Бесплатный фрагмент - Камора

Камора

Первое сентября. Для многих первоклашек этот день особенный, почти священный. Родители суетятся с утра, утюжат рубашки, поправляют банты, крепко держат детей за руку, словно отпуская их в новую жизнь. Первый звонок, первый букет, первое фото на фоне школы.

Осень в Бресте начинается тепло и солнечно. Воздух пахнет сырой листвой, горьковатой пылью и надеждой. Продавцы цветов у школ деловито потирают руки — сегодняшняя выручка может составить полугодовую зарплату заводского рабочего.

Середина девяностых — время странное. Для одних — время возможностей, для других — время потерь. Уже ничему не удивляешься: жвачке Donald, огромному выбору сигарет и алкоголя, польским варёнкам «Мальвина» и турецким свитерам Boss.

Смешно думать, что всего десять лет назад всё это было недосягаемой мечтой. Не важно, рабочий ты или директор. Джинсы? Это как выиграть в лотерею. Люди на руководящих должностях могли достать эту роскошь себе или своим детям. Но даже им приходилось оказывать услуги знакомым, которые знали фарцовщика, который знал человека, способного добыть заветный кусок голубой джинсовой ткани — с неровными швами, косыми карманами и гордой этикеткой Malvina. Так называемые варёнки… Мечта, пахнущая свободой и чужой жизнью.

В этот день мама разбудила меня в восемь утра:

— Андрюша… Вставай. Пора в школу.

Школа… Слово, которое ещё год назад что-то значило. Но я, как и большинство друзей, забил на учёбу, когда по городу массово стали открываться компьютерные салоны. Сначала это были квартиры на первых этажах, затем — полуподвалы. Кооператоры быстро поняли: рухнувший железный занавес открыл неограниченные возможности для заработка. Денег можно было делать море — было бы желание.

Но, конечно, нашлись и те, кто хотел зарабатывать быстро и без вложений. Они предлагали «охрану» кооператорских бизнесов — по сути, крышевали их, обкладывая данью. Девяностые — разгул бандитизма и настоящего беспредела. Люди рвали друг друга на части, пытаясь урвать кусок пожирнее.

Я проснулся злой, разбитый, но делать было нечего — линейка так линейка. Надел джинсы,, сунул в карман пакет с надписью BOSS Умылся, съел остывший завтрак и вышел из дома.

Школа, в которую меня перевели после того, как оставили на второй год в девятом классе, находилась на окраине нового микрорайона Восток-3. В народе его давно звали «Голубым» — из-за голубизны фасадов, казавшейся чужой среди серости старого Бреста.

К тому времени в городе уже было три микрорайона Востока — первый, второй и третий. Все они вроде бы составляли один массив, но каждый враждовал с соседним. Детская логика улиц: живёшь на одном конце — уже чужак на другом. Свои и чужие определялись по подъездным стенам, по той самой «территории», где можно ходить, а где лучше не рисковать.

Я шёл к школе медленно, будто продлевая путь. Первый звонок был для всех чем-то важным… для меня же — обычный день. Никакой радости, никакого желания куда-либо идти. И всё же я шёл. Потому что так надо. Потому что иначе никто бы не понял.

Я вырос на старом Востоке — районе, который все называли Юбилейкой. Название прилипло из-за ресторана «Юбилейный» — одного из лучших в городе. Там у входа стоял швейцар в красной ливрее, будто вырванный из старого фильма, а внутри у барной стойки околачивались дамы лёгкого поведения, которые только начинали процветать в новом, дикокапиталистическом Бресте. Место было известное, шумное и, как тогда говорили, «солидное». Для меня, пацана, это был кусочек запретного мира, который и притягивал, и пугал одновременно.

На севере Юбилейки начинался Восток-2 — в народе «Красный». Думаю, понятно почему: дома цвета ржавчины и огромная вывеска старой пивнушки, тоже красная, как глаза у местных завсегдатаев. Но среди пацанов для района было ходовое название — Монтана. Так его прозвали из-за ресторана «Восток», больше напоминавшего столовку времён застоя. Почему именно Монтана — никто точно не знал. Одни говорили, что кто-то привёз модные часы «Montana» и стал барыжить ими прямо на парапете лестницы. Другие — что местные сразу начали продавать там джинсы, музыку на кассетах и всякую «запрещёнку». Ещё пару лет назад за такое можно было сесть лет на восемь с конфискацией. А теперь — достаточно было сунуть милиционеру бутылку водки и пачку сигарет. И он, как ни в чём не бывало, проходил мимо маленького стихийного рынка, где жизнь кипела вовсю.

Когда я подошёл к школе, взгляд сразу выхватил табличку «9Г». И я мгновенно понял почему. Вместо того чтобы раскидать нас, второгодников, по разным классам, дирекция решила не позориться и слепила отдельный класс для таких, как мы.

Ещё издалека было ясно: это не те мальчишки, что ходят в синеньких штанишках и с ранцем за плечами. И не те модные, у которых подмышкой пластиковый дипломат — выпросили у отцов для солидности. Это были другие. Сильнее, грубее, повзрослевшие раньше времени. Те, кто уже попробовал сигареты, дешёвый портвейн

И девчонки… Тоже не те, что в белых накрахмаленных бантиках и аккуратных косичках. Наши девчонки уже красили губы тёмной помадой, закручивали чёлки «коком» и смотрели так, будто давно понимают жизнь лучше взрослых.

9Г был сформирован из таких же, как я — второгодников. Тех, кто с лёгкостью плюнул на заветы дедушки Ленина, призывавшего «учиться, учиться и ещё раз учиться».

Но времена были другие. Не то чтобы мы были тупыми — просто школа для нас была чем-то вроде временной стоянки. Такси, пока думаешь, куда дальше ехать.

Это были юноши и девушки пятнадцати — шестнадцати лет, которые практически открыто курили при учителях. И им было плевать, что о них скажут, вызовут ли родителей, поставят ли на учёт. Родители в те годы сами толком не понимали, как жить дальше — какие уж там замечания от школы.

***

Наш класс оказался странной смесью — четырёх пацанов и шести девчонок, и только одного из всех я знал раньше. Мы познакомились с ним далеко от школьных парт — на железнодорожном вокзале, где частенько околачивались пацаны вроде нас. Там, среди запаха дизеля, перегара и горячих пирожков, мы выпрашивали или выменивали у пассажиров поезда «Берлин — Москва» баночное пиво «Факс», напиток «Каприсон» или какую-нибудь сладость. Всё это давно уже продавалось в бывшем Союзе, но большинство западных вкусняшек попадало к нам через Польшу, и литровая алюминиевая банка пива всё ещё казалась почти сказочной диковинкой.

Его звали Андрей — как и меня. И даже кличка у него была созвучна моей. Андрей-хомяк. Невысокий, плотный, с отвисшими щеками и хитрым прищуром. Его глаза всё время бегали по сторонам, оценивая окружающее так, будто он и здесь, на школьной линейке, мог что-то стащить. То ли сумочку какой-нибудь мамаши, увлечённой поправлением бантов своей первоклашке, то ли брошенный мальчишкой букет

Его взгляд метнулся, зацепил меня — и он удивлённо выкрикнул:

— О, хома! Привет! Ты чего тут?

— Да то же, что и ты, — ответил я с улыбкой.

Мы рассмеялись, пожали руки, будто не виделись годы. Хомяк тут же, по привычке сплюнув в сторону, предложил:

— Пошли покурим, а потом познакомимся с одноклассниками. А лучше — с одноклассницами! — и заржал так громко, что несколько училок обернулись.

Мы вышли за территорию школы и уселись на лавочке у ближайшего подъезда. Хомяк вытянул ноги, почесал пузо и, глядя исподлобья, спросил:

— Ну и что ты думаешь? Заканчивать школу будешь? Или положишь на неё болт и уйдёшь в свободное плавание?

Он сказал это так уверенно, будто свобода — нечто простое и доступное, стоит только сделать шаг.

— Сейчас время такое, — продолжил он, — что можно нормально подняться. Ларьки бомбить, магнитолы из тачек тырить…

«Ну и дебил», — подумал я. — «Какие нафиг ларьки?»

Но вслух сказал другое:

— Учиться желания, конечно, ноль. Но предков расстраивать не хочу. Мать сказала — если буду ходить в школу, купит компьютер.

Хомяк поднял брови, будто я сообщил ему что-то невероятное. Компьютер. А я в ту секунду сам до конца не понимал, что именно для меня важнее — этот компьютер или попытка хотя бы раз в жизни не облажаться перед родителями.

Она и так весь прошлый год чуть ли не за руку меня таскала в школу, но это не спасло от второго года. Я грустно улыбнулся, достал из кармана пачку сигарет.

— Море! — присвистнул Хомяк. — Да, родаки у тебя зачётные. У тебя же вроде всё есть — одет, обут, не то что я. И чего тебе не хватает?

— Да фиг его знает, — буркнул я и, чиркнув зажигалкой, затянулся — резко, нервно, будто дым мог выжечь всю усталость.

— Ладно, — махнул рукой Хомяк. — Харе о грустном. Пошли сначала книжки получим. А там видно будет.

Мы докурили и двинулись обратно. Линейка уже заканчивалась, над двором гремел гимн — не Советского Союза, а какой-то «независимой Республики Беларусь». Хотя кому там в верхах было не пофиг — мелодия та же, советская, только слова местами поменяли, будто это что-то решало.

Когда мы вошли в класс и заняли парты, все уже вовсю изучали друг друга косыми взглядами. Оценивающими, прикидывающими — с кем выгодно общаться. Встречают по одёжке — а уж в нашем классе это было особенно заметно.

