Бесплатный фрагмент - Как хексы в школу ходили

ПРО ПЧЕЛКУ БАКСИ И ХУЛИГАНОВ

В одном улье жила пчела по имени Бакси. Она была прилежной и трудолюбивой, впрочем, как и многие другие её сёстры и братья большого семейства. Улей этот был словно живой город — тёплый, гудящий, наполненный постоянным движением и делами. В его золотистых коридорах, выстроенных из аккуратных шестигранных сот, кипела жизнь: кто-то спешил с добычей, кто-то чинил повреждённые ячейки, кто-то заботливо укутывал личинок, а кто-то, устав после долгого дня, тихо отдыхал, прижавшись к тёплым стенкам. Все знали своё место, все понимали, что от их труда зависит благополучие всей семьи, и потому даже самые маленькие старались не отставать от старших.

Бакси вставала рано утром, едва только солнце освещало всё вокруг, и сразу летела на поляну — собирать с цветков нектар, из которого потом делали мёд. Сами понимаете, работа не из лёгких. Нужно было облететь сотни цветов, чтобы в ведёрках было достаточно нектара, а потом возвращаться в улей и отдавать собранное другим пчёлкам, а те в своих тёплых, пахнущих сладостью цехах перерабатывали его в густой, янтарный мёд. Всем работы хватало, ведь за весну, лето и осень нужно было успеть сделать много мёда, чтобы хватило на зиму всему улью. А зима, как известно, долгая и суровая: ветер воет, снег укрывает землю толстым одеялом, цветы исчезают, и тогда только запасённый мёд спасает пчёл от голода и холода. Потому летом в улье никто не ленился — каждый понимал, что труд сегодня означает жизнь завтра.

Бакси работала в бригаде сборщиков нектара. Но это ещё не вся семья — были и другие бригады. Например, рабочие, что занимались переработкой и хранением мёда в специальных сотах, аккуратно запечатывая каждую ячейку воском, словно драгоценный клад. Также здесь трудились нянечки — они растили и воспитывали молодых пчёл, кормили их, учили первым полётам, рассказывали, как отличить полезный цветок от опасного, как не потеряться и как защищать родной улей. Поддерживать необходимое количество семьи нужно было всегда, ведь, к сожалению, многие члены семьи умирали от холода, врагов, старости или болезней, и жизнь улья требовала постоянного обновления.

У входа в улей дежурили суровые стражники. Они внимательно проверяли каждого, кто возвращался или пытался войти, чтобы посторонний не смог пробраться в дом и натворить бед — украсть мёд, отравить молодое поколение или выведать тайны улья. А в воздухе постоянно кружили солдаты — быстрые, сильные, зоркие. Они следили за тем, чтобы никакой враг — ни оса, ни шершень, ни любопытная птица — не добрался до улья и не разорил его. В истории такие нападения случались, и память о них передавалась из поколения в поколение.

Всеми руководила царица Морсал — самая умная и властительная пчела. Она была крупнее остальных, с тёмно-золотыми полосами на спине, которые словно переливались в мягком свете улья. Её движения были спокойными и уверенными, а взгляд — внимательным и глубоким, будто она видела не только настоящее, но и будущее. Голос Морсал был негромким, но таким твёрдым, что его слушались без возражений. Она умела быть строгой, когда это требовалось, и заботливой, когда пчёлам нужна была поддержка. Её уважали не только в этом улье — даже пчёлы из дальних роёв говорили о ней с почтением, а слухи о её мудрости доходили до лесов и полей, куда редко залетали даже самые смелые разведчики.

