чтобы я покопался в собственном позоре?

— Я звал тебя, потому что перед этой поездкой мне надо кое-что проговорить. И лучше начать не с Егора. Он либо всё упростит до «да херня», либо начнёт шутить.

— А я, значит, идеальный вариант: и драму разгоню, и в себя всё впитаю, — усмехнулся я.

— Ну да, — сказал он. — Ты же у нас всегда был главным сценаристом.

Я поставил кружку.

— Ладно. Давай без танцев. Что у тебя там?

Он опёрся ладонями о край стола, помолчал, будто выбирая, где вскрывать.

— Я не просто так сказал в баре, что недоволен тем, что молчал всю жизнь, — начал он. — Это не красивая фраза. Это факт.

— Ты никогда не молчал, — возразил я. — Ты всегда говорил по делу.

— Вот именно, — тихо сказал он. — По делу.

Только и говорил.

Он поднял на меня взгляд:

— Ты знаешь, каково это — быть «разумным» в семье, где всем выгодно, чтобы ты молчал?

Я замолчал.

— Расскажи, — сказал я.

В детстве у Ильи дома всегда было два состояния:

либо тишина, от которой закладывало уши,

либо скандал, от которого дрожали стены.

Его отец был тем самым человеком, о которых потом говорят: «жёсткий, но справедливый».

Только справедливость там чаще была про него самого.

Он мог опоздать, он мог сорваться, ему можно было хлопнуть дверью, ему можно было не извиняться.

Мать Ильи была вечной усталостью в халате.

Тихая, тонкая, с потухшими глазами.

Человек-фильтр, который стоял между отцовскими вспышками и ребёнком, пока сам не сгорел.

Илья никогда об этом сам не рассказывал.

Мы знали только обрывки:

«опять батя орал»,

«мать легла с головой под подушку»,

«я пошёл гулять, чтобы никого не убить».

Сейчас он говорил по-другому.

Без привычной иронии.

Без защиты.

— Я рос в доме, где говорить правду было опасно, — сказал он. — Если ты говоришь, что тебе плохо, ты «не мужик». Если ты говоришь, что с батей что-то не так, ты «не уважаешь отца». Если ты защищаешь мать, ты «лезешь не в своё дело».

Он вздохнул.

— Поэтому я научился молчать. И наблюдать.

— А нас зачем терпел? — спросил я.

Он слегка улыбнулся.

— Вы были лучшим сериалом, который у меня был. А ещё… — он замялся, — рядом с вами я мог быть честнее. Хоть чуть-чуть.

Я почувствовал, как голос где-то внутри садится на корточки.

— Помнишь, — продолжил Илья, — тот день, когда мой отец первый раз исчез?

Я помнил.

Тогда мы ещё не понимали, чем закончится эта история, но начало выгравировалось.

Это был октябрь.

Сырой, серый, с плесенью на небе.

Мы сидели у подъезда, курили дешёвые сигареты, которые Егор «выбил у жизни», то есть спёр у старшего брата.

Илья вышел из подъезда медленно.

Без куртки, в одной толстовке.

Лицо белое, как мел.

— Чё ты, как вампир? — спросил Егор.

Илья сел рядом, посмотрел на дальнюю точку, где заканчивалась дорога и начинались поля.

— Батя ушёл, — сказал он.

— В магазин? — не понял я.

— Нет, — сказал Илья. — В магазин он ходит без трёх пакетов.

А сейчас собрал всё и ушёл.

Мы замолчали.

— И что твоя мать? — спросил Егор.

— Сказала: «Не мешай ему».

Один короткий диалог, который тогда показался просто очередной бытовой драмой.

Сейчас Илья говорил об этом уже по-другому.

— Тогда я впервые понял, что в нашей семье правда никому не нужна, — сказал он. — Я видел, как мать смотрит на дверь. Я видел, как она делает вид, что всё нормально. Как говорит соседке: «Да так, дела».

Он сжал кружку.

— И я сделал то же самое. Я вышел к вам и тоже сделал вид, что всё ок.

— Ты не обязан был… — начал я.

— Обязан, — перебил он. — Ребёнок всегда обязан. В своей голове. Сохранить видимость. Не раскачивать лодку. Не устраивать сцен. Быть «адекватным».

Он усмехнулся.

— Вот так и формируется будущий Святой: человек, который всё понимает, но ничего не говорит. Чтобы никому не было неудобно.

Я поймал себя на том, что сжимаю кулаки.

— А потом он же вернулся? — спросил я.

— Да, — кивнул Илья. — Через неделю. Пьяный, счастливый, как человек, который съездил на курорт. Но официально он был «на работе».

Мать ни слова не сказала.

Я тоже.

Он перевёл взгляд на меня.

— И знаешь, что самое страшное? Не то, что он ушёл.

А то, что когда он вернулся, я испытал облегчение. Настоящее.

Как будто всё стало «как раньше».

— Это нормально, — сказал я.

— Нормально — да, — согласился он. — Но это и есть ловушка. Ты привыкаешь радоваться тому, что тебя снова ставят на место.

Он помолчал.

— С тех пор у меня выработался рефлекс: если слишком больно или страшно — молчи. Подождёшь, пока пройдёт.

— Не прошло, — тихо сказал я.

— Не прошло, — подтвердил он.

Мы сидели, и у меня было странное ощущение, что я попал в ту самую «мужскую терапию», над которой обычно шутил.

— И к чему ты сейчас всё это ведёшь? — спросил я. — Ты же не просто решил показать мне внутренности.

— К тому, — сказал Илья, — что поездка в посёлок для меня не только про похороны. Она про то, что я больше не хочу молчать.

— О ком?

Он посмотрел на меня пристально:

— О вас. О себе. О том, как мы живём.

Я отвернулся на секунду.

Это был тот редкий момент, когда хотелось резко пошутить, перевести тему, сделать вид, что ничего серьёзного не происходит.

— Смотри, — продолжил он мягче, — мы с тобой всегда играли роли. Ты — умный драматург, который всё объяснит и красиво разложит. Егор — прямой камень: «бей или беги». Я — тот, кто всех «понимает» и «принимает».

— И это плохо?

— Это удобно, — сказал он. — Но это не живо.

Он наклонился вперёд, опёрся локтями о стол.

— Я заебался быть удобным.

В его устах это «заебался» прозвучало, как выстрел.

Он матерился редко. И если матерился, то это было не украшение речи, а диагноз.

— Ты хочешь, чтобы мы поехали туда и ты там устроишь всем эмоциональную казнь? — попытался я упростить.

— Нет, — покачал он головой. — Я хочу, чтобы мы поехали туда и перестали жить так, как будто нам всё навязали.

— Работу, отношения, себя?

— Всё, — кивнул он. — Нас учили терпеть. И мы научились.