Про синенькие штанишки я погорячился. Просто не заметил на линейке пацанчика среднего роста, в очках, с испуганным лицом, которое никак не вязалось ни с нашими кислыми минами, ни с девчачьими прищуренными взглядами. Его звали Игорь Трофимук. Он боялся девочек, боялся вообще всего. Учёба давалась туго, но родители — единственного сына — тянули изо всех сил. Им было важно одно: чтобы он закончил десять классов. А дальше, мол, батя пристроит. «Лишь бы числился» — вот и вся стратегия.

Четвёртым пацаном был высокий, белобрысый, с первыми прыщами на лбу — Юра Демидов, по кличке Данила. Тоже местный, со Старого Востока.

***

Шесть девчонок нашего класса были словно из какого-то индейского племени — яркий, вызывающий макияж, хищные начёсы, обтягивающие лосины. Все мечтали стать моделями. Им казалось, что таблица Менделеева и теорема Пифагора — лишний мусор на пути к подиуму. Мордашки симпатичные, каждая по-своему, и мы, пацаны, конечно, глаз не могли отвести. Даже у Игоря глаза засияли — слишком близко оказался запретный для него мир.

У меня же была своя девчонка. Таня. Она с родителями приехала из Воронежа и поселилась в новостройке — двадцатиэтажке через дорогу. Мы познакомились случайно, в круглосуточном ларьке на остановке. Что-то там щёлкнуло — и мы как-то сразу начали встречаться. Первая школьная любовь всё же оставляет след. И хоть девчонки из нашего класса были хоть куда, мне они интересны были только как приятные собеседницы, с которыми можно покурить на перемене или после уроков выпить пепси на лавочке. Заигрывать — да. Сближаться — нет.

Данила же с Хомяком времени не теряли. Они рванули вперёд, как два быка на красную тряпку, прямиком к самой разукрашенной — высокой, стройной, эффектной.

— Привет, я Данила, — выпятил грудь блондин.

— А я Андрей, — жуя жвачку, выдал Хомяк. Его пухлые щёки перекатывались, когда он говорил. Сразу становилось понятно, почему ему дали такую кликуху.

— Наташа, — представилась она, переводя взгляд с одного на другого, а потом задержавшись на мне.

— Я тоже Андрей, — сказал я, чуть смутившись. — Можешь звать меня Хома.

Эту погремуху я носил ещё с первого класса. У кого-то кличка прилетала за похожесть, у кого-то за характер. У меня — за фамилию. И отлипнуть от неё уже было невозможно.

***

— Андрюша, вставай в школу… — сквозь сон пробился голос мамы.

Она всегда так меня называла. «Андрюша». Иногда это жутко раздражало — шестнадцать лет всё-таки, не маленький. Но для неё я, кажется, навсегда останусь тем самым малым, который бегал по квартире в колготках и строил гараж из кубиков.

Я не огрызаясь поднялся, машинально оделся, закинул в пакет пару тетрадей — вот и весь мой школьный «багаж» — и поплёлся на кухню.

Папа уже сидел за столом. Намазывал чёрную икру на тонкий ломтик ржаного хлеба, под которым блестело жирное 85-процентное масло. Икра ложилась ровным, густым слоем. В начале девяностых такой завтрак был возможен далеко не в каждой семье. Но нам в этом плане повезло больше, мама работала главным товароведом треста столовых и ресторанов и дефицитные продукты у нас всегда были на столе.

— Привет, пап, — сказал я, садясь рядом.

Он кивнул:

— Привет. Ну что ты думаешь… Доучиваться будешь или нет?

— Постараюсь, — ответил я, хотя прекрасно понимал, что в школу ходить не собираюсь. Смысл? Какая-то бумажка с оценками? Когда перед глазами тысячи инженеров, научных сотрудников, рабочих — вчерашняя гордость страны — за одну ночь превратились в никому не нужных людей.

Они со своими дипломами, зубрёжкой, красными корочками теперь стояли на помойках, собирая стеклотару. Или, если повезло, ехали на своих убитых «Жигулях» через границу, неделями торчали на переходе, платили рэкету, чтобы им не разбили лобовое, и тянулись в Польшу — привезти что-нибудь, что можно продать на толкучке. И то, если обратно доедут. Часто ведь всё забирали по дороге — и товар, и деньги, и, если повезёт, оставляли живыми.

Я такого будущего не хотел. Но и идти на завод за копейки — тоже. Поэтому решил: пока буду делать вид, что учусь. Для мамы.

Позавтракав, я вышел на лестничную площадку, оглянулся — никого. Открыл электрощиток и достал оттуда пачку сигарет. Родители давно знали, что я курю, но бессилие — штука злая. Бить? Бесполезно. Только ненависть вырастет. Да и ругали меня редко, скорее, тяжело вздыхали.

Но я всё равно прятал сигареты. Мама иногда проверяла карманы и, найдя пачку, не задумываясь выбросила бы. Такой у неё был метод воспитания — если не можешь запретить, хоть усложни доступ.

Я открыл пачку, сосчитал, сколько осталось, прикинул — хватит ли на весь день. Сунул её обратно в карман и, закинув пакет на плечо, двинулся в сторону школы.

***

До школы было минут пятнадцать ходьбы. По дороге мне всегда попадался недавно открывшийся компьютерный салон «Бригантина». Он занимал первый этаж обычной двухкомнатной хрущёвки. Окна — в толстых железных решётках, на двери — массивный металл с магнитным замком, внутри — сигнализация. Словом, для девяностых — настоящая крепость.

Салон был оснащён компьютерами Byte, которые собирали на местном заводе БЭМЗ. Настоящий Pentium тогда был чем-то из легенд — чтобы достать его, нужно было либо чудо, либо связи, либо мешок денег. Поэтому для пацанов, которые в жизни не видели компьютера, Byte казался чем-то вроде космического корабля.

ЭВМ выглядел как клавиатура, к которой был приделан блок питания. Никаких мониторов — вместо них «Бригантина» использовала обычные телевизоры. Byte не имел физической памяти: выключил — и всё, что делал, исчезло. Сохранить что-либо можно было только на дискету, но пишущий дисковод стоил столько же, сколько и сам компьютер, поэтому в салоне его не было.

Игры загружали через магнитофон. Нужно было подключить его проводами, вставить кассету, нажать «Пуск» — и ждать. Из телевизора в этот момент вырывался жуткий, режущий уши звук, похожий на мучительный писк умирающего робота. Это игра загружалась в логическую память. Процесс длился минут десять — пятнадцать — и далеко не всегда выходило загрузить с первого раза. Но зато когда наконец появлялась заветная надпись «Старт», сердце учащённо билось — вот он, вход в виртуальный мир.

Хозяин «Бригантины» был хитрым мужиком. Он понимал, что его основная аудитория — такие же, как я, пацаны 14—16 лет, которые вроде бы должны сидеть на уроках. Поэтому салон открывался ровно в 8:00 — в момент первого звонка в школе. И каждый раз, проходя мимо, я видел одних и тех же ребят, которые предпочитали компьютер скучным урокам.

Сегодня у здания я заметил знакомую фигуру — Вова Бидон. Он переминался с ноги на ногу, держа в руке сигарету. Его ещё называли Американцем — не зря. Его отец когда-то смотался в Штаты к дальним родственникам и вернулся нагруженный чудесами из заграничных магазинов: сладости, магнитофоны, утюги — всё, что у нас тогда казалось фантастикой.

Мы с Вовой жили в одном доме, хоть и в разных подъездах, и дружили почти с пелёнок. Он любил рассказывать, как наше знакомство началось с фразы: «Малый, а у меня есть клубничка». Я этого не помнил, но ему нравилось эту историю повторять.

Вова был высоким, худощавым, жилистым парнем, с вечно смуглой кожей — что зимой, что летом.

Он заметил меня, щурясь, вытянул сигарету:

— О, Андрюха

— Привет, — сказал я, подойдя и пожав руку Бидону. — Чего в школу не идёшь? — спросил, хотя прекрасно знал ответ.

— Да там делать нечего в первые дни, — отмахнулся Вова. — Завтра всё равно суббота. Книги вчера получил. А Харитоныч говорил, что новую игру записал.

Харитонычем мы называли хозяина «Бригантины». Маленький сухонький мужичок, всегда в коричневых брюках и безрукавке. Собственно, никто из нас так толком и не понимал, откуда у него деньги и его ли вообще этот салон. Но нас это мало волновало. Главное, чтобы он добывал новые игры.

— А что за игра? — спросил я.

— «Фортуна» называется. Сам ещё не знаю, что там делать. Но Харитоныч говорил, что очень интересная. А я всё в «Колю Минера» буду рубиться. Всё никак десятый уровень пройти не могу.

— Сколько времени? — спросил Бидон.

— Без пятнадцати восемь, — ответил я, бросив взгляд на свои часы-калькулятор.

Эти часы были не просто часами — бомба, предмет зависти всех пацанов. размером со спичечный коробок, огромный экран, мелкие кнопки калькулятора. Подарок от дяди Ашота — знакомого родителей, с которым они познакомились на Кавказе ещё в советские времена. Ашот был фарцовщиком, торговал солнцезащитными очками и джинсами, и бабки у него водились всегда. Каждый его приезд превращался для меня в праздник с подарками И, конечно, его фирменный харчо… Такого я больше нигде никогда не ел.

— Че-то Харитоныча ещё нет, — буркнул Вова.

— Сейчас будет, — сказал я. — Вон смотри, сколько учеников уже собралось.

Мы засмеялись. Ситуация была до абсурда предсказуемой: школа начинается в восемь — и «Бригантина» тоже.

Ровно в восемь Харитоныч появился, как по часам. Ему было абсолютно безразлично, почему мы не идём на уроки. Важно одно: чтобы мы приносили деньги — те самые, что родители давали нам «на обед».