Каждый день Морсал раздавала различные поручения бригадам, следила за тем, как идёт сбор нектара, сколько мёда уже запасено, кто угрожает улью, и судила тех, кто пытался незаконно проникнуть в дом и был задержан стражниками. Она же объявляла тревогу и даже войну, если на улей совершалось нападение. Кроме того, она давала наставления нянечкам: что нужно сделать сегодня для малышей — рассказать сказку, научить азбуке запахов, правилам сбора нектара или отражения атаки неприятеля. А потом, по рекомендациям нянечек, Морсал распределяла молодых пчёл по бригадам. Она долго наблюдала за каждой, замечала их склонности, характер, силу и терпение, и лишь после этого принимала решение. Конечно, Бакси попала в бригаду сборщиков по велению царицы — Морсал сразу увидела в ней выносливость, внимательность и честность, без которых в поле делать было нечего.

Сама царица редко ошибалась. Бакси в этом не раз убеждалась. И поэтому гордилась ею, а также своей принадлежностью к большому семейству. Чтобы быть достойной его, Бакси трудилась с утра до вечера. Она знала, что осенью Морсал будет награждать наиболее отличившихся, и ей хотелось быть в числе почётных пчёл. И в этом году у неё были высокие результаты: по сбору нектара Бакси выходила в передовицы. Да только стать чемпионкой ей не удалось. Почему? — спросите вы. Да потому что она сдружилась с хулиганами.

Тут я поясню. В улье не было настоящих хулиганов, хотя иногда некоторые пчёлы начинали отлынивать от работы, притворялись больными, целыми днями лежали в клинике и ели мёд — их называли трутнями. Это были ленивые, хитроватые пчёлы с вечно сытым видом и тяжёлым, неторопливым полётом. Они любили устраиваться в самых тёплых уголках улья, подолгу спорили о пустяках, жаловались на усталость, хотя почти ничего не делали, и всегда находили повод избежать работы. Никто их не уважал, к ним относились с презрением, но и не выгоняли, потому что Морсал надеялась их перевоспитать. Конечно, это было сложно, но многие трутни потом становились снова нормальными стражниками, рабочими, сборщиками — всё зависело от того, как царица находила к ним подход и какие слова подбирала. Кстати, некоторые из них даже были отмечены наградами — и это всегда становилось примером для остальных, что даже самый ленивый может измениться, если захочет.

А хулиганами были представители из других семейств насекомых. Например, возле улья часто летали длинная, тонкая, словно натянутая струна, в яркую жёлто-синюю полоску оса Миша и толстый, мохнатый, коричневый шмель Гулом — известные шалопаи и бездельники. Миша был резким и юрким: его узкое тельце словно вспыхивало в воздухе, когда он делал быстрые зигзаги, а глаза у него хитро поблёскивали, будто он постоянно придумывал новую пакость. Он любил хмыкать, кривить усики и смотреть на других сверху вниз, как будто был самым умным на всей поляне. Гулом же, напротив, казался добродушным на вид — круглый, пушистый, с тяжёлым гулким жужжанием, от которого дрожали лепестки цветов. Но за этой внешней мягкостью скрывалась леность и склонность к проказам: он любил подначивать, перекрывать дорогу и смеяться своим низким «жы-жы-жы», от которого становилось не по себе.

Стражники не пропускали их в дом пчёл, однако хулиганы добывали пищу тем, что отнимали ведёрки с нектаром у сборщиков. Противостоять двум таким наглым и ловким проказникам было сложно, ведь поляна была большой, раскинувшейся далеко за пределы видимости, и уследить за каждым цветком было невозможно. В такие моменты солдаты, патрулировавшие воздух, мгновенно реагировали: с резким гудением они устремлялись к месту происшествия, выстраивались клином и слаженными движениями оттесняли Мишу и Гулома подальше — туда, где не было душистых цветов и где труд пчёл не мог быть нарушен. Иногда дело доходило до настоящей погони: воздух наполнялся жужжанием, мелькали тени, лепестки осыпались, а нарушители, ловко уворачиваясь, уносились прочь, злобно оглядываясь.