Настолько хорошо, что перестали понимать, где заканчивается жизнь и начинается выживание.

Он сделал паузу.

— И самое страшное — мы начали терпеть самих себя.

Я откинулся на спинку стула.

— Мне кажется, ты читаешь мои мысли и выдаёшь их как свои.

— Я читаю не мысли, — сказал он. — Я читаю лица.

Он выдержал паузу.

— Я вижу, как ты смотришь на свою жизнь. Как на плохо написанный сценарий, который стыдно выкинуть, потому что слишком много страниц.

Я скривился:

— Неприятно, но честно.

— Я вижу, как Егор держится за свою «правильность», потому что иначе придётся признать, что ему страшно. Что он не понимает, как быть отцом, мужем, мужчиной одновременно.

Он поднял взгляд к потолку.

— А себя я вижу как человека, который всю жизнь делает вид, что ему «нормально», чтобы никому не мешать.

Мы молчали.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Для начала, — сказал Илья, — поехать туда не как «взрослые, которые всё пережили», а как те пацаны, которые однажды пообещали друг другу, что будут рядом.

Он посмотрел на меня:

— Я хочу честно поговорить с вами обоими. По одному. До поездки. Без бара, без шума, без шуток.

— Меня ты уже вскрыл, — сказал я. — Потом Егор?

— Да, — кивнул он. — Но с тобой сложнее.

— Это ещё почему?

— Потому что ты умеешь красиво прятаться за словами.

Я усмехнулся:

— Называй вещи своими именами. Я профессиональный пиздобол.

— Ты профессиональный рассказчик, — поправил он. — А это очень тонкая форма самообмана. Можно так заплести историю, что сам в ней заблудишься.

— И ты решил завести меня на свет божий?

— Я решил хотя бы включить фонарик, — сказал он.

— Скажи честно, — продолжил он через минуту, — тебе страшно туда ехать?

Я посмотрел на кружку.

— Да.

— Чего именно боишься?

— Что увижу сам себя. Там.

Которым должен был стать.

И пойму, что всю жизнь прожил как не тот персонаж.

— Это не так работает, — спокойно сказал Илья. — Там ты увидишь не того, кем должен был стать. А того, кем хотел быть тогда.

— И что, легче станет?

— Нет, — признался он. — Но станет честнее.

Он наклонил голову:

— Ты же сам хотел книгу, которая «по-настоящему», да? Без глянца, без мотивационной хуйни.

— Хотел, — вздохнул я.

— Тогда начни хотя бы с того, что главного героя в своей жизни перестанешь писать как статиста.

Я хмыкнул.

— Звучит как название главы, — признал я.

— Пиши, — кивнул он на тетрадь. — Допиши.

Я открыл «План жизни. 16 лет. Хлопцы».

Мой список выглядел, как письма из дурдома: миллион, фильм, машина для мамы, «никогда не работать на дядю, мулатки».

Я взял ручку.

Под последней строкой написано было:

«Быть собой, а не тем, кем удобно быть другим».

Я уставился на неё.

— Это кто написал? — спросил я.

— Ты, — ответил Илья. — Я тогда ещё удивился. Ты много шутил, но иногда выдавал такие штуки, как старый дед.

— Я не помню этого, — сказал я.

— Я помню, — ответил он.

Я замолчал и дописал: «и не забыть, кто такие Хлопцы».

Илья улыбнулся уголком губ.

— Вот, — сказал он. — Уже теплее.

— Слушай, — спросил я, — а у тебя что там было в шестнадцать?

Он забрал тетрадь, листнул.

Его колонка была короткой:

«Перестать бояться отца».

«Защитить мать».

«Уехать».

«Никогда не жить с человеком, который меня боится».

Я сглотнул.

— Как успехи? — спросил я тихо.

— Первая строка не до конца, — ответил он. — Вторая не успел. Третью выполняю до сих пор. Четвёртая…

Он пожевал губу.

— Четвёртая стала главным фильтром по жизни.

— И как результат?

— Я один, — честно сказал он. — Но хотя бы не живу с человеком, которому страшно от моего настроения.

Я кивнул.

— Слушай, Святой, — сказал я, — а кому ты всё это раньше рассказывал?

Он посмотрел на меня спокойно:

— Никому.

— То есть я сейчас премиум-подписка?

— Скорее, бета-тест, — усмехнулся он.

Мы ещё какое-то время сидели молча.

Чай остыл, на подоконнике темнело.

— Когда ты собираешься с Егором говорить? — спросил я.

— Завтра, — сказал он. — Я к нему зайду.

Я представил эту сцену: Илья приходит к Псу домой, где ребёнок, жена, тарелки, мультики на фоне, и говорит: «Сядь, поговорим».

— Он тебя пошлёт, — сказал я.

— Возможно, — кивнул Илья. — Но потом всё равно скажет «да».

— На что?

— На то, что мы поедем не просто «на похороны».

Он встал, подошёл к полке, вытащил ещё одну тетрадь.

— Что это? — спросил я.

— Мои записи, — сказал он. — Я давно кое-что планирую.

Я скосил глаза:

— Ты что, тоже роман пишешь?

— Нет, — ответил он. — Я пишу, как не сойти с ума.

Он вернулся за стол, открыл тетрадь.

Страницы были исписаны мелким почерком.

Заголовки:

«Как мы врём себе».

«Как нас ломали в детстве».

«Как мы делаем вид, что всё нормально».

— Ты психотерапевт что ли тайный? — спросил я.

— Я просто не хочу умереть с мыслью, что промолчал, — сказал он.

Он посмотрел на меня:

— И когда мы поедем в посёлок, я хочу кое-что предложить вам.

— Что именно?

Он закрыл тетрадь.

— Считай, интрига до четвёртой главы, — усмехнулся он. — Не всё сразу.

Я закатил глаза:

— Ненавижу, когда ты делаешь из жизни сценарий.

— Ты сам этим болеешь, — напомнил он.

— Тем более ненавижу, когда меня зеркалят, — буркнул я.

Мы встали.

Я накинул куртку.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо за сеанс. Жду счёт.

— С тебя — одно, — сказал он.

— Чё ещё?

— Когда поедем, не играй там из себя «всё знаю, всё понимаю». Будь просто собой. Даже если ты сам ещё не знаешь, что это значит.

— Это ты слишком многого хочешь, Святой, — вздохнул я.

— Я просто устал дружить с вашими масками, — тихо ответил он. — Я хочу поехать туда с теми самыми пацанами. С Хлопцами.

Когда я вышел в ночь, воздух показался тяжелее.

Но внутри было странное чувство:

будто кто-то сдвинул шкаф, за которым годами копилась пыль.

Да, стало грязно.

Да, стало видно, сколько там всего.