Войдя внутрь, Бидон сразу занял компьютер у окна в «второй комнате» — бывшей спальне. Там стоял самый навороченный джойстик: похожий на ручку управления истребителем, три кнопки на рукоятке, две на корпусе, удобные выемки под пальцы и мягкая площадка под ладонь. Остальные джойстики были жалким недоразумением — коробочки размером с кубик Рубика, с торчащей сверху тонкой пластмассовой палочкой толщиной в шариковую ручку и единственной кнопкой размером с трёхкопеечную монету.

Бидон устроился перед телевизором и с нетерпением ждал загрузки игры. За его спиной уже столпилось человек пять пацанов. И вот наконец игра догрузилась. Вова, почти дрожа от нетерпения, вцепился в джойстик и нажал верхнюю кнопку. Ничего.

— Блин, как тут её запустить? — буркнул он, начиная нервно жать все кнопки подряд. Экран — ноль реакции.

— Харитоныч! — заорал Бидон.

— Чего случилось? — раздался голос хозяина салона.

— Да не запускается игра! Уже всё перепробовал!

Харитоныч пододвинул очки, посмотрел на экран и лениво бросил:

— А, ну всё понятно.

Он нажал F5 на клавиатуре — и игра стартанула. На экране появился то ли человек, то ли гном в монашеском балахоне, с луком в руках и капюшоном, закрывающим пол-лица. Суть игры была проста: бежать вперёд и валить монстров. Всего три жизни, зато был чекпоинт.

— Круто! — выдохнул Бидон. — Суперигра!

— Надо договориться, чтоб Харитоныч комп не выключал, пока я её не пройду, — добавил он. И был прав: только так можно было продолжать с чекпоинта, иначе каждый раз всё с нуля.

Хотя игра была вроде как новая, по сути — всё то же самое, что и раньше. В «Зенамб» надо было лететь на корабле и сбивать всё встречное. В «Кинг-Конге» — уворачиваться от бочек, карабкаться по лестницам. Принцип у всех один.

Я занял свободный комп и попросил Харитоныча загрузить мне Колю Минёра. Игра, конечно, по сегодняшним меркам — примитив полнейший, но тогда она казалась космосом.

Я был так погружён в процесс, что даже не услышал шагов.

— Здорово, Хома! — услышал я за спиной, и кто-то хлопнул меня по плечу.

Я обернулся. Передо мной стоял Денис — «Китай». Погоняло он получил за прищуренные глаза и улыбку, от которой он становился похож на китайца. Второе прозвище — «Самец» — уже пошло от фамилии. Китай был с нашего двора, один из своих. Наш костяк — человек десять — и трое уже здесь, в «Бригантине».

— Здорова! — сказал я. — И ты здесь? В школе был?

— Да вот, иду оттуда. Посидел на двух уроках — делать там нечего. Завтра, может, на границу съездим? В Брест «Фанту» завезли. Можно в очереди продать. Главное — на рэкет не нарваться, а то придётся платить.

— Да конечно можно, — сказал я.

Я отодвинул стул и мы двинули во вторую комнату, к Бидону. Китай поздоровался с ним, и мы изложили план.

— Поехали, конечно! — обрадовался Бидон. — А то у меня бабки закончились. Завтра у мамки на неделю на обед возьму. Если два раза слетаем — рублей по двести поднимем.

Домой я пришёл как будто бы «после школы». Пообедал, лёг на диван, включил телевизор и стал ждать папу — надо было попросить денег на закупку «Фанты». Хотелось взять хотя бы десяток бутылок, а лучше двадцать, но столько мне точно бы не дали.

Мама уехала в Минск в командировку на завод шампанских вин, так что рассчитывать можно было только на отца.

Он пришёл в семь. Я подождал, пока он поест, усядется в кресло с газетой — и подошёл.

— Пап, одолжи пятьдесят рублей на один день.

— Зачем тебе?

— Хотим завтра с Бидоном и Самцом на границу съездить. Фанту продавать в очереди.

— А рэкета не боишься?

— Да мы аккуратно. Они ближе к вечеру там крутятся, а мы к обеду.

Папа вздохнул, достал бумажник из внутреннего кармана пиджака, вытащил пятьдесят рублей и положил на стол.

— Смотрите там аккуратно. Если попадётесь на рэкет — заплатите. Не геройствуйте.

— Хорошо, — сказал я, взял деньги и пошёл в спальню.

***

Я проснулся около девяти — за окном белёсый брестский свет, холодный, как алюминиевый тазик. Голова ещё ватная, но внутри — предвкушение. Сегодня же на границу, фанту толкать. Надо Бидона будить.

Подошёл к телефону в коридоре, снял тяжёлую чёрную трубку.

— Алло! — откликнулся знакомый женский голос. Это была мать Бидона.

— Здравствуйте! Можно… Вову? — спросил я.

— Он ещё спит, — сухо ответила она. Слышно было, что не в духе.

— Скажите ему, как проснётся, чтобы перезвонил Андрею.

— Хорошо.

Щёлк — и тишина.

Я поставил трубку, почесал затылок. «Блин… ну мы же договорились! Ладно. Если что — поедем вдвоём с Китаем», — пробормотал себе под нос.

Набрал номер Дениса. Ситуация один в один.

— Он спит ещё, — сказала его мать.

— Зашибись… — выдохнул я и бросил трубку.

Ну ё-моё. Ладно, чёрт с ними. Надо позавтракать и идти за Фантой.

Через час, так и не услышав ни одного звонка, я накинул ветровку, выскочил из квартиры, шлёпая кроссовками по лестнице, и выбежал во двор. Свежий воздух бодро ударил в лицо.

И тут же увидел двух знакомых силуэтов — братья Кузьмуки. Старший — Саша- Джон, мрачный, в старой джинсовке. Младший — Сеня, хитрый как хорёк, вечно прищуренный. Оба — с Украины, из деревни Выживка, за это их и звали Выжвами.

— Привет, Хома! — крикнул Сеня, ухмыляясь. — Ты куда это с утра пораньшу гоняешь?

Я вкратце рассказал про вчерашний план с Бидоном и Самцом.

Джон фыркнул:

— Да они сегодня до обеда храпеть будут. Я их видел — тянулись в сторону юбилейки. Сто пудов, за винишком.

Он говорил медленно, как будто каждое слово выжимал.

— Давай мы с тобой рванём, — предложил Сеня. — Всё равно ты один остался. Чего тянуть?

— Ну… поехали.

И мы втроём двинулись к магазину «Брест». Асфальт ещё был мокрый от утренней росы, двор пустой, только где-то вдалеке гавкал пёс.

Шли молча — каждый думал о своём.

Но чувствовалось: день будет движовый.

***

Магазин «Брест» выделялся на фоне серых, ещё советских коробок — новый, двухэтажный, стеклянный, будто из другого времени. С торца шумел пивной бар: мужики уже с утра тянули «Жигулёвское», дым стелился по лестнице. На первом этаже — застывшее прошлое: игровые автоматы «Снайпер», «Морской бой», «Баскетбол», с облезшими кнопками и визгливыми экранами. Рядом — овощной, где пахло капустой и сырыми ящиками.

На втором — огромный продуктовый зал, яркий, как космос.

Там мы и закупились.

На мои 50 рублей выходило ровно десять бутылок Фанты — новые яркие бутылки. Сеня с Джоном, переглянувшись, взяли пятнадцать — скинулись пополам. У них всегда было чуть больше денег, чем у всех остальных. Не то чтобы честно — но так было всегда.

Теперь стояла главная задача — добраться до самой границы, а не просто встать в конец очереди. Там, в городе, никто не купит у тебя фанту за тройную цену. Зато у самой границы, где машины стояли в чистом поле, в грязи, по трое суток не двигаясь — Там люди уставшие, промёрзшие, злые, жаждущие хоть чего-то холодного и сладкого.

Но там же паслись и рэкетиры. Настоящие, не пацаны из двора. С ножами, битами, связями. Они контролировали всё, что продавалось у границы. Каждый продавец платил — по-честному, Тебе дают торговать — ты отдаёшь долю.

Чтобы добраться до границы, нужно было заехать сначала на остановку ЦУМ, перейти дорогу и идти на конечную автобуса №1 — тот самый, что идёт прямо к переходу. Автобус ходил редко, раз в полтора часа, и если ты опоздал — считай, день потерян.

Нам повезло: когда мы подошли к остановке, «единица» уже стояла, двигатель гудел. Значит, через пять минут отъедет.

— Нормально, — сказал Сеня. — День обещает быть фартовый.

Мы загрузили наши пакеты с Фантой, уселись. Автобус был полупустым. Ехали минут тридцать. За окнами мелькали склады, гаражные кооперативы, заправки, разбитые поля.

Когда мы вышли на нужной остановке и прошли вперёд метров двести, перед нами открылся весь погранпереход Брест — Тересполь. Очередь тянулась до горизонта. Вся страна стояла здесь, будто огромный ржавый поезд.

— Вот это да… — протянул Джон.

Мы двинулись вдоль обочины — и тут же заметили две чёрные тонированные «девятки», припаркованные чуть в стороне.

Рэкет. Уже на месте. Сидят, как стервятники, ждут, кто сунется.

— Всё, аккуратно, — сказал Сеня, понижая голос. — Идём метров двести — триста по этой стороне. Там перейдём к машинам. Если повезёт — быстро всё продадим, пока они не заметили.

Он посмотрел на нас внимательно. — А если не повезёт… ну, придётся заплатить.

— Сколько? — спросил я.

— Как скажут. Обычно пятаку, десятку с носа. Если не борзеть — отпустят.

Мы переглянулись.

— Ладно, — сказал я. — Погнали. Пока никто не спалил.