Но эти два оболтуса всё равно крутились поблизости, прячась за высокими травами, садясь на сухие ветки или зависая в воздухе чуть в стороне, надеясь на лёгкую добычу. Именно в этот момент и встретила их Бакси, которая, не отвлекаясь на привычные маршруты, искала новые, ещё не тронутые цветы с нектаром. Она летела медленно, внимательно оглядываясь, прислушиваясь к запахам, и вдруг заметила, как перед ней в воздухе лениво покачиваются две знакомые фигуры. Солнечные лучи скользнули по их телам, и Бакси сразу узнала незваных гостей. Её сердце слегка сжалось — она знала, что встреча с ними редко заканчивается спокойно.

— Гы-гы-гы, — хмыкнул Миша, вытягивая шею и прищуриваясь, — смотри, Гулом, кто перед нами! Какая трудяга! Наверняка работает на славу Морсал, гы-гы-гы!

Бакси гневно сверкнула глазами, но отвечать не стала — ей не хотелось ввязываться в перепалку с известными хулиганами. Да и отставать от графика в сборе нектара ей не хотелось. Она попыталась облететь их стороной, плавно изменив траекторию, но Миша мгновенно рванул вперёд и перекрыл путь, а Гулом, тяжело гудя, завис чуть ниже, не оставляя ни малейшей щели для манёвра. Воздух между ними словно сжался, и Бакси поняла, что просто так уйти не получится.

— Так это милашка Бакси, жы-жы-жы, — зажужжал Гулом, перекрывая путь. — Она передовица этого сезона, жы-жы-жы. Смотри, уже одно ведро полное, жы-жы-жы!

— Отойди, Гулом! — потребовала Бакси. — Ты мешаешь мне работать!

Шмель отлетел немного в сторону, но лишь для того, чтобы продолжить разговор, лениво покачиваясь в воздухе:

— Жы-жы-жы, подумаешь, какая шмяша, трудится целыми днями, когда нужно веселиться!

— Веселиться я буду зимой, когда в улье будет тепло, а снаружи — морозы и снега, — гордо ответила пчела. — В это время мы все отдыхаем, веселимся, копим силы на новый трудовой сезон.

— Гы-гы, тоже мне удовольствие — девять месяцев трудиться и три месяца отдыхать, — вставил Миша. Оса, как известно, терпеть не могла работать. Она любила проказничать: то ужалит кого-нибудь без причины, то сбросит каштан на голову зазевавшемуся прохожему — не многие улитки, муравьи и даже зайцы избежали такой участи. — Жизнь так коротка, что уж лучше делать всё наоборот.

Бакси удивлённо посмотрела на них:

— А что вы делаете, кроме того, что портите жизнь другим?

Оса и шмель расплылись в довольной улыбке, словно услышали самый приятный вопрос.

— Так в этом и есть прелесть. Мы хулиганим, но зато как это здорово! Окружающие приходят в восторг, за нами гонятся пчёлы, кузнечики, жуки, птицы — все шумят, хотят нас наказать, а мы ловко увиливаем от возмездия.

— Так что в этом хорошего? — всё равно не поняла Бакси.

Миша недовольно посмотрел на пчелу: вот уж непонятливая какая… Тогда Гулом, чуть наклонившись вперёд, сказал, понижая голос:

— Жы-жы-жы, слушай, трудолюбивая Бакси. Если не мы, тут стало бы всем скучно. Жизнь показалась бы однобокой, серой и неинтересной, жы-жы-жы…

— Вот уж с чем я не согласна, — произнесла Бакси, перекладывая ведро в другую лапку. Оно приятно оттягивало её, напоминая о выполненной работе, и ей не терпелось продолжить путь. Её крылья слегка подрагивали от напряжения, а в голосе уже слышалось раздражение. — Нам и без вас проблем хватает. А вот веселиться мы умеем…

— Да? — удивилась оса. — И как же вы веселитесь?

Бакси на мгновение задумалась, перебирая в памяти редкие часы отдыха.

— Ну-у… мы танцуем… рассказываем истории… поём песни… играем…

— Жы-жы-жы, и во что вы играете?

— Да в разные игры…

Тут Гулом, широко улыбнувшись, предложил:

— А давай-ка сыграй с нами.