Но в первый раз за долгое время мне захотелось не закрыть глаза, а включить свет.

Телефон снова вибрнул.

Сообщение от Егора:

«Святой завтра ко мне ломится. Ты его к чему готовишь, Чердак?»

Я усмехнулся.

«К правде. Держись, Пёс. Это больно, но, говорят, полезно».

Ответ пришёл почти сразу:

«Ладно. Если что — похоронишь меня рядом с тем, кого едем проведать».

Я убрал телефон и пошёл домой.

Нас хоронят не землёй. Нас хоронят ложью. Сначала мелкой, потом ежедневной.

И в какой-то момент ты уже не живёшь. Ты просто не споришь.

День, когда Пёс решил стать мужчиной

У каждого мужика есть день, о котором он никогда не рассказывает всё до конца.

Произносит пару фраз, шутку, максимум намёк.

А остальное носит как шрам под одеждой: вроде не видно, но зудит при смене погоды.

У Егора этот день случился в девятнадцать.

И начинается он, как почти все наши великие трагедии, с баб и понтов.

Тогда посёлок жил летом.

Днём все изображали работящих людей, ночью включали внутри себя животное и улицу.

В тот август сюда на каникулы приезжали «городские девочки».

Не те, что из райцентра, а настоящие: из большого города, с маникюром, телефоном подороже родительской «девятки» и выражением лица «я временно среди дикарей».

Одна из таких и стала эпицентром катастрофы Егора.

Звали её Алёна.

Она была из тех, кто не особенно красив лицом, но так двигается, что мозг отключается, а остальное тело говорит: «Подписывай всё, потом разберёмся».

Мы увидели её у магазина.

Короткие шорты, майка, хвост, наушники в ушах, взгляд поверх всех.

— Всё, — сказал Егор, — я женился.

— Опять? — спросил Илья.

---

— На этот раз серьёзно, — сказал Егор. — Вы видели, как она на меня посмотрела?

— Она смотрела сквозь тебя, — уточнил я.

— Это потому, что она ещё не знает, кто я, — уверенно сказал он. — Сейчас узнает.

Он поправил футболку, втянул живот, хотя тогда у него ещё не было чего втягивать, и пошёл к ней.

— Ставлю десятку, что опозорится в первые три фразы, — сказал я.

— Ставлю двадцатку, что он не заметит, — ответил Илья.

Мы сели на лавочку и включили внутреннюю трансляцию.

Егор подошёл, встал напротив Алёны, мягко ровняющейся на уровне его плеча.

— Привет, — сказал он.

Она посмотрела на него как на фоновый шум.

— Я Егор, — сообщил он. — Тут главный по безопасности.

Я чуть не подавился воздухом.

— Что это за должность такая? — тихо спросил Илья.

— Это когда ты не работаешь, но всем объясняешь, кто тут главный, — ответил я.

Алёна вынула один наушник.

— И что? — спросила она.

— Ну… если что, к тебе никто не подойдет… ну, кроме меня, — сказал он. — Я типа гарантия.

Она улыбнулась уголком губ.

И это была та улыбка, из-за которой потом мужчины покупают айфоны в кредит и квартиры на родителей.

— Я сама разберусь, кто подходит, — сказала она. — Но спасибо, что предупредил.

Егор слегка сбился с шага, но не сдался.

— Ты тут надолго?

— До конца лета, — ответила она. — У бабушки.

— Повезло бабушке, — сказал он.

Я зажмурился.

— Всё, я снимаю ставку, — прошептал я. — Это уже тяжёлый случай.

Но, как ни странно, Алёна не закатила глаза, не послала его.

Просто чуть наклонила голову и посмотрела на него повнимательнее.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Как?

— Как будто играешь героя в кино.

Он задумался на секунду.

— Не всегда, — сказал он. — Только когда рядом кто-то… интересный.

Это было сказано так искренне, что даже мне захотелось поверить, что он не идиот.

Алёна хмыкнула.

— Ладно, герой. Если хочешь пообщаться, приходи вечером на стадион. Тут, кажется, кроме футбола и песочницы ничего нет.

И вставила наушник обратно.

Егор повернулся к нам с лицом человека, подписавшего контракт с «Миланом».

— Она меня позвала, — сказал он.

— Она позвала тебя на стадион, — уточнил Илья. — Туда ещё с десяток таких придут.

— Не порть момент, Святой, — отрезал Егор. — Это судьба.

Вечером на стадионе было всё, как всегда: резиновый круг, по которому бегать никто не бегал, зато все по нему ходили;

ворота без сетки;

три скамейки, на которых решались судьбы мира.

Алёна сидела на самой дальней, в компании ещё двух девчонок.

Все трое выглядели так, словно на минуту вышли из клипа, чтобы подышать воздухом провинции.

— План какой? — спросил я Егора.

— План простой, — сказал он. — Сейчас подхожу, забираю её из этой стаи, мы гуляем, разговариваем, она понимает, что я лучший мужчина её жизни, и всё.

— Ты в курсе, что у неё, скорее всего, есть парень в городе? — вставил Илья.

— Тем более, — ухмыльнулся Егор. — Ей нужен кто-то живой.

— Ты не живой, ты трёхмерный мем, — сказал я.

— Зато с мышцами, — парировал он.

Он пошёл к ней.

Мы с Ильёй не стали подходить близко: не хотелось мешать его падению.

Егор подошёл, сказал что-то.

Алёна засмеялась.

Потом встала.

Они отошли к ограде стадиона.

— Смотри, — сказал Илья, — он впервые не делает дебильных жестов руками.

— Это потому что ему страшно, — заметил я.

Мы наблюдали, как они разговаривают.

Всё выглядело… неожиданно нормально.

Она что-то рассказывает, он слушает, иногда перебивает, шутит, но не слишком.

Даже спину ровно держит.

Минут через двадцать она взяла его за руку.

Я сжал зубы: в этом было что-то неправильное.

Слишком быстро.

Слишком легко.

— У меня плохое предчувствие, — сказал я.

— У тебя всегда так, когда не ты главный, — заметил Илья.

— Возможно, — признал я.

Через полчаса они ушли со стадиона вдвоём.

— Мы за ними? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Илья. — Пусть хоть раз проживёт что-то сам.

На следующий день Егор пришёл к нам на площадку с таким лицом, будто его только что приняли в сборную.

— Ну? — спросил я.

— Ну, — сказал он.

— Это всё твой отчёт? — уточнил Илья.

Егор поёрзал, почесал шею, оглянулся — как будто где-то тут были скрытые камеры.

— Короче, — начал он. — Мы гуляли.

Потом пошли к речке.

Посидели.

Поговорили.

— Потом? — прищурился я.