Мы зашагали вдоль бесконечной вереницы машин, сжимая пакеты с Фантой.

***

Мы перешли дорогу, сразу занырнули между машинами и пошли вдоль очереди.. Люди встрепанные, усталые, кто с помятыми подушками, кто в спортивках поверх рубашки — стояли тут уже бог знает сколько. Вода у многих давно вышла.

Я остановился у Москвича-412, старенького, перекошенного на одну сторону. Внутри мужичок лет сорока, лицо красное, небритое, видно спал сидя.

— По чем напиток? — спросил он, глядя жадно, но с важностью, как будто собирался торговаться до последнего.

— По пятнадцать рублей, — сказал я.

— Вы чего, обнаглели? В магазине по пять!

— Так иди в магазин и купи, — отвечаю, даже не глядя на него.

Мужик что-то пробурчал, глянул на бутылку так, как будто она сама его манила, и махнул рукой.

— Ладно… давай одну. У меня уже сутки как вода кончилась. Хоть с радиатора сливай и пей.

Я протянул ему бутылку. Стеклянная, холодная, в ней перекатывалась яркая, оранжевая газировка. Он сглотнул, будто уже пил её глазами.

«Так бы сразу, — подумал я, — а то дорого ему».

Мы пошли дальше. Жажда в глазах у людей читалась сразу: стояли, смотрели на наши сумки, как собаки на мясо. Но стоило назвать цену — начиналось бурчание: «У-у, ни фига себе…» И всё равно покупали. Нехотя, с недовольством, но покупали.

У многих вода была — мы видели пустые баклажки под ногами. Но им хотелось вкусного, сладкого, другого. Хотелось почувствовать хоть что-то, кроме усталости и пыли.

Примерно через час мы продали всё. До последней бутылки. Сумки стали лёгкими, будто выдохнули.

Мы шли назад к остановке, когда вдруг рядом резко взвизгнули тормоза.

Я вздрогнул и обернулся.

Дверь открывается — и оттуда выходят двое. Лет по двадцать пять, но такие, что и двадцать пять уже много. Шеи как у быков, взгляд тяжёлый.

— Чего, малые, торгуете? — спросил один, здоровенный, с квадратной челюстью.

— Нет, — ответил я, совершенно спокойно. Хотя внутри всё сжалось. — Бутылки собираем.

Он наклонился к сумкам.

— А чего сумки пустые?

— Только приехали, — говорю. — Щас вот пойдём.

— А чего тогда в сторону остановки идёте? — спросил второй, узкий, жилистый.

Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку и убежать без меня. Я начал быстро соображать — и сразу выдал первое, что показалось правдоподобным:

— Да сигареты где-то выпали, — сказал я. — Когда выходили с автобуса. Идём смотреть. Потом в начало очереди пойдём за стеклотарой. Там куча бутылок валяется.

Здоровяк посмотрел в упор, как будто пытался увидеть ложь на моём лице.

— Ну смотрите у меня. Если узнаю, что продаёте и не платите — хана вам.

— Да не, только бутылки собираем, — дружно отозвались мы.

Они ещё секунду смотрели, потом сели в «девятку» и поехали в начало очереди.

Мы стояли, молчали. Секунда. Две.

— Пронесло… — выдохнул Сеня.

— Лучше второй раз сегодня не ехать, — сказал Джон, присаживая сумку на плечо.

Я кивнул. Идея ехать ещё раз умерла во мне мгновенно.

Мы быстрым шагом двинулись к остановке, всё время косясь назад, не наблюдают ли за нами. Но им было уже не до нас — мы слишком мелкие, чтобы тратить время.

— Ну что… можно по пивку сегодня? — сказал Сеня, уже расслабившись.

— Давай приедем во двор и решим, — ответил я. — Скоро зима. Нормально бы найти камору какую-нибудь.

— В Китайке в первом подъезде общага, с пятого этажа начинается, — сказал Джон. — Может, там подвалы свободны?

— Давай приедем, глянем, — согласился я.

Решили так.

Мы дошли до остановки, сели на лавочку, закурили. Сигаретный дым смешался с запахом выхлопа и пыли. Автобус должен был прийти с минуты на минуту.

Сидим, молчим. Каждый думал о своём: о деньгах в кармане, о том, что впереди ещё вечер… и целая жизнь, полная подобной движухи.

***

Доехав до двора, мы сразу решили разойтись по домам: поесть, перевести дух и потом уже собрать всех пацанов. Хотелось обсудить главное — где зимовать. Комора нужна была любому двору: и пиво попить, и карты покидать, и девчонок позвать, и просто иметь место, где никто не трогает.

Я поднялся к себе, сразу на кухню. Открыл холодильник — и там, как спасение, стояла огромная кастрюля оливье. Мама, уезжая в командировку, специально наварила полный тазик. Суп в холодильнике стоял ещё со вчера, и всем было на него плевать, а вот оливье — это святое. Его у нас дома ели все.

Я уже накладывал себе полную тарелку, когда из комнаты услышал:

— Андрей, ты?

Папа дремал перед телевизором и, видимо, вообще не услышал, как я вошёл.

— Я, — сказал я, зайдя к нему.

— Ну как съездили?

— Да так… Бидон с Китаем проспали, я один собирался, но встретил Сеню с Джоном — сгоняли вместе. На рэкет нарвались, но мы уже пустые были, так что пронесло.

Папа кивнул, даже не удивившись. Видимо, такие истории были для него чем-то типа «нормального хода событий».

— Ну и хорошо, — сказал он и сделал характерный жест — потёр большой и указательный палец. Намёк понятен: деньги.

Я достал из носка аккуратно свернутые пятьдесят рублей и вернул. В то время в карманах носить деньги — чистое самоубийство. В автобусе вытащат, в очереди толкнут, в чужом дворе старшие могут забрать «на общак». Носки — единственное более-менее надежное место.

Поев, я вышел во двор. Рассказывать папе, что мы собираемся обустраивать свой штаб, я не собирался — лишние вопросы мне были ни к чему. Лучше обойти всех лично.

На улице, возле столика, уже стоял Китай — руки в карманах, глаза прищуренные, улыбается своей фирменной «китайской» улыбкой. Со стороны своего подъезда, размашисто, будто весь двор его территория, шёл Шура. Шурик был невысокий, белобрысый, всегда слегка взъерошенный — один в один тот самый Шурик из гайдаевской «Кавказской пленницы». Только наш — матерился раз в десять чаще и дрался раз в пять лучше.

Я подошёл ближе, и Китай кивнул:

— О, Хома, ну шо? Бидон проснулся?

— Не, не звонил ещё, — сказал я. — Но дело есть. Надо всех собрать. Пойдём искать комору на зиму.

Шура был старше нас всего на полгода, но казалось, что живёт он как будто на год вперёд. Поступил в этом году в училище связи — гордился этим, хотя делал вид, что ему всё равно. В нашей компании он держался почти наравне, но иногда его мнение мы пропускали мимо ушей — что-то в нём было слишком… серьёзное, будто он играет во взрослого быстрее, чем мы.

Сегодня он появился перед нами в таком виде, что даже Китай, обычно невозмутимый как статуя Ленина, не выдержал. Шурик шёл, раскачиваясь, в малиновом пиджаке и с барсеткой, зажатой подмышкой. В 90-х такой стиль выбирали либо «новые русские», скупавшие заводы пачками, либо те, кто называл себя бизнесменами, но по сути «крышевал» всё, что попадалось. Но Шурик… Шурик точно был не из их числа. Его доходы были на уровне «хватает на пиво и семки». Поэтому вид у него был — сказать мягко — комичный.

Пиджак висел на нём как шторы в школьной столовой. Плечи спадали, рукава ему явно были велики, и он их завернул внутрь так, что они торчали аккуратными толстыми валиками.

— Шурик, ты чего, бандоса раздел? — засмеялся Китай первым.

— Батя купил, — возмутился Шура и поднял подбородок, будто это ему придаёт солидности.

— Ну всё, теперь все бабы твои, — сказал я, и мы дружно заржали.

— Может, тыщёнку распишем? — с надеждой предложил Шура, поглядывая на рукава.

— Предложение есть получше, — сказал я и изложил план про камору.

Парни слушали внимательно. План был простой: найти себе зимний штаб. Улеживаться по подъездам всем надоело, а морозы уже не за горами.

— Это давно надо было сделать, — буркнул Шура, и мы кивнули.

— Ну что, идём в первый подъезд, глянем? — спросил Китай.

Мы двинулись в сторону «китайской стены» — так называли длиннющий девятиэтажный дом метров триста, что тянулся вдоль главной улицы. На востоке таких домов стояло четыре, один в один, построенные после Олимпиады-80. Когда-то на этом месте росли акации — шикарные, раскидистые, но красота, как всегда, проиграла борьбу с дефицитом жилья. Аллеи вырубили, залили фундамент, и вот выросли эти монстры.

В первом подъезде верхние этажи занимало общежитие. Лифт шёл только до пятого — выше начиналась решётка, закрытый пролёт и будка с вечной вахтёршей, которая знала в лицо весь город. Поэтому мы решили, что семьи, живущие там, в подвал, скорее всего, не ходили вообще.

Мы оказались правы.

Подвал оказался бойлерной — огромные трубы, тёплый воздух, запах сырости. Лишь часть помещения была отведена под кладовки. Среди них мы увидели два смежных пустых бокса.

В одном стоял большой деревянный ящик для хранения овощей. Шура, как обычно, первым подал идею:

— Давай сделаем в стене дырку и будем залазить через ящик. Тут дверь забьём — и всё. Если кто зайдёт — нас не найдёт.

Мы переглянулись — идея странная, но рабочая.

— А как девки сюда залезут? — спросил Китай.