Бакси изумлённо посмотрела на него, даже забыв на секунду о своём ведёрке.

— Играть сейчас? Вы с ума сошли! У меня работа! Я должна собрать побольше нектара!

Гулом повернулся к приятелю, театрально развёл лапами и протянул:

— Нет, ты слышал? Эта пчёлка игнорирует нас. Ей неприятно играть с самыми весёлыми ребятами этой местности. Она предпочитает трудиться…

Миша подыграл ему, вытянувшись в воздухе и насмешливо прищурившись:

— Да потому что она не умеет ни во что играть, просто врёт — и всё тут! Такие уж пчёлы…

Конечно, эти слова разозлили Бакси. В груди у неё словно вспыхнул горячий огонёк. Как это — не умеют? Как это — только работать? Она вдруг ясно представила родной улей: тёплый, наполненный песнями, смехом, танцами в редкие часы отдыха, мудрые рассказы нянечек и добрый, спокойный голос Морсал. Да об улье и о самой царице знают все — звери, птицы, рыбы и насекомые окрестности уважительно отзываются о пчёлах. А тут — какие-то бездельники смеют так говорить! Её крылышки задрожали от негодования, а усики сердито вытянулись вперёд.

— Неправда! — пчёлка в негодовании топнула ножкой о лист кустарника, так что тот слегка качнулся. — Мы тоже умеем веселиться. И я это вам докажу.

— И как? — спросили хулиганы, переглянувшись. В их глазах мелькнула хитрая искорка: они добились своего.

— А вот полечу с вами и буду участвовать в ваших играх, и вы узнаете, что пчёлы тоже на многое способны! — разозлившись, заявила Бакси.

— Отлично, жы-жы-жы, гы-гы-гы!.. Полетели с нами, — и они втроём, резко сложив крылья, спикировали к болоту, словно три тёмные стрелы.

Пролетавшие мимо пчёлы с изумлением увидели, как Бакси присоединилась к двум хулиганам, бросив на траву ведёрки. Солнечный свет блеснул на золотистой капле нектара, покатившейся по краю одного из них. Конечно, одно полное ведро тут же оказалось в лапках Гулома — он жадно приник к нему, шумно лакал сладкий нектар, не заботясь ни о чём. Потом ведёрко перехватил Миша, ловко вырвав его, и тоже стал пить то, что полдня собирала пчёлка. Он причмокивал, хмыкал от удовольствия и даже не пытался скрыть своей наглости.

— Эй, Бакси, ты куда? — кричали ей сёстры и братья, тревожно кружа рядом. — У нас же много дел! Лучше лети с нами на ту сторону поляны — там свежий нектар…

— Она теперь с нами, жы-жы-жы! — ответил за пчёлку Гулом, даже не отрываясь от ведёрка. — Теперь мы — банда насекомых, мы — гроза поляны.

Здесь нелишне было бы заметить, что Бакси стало даже немного интересно с этими типчиками. Они не казались страшными, более того — были весельчаками и балагурили по любому поводу. Их смех звучал громко, свободно, беззаботно — совсем не так, как в улье, где даже радость была аккуратной и сдержанной. Раньше пчёлка не встречала таких озорников, и это новое чувство — лёгкости и озорства — неожиданно её захватило. Поэтому она не обратила внимания на призывы других пчёл и, лишь на мгновение оглянувшись, полетела вслед за хулиганами, чувствуя, как в ней смешиваются тревога и странное возбуждение.

Через минуту они уже кружили над камышами. Тёплый, влажный воздух над болотом пах тиной и водой. На широкой зелёной лилии сидела старая лягушка Гугиша и о чём-то мечтала, лениво прищурив глаза. Может, она думала о долгожданном дожде или о сочных комариках на обед. Она не заметила, как к ней тихо подкрались оса и шмель, двигаясь почти бесшумно, словно тени. Бакси была немного в сторонке и с интересом наблюдала за происходящим, не совсем понимая, к чему всё идёт.