— Потом… — он выдержал драматическую паузу. — Потом я перестал быть мальчиком.

Он посмотрел на нас, ожидая либо криков радости, либо фанфар.

Я просто сел глубже на лавку.

— Где? — спросил Илья.

— В смысле?

— Место действия, Пёс, — уточнил он. — Локация.

— В кустах недалеко от речки, — гордо сказал Егор. — Романтика, природа, всё дела.

— Ты серьёзно считаешь, что кусты у речки — это романтика? — спросил я.

— Там луна отражалась, — обиделся он. — Атмосфера была.

Мы переглянулись с Ильёй.

— Ну и как? — спросил Святой.

Егор пожал плечами.

— Нормально. Быстро. Я думал, будет как в кино, знаешь: музыка, вздохи, всё это.

А вышло… как проверка тормозов у старой «шестёрки».

— Поздравляю, — сказал я. — Ты лишился иллюзий и невинности за один заход.

— Главное, что теперь я мужчина, — сказал он.

Илья чуть заметно усмехнулся.

— Мужчина — это не тот, кто успел первый забраться в кусты, — сказал он.

— А кто? — вскинулся Егор.

— Тот, кто потом не ведёт себя как дебил, — спокойно ответил Святой.

Тогда Егор не понял, что это был не укол, а предупреждение.

Через пару дней мы увидели Алёну снова.

На этот раз она сидела у магазина одна, листала телефон, пила лимонад.

Егор шёл первым, вперёд грудью.

Я сзади, Илья рядом.

— Смотри, щас подойду, — сказал Егор. — Надо обсудить, как дальше строим отношения.

— Ты уже придумал имена детям? — спросил я.

— Ипотеку закинул в калькулятор, — добавил Илья.

Егор показал нам фигу и подошёл к Алёне.

— Привет, — сказал он.

Она подняла взгляд.

И вот тут что-то было не так.

Не было той мягкой полуулыбки.

Не было «о, это ты».

Был взгляд человека, который пытается вспомнить, где тебя видел.

— Привет, — холодно ответила она.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала она. — Жарко.

— Может, сегодня опять на речку? — бодро предложил он. — Там ветерок, всё такое.

Она поставила бутылку на лавку.

— Слушай, Егор, да?

— Да, — расправил он плечи.

— Всё было нормально, — сказала она. — Но давай не будем из этого делать сериал.

— В смысле? — не понял он.

— В прямом, — сказала она. — Ты классный, забавный, всё. Но у меня парень есть. Это просто… отпуск.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то похолодело.

Я буквально видел, как её слова физически бьют Егора по лицу.

— Подожди, — он сделал шаг назад. — То есть всё… просто…

— Секс, — спокойно сказала она. — Ты же не ребёнок.

Я сжал зубы.

Илья, похоже, вообще перестал дышать.

— Для тебя — да, — медленно сказал Егор. — А для меня…

Он не договорил.

Алёна вздохнула так, как вздыхают люди, когда приходится объяснять очевидное.

— Егор, ты хороший. Но ты же понимаешь… Мы просто… повеселились.

Он молчал.

И это было страшнее, чем если бы он заорал.

— Не обижайся, ладно? — добавила она. — Так бывает.

Она встала, поправила шорты, бросила бутылку в мусорку и ушла, даже не оглянувшись.

Мы подошли к нему медленно, будто боялись спугнуть то, что в нём сейчас рвётся.

— Пёс, — осторожно сказал я.

— Не начинай, Чердак, — глухо ответил он.

— Я ничего…

— И ты не начинай, Святой, — добавил он, даже не глядя на Илью.

Мы молчали.

— Я думал… — начал он и оборвал.

— Что ты теперь мужчина, — мягко подсказал Илья.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я думал, это что-то значит, — выдавил он. — Что если ты… ну…

Если ты был с девушкой, то это уже какой-то уровень, связь, там…

Он плюнул на землю.

— А оказывается, я просто бесплатное развлечение на каникулах.

— Это не про тебя, — сказал я.

— Про кого тогда? — он резко повернулся ко мне. — Ты видел сейчас? Это я стоял как придурок, а она объясняла, что у неё в городе настоящий парень.

В глазах у него не было слёз.

Только ярость и… стыд.

— Знаешь, что самое паскудное? — сказал он. — Я даже не злюсь на неё.

— На кого?

— На себя, — резко ответил он. — За то, что поверил во всю эту херню про «особенный момент».

Илья тихо сказал:

— Но для тебя это и был особенный момент.

— А толку? — фыркнул Егор. — Получается, если для одного это особенное, а для другого — нет, то особость аннулируется.

Мы молчали.

— Это жизнь, Пёс, — осторожно сказал я.

— Если это жизнь, — отрезал он, — то жизнь — сука.

Вечером того же дня мы сидели на берегу той самой речки.

Там же, где он вчера «стал мужчиной».

Трава примята, бутылка из-под лимонада утонула наполовину в берег, комары жрали нас, как открытый шведский стол.

Егор молчал.

И это было непривычно.

— Хочешь, я скажу какую-нибудь умную хрень? — предложил я.

— Не надо, — сказал он.

— Я всё равно скажу, — вздохнул я. — Ты не стал меньше мужиком от того, что кто-то сделал вид, будто ты одноразовый.

— Я стал дебилом, который повёлся, — буркнул он.

— Нет, — вмешался Илья. — Ты стал живым.

Егор зло фыркнул:

— Сейчас начнётся: «Опыт, урок, рост». Ты это в книжке прочитал?

— Я это видел, — сказал Илья. — В отцовских глазах, у соседей, у мужиков, которые свои чувства давили до инсультов. Они тоже однажды решили, что «больше эмоций — не будет», потому что больно. И всё. Потом только пиво, телевизор и «как дела — нормально».

Он посмотрел на Егора:

— Ты сейчас на развилке. Либо ты решишь, что раз одна баба обнулила твой опыт, значит, «все они такие, нахрен чувства, буду жить головой и членом».

Либо поймёшь, что с тобой всё ок. Просто не с тем человеком случилось.

— Ты говоришь, как психолог из телека, — рыкнул Егор.

— Я говорю, как чувак, который видел, как его мать прожила жизнь с человеком, для которого её чувства были фоном, — тихо сказал Илья.

Мы замолчали.

Вода шуршала, комары гудели, где-то вдалеке гавкала собака.

— Хорошо, — выдохнул Егор. — Допустим, с чувствами всё норм.

Но объясни мне другое.

— Что? — спросил я.

— Я вчера реально думал, что это что-то важное, — сказал он. — Я сам себе говорил: «Ты мужик, ты делаешь шаг, ты её не подведёшь».

А сегодня я чувствую себя…

Он замялся, подбирая слово, которое не убьёт его остатки самолюбия.