— Залезут! — уверенно сказал Шура. — Выбьем нижние доски, ящик ниже станет — норм будет.

— Пьяными не влезем точно, — сказал я.

Все засмеялись.

Обойдя подвал, мы заметили ещё два окна, заколоченные досками. Китай подошёл, постучал костяшками пальцев по одной из досок.

— Через окно можно будет свалить, если шухер, — сказал он, довольный находкой.

— Всё, — подвёл итог я. — Идём за остальными. Сегодня начинаем устраиваться.

Парни кивнули. План уже витал в воздухе — и пах он так же, как тот подвал: сыростью, железом и будущими приключениями.

***

Выйдя из подвала, мы двинулись обратно к столику, по пути споря, кто за кем пойдёт и у кого дома найдутся нужные инструменты — гвоздодёр, молоток, ножовка, фонарики, старые простыни. Возле столика уже торчали Сеня и Джон — курили «бонд» и лениво поглядывали на нас.

— Вы где лазили? — спросил Джон.

Мы вкратце рассказали им про нашу вылазку в подвал и найденные помещения. У ребят загорелись глаза — такая движуха была лучше, чем просто торчать на лавках. Все сразу разбрелись: кто по домам за инструментом, кто — звать остальных. По двору пошёл шорох — будто муравейник потревожили.

Через час возле столика собралась почти вся наша команда. Днём за этим столом мужики грохали в домино так, что звук разносился по всему двору. А вечером столик был наш — карты, «слон», «земли», иногда просто разговоры.

Собрались: я, Джон, Сеня, Китай, Шура и Бык.

Бык — Сергей — получил прозвище из-за фамилии, но внешность полностью ему соответствовала. Высокий, широкоплечий, будто сложенный из кирпичей. Он учился с Сеней в одном классе, и мы с ним дружили столько, сколько себя помнили.

— Деньги есть у кого? — спросил Бык, глядя на нас поверх сигареты.

— Есть, — ответил я.

— Ну, может, винишка возьмём? Веселее работать будет.

— Давай, — сказал я.

Сеня и Джон молчали. Денежка у них была, но они всегда предпочитали сначала посмотреть, кто что предложит. У каждого свои заморочки.

«Посмотрим, что в магазине скажут», — подумал я.

Мы двинулись в сторону «Юбилейки» — ближайшего магазина, возле которого почти всегда стояла так называемая группа здоровья. Мужики с района, которые держали там «точку»: собирали мелочь на похмел, обсуждали жизнь.

По дороге мы встретили Бидона.

— Ты где лазил? — спросил Китай.

— Да пиво хотел купить. Рубля не хватает. И ни одной морды возле магаза.

Обычно возле Юбилейки люди были всегда — можно было и мелочь занять, и новости узнать, и просто потрещать. Но сейчас там было пустовато.

— А вы куда? — спросил Бидон.

Мы рассказали ему о плане с каморой. И, конечно, про винишко. Второе его особенно порадовало — глаза засверкали.

Подходя к магазину, Бык вдруг спросил:

— А кто там в окошке?

Окошком называли маленькую прорезь в витрине виноводочного отдела. Через неё продавали весь крепкий алкоголь.

— Тамара, — сказал Бидон.

— А, ну тогда продаст, — уверенно кивнул Бык.

Тамара знала половину нашего двора по именам — и алкашку продавала без паспорта, если была в настроении.

Мы подошли к окну. Я первым сунул деньги:

— Мне на две белой вежи хватит.

Сеня с Джоном опять молчали. Бидон хмыкнул:

— Понты… На такую толпу!

— Ну, у меня на одну ещё есть, — сказал Сеня наконец и посмотрел на меня.

Я промолчал — пусть сам решает.

Джон кивнул:

— У меня тоже на одну.

— Во, другое дело, — сказал Бык.

Деньги мы пересчитали прямо на ладони: 4 бутылки «Белой Вежи» и один «йогурт Маэстро» — так называли вино или водку, налитые в пластиковый мерный стаканчик на 200 грамм.

Тамара молча подала покупки. Мы распихали бутылки в куртки, за пазухи, кто куда. Пахло резким спиртом, холодом и предвкушением приключения.

И с таким «комплектом» двинули в сторону подвала.

***

Помещение, которое мы выбрали под штаб-квартиру, было квадратов десять — двенадцать — тесноватое, но своё. Голые стены, бетонный запах сырости, в углу паутина, пыль на полу. Но для нас — самое то. Главное, что своё.

— Надо по подъездам пройтись, ковриков натырить. На пол постелим, — предложил Сеня, оглядываясь, будто уже видел уют будущей каморы.

Мы согласились. Сеню с Китаем отправили «на промысел».

Остальные разделились. Бык с Шурой начали забивать дверь второго помещения, чтобы там никто не лазил. Джон взялся за стенку — выбивать часть кладки, чтобы связать два помещения в одно. А я решил пройтись по бойлерному подвалу — может, что нужное найдётся.

Подвал тянулся длинным коридором, освещённым одной половинкой лампочки под потолком. Тени густые, пахло плесенью и старым железом. Слева — трубы, справа — какие-то чуланы.

В самом конце я заметил дверь с висящим амбарным замком. Такой замок мне уже приходилось вскрывать — старшие пацаны учили, как обращаться с гвоздём, словно с отмычкой.

Я достал кривоватый гвоздь из кармана, согнул его под нужным углом, всунул в замочную скважину. В голове мелькнуло: если б в милиции знали, чему мы учимся во дворе — давно бы всех пересажали. Повернул гвоздь по часовой стрелке, почувствовал, как внутренний язычок замка чуть поддался…

Щелк. Готово.

Дверь тихо скрипнула.

Я щёлкнул зажигалкой. Оранжевое дрожащее пламя осветило ряды полок. Я двинулся внутрь, нащупал рукой выключатель. Щёлк.

Свет ударил по глазам, и я застыл.

Полки были забиты под завязку.

Банки с грибами стояли от пола до потолка, в два ряда. Литровые, трёхлитровые, полулитровые, разных лет. Мухоморы? Маслята? Подберёзовики? Не знаю. Но банок столько, что можно было кормить роту солдат. И ведь сезон грибов только начинался — значит, это всё прошлогоднее добро.

— Вот это я удачно зашёл, — прошептал я, чувствуя, как внутри дрогнул азарт.

В углу стоял велосипед «Аист». Почти новый. Я прям почувствовал, как в руках зудит — забрать его и продать. Слишком заманчиво. На пару дней хватило бы и на винишко, и на кино, и на чебуреки. Но…

Но если мы сопрём велик, камору придётся переносить — хозяин подвала взвоет. А другого такого места мы нигде не найдём.

Жалко, очень жалко, но я заставил себя отвести взгляд.

Зато закатки — совсем другое дело. Банка огурцов и банка вишнёвого компота — да хозяин даже не вспомнит, что они тут были.

Я выбрал банки, сдул пыль рукавом, поставил под мышку.

— Ладно… На чёрный день оставим.

Выключил свет, аккуратно закрыл дверь и снова провернул гвоздём замок — чтобы всё выглядело по-прежнему.

Когда вернулся к пацанам, они уже вовсю грохали молотками. Из стены вылетали кирпичи, запах пыли стоял густой. Бык ругался на Шуру, Шура оправдывался, Джон ржал.

Я поставил банки на импровизированный стол из двух ящиков.

— Парни! Добыча подъехала.

***

Наши физиономии разом просветлели — казалось, что камора сама собиралась вокруг нас, становясь всё больше похожей на настоящий штаб. И тут в дверях появились Сеня с Китаем, таща свёртки ковриков. Они слегка задыхались, но гордо расправили свёртки на полу.

— Смотрите, парни, теперь у нас есть, где ноги вытянуть! — заявил Сеня.

Китай поднёс один коврик к Быку, тот оцепенел на секунду, словно коврик был золотым, и наконец кивнул.

Я взял бутылку винишка, открыл её и, улыбаясь, поднял к губам.

— За коврики! — сказал я.

Бутылка пошла по кругу. Сначала Сеня, потом Китай, Шура, Джон, Бык, Бидон — каждый делал свой глоток прямо из горлышка и передавал дальше. Винишко обжигало, но придавало странное, бодрящее ощущение. Смех, похлопывания и лёгкие подколы разносились по каморке, смешиваясь с запахом пыли и свежих ковров.

Джон растянул коврик под себя и грозно осмотрел остальных, делая вид, что это его трон. Бык, усевшись рядом, хмыкнул и, потягивая бутылку, сказал:

— Ладно, похоже, у нас теперь штаб, а не кучка камней.

Шура сделал глоток и с широкой ухмылкой добавил:

— И главное, что ноги не в пыли!

В этот момент казалось, что сама комната затихла, слушая, как мы смеёмся, будто она тоже празднует нашу маленькую победу.

Вечером в каморе стоял густой дым от «Marlboro» и пахло тушёнкой, которую Шура притаранил из дома. Бык, достав банку огурцов, хрустел и говорил с набитым ртом:

— Пацаны, а ведь с голоду не сдохнем. Но бабла нет. Вообще. Ни копья.

Китай, молчавший до этого, внезапно поднял голову. Его «китайские» глазки сузились до щелочек.

— Я знаю, где бабло лежит. Медное.

Все повернулись к нему. В каморе стало тихо, слышно было только, как за стеной шуршат крысы.

— Где? — выдохнул я.

— На АТС. За школой №17. Там ремонт, ограждение сломали. А в траншее кабель валяется. Медный. Толстенный.

Тишина стала еще гуще. Все всё поняли. Медный кабель — это не бутылки собирать. Это уже серьезно. Это уже из разряда «статьи».

— Бля… — первым нарушил молчание Бидон. — А че, менты?