И вдруг Миша, резко выгнувшись, выпустил жало и как уколет лягушку в спину!

— Ква-а-а-а! — Гугиша подпрыгнула так высоко, что на мгновение показалось, будто она взлетела к самым облакам. Её лапки беспомощно замахали в воздухе, а глаза широко распахнулись от неожиданности. В ту же секунду Гулом, тяжело гудя, подлетел снизу и ужалил её в лапку. Лист лилии качнулся, вода зашумела, разлетелись брызги, а камыши вокруг задрожали.

И только сейчас лягушка поняла, кто виноват в её страданиях.

— Ах вы, хулиганы и обормоты, ква-ква-ква! — заквакала она, раздувая щёки. — Вот я вам покажу, негодники! Ишь чего надумали — старушек обижать, ква-ква-ква!

Это показалось Бакси смешным, особенно нелепый, почти кувыркающийся прыжок старой Гугиши. Вся сцена была такой неожиданной и странной, что пчёлка не удержалась и рассмеялась — сначала тихо, а потом громче, чувствуя, как её захватывает чужое веселье. Конечно, оса и шмель заметили это и подмигнули друг другу: их план срабатывал.

— А теперь давай ты, гы-гы-гы, — сказал пчёлке Миша, отлетая в сторону и освобождая место.

Бакси не стала себя упрашивать. Внутри у неё всё ещё бурлило от обиды и желания доказать, что она ничем не хуже. Она подлетела с другой стороны, на мгновение зависла в воздухе… и тоже ужалила Гугишу в другую лапку. Её движение было быстрым, почти машинальным, но в тот же миг сердце у неё странно ёкнуло.

— Ква-а-а-а! — лягушка подпрыгнула второй раз, ещё выше прежнего. Её глаза округлились, она растерянно завертела головой… и вдруг замерла, узнав, кто перед ней.

— Бакси? Это ты, ква-ква? — возмутилась она, глядя на пчёлку с недоверием и болью. — Да как тебе не стыдно?! Как ты пошла на это, ква-ква!..

Но тут Миша прервал её, лениво махнув лапкой:

— Да ладно, бабуся, хватит квакать попусту, просто она теперь с нами, она — крутая пчёлка!

— Я расскажу царице Морсал, что её дети вытворяют, ква-ква! — причитала старая лягушка, потирая больные места. — Пчёлы теперь с хулиганами заодно, ква-ква? Позор!

И с этими словами она прыгнула в воду и поплыла в сторону улья, оставляя за собой круги на тёмной поверхности болота. Камыши тихо зашуршали, а вскоре её зелёная спинка скрылась за густыми зарослями. У Бакси сжалось сердечко. Внутри стало холодно и тревожно, будто тень пробежала по её душе. Ей вдруг стало неудобно и стыдно за свой поступок: она, прилежная пчёлка, которая всегда старалась быть примером, вдруг обидела старую, беззащитную лягушку. Но ещё страшнее было предчувствие — что скажет ей царица Морсал, как посмотрят на неё сёстры и братья, как изменится их отношение. Она на мгновение представила строгий взгляд царицы, разочарованные лица пчёл — и от этого внутри всё болезненно сжалось.

Хулиганы сразу почуяли перемену настроения у Бакси. Они переглянулись и, не теряя времени, принялись её «утешать».

— Да ты не расстраивайся, Бакси! — сказал Гулом, лениво покачиваясь в воздухе. — Все окружающие делают вид, что такие серьёзные и суровые, жы-жы-жы. На самом деле они сами любят хулиганить. Вот увидишь, твоя царица Морсал только посмеётся над Гугишей и скажет, что ты сделала всё правильно!

— Ага, — подхватил Миша, хитро прищурившись. — И, знаешь, как нас тут все боятся и уважают? Вот сейчас мы покажем тебе на примере бабочек. Полетели!