— Использованным, что ли, — закончил он.

— Потому что так и есть, — честно сказал Илья. — Но это не про то, что ты пустой. Это про то, что она себе так разрешила.

Егор взял камень, швырнул в воду.

Круги пошли по поверхности.

— Я не хочу так больше, — сказал он.

— Как?

— Чтобы обо мне вытирали ноги и потом сказали «не обижайся, так бывает».

Он поднял на нас взгляд:

— Я, может, и туповат, но не до такой степени.

— Ты не туповат, — сказал я. — Ты просто первый раз столкнулся с тем, что у людей могут быть разные сценарии про одно и то же.

— Я не сценарист, я по жизни, — проворчал он.

Илья тихо усмехнулся.

— Вот именно.

Мы тогда сидели до темноты.

Без пафоса, без клятв, без «мы всегда будем вместе».

Егор в какой-то момент сказал:

— Ладно. Похрен. Если уж быть мужиком, то не из-за кустов, а из-за того, как я живу.

— Это как? — спросил я.

Он посмотрел на свои руки, сжал пальцы.

— Чтобы если я кого-то выбираю — я не делал вид, что мне всё пофиг. И чтобы если меня выбирают — это было не потому, что я под руку подвернулся.

Я усмехнулся:

— Звучит как план.

— Записывай, Чердак, — добавил Илья. — Потом пригодится.

Я тогда не понял, насколько эти слова для него важны.

И насколько сильно он потом сам же их предаст.

Спустя годы, сидя в «Лофте 17», я смотрел, как Егор листает в телефоне список своих задач:

«Купить смесь», «Заплатить за садик», «Забрать форму из химчистки», «Не забыть поздравить тёщу».

Он пил воду маленькими глотками, как человек, который слишком долго пил всё остальное.

— Слушай, Пёс, — сказал я, когда Илья на пару минут отлучился ответить на звонок. — Ты помнишь ту ночь у речки?

Егор не сразу понял, о какой из десятков наших ночей я.

Потом усмехнулся:

— Где я решил, что стал мужчиной, а через день понял, что просто дал себя поиметь?

— Ну, можно и так сформулировать, — кивнул я.

Он положил телефон на стол, посмотрел на меня.

— Помню, конечно. Такие вещи не забываются.

— И чё ты тогда для себя решил?

— Что больше не позволю никому так со мной, — сказал он.

— И как успехи?

Он рассмеялся.

Коротко, сухо.

— Я женился, если что.

— Да я не про это, — сказал я. — Я про то, даёшь ли ты себе право быть тем самым пацаном у речки, которому больно, или всё зажал внутри и ходишь теперь как «всё по плану»?

Он повёл плечами, будто проверяя, не давит ли где-то броня.

— Я тогда решил, что больше не буду включать «всё серьёзно» раньше, чем человек докажет, что он вообще рядом надолго, — сказал он. — А в итоге…

Он помолчал.

— В итоге я живу с женщиной, с которой вроде как всё правильно: расписались, ребёнок, кредитов нет, скандалов нет.

А иногда смотрю на неё и думаю: «А мы вообще друг друга выбирали? Или просто так сложилось?»

Он не успел договорить, потому что вернулся Илья.

И я поймал себя на мысли, что история, начавшаяся с кустов у речки, очень сильно влияет на то, как Егор сейчас смотрит на жену за кухонным столом.

И что день, когда он решил стать мужчиной, до сих пор не закончился.

Он всё ещё длится.

Просто локации сменились: вместо кустов — кухня, вместо Алёны — жена, вместо речки — детская кроватка ночью.

В тот августовский вечер мы с Ильёй провожали Егора до дома.

Он шёл чуть впереди, руки в карманах, плечи напряжённые.

— Ты понимаешь, что это был твой первый удар по самооценке, — сказал я.

— Это был не удар, — ответил он. — Это был погранконтроль. Мне просто поставили штамп: «Добро пожаловать во взрослую жизнь, уёбок».

— И что ты вынес?

— Что «никогда» — очень плохое слово, — сказал он. — Я тогда сказал себе: «Никогда больше не буду так открываться».

— А сейчас?

Он немного помолчал.

— Сейчас я понимаю, что если совсем не открываться — тоже говно, — сказал он. — Ты вроде как целый, но внутри всё гниёт.

Илья кивнул, будто именно этого ответа ждал.

— Ну вот, — сказал он. — Уже какая-то польза от твоей «взрослости».

Когда мы подняли тему поездки на похороны, я видел тот же взгляд в его глазах, что тогда, после разговора с Алёной: смесь злости, стыда и упрямства.

— Ты реально хочешь всё там ковырять? — спросил он у Ильи теперь, уже в баре. — Детство, гараж, этого…

Он назвал имя того, кого нам предстояло хоронить.

— А ты как хотел? — спокойно спросил Илья. — Просто съездить, постоять, кинуть горсть земли и дальше «как-нибудь» жить?

— А что плохого в «как-нибудь»? — взвился Егор. — У половины страны так.

— У половины страны и лица нет, — спокойно ответил Святой. — Только маска «я мужик, мне норм».

Он посмотрел на нас обоих:

— Мы уже были пацанами, которых поимели — кто в кустах, кто в семьях, кто на работе. Было бы неплохо хотя бы раз самим решить, какими мужиками мы станем.

Я посмотрел на Егора.

И увидел, как он выбирает между привычным «да хрен с ним, всё само рассосётся» и тем, что реально страшно: поехать туда не как тот самый «главный по безопасности», а как живой человек.

— Если уж становиться мужчиной, — сказал я, — давай хотя бы не в кустах.

Он посмотрел на меня, хотел огрызнуться. Но не стал.

— Ладно, Чердак, — выдохнул он. — Ты тогда был при мне, когда меня по факту сделали клоуном. Будешь теперь при мне, когда я перестану вести себя как клоун.

— Неприятная работа, — сказал я. — Но кто-то же должен.

— А я, — добавил Илья, — буду тем, кто напомнит вам, что «мужик» — это не звание за секс и свадьбу, а то, что остаётся, когда всё это отнять.

Мы синхронно скривились.

— Ненавижу, когда ты так говоришь, — сказал Егор.

— Значит, попал, — спокойно ответил он.

История про кусты у речки закончилась тогда быстро и грязно.

История про то, как Егор станет мужчиной по-настоящему, только начиналась.

И смешнее всего было то, что старт этой истории лежал не впереди, а позади.

В посёлке, который мы все давно записали в «прошлое».

И, как водится, именно туда нам теперь и предстояло вернуться.

Похороны, которые всё перевернули

Поездка в посёлок началась с того, с чего у нас обычно начинается всё важное в жизни: с херовой организации.

— В девять выезжаем, — написал Илья в общий чат. — Чтобы без «пять минут», «я сейчас», «выхожу».