— Какие нахрен менты? — фыркнул Китай. — Там мужики местные работают. Они же его оттуда и стащат, но мы будем первыми. Мы успеем.

— А если спалят? — спросил Сеня, и в его голосе впервые за вечер послышалась не жадность, а опаска.

— Не спалят, — уверенно сказал Китай. — Отрежем кусок — и на пяту.

Я посмотрел на их лица. У Бидона — азарт. У Шуры — расчёт. У Быка — решимость. У Сени — сомнение, пожираемое жадностью. Я понимал их всех. Риск — да. Но и добыча… За килограмм меди давали почти как за 7 бутылок «Белой Вежи». А кабель был толстый, тяжёлый.

— Пофиг, — тихо, но четко сказал я. — Идём.

Решение было принято. Не голосованием, не криками. Оно повисло в воздухе, как запах грозы перед дождем, и мы его вдохнули.

Мы вылезли из подвала уже затемно. Улицы были пустынны, только где-то вдалеке гудел мотор. Мы шли молча, не куря, засунув руки в карманы. Каждый был погружен в свои мысли. Я чувствовал, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от предвкушения движа. Настоящего, взрослого.

АТС. Трехэтажная серая коробка, обнесенная забором из профнастила. В одном месте этот забор был аккуратно разрезан и отогнут — работа «коллег». За забором зияла траншея, пахнущая сырой глиной и озоном.

— Вон их вагончик, — кивнул Китай в сторону темного силуэта. — Света нет. Значит, либо спят, либо ушли.

Мы перелезли через разрез в заборе, как тени. Сердце колотилось где-то в горле. В траншее лежали толстенные, в руку, жилы кабеля, обернутые в черную резину. Они были тяжёлые, мертвые.

Бык и Шура встали по краям, на растяжку. Китай и Бидон вытащили из-под курток монтировки. Я и Сеня приготовились тащить.

— Режь, — скомандовал я, и голос мой прозвучал чужим, хриплым.

Китай упер монтировку в кабель, Бидон ударил по ней кирпичом. Раздался глухой, металлический лязг, от которого все вздрогнули. Мы замерли, вглядываясь в темноту. Из вагончика никто не вышёл.

— Давай быстрее! — прошипел Сеня.

Ещё удар. Еще. С треском резины и металла кабель поддался. Мы схватили отрезок метров в пять. Он был неподъемно тяжел, грязен и пах металлом.

— Тащим! — сдавленно выдохнул Бык.

Мы, спотыкаясь, потащили эту ношу к прорези в заборе. Спина горела, в пальцах затекала кровь. Казалось, что мы создаем невероятный шум, что нас сейчас хватят за шиворот, но вокруг была только гулкая, безразличная ночь. Перевалив кабель через забор, мы сами вылезли наружу и, не разговаривая, подхватили его снова. Мы несли его, как своего рода трофей, как доказательство того, что мы уже не дети, что можем сами добыть себе на жизнь.

Только отойдя на пару кварталов, мы остановились, чтобы перевести дух. Руки тряслись, но на лицах у всех были улыбки — дикие, уставшие, счастливые.

— Фуууххх — снова выдохнул Бидон, но теперь в его голосе был восторг. — Пронесло.

Мы снова подняли нашу ношу и пошли в сторону двора, в нашу камору, в нашу новую, украденную у ночи жизнь. И ночь, казалось, молчаливо провожала нас, не осуждая и не одобряя, а просто принимая как данность. Как часть своего пейзажа.

***

В каморе горела одна-единственная лампочка. Она отбрасывала тени на стены, делая наши лица старше и жестче. Медный кабель лежал посреди ковриков, как огромная, мертвая змея.

— Его же пилить надо, — констатировал Бык, тыча в кабель носком кроссовка. — Целиком не обпалишь.

— Ножовкой, — коротко бросил Китай. — По кускам.

Достали из закромов ржавую ножовку по металлу. Зубья были почти стерты, но ничего лучше у нас не было. Работа закипела. Я и Бык держали кабель, упираясь ногами, Китай пилил. Мы нервно поглядывали на дверь, но снаружи было тихо.

Наконец, отпилили первый кусок, сантиметров пятьдесят. Он упал на коврик с глухим стуком.

— Тяжёлый, — с удовлетворением сказал Шура, поднимая его. — Килограмма два, не меньше.

— Бля, а жила-то какая! — свистнул Бидон, заглядывая в разрез. — Чистая медь.

Вот тут нас и ждала засада. Под тонким слоем черной резины был толстый слой какой-то белой, волокнистой дряни, пропитанной чем-то маслянистым.

— Это че за хрень? — Сеня потрогал белое волокно и поморщился. — Воняет чем-то химическим.

— Бронезащита, нахрен, — мрачно пояснил Китай. — Чтобы грызуны не грызли. Её жечь надо, чтоб медь чистая осталась.

Жечь. Во дворе. Под окнами у всех.

— Да там каждый день кто-то что-то палит, всем пофиг.

— Обпалим, — кивнул Бык. — Утром займёмся.

На этом и порешили. Сложили отрезки в углу, прикрыли старым ковриком. Азарт от кражи понемногу сменился усталостью. Мы стали расходиться по домам, договорившись встретиться на следующее утро у гаражей.

Я вышел последним, прикрыв за собой дверь в наше подпольное царство. Ночь была прохладной, и от моей куртки тянуло сладковатым запахом резины и меди. Завтра нас ждал костёр, вонь горелой изоляции и первые ворованные деньги. И почему-то было совсем не страшно, а только горько и пусто, будто мы уже сделали что-то такое, обратной дороги от чего нет.

***

Утро было серое, прохладное, в воздухе пахло осенью. Костер уже разгорался, пожирая старые доски и картон. Бидон поддел первый кусок кабеля с белой изоляцией на палку и сунул в огонь.

Пламя с шипом охватило его, и через секунду по двору пополз едкий, чёрный, жирный дым. Пахло палёной резиной, химией и чем-то ещё, от чего першило в горле.

— Бля, как вьетнам, — кряхтя, отшатнулся Шура, зажимая нос. — Химическая война.

Мы по очереди держали куски в огне, пока белая дрянь не обугливалась и не осыпалась, обнажая рыжую, почти красную от жара медь. Потом бросали её на землю.

В этот момент из-за угла появился Джон. Он шёл, как всегда, не спеша, сонно, и вдруг споткнулся о здоровенный, поросший мхом булыжник, валявшийся у него на пути.

— Ёб твою мать! — рявкнул он, потирая ногу.

Все заржали. А я посмотрел на камень, потом на кучу уже очищенной меди, и меня осенило. Идея пришла внезапно, как озарение, и была так проста и так гениальна, что я даже на секунду замолчал.

— Пацаны, — сказал я, и все обернулись на мой тон. — А давайте… наберём камней.

Наступила пауза. Китай прищурился.

— Камней? — переспросил Бидон. — Хома, ты чего, ёбнулся?

— Не, вы не поняли, — я уже ухмылялся. — Наберём булыжников. И каждый… обмотаем вот этой медной проволокой. Плотно. Сделаем такие медные коконы.

Джон, который уже подошёл, первым сообразил. Его сонное лицо расплылось в хитрой, жадной ухмылке.

— А на хрена? — всё ещё не понимал Шура.

— А на то, — перебил Китай, и в его глазах загорелся тот же огонёк, что и у меня. — Что поляки на северке эту хрень взвешивают мешками. Разворачивать каждый — нихуя не будут. Хер там кто будет проверять. Мы вес утроим. А то и упятерим.

Воцарилась тишина, нарушаемая только треском костра. Идея витала в воздухе, густая, как тот самый чёрный дым. Она была рискованной, наглой и по-пацански красивой.

— Охуенно, — с почти религиозным благоговением выдохнул Сеня. В его голосе не было ни капли сомнения — одна чистая, неразбавленная жадность.

Всё. Решение принято. Мы разбежались по двору, собирая самые увесистые, самые неказистые булыжники. Через двадцать минут у нашего костра лежала целая груда серого камня.

Достали пассатижи, начали резать очищенную медь на длинные куски и внатяг, с матерком, обматывать эти булыжники. Получались увесистые, блестящие на утреннем солнце «слитки». Они выглядели неестественно, но в общем мешке — сойдут.

Мы работали молча, сосредоточенно, как настоящие фальшивомонетчики. И каждый понимал — если поляки нас раскусят, нас не просто выгонят. Нас могут и отп*здить, хотя паны сцыкуны, их там на тепловозах по двое, а нас семеро, по любому мы им наваляем. Но ставки были слишком высоки, а запах лёгких денег — слишком сладок.

Груда «медных» булыжников росла. Сегодняшний день обещал быть богатым.

***

Дорога на перестановочный пункт «Брест-Северный» пролетела в напряжённом молчании. Мы сгрудились в автобусе вокруг пяти здоровенных спортивных сумок, набитых нашим «добром».

Пункт оказался там, где и говорил Китай, — в тупиках, у самых путей, где пахло соляркой и нагретым металлом. Ждали нас не какие-то абстрактные «поляки», а Ярек и Тадеуш, машинисты тепловоза на маршруте Брест-Тересполь. Парни в замасленных комбинезонах, с усталыми, пронзительными глазами, видавшими виды. Их локомотив, громадный и шипящий, стоял неподалёку, готовый к рейсу за кордон.

— Что там? — бросил Ярек, взвешивая наши сумки на небольших напольных весах. Для них это была рутина. Медь, цветмет — всё, что можно было выгодно сбыть в Польше, исчезало в гигантских тайниках их стального коня. Спрятать наш «улов» для них было делом пяти минут.

— 57, — произнёс второй, глядя на стрелку.