И оса со шмелём стремительно устремились на другую сторону поляны, ближе к речке. Бакси с тяжёлым сердцем полетела за ними. Её крылышки работали привычно, но внутри уже не было той лёгкости, что раньше. Мысли путались, тревога не отпускала, но ей почему-то не хотелось отставать — словно невидимая сила тянула её за этими странными, шумными созданиями.

Тут она увидела, как бабочки, которые летали над цветами и словно раскрашивали их яркими красками, испуганно взвизгнули:

— Ой, хулиганы Миша и Гулом! Спасайся, кто может!

— В атаку, жы-жы-жы! — зажужжал Гулом, и вместе с Мишей они влетели в гущу бабочек. Те в панике бросились врассыпную: одни метались вверх, другие прятались за листьями, третьи пытались укрыться в траве. Их разноцветные крылья мелькали, словно живые лепестки, и вся поляна вдруг наполнилась тревожным трепетом.

Оса и шмель жалили всех подряд, отнимали краски и кисточки, которыми бабочки украшали цветы, и при этом издавали довольные звуки:

— Гы-гы-гы!.. Жы-жы-жы!..

Одна маленькая бабочка, дрожа всем тельцем, спряталась за Бакси, прижавшись к ней. Она надеялась на защиту — ведь всем известно, что пчёлы добрые и справедливые, они никого в обиду не дают. Но Бакси в этот момент уже была захвачена чужим настроением. Ей стало весело, странно и беспокойно одновременно, и, поддавшись этому чувству, она вдруг взяла и тихонько уколола бабочку.

— Ой-ой! — запричитала та, отлетая в сторону. — Меня обидела Бакси! Это ужас! Теперь и пчёлы заодно с этими хулиганами? Вот я расскажу всё Морсал о твоих проделках!

Эти слова словно обожгли Бакси. Внутри вспыхнула злость — не столько на бабочку, сколько на саму ситуацию, на собственную неловкость, на то, что её могут разоблачить.

— Иди, иди, жалуйся! — крикнула она, стараясь заглушить неприятное чувство. — Ябеды! Подумаешь, ужалила я её немножко, так сразу в слёзы, да?

Бабочка, всхлипывая, улетела в сторону улья. А тем временем к пчеле подскочили хулиганы. Они были измазаны краской: на лапках, на спинках, даже на усиках переливались яркие пятна — красные, синие, жёлтые. В руках они держали палитры и кисточки, размахивая ими, словно трофеями после великой победы.

— Смотри, Бакси, какие у меня трофеи, гы-гы-гы! — говорил Миша, крутя кисточку. — Всех бабочек разогнали. Теперь они плачут в кустах и траве!

— И у меня тоже есть добро, я отнял его у этих большекрылых дурочек, жы-жы-жы! — радовался Гулом, прижимая к себе целую охапку красок.

Бакси с интересом стала рассматривать отнятые вещи. Краски переливались на солнце, кисточки были тонкие и аккуратные — видно было, что бабочки пользовались ими с любовью. И вдруг в сердце пчёлки шевельнулась жалость: она поняла, что они прервали чью-то красивую работу, разрушили чьё-то тихое счастье и обидели невинных созданий. На мгновение ей захотелось вернуть всё обратно.

Но хулиганы не оставили места для этих мыслей. Они тут же сунули ей часть трофеев и весело заговорили:

— Держи, это по праву принадлежит и тебе! Ведь ты теперь с нами, член нашей жужжащей банды.

— Да-да! — подчеркнул Миша, важно надувшись. Он всегда стремился быть главным, командовать и раздавать указания. Правда, Гулом нередко с ним спорил, и между ними вспыхивали короткие, но шумные стычки — кто важнее, кто сильнее, кто главнее. Они толкались, жужжали друг на друга, но быстро мирились, стоило появиться новой возможности для проказ. — Теперь нас трое! Это уже серьёзно!

И действительно, теперь их банда казалась более внушительной. Два хулигана — это ещё не так страшно. А вот трое — уже сила.