— В девять утра? — переспросил Егор. — У нас что, война?

— У нас похороны, — ответил Святой. — Не корпоратив.

Я читаю это всё в полусонном состоянии, смотрю на время: 07:41.

Мозг говорит: «Вставай, надо собираться».

Тело отвечает: «Пошёл нахрен, мы только легли».

Но сама идея проспать собственный рейс в прошлое показалась настолько жалкой, что я, ругаясь, всё-таки вылез из кровати.

Мы договорились встретиться у торгового центра на выезде из города.

Егор обещал «нормальную машину», Илья обещал «нормальный разговор», я обещал молчать, пока не разберусь, хочу ли я вообще в это ввязываться.

Егор приехал первым.

Естественно, не потому что организованный, а потому что боялся, что мы потом будем его ждать и всю дорогу это припоминать.

Машина у него была с характером: чёрный кроссовер, слегка грязный, с детским креслом на заднем сиденье и наклейкой «Ребёнок в машине».

Смешной контраст с тем Егором, который раньше лепил на заднее стекло «NO FEAR (Без страха)» и реально в это верил.

Я подошёл, кинул сумку на заднее сиденье.

— Что взял? — спросил он, кивая на сумку.

— Немного вещей, — сказал я. — Футболка, худи, трусы, зарядка.

— Зарядка — это святое, — кивнул он. — Без трусов как-нибудь, а без зарядки никак.

— А ты?

— Я — машину, свои нервы и пачку влажных салфеток, — сказал он. — Остальное, как всегда, по ходу разберём.

Подошёл Илья.

С рюкзаком, как будто едет не на день, а в экспедицию.

— Ты что, в горы собрался? — спросил Егор.

— В посёлок, — ответил Илья. — Это опаснее гор.

Мы переглянулись.

Что-то было этим утром неправильным: слишком ясное небо, слишком мягкий ветер, слишком много тишины внутри.

— Ну что, Хлопцы, — сказал Егор, хлопая ладонью по крыше. — Последний шанс сказать «идите вы» и вернуться спать.

— Ты хочешь, чтобы кто-то это сказал за тебя? — спросил Илья.

Егор фыркнул, сел за руль.

— Ладно, мать вашу, поехали хоронить прошлое, — сказал он. — Или оно нас похоронит, хер его знает.

Дорога до посёлка всегда была одинаковой.

Город, трасса, пара убогих заправок, перекрёсток, на котором ничего не менялось годами, поворот на «нашу» сторону — и всё, ты в той самой параллельной реальности, где время застыло, как холодец в праздничной тарелке.

Первые километры мы молчали.

Каждый делал вид, что всматривается в дорогу, пейзаж, телефон, но на самом деле все смотрели внутрь.

Егор сжал руль так, будто хотел выломать его с корнем.

— Ты нормально спал? — спросил я, чтобы разрядить повисшее.

— Есть ребёнок, — мрачно сказал он. — Я не сплю уже четыре года. Я просто иногда закрываю глаза и делаю вид.

— Романтика отцовства, — вставил Илья.

— А ты чё такой бодрый? — перекинулся Егор на него.

— Я не бодрый, — сказал Илья. — Я просто морально готовлюсь к встрече с людьми, которые всё ещё помнят нас в семнадцать.

— Зато никто не будет спрашивать: «Ну что, когда дети?» — сказал я. — У них свои внуки.

— Ты идеализируешь, — ухмыльнулся Илья. — Они будут спрашивать: «Ну что, устроился наконец? Жена есть? А чего такой худой? А чего такой уставший?»

— И «когда к нам переедешь, тут спокойнее», — добавил Егор.

Мы одновременно вздохнули.

— Может нахрен развернёмся? — предложил я. — Отправим венок по почте.

— Поздно, — сказал Илья.

На заправке остановились по классике: туалет, кофе, перекус.

Я взял американо, Илья — чёрный чай, Егор — бутылку воды и три пачки жвачки, как будто собирался заклеивать рот каждому по очереди.

— Смотри, — сказал я, когда мы вернулись к машине. — Если вдруг я начну нести философскую хрень, ты мне сразу бей по затылку.

— По затылку жалко, — сказал он. — Там последние мозги. По плечу дам.

Илья стоял, смотрел вдаль.

— Ты чего? — спросил я.

— Думаю, — ответил он.

— Опасное занятие, — заметил Егор. — Для тебя, для нас, для всех.

— Думаю, как лучше зайти, — сказал Илья. — На похороны же.

— В смысле? — не понял я.

— Мы приезжаем как кто? — спросил он. — Как трое бывших оболтусов? Как «да-да, помним его, хороший был мужик»? Как кто?

Мы переглянулись.

— А как надо? — спросил Егор.

Илья отвёл взгляд от горизонта к нам.

— Я хочу приехать туда как люди, которым он действительно изменил жизнь, — сказал он. — Не как те, кто заскочил «отметиться», а как те, кто понимают, что часть того, какие мы есть, — это он.

Я почувствовал, как в груди что-то свело.

Тот человек для нас был не просто «дядька из гаража».

Он тогда, в нашей юности, был первым взрослым, который не относился к нам как к мусору, проблеме или бесплатной рабочей силе.

Он видел в нас людей.

Это было непривычно.

В посёлок мы въехали спустя пару часов.

И, как обычно, ничего не изменилось.

Те же дома, те же дороги, тот же ветер, который гоняет по улице пыль, как бездомную собаку.

Только мы были другие.

— Ну, здравствуй, жопа мира, — тихо сказал Егор.

— Твоя родина, между прочим, — напомнил я.

— Вот именно, — сказал он. — Все травмы отсюда.

Назвать улицу «центральной» язык не поворачивался, но так она числилась.

Мы проехали мимо магазина, возле которого когда-то продавали арбузы.

Я невольно улыбнулся.

— Помнишь? — толкнул я Илью локтем.

— Помню, — сказал он. — Тогда нас тоже никто не ждал, но хоть арбузы купили.

Егор фыркнул.

— Арбузный бизнес… — сказал он. — Интересно, как сложилась судьба тех бабок.

— Сто процентов успешнее, чем у нас, — ответил я.

Дом, где жил он, был на краю посёлка.

Невысокий, старый, с крыльцом, которое мы когда-то использовали как раздевалку перед гаражем.

Во дворе — люди.

Чёрные платки, тёмные рубашки, белые рубашки, пожатые плечи, сигареты, шёпот.

Мы вышли из машины.

В этот момент мне впервые стало по-настоящему не по себе.

Как будто нас всех троих вытащили из времени и кинули обратно в кадр, который мы давно уже не собирались пересматривать.

Первыми нас заметили мужики у ворот.