Сердце ёкнуло. Пятьдесят семь килограмм. Из них килограмм пятнадцать — чистая медь, остальное — булыжники. Я приготовился к тому, что они хоть как-то отреагируют на вес, но они лишь переглянулись. Один из них усмехнулся — не то с одобрением, не то с презрением. Им было пофиг. Их дело — гнать тепловоз туда-обратно, а наш творческий подход лишь немного увеличивал их маржу.

Пачка потрёпанных рублей перешла ко мне. Я сунул её в карман, не глядя, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

Обратно летели на крыльях. В каморе, запершись, я высыпал деньги на стол. Тишина стала оглушительной. Мы уставились на эту кучу.

Разделили по-братски, поровну. Каждый получил свою пачку. Она была толще, чем любая из тех, что мы держали в руках раньше.

И тут наступила та самая странная тишина. Эйфория схлынула. Мы сидели, перебирая купюры, и не смотрели друг на друга.

Бык закурил, выпустил дым в потолок.

— Ну, — сказал он. И в этом «ну» было всё: и понимание, что мы встроились в большую, взрослую систему контрабанды и воровства, и смутное предчувствие, что обратной дороги уже нет.

Мы были богаты.

***На утро надо было идти в школу. Вернее, не надо, а считалось, что надо. Реальность же была мозаичной, как разбитый асфальт во дворе. Кто-то из пацанов, как заведённый, таскался туда почти каждый день — отбывал уроки, чтобы отстали дома. Кто-то, как я, появлялся там раз в неделю, а то и реже, проводя дни в «Бригантине», где Харитоныч уже встречал нас кивком и без лишних слов загружал «Колю Минёра».

Настоящая жизнь начиналась после шести, в нашей каморе. Мы собирались там, как в клубе. Дым стоял коромыслом, пахло пивом «Оливаре», дешёвым портвейном и пылью. Рубились в «козла» на щелбаны и мелочь, спорили до хрипоты о будущем.

Строили планы. О, эти планы! Они были грандиозными и призрачными, как дым от костра. Открыть свой компьютерный клуб. Собрать бабла и рвануть в Польшу. Залететь в челночный бизнес — скупать джинсы на Старом рынке и гнать их в Россию. Мы пили за эти планы тёплым пивом, и они казались такими же реальными, как шлепок карт о картонную коробку, служившую нам столом.

Иногда к нам заглядывали пацаны постарше, с района. Не те, что крышевали, а свои, только на пару лет взрослее. Они уже вовсю крутили баранки на «Жигулях» и солидно щёлкали зажигалками. Они стучали в нашу дверь условным стуком и, сунув нам пятёрку или бутылку, арендовали камору на час. «Пошли погулять, пацаны», — бросали мы и выходили на улицу, оставляя их наедине с их «мочалками» — девчонками в кривой подводке и дублёнках с чужого плеча. Мы понимали — это следующий уровень. И он был уже близко.

Так, в этой цикличности — школа/«Бригантина»/камора — незаметно прошёл учебный год. Никто из нашего 9 «Г» не пошёл в десятый класс. Не доучились, не дотянули, не захотели — да кто их разберёт, настоящие причины. Все получили свои атестаты с горем пополам, кое-как, словно школа, махнув на нас рукой, с облегчением вытолкала за порог.

И наступило лето.

Не просто каникулы. А Первое По-Настоящему Взрослое Лето. Без обязательных линеек первого сентября на горизонте. Время, которое раньше было паузой, теперь стало бескрайним и пугающим. В воздухе висел один-единственный, ещё не сформулированный, но уже давящий вопрос:

«Ну, пацаны. Как будем жить дальше?»

***

Проснулся я с какой-то странной, двоякой тяжестью на душе. Грусть, настоянная на облегчении. Через два месяца мне семнадцать. Возраст, когда уже не пацан, но ещё и не мужик. Возраст, когда нужно решать.

Варианты, как у всех, были кривые, как покосившийся забор. Идти доучиваться — но куда? Максимум в какую-нибудь хабзу — ПТУ, куда брали всех подряд, лишь бы числился. Там такой же движ, как в нашей каморе, только под присмотром мастеров-алкашей. А потом всё равно — на завод, за станок.

Или сразу, без разговоров, пойти на БЭМЗ или на «Цветотрон» учеником токаря. Получать копейки, пахнуть машинным маслом и через год, как по расписанию, получить повестку. В армию всё равно придётся — и после хабазы, и после завода. От этого не спрятаться.

От этой мысли — ровного, предсказуемого, серого пути — становилось тошно. Мысли путались, не находя выхода. Непонимание, как жить дальше и что делать, давило сильнее любого рэкета.

Я умылся ледяной водой, пытаясь смыть с себя и остатки сна, и эту душевную муть. Съел на скорую руку бутерброд с колбасой, не замечая вкуса, и пошёл во двор.

Утро было уже на исходе, солнце припекало спину. Двор встретил меня привычной пустотой. Ни Бидона, ни Китая, ни даже вечно торчащего у столика Шуры. Только пара малышни гоняла на великах по асфальту, и бабки на лавочке у подъезда о чём-то судачили, косясь в мою сторону.

Я сел на наш столик, закинул ногу на ногу, достал сигарету. Закурил, медленно выпуская дым в неподвижный, душный воздух. Было тихо. Слишком тихо.

И в этой тишине ко мне подкралась та самая, недетская тоска. Тоска по чему-то настоящему, большому, чего не опишешь словами. Тоска по будущему, которого нет.

Я сидел и смотрел, как тает сигаретный дым в спокойном воздухе. Впереди был целый день, целое лето, целая жизнь. А я не знал, куда сделать даже первый шаг.

***

В раздумьях я не заметил, как ко мне подошёл Китай. Подошёл бесшумно, по-кошачьи, и сел рядом.

— Здорова, Хома. Чего грустишь? — спросил он, доставая пачку BONDa.

— Да вот думаю, че дальше по жизни делать, — продолжил я после паузы, делая затяжку. — Идти сразу на завод или в хабзу какую?

Китай чиркнул зажигалкой, прикурил, выпустил струйку дыма.

— Я в 65 иду, — сказал он спокойно. — На отделочника. Маляр-штукатур. Батя говорит, всегда работа будет. Давай со мной.

«Отделочник». Слово пахло побелкой, растворителем и чужой квартирой. Не завод, конечно, но та же кабала.

— Подумаю, — ответил я уклончиво.

Мы помолчали. Сигаретный дым смешивался с запахом нагретого асфальта.

— Знаешь что, — сказал Китай, словно прочитав мои мысли. — Давай лучше проведём это лето беззаботно. Чувствую, скоро разбежимся кто куда. Всех поразбирают: кого в хабзу, кого в армию, кого на завод. А это лето… оно последнее, наверное, по-настоящему наше.

Он был прав. Это витало в воздухе — предчувствие конца. Конец нашей дворовой вольницы. Конец иллюзии, что так может продолжаться вечно.

— Ага, — кивнул я. — Последнее. Надо его… провести как следует.

— Точно, — ухмыльнулся Китай. — Набраться впечатлений, чтобы потом было что вспомнить на той же стройке, когда шпаклёвку месить.

В его словах не было ни капли пафоса. Только простая, грустная правда. Мы сидели на этом столике, два пацана с рано повзрослевшими глазами, и договаривались устроить прощальный банкет своей юности. Банкет с дешёвым портвейном и горькой, сладкой свободой, которой оставались считанные месяцы.

И в этот момент грусть внезапно отступила, сменившись странным, острым предвкушением. Да, мы разбежимся. Да, нас ждёт серая жизнь. Но прямо сейчас, в этот самый миг, мы были живы, свободны и хозяева своего последнего лета. И мы собирались прожить его так, чтобы потом, через годы, о нём ходили легенды.

***

К шести вечера камора наполнилась привычным гомоном и дымом. Обсуждали, где бы «разжиться» — варианты были тусклые: то медные радиаторы с очередной стройки, то чермет с гаражей. В голову ничего путного не лезло.

Я сидел, разглядывая «картинную галерею» на стене — десятки пустых сигаретных блоков, наколотых на гвозди, как трофеи. HB, Marlboro, President, LM, Camel… Разноцветные коробочки, свидетели наших бессонных ночей и пустых карманов.

И тут меня осенило. Идея пришла внезапно, как удар током.

— Пацаны! — сказал я, и все замолчали. — А давайте в эти пустые блоки напихаем бумаги. И продадим бабкам, которые торгуют возле магазинов.

В каморе повисло недоуменное молчание. Первым нарушил его Бидон:

— Ты охуел, Хома? Какую бумагу? Они че, слепые?

— Не, вы не поняли, — я уже вскакивал с места, срывая с гвоздя пустой блок «Мальборо». — Эти бабки на рынке или у ларьков. У них всё с рук, наспех. Они покупают пачки, не глядя, им главное — быстрее сделка, пока менты не нагрянули. Они вскроют блок, увидят пачки — и всё. А внутри у пачек — обычная бумага.

Китай, сидевший в углу, медленно ухмыльнулся. Его «китайские» глазки блеснули.

— Гениально, — протянул он с почти профессиональным одобрением. — Просто и гениально. Наживка для жадных.

— Но только поедем в другой район, — добавил я. — В нашем всё равно палевно. Нас тут многие бабки знают.

Идея витала в воздухе, густая и соблазнительная. Это была афера. Чистой воды на*ёбово. И по своему масштабу — идеально для нашего уровня.

— Ну что, пацаны? — я обвёл взглядом всех. — Займёмся фасовкой? Лучше, чем на заводе, блядь.

Сомнений не было. Мы принялись за работу. Собрали все пустые блоки, нарезали старые газеты и тетрадные листы аккуратными прямоугольниками, чтобы они помещались в пачки. Работали молча, с сосредоточенными лицами, как настоящие фальшивомонетчики.