— Теперь мы — гроза для всех! — продолжал Миша, гордо выпячивая грудь. — Так что, Бакси, поздравляем тебя с почином!

Признаемся, пчёлке было приятно. Её назвали частью команды, её приняли, её даже похвалили. Впервые в жизни она почувствовала себя не просто одной из многих, а особенной, заметной, «смелой». Но в то же время в глубине души она оставалась доброй и честной. Там, внутри, тихо шевелилась совесть, напоминая о том, что произошло: о лягушке, о бабочке, о брошенном ведёрке с нектаром. Эти мысли были неприятными, колючими, и от них хотелось отвернуться. Жалость к обиженным поднималась, словно тихая волна, но тут же натыкалась на громкий смех хулиганов.

А оса и шмель, словно чувствуя это, сразу начинали отвлекать её — обещали новые «приключения», смеялись, подначивали, рисовали перед ней картины весёлой, беззаботной жизни, где нет ни обязанностей, ни строгости, ни упрёков. Они кружили рядом, говорили без умолку, не давая Бакси остановиться и задуматься. И постепенно её сомнения снова отступали, растворяясь в шуме, смехе и ярких красках чужого, опасного веселья.

— Бакси, а теперь давай к речке, там сейчас сидит заяц Клаун, жы-жы-жы! — сказал Гулом, и все втроём направились к воде.

Там действительно сидел заяц. Клаун был высокий, стройный, с мягкой серо-белой шерстью и длинными ушами, которые то поднимались вверх, то чуть поворачивались в стороны, улавливая малейший звук. Его большие глаза смотрели внимательно и спокойно, а лапы работали быстро и ловко — он аккуратно набирал в ведёрко воду, чтобы потом полить свой огород. А огород у него был знатный: ровные грядки с сочной морковкой, хрустящей капустой и красной редиской тянулись вдоль берега. Клаун любил трудиться, ухаживать за растениями, и делал это с терпением и заботой. Но при этом он никогда не забывал об опасности — его уши всегда были настороже, и он, конечно же, уловил приближение хулиганов. Уже по жужжанию он понял, кто летит.

Правда, заяц удивился, когда увидел рядом с ними Бакси.

— Бакси, а ты что делаешь среди этих обормотов? — спросил он, приподняв одно ухо.

Пчёлка вдруг почувствовала, как внутри снова вспыхивает злость. Слова Клауна показались ей упрёком, будто он уже осуждал её, не давая шанса объясниться. Ей стало неприятно, что её воспринимают как провинившуюся, слабую, зависимую. Её гордость, разогретая недавними «подвигами», не позволила ей отступить.

— Потому что я теперь — хулиганка! — заявила она и, не раздумывая, бросилась на зайца.

Она угодила прямо в нос Клауну. Заяц вскрикнул, подпрыгнул и начал метаться по берегу, схватившись лапами за ужаленное место. Его уши беспорядочно хлопали по воздуху, ведёрко выпало и перевернулось, вода растеклась по песку. Эта атака вызвала бурный восторг у осы и шмеля — они закружились вокруг, громко хохоча и добавляя зайцу уколы от себя.

— Да ты молодец, гы-гы-гы, жы-жы-жы! — орали они, не скрывая радости.

— Я пожалуюсь Морсал на твоё поведение, Бакси! — причитал Клаун, едва переводя дыхание от боли, и, не оглядываясь, ускакал в сторону улья.

— Отличный укол, Бакси! — похвалил пчёлку Гулом, хлопнув её по плечу своей мягкой лапой.

Миша хлопнул её с другой стороны и добавил:

— Да, ты здорово ужалила этого зайца, он теперь будет тебя уважать и бояться!

Бакси почувствовала гордость. В груди разлилось тёплое чувство — её хвалили, ею восхищались. Теперь она казалась себе сильной, смелой, даже грозной. Но это ощущение длилось недолго.