Кто-то щурился, кто-то сразу узнал.

— Это ж… эти, как их… — один ткнул в нашу сторону сигаретой.

— Хлопцы, — сказал второй. — Даня… Егор… Илюха…

Меня передёрнуло.

Слово «Хлопцы» прозвучало как вызов.

Как будто нам напомнили имена, от которых мы сами давно убежали.

— Здорово, — сказал Егор, пожимая руки. — Мы… приехали.

— Вижу, что не телепортом, — сказал какой-то дядька. — Проходите, хлопцы. Он там… в доме.

Я поймал себя на идиотской мысли: а вдруг он не умер?

А вдруг все скажут: «Шутка, он в гараже»?

Но дом дышал тем воздухом, который бывает только там, где внутри лежит человек, а вокруг собрались все, кому сейчас неловко, страшно и больно.

В комнате было душно.

Шторы прикрыты, свет приглушённый, запах — смесь духов, венков и чего-то детства.

Он лежал в гробу, как все нормальные мёртвые: тихо, неподвижно, с лёгкой печатью чего-то чужого на лице.

Я никогда не понимал фраз «похоже на живого».

Он был похож на человека, который устал так, что даже мимика сказала: «Всё, отстаньте».

Я стоял, смотрел на него и понимал, что мне не хватает воздуха.

Это был тот человек, который когда-то вытащил нас из подросткового мрака.

Не лекциями, не нотациями, а тем, что просто относился к нам по-человечески.

Мы называли его «Дядя Серёга», хотя по паспорту он был Сергеем Николаевичем.

Но «Николаич» к нему не лип.

Он был просто «Серёга из гаража», который умел варить чай в старом чайнике и говорить вещи, от которых мозг сначала сопротивлялся, а потом благодарил.

Рядом с гробом стояла его жена.

Постаревшая, похудевшая, но в глазах всё та же женщина, которая когда-то сказала нам:

«Только смотрите, чтобы он вас не споил».

Она заметила нас, всмотрелась… и лицо её дрогнуло.

— Хлопцы… — сказала она одними губами.

И как-то само получилось, что первым подошёл я.

— Соболезнуем, — выдавил я.

Фраза стандартная, чужая, но другой в голове не нашлось.

— Спасибо, Даня, — сказала она. — Он вас любил. Хотя не признавался. Всё время ворчал, а потом рассказывал, какие вы…

Она замолчала, моргнула, проглотила что-то внутри.

— Какие мы? — тихо спросил Илья.

— Непростые, — сказала она. — Но живые.

Егор стоял, как будто его сюда поставили.

Большой, крепкий, сжатыми челюстями.

Ребёнок, которого только что поставили перед закрытым люком.

— Держитесь, — сказал он. — Если нужно помочь…

Она только кивнула.

Я видел, что сейчас ей всё равно, кто что говорит.

Главное, что люди есть.

Когда мы вышли во двор, Илья сел на ступеньку крыльца.

Егор пошёл к мужикам, которые уже начинали стандартный похоронный ритуал: сигареты, воспоминания, полушёпот.

Я остался между.

Как обычно: не там и не тут.

— Странно, — сказал я, присаживаясь рядом с Ильёй.

— Что именно? — спросил он.

— Что человек, который для тебя был живее половины живых, теперь просто… лежит. И все вокруг говорят так, словно он уже часть мебели.

Илья кивнул.

— Нас учили бояться смерти, — сказал он. — Но никто не учил, что делать с той пустотой, которая остаётся.

— Тебя учили? — спросил я.

— Меня учили делать вид, что её нет, — ответил он. — «Живы — вот о них думай».

Мы сидели, слушая, как во дворе переминаются люди.

Где-то плакали женщины.

Где-то смеялись — уже начались «а помнишь, как он…»

К нам подошёл мужик в мятой рубашке и с глазами человека, который недосыпает последние двадцать лет.

— Это вы те самые? — спросил он.

— Какие? — отозвался Егор.

— Которых он всё время вспоминал, — сказал мужик. — «Мои хлопцы».

У меня внутри что-то сжалось.

— Говорил, — продолжал тот, — что с вами ему интересно было. Смотрел на вас и говорил: «Вот, есть ещё толк в молодёжи, если с такими работать, а не только орать».

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.

— Ладно, не буду вам голову забивать. Хорошо, что приехали. Ему бы это понравилось.

Он ушёл.

И этот простой разговор почему-то ударил сильнее, чем вид гроба.

Я всегда думал, что мы — просто эпизод в его жизни.

Оказалось, наоборот: он был главой в нашей, а мы — заметной строкой в его.

После выноса гроба началась стандартная перестановка: люди выстраиваются в процессии, кто-то лезет ближе, кто-то скромно встаёт в хвост.

Мы оказались в середине.

Не родня, не чужие.

Как всегда: промежуточные.

Священник монотонно бухтел молитвы, ветер тянул край плаката с его фамилией, кто-то уже начинал шмыгать носом профессионально, с размахом.

Я думал о том, как много людей приходят на похороны не к человеку, а к своей собственной боли.

Каждый хоронит что-то своё.

Кто-то — мужа, кто-то — детство, кто-то — иллюзию, что всё будет «как раньше».

Мы шли за гробом по дороге, которую когда-то топтали к его гаражу.

— Помнишь, как он нас первый раз выгнал? — спросил Егор, наклоняясь ко мне.

— За сигареты?

---

— Нет, — вмешался Илья. — За то, что ты полез рулить «шестёркой» без спроса.

Я усмехнулся.

— И он тогда сказал: «Если хотите тут быть — ведите себя как люди, а не как стадо».

— И потом всё равно налил нам чаю, — добавил Егор.

— И рассказал, как его самого когда-то выгоняли, — сказал Илья.

Мы шли и вспоминали фразы, жесты, моменты.

И каждая такая мелочь гвоздями прибивала тот факт, что человека больше нет.

На кладбище я поймал себя на идиотской мысли:

«Хорошо, что хоть лето. Грязи нет».

Всё, что творится внутри, почему-то всегда прикрывается такими бытовыми мыслями.

Мозг защищается, как может.

Когда гроб опустили, священник что-то прочитал, родня кинула первые комья, я взял землю в ладонь и почувствовал, как дрожат пальцы.

— Давай уже, — тихо сказал Егор.

— Сейчас, — ответил я.

В голове всплыла его первая фраза, когда мы залезли в гараж без спроса: «Если уж вламываетесь, хотя бы здоровайтесь, лоботрясы».

И последняя, которую он сказал мне лично, когда я перед отъездом из посёлка заехал к нему попрощаться:

«Смотри, Даня. Не стань умным говном.

Умных и так хватает.

Будь лучше честным идиотом, чем хитрым хреном, который сам не понимает, кто он».