Набив пять блоков аккуратно сложенной бумагой, мы двинули на Заводскую, к магазину «Люблин». Никто толком не знал, почему он так назывался. То ли его открыли польские бизнесмены, почуявшие конъюнктуру, то ли строили по польскому проекту — но нам было пофиг. Для нас это был просто «Люблин»

У входа, как всегда, кишело муравейником стихийного рынка. Бабки за своими раскладными столиками и чемоданчиками торговали всем: от бутылок спирта «Royal» и водки «Rasputin» до целого ассортимента сигарет и прочей польской хрени.

Мы выдохнули, переглянулись и пошли в атаку.

— Тёти, сигареты не нужны? — начал я, подходя к одной, с лицом, как потрёпанный жизнью кошелёк. — «Мальборо», «Кэмел»…

— Откуда, пацаны? — тут же насторожилась она, щурясь.

— С оптовки, — вступил Китай, делая невозмутимое лицо. — Остались из партии. Место в машине освобождаем, вот и сбрасываем по закупочной. Почти даром.

— По закупочной? — у неё аж глаз задёргался от жадности. — А не палёные?

— Да вы что, тётя! — Бидон раскинул руки, изображая праведный гнев. — Посмотрите, блоки целые, не вскрытые! У нас совесть есть!

Она ещё секунду сомневалась, пожилая гиена на распродаже, но алчность перевесила. Цена была слишком сладкой, чтобы сопротивляться.

— Ладно, давайте… — буркнула она, уже доставая из-под фартука пачку потрёпанных купюр. — Только чтобы без фокусов!

— Какие фокусы, — фыркнул я, принимая деньги. — Мы люди честные.

Мы «втюхали» все пять наших шедевров. Бабки хватали их, быстренько прятая под прилавки, боясь, как бы конкуренты не перехватили или менты не нагрянули.

Когда отошли от рынка, нас прорвало.

— Видал, как она схватила этот «Кэмел»? — захохотал Шура, прислонившись к стене. — Будто последний паёк в блокадном Ленинграде!

— А та, в зелёном платке, так на тебя ушами хлопала, Хома, когда ты ей цену назвал! — давился от смеха Бидон.

Мы стояли в вонючей подворотне и ржали до слёз, до боли в животе. Это была не просто афера. Это был триумф. Маленькая, но такая сладкая победа наших пацанских мозгов над этой взрослой, голодной до наживы системой.

И пока мы давились от смеха, где-то на рынке бабки начинали вскрывать наши блоки. И нам было пофиг.

Приехав на Юбилейку, мы взяли у знакомого барыги литр спирта «Royal» и пару пакетиков Yppi для разбавления. Вечер обещал быть жарким — нужно было отметить и нашу удачную аферу, и, по большому счёту, окончание школы. Этот этап жизни, хоть мы на него и забивали, всё равно был пройден.

К восьми вечера камора преобразилась. Воздух был густым, — запах спирта, дешёвого одеколона, которым пацаны щедро полились, и сладковатый дым «Marlboro» смешивались с ароматом жареной картошки с салом, которую нашёлся кто-то приготовить на электроплитке.

Постепенно подтянулись и наши девчонки. Таня, моя, пришла в облегающей кофте и джинсах, от неё пахло тем самым клубничным шампунем, который сводил меня с ума. Наташка, явилась в короткой юбке и с ещё более вызывающим макияжем. Пришли ещё парочка — Ира и Светка, такие же яркие, громкие, пахнущие дешёвыми духами и независимостью.

— Ну что, бизнесмены, удачно сбыли товар? — с порога оглушила нас Наташка, снимая куртку.

— О-па! — воскликнул Бтдон, расплываясь в улыбке и тут же обнимая её за талию. — Барышня пришла! Не товар, а инвестиции! Правильно, Хома?

— Ага, — усмехнулся я, наливая в пластиковый стаканчик мутноватую жидкость. — Инвестиции в наш общий отдых.

— Фу, гадость, — поморщилась Таня, садясь рядом со мной на старый матрас, застеленный ковриком.

— А ты что хотела? «Мартини»? — я обнял её за плечи, чувствуя, как тепло её тела проникает через тонкую ткань кофты. — Это тебе не «Юбилейный». Держись, солдат.

— Ладно, давай, — она взяла стакан и сделала маленький глоток, скривившись. — Блииин, горько!

— Зато прёт быстро и дёшево, — философски заметил Китай, уже наливая себе вторую. — Идеальное сочетание.

Мы выпили первые стопки. Спирт обжигал горло, но через пару минут по телу разливалось приятное, согревающее тепло. Напряжение дня начало уходить, сменяясь развязной, лёгкой эйфорией.

— Ну, пацаны и дамочки, — поднял стакан Бык, его крупная фигура отбрасывала на стену огромную тень. — За то, что мы всё-таки вылезли из этой школьной кабалы! Чтобы больше никогда не слышать этот дурацкий звонок!

— Чтобы больше никогда не видеть физичку Зинку! — подхватил Бидон.

— И историчку МарьИванну, которая про Ленина рассказывала, будто он лично ей вчера звонил! — добавил Шура.

Мы засмеялись, чокнулись. Спирт уже не казался таким противным.

— А знаете, что я вам скажу? — Сеня, обычно молчаливый и жадный, разошёлся не на шутку. — Мы — последние романтики! Нас не понимают! Мы не хотим на завод, как наши отцы! Мы хотим… — он запнулся, ища слова.

— Свободы! — выкрикнула Наташка, поднимая свой стакан.

— Денег! — поправил её Джон.

— И чтобы все оставили нас в покое! — закончил я, и все снова засмеялись, соглашаясь.

Разлили ещё. Девчонки уже перестали морщиться и пили наравне с нами. Таня прижалась ко мне плечом, и я чувствовал, как от этого простого прикосновения на душе становится спокойно и хорошо.

— А давайте в «козла»! — предложил Китай, доставая из-под матраса замусоленную колоду карт.

— Ага, — обрадовался Бидон. — На раздевание!

— На раздевание — это тебе к Наташке, — съехидничала Ира.

— А что, я не против! — с вызовом сказала Наташка.

Расстелили на полу одеяло, расселись вокруг. Я, Таня, Китай, Бидон и Шура. Остальные устроились вокруг, как зрители на боксёрском поединке, с стаканчиками в руках.

Игра закипела. Карты шлепались о одеяло, воздух наполнился криками, смехом и возгласами «Бита!», «Пас!», «Козёл!».

— Ах ты, тварь, заходишь с туза! — возмущался Бидон, когда Китай хладнокровно положил его с лучшей карты.

— Не учи отца жить, африканец, — невозмутимо парировал Китай, собирая взятку.

— Таня, родная, скинь пику, умоляю! — просил я, пытаясь собрать масть.

— А что мне за это? — кокетливо спрашивала она, поднимая на меня глаза.

— За то, что я тебя люблю! — выпалил я, и тут же осёкся. В каморе на секунду стало тихо, потом все загоготали.

— О-па-па! — засвистел Шура. — Хома признался!

Таня покраснела, улыбнулась и сбросила нужную карту.

— Молодец, Хома, — одобрительно хрипнул Бык с краю. — По-мужски.

Щелбаны сыпались градом. Шура получил такой, что у него на лбу заалел здоровенный след от пальцев Бидона.

— Бля, да ты вкладываешься! — потирал лоб Шура.

— Это тебе за тот проигрыш на прошлой неделе! — ржал Бидон.

Девчонки, наблюдая за этим, смеялись до слёз. Ира и Светка уже сидели на коленях у Джона и Сени, те обнимали их за плечи, и было видно, что пары эти сложились не сегодня.

В перерывах между раундами подливали спиртного. Разговоры становились громче, откровеннее, границы стирались.

— А вот представьте, — говорил Китай, обняв за талию Наташку, которая принесла ему очередной стакан. — Лет через десять. Мы все встретимся. Кто-то будет директором завода…

— А я, наверное, всё-таки на заводе, — мрачно хмыкнул Бык. — Куда деваться-то?

— Да брось, — сказал я, чувствуя, как спирт ударил уже в голову. — Мы же пацаны с Востока. Мы везде прорвёмся. Вот откроем свой бизнес… Компьютерный клуб, но круче, чем у Харитоныча!

— С душем и туалетом! — добавила Таня, и все снова засмеялись.

— А я выйду замуж за олигарха, — мечтательно протянула Наташка.

— За какого? — тут же спросил Шура.

— Ну, не за тебя, точно, — огрызнулась она, и все опять заржали.

К полуночи спирт закончился. Карты были заброшены. Мы сидели тесными группами, разговаривали уже тише, лениво перебрасываясь словами.

Я сидел, прислонившись спиной к прохладной стене, Таня спала, положив голову мне на колени. Я смотрел на сонные, довольные лица друзей, на пустые бутылки. В голове был приятный шум, а на душе — та самая, пьяная и светлая грусть.

— Давай споём, — сказал Шура.

Гитара была расстроена, но это не имело значения. Он бренчал что-то бессвязное, а мы подхватывали знакомый мотив, и слова сами лились из каких-то потаённых уголков памяти, забитой дворовыми романсами и перегаром.

Пели тихо, вполголоса. Горло саднило от спирта и сигарет, но было тепло и уютно в этом подвальном царстве. Таня пошевелилась у меня на коленях, прошептала что-то сонное и снова затихла. Её дыхание было ровным и спокойным.

— Эх, достать бы сейчас арбузика холодного, — мечтательно протянул Бидон, облизываясь. — Или шашлычка…

— А помнишь, в прошлом году на озере жарили? — оживился Шура. — Когда мы с БЭМЗа аккумулятор стащили и продали?

— О-о-о, — заулыбался Бык.