Вдруг перед ней, словно вырос из воздуха, возник взвод солдат-пчёл во главе с сержантом Ником. Ник был крепкий, широкогрудый пчёл, с тёмными, почти чёрными полосами и строгим, сосредоточенным взглядом. Его крылья двигались ровно и мощно, а голос всегда звучал чётко и без колебаний. Он был известен своей дисциплиной и справедливостью, и даже самые опытные пчёлы относились к нему с уважением.

Увидев военных, оса и шмель сразу дали дёру — их веселье мгновенно исчезло. Они резко развернулись и, не оглядываясь, понеслись прочь, скрывшись среди деревьев уже через секунду. И Бакси осталась одна. Вокруг неё сомкнулся строй солдат, и она вдруг почувствовала себя маленькой и беззащитной.

— Мне приказано доставить тебя в улей! — твёрдым голосом отчеканил Ник. — Ты должна предстать перед Морсал. Следуй за нами!

В окружении солдат Бакси полетела к улью. Теперь её крылья двигались тяжело, будто налились свинцом. Хорошее настроение исчезло, словно его и не было. Вместо него пришёл страх — холодный, липкий, сковывающий. Она понимала, что впереди её ждёт нечто серьёзное.

Царица встретила пчёлку холодно. Она стояла на краю улья, неподвижная и величественная, словно сама справедливость. Рядом с ней находились лягушка Гугиша, бабочка и заяц Клаун — все трое выглядели обиженными и уставшими. Видно было, что они уже рассказали о случившемся.

— Я вижу, что у тебя, Бакси, появились новые друзья! — ледяным голосом произнесла царица. — Теперь ты — член не нашей большой семьи, а жужжащей банды, так?

— Да, Ваше Высочество, — пролепетала пчёлка, опуская глаза. — Меня Миша и Гулом пригласили быть хулиганкой.

— И тебе это понравилось? — усмехнулась Морсал. — Ты бросила работу, хотя твои сёстры и братья прилежно трудились. Ты знаешь, что мы без выходных работаем, чтобы у нас была еда зимой, было тепло и уют? Каждая минута на счету.

— Подумаешь! — дерзко ответила Бакси, вдруг вскинув голову. Её голос прозвучал резко, почти вызывающе. — Работать каждый день — это скучно! У нас нет даже часа на отдых!

— Мы отдыхаем ночью, — спокойно сказала царица. — И весь световой день работаем. Мы — пчёлы, а не жуки и осы, предпочитающие бездельничать и отнимать еду у других. Мы отличаемся своим трудолюбием. И мы славились своей порядочностью… пока ты, Бакси, не опозорила нас, всю большую семью.

— Подумаешь… — уже тише сказала Бакси, чувствуя, как её уверенность начинает таять. — Просто мы с Мишей и Гуломом повеселились. А они, — она кивнула в сторону лягушки, бабочки и зайца, — не поняли нас, обиделись…

— Ты поступила плохо, во-первых, связавшись с этими хулиганами, — твёрдым голосом сказала Морсал, и её глаза гневно сверкнули, словно в них вспыхнули искры. От этого взгляда даже стоявшие позади стражники невольно вздрогнули. — Во-вторых, бросив работу. А в-третьих, обидев наших соседей. Ты поставила себя выше улья, и поэтому мы накажем тебя…

И тут Бакси, словно защищаясь, рявкнула:

— Наказывайте, я ничего не боюсь!

Морсал долго смотрела на пчёлку. В её взгляде было не только строгость, но и тень сожаления, будто она пыталась понять, где и когда Бакси свернула с правильного пути. А потом она медленно произнесла:

— Наказание будет таким: ты свободна. Мы отрекаемся от тебя, и ты больше не член нашей большой семьи. Можешь лететь, куда пожелаешь, делать то, что хочешь. Ты нас не интересуешь. И чтобы твоего крыла никогда здесь не было!

С этими словами царица отвернулась от неё и обратилась к Гугише, бабочке и Клауну:

— Я прошу прощения от имени всего семейства за обиду, которую нанесла