Я кинул землю.

— Спасибо, — тихо сказал я.

Не ему, себе, Богу, воздуху — не знаю.

Просто спасибо.

После кладбища всех повели в дом.

Поминки — отдельный вид ада.

Столы, салаты, спиртное, тосты, вечная трагикомедия: кто-то плачет, кто-то жрёт, кто-то шутит, кто-то пьёт за всех, кто-то молится.

Мы сели ближе к краю стола.

Перед нами — тарелки, салаты, хлеб.

Перед Егором — рюмка.

Он уставился на неё, как на старого врага.

— Будешь? — спросил я.

— В этом-то и проблема, — сказал он. — Что очень хочется.

— Но?

— Но я пообещал себе не пить… пока хотя бы не разберусь, зачем живу, — выдавил он. — А на пьяную голову это точно не пойму.

Илья кивнул.

— Можешь не пить, — сказал он. — Никто не заставит.

— Ты плохо знаешь посёлок, — буркнул Егор.

Через пару минут к нам действительно подошёл местный дядя с румяным лицом.

— Чё вы тут сидите, как на диете, — сказал он. — По рюмке за Серёгу — и дальше по совести.

Он уже собирался налить, но Егор накрыл рюмку ладонью.

— Я не буду, — сказал он.

— Ты чё, — дядя прищурился. — За мужика не выпьешь?

— Я за него жить буду, — неожиданно спокойно сказал Егор. — Этого достаточно?

Дядя завис.

Таких фраз от нашего Пса никто не ждал.

— Как хочешь, — буркнул он и пошёл дальше.

Я посмотрел на Егора.

— Это было красиво, — сказал я.

— Это было честно, — поправил Илья.

Егор молча потянулся к миске с салатом.

— Если я сейчас ещё и есть не буду, меня точно выкинут, — сказал он. — Пусть хотя бы жующим запомнят.

Тосты сыпались один за другим:

«Он был…»,

«Он всегда…»,

«Я помню, как он…»

Большинство из них были на удивление одинаковыми.

Все вспоминали, как он «помог», «подсказал», «уступил», «выручил».

Я слушал и думал: вот же сука жизнь: пока живой, все воспринимают тебя как что-то само собой разумеющееся.

Умер — и вдруг выясняется, сколько людей опирались на тебя тихо, молча, без благодарности.

— Ты заметил, — наклонился ко мне Илья, — что о нём никто не говорит плохого?

— Так нельзя же, — ответил я. — На похоронах принято делать из любого святого.

— В том-то и штука, — сказал он. — Обычно хотя бы кто-то шепнёт: «Ну, пил он, конечно…» или «по женской части гулял…».

А здесь — тишина.

— Может, он реально был нормальным, — сказал я.

— Он был живым, — поправил Святой. — И, судя по всему, умел косячить так, чтобы не ломать других. Это, кстати, редкий талант.

В какой-то момент к нам подсел мужик постарше, в очках, с лёгким южным акцентом.

— Вы, наверное, те самые Даня, Егор и Илья? — спросил он.

— А вы — пророк? — уточнил Егор.

— Я — его двоюродный брат, — сказал тот. — Он мне про вас рассказывал.

— Так часто, что вы нас знаете в лицо? — удивился я.

— Он показывал фотку, где вы в гараже на колёсах сидите, — улыбнулся тот. — Говорил: «Вот пацаны. Либо талант, либо пиздец. Пока не решил».

Мы невольно засмеялись.

— Он вообще много говорил? — спросил Илья.

— Не сказал бы, — покачал головой брат. — В основном слушал. Но если уж говорил, то по делу.

Он посмотрел на нас внимательнее.

— Он вас очень уважал, — сказал он. — Это редкость — взрослый мужик уважает пацанов.

— За что? — вырвалось у меня.

— За то, что вы не ныли, — ответил тот. — И не пытались казаться круче, чем есть. Таких он особенно уважал.

Брат ушёл, а мы зависли в этой фразе.

Не ныли. Не пытались казаться круче, чем есть.

Прекрасно.

Сейчас, глядя на свои взрослые жизни, я мог уверенно сказать:

мы этот пункт успешно просрали.

Когда народ начал постепенно расходиться, Илья встал.

— Пойдём в гараж, — сказал он.

— Его же закрыли, — ответил Егор.

— Закрыли — не значит, что он исчез, — сказал Илья.

Мы вышли со двора, прошли по знакомой тропинке.

Раньше мы по ней носились, толкаясь и матерясь.

Сейчас шли медленно, как посетители музея.

Гараж оказался на месте.

Ржавый, с облезлой краской, на воротах — новый замок.

Егор дёрнул дверь.

Понятно, не открыл.

— Ну всё, приехали, — сказал он. — Экскурсия окончена.

Илья достал из кармана маленький ключ.

Мы с Егором одновременно повернулись к нему.

— Ты из тех, кто таскает с собой сувениры из детства? — спросил я.

— Не из детства, — ответил он. — А с последней встречи.

Он наклонился, вставил ключ в маленький навесной замочек сбоку.

Тот щёлкнул.

— Основной замок только для виду, — пояснил Илья. — Он всегда так делал.

Мы молча смотрели, как ворота приоткрываются, как изнутри пахнет старым маслом, железом и чем-то… тёплым.

Внутри всё было почти так же.

Верстак, старые колёса, кресло, из которого выпадал поролон, кружка с отколотой ручкой.

Всё, кроме одного:

его.

Я прошёл внутрь, провёл рукой по верстаку.

— Как будто мы просто рано пришли, — сказал я. — И он сейчас зайдёт и скажет: «Вы чего как инвалиды тут встали?»

— Он уже сказал, — отозвался Егор. — Только по-другому.

Илья молча сел на стул.

— Я сюда иногда приезжал, — признался он. — Когда совсем было хреново.

— Один? — удивился я.

— А что я вам скажу? — посмотрел он. — «Пацаны, я поеду в посёлок, посижу в гараже с духом прошлого»?

Егор хмыкнул.

— Дух прошлого… Неплохое название для водки.

Мы ходили по гаражу, трогали вещи, как будто это могло вернуть время назад.

На стене висела старая доска, вся исписанная цифрами, схемами, обрывками фраз.

Посреди — знакомый почерк:

«ЕСЛИ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАТЬ — СНАЧАЛА ПЕРЕСТАНЬ ВРАТЬ САМ СЕБЕ».

Я провёл пальцем по этой фразе.

— Он это и нам говорил, — сказал Егор.

— И продолжает, — добавил Илья.

Мы молчали.

Илья достал из рюкзака ту самую тетрадь «План жизни. 16 лет. Хлопцы».

Положил на верстак.

— Ты что делаешь? — спросил я.

— Оставляю, — ответил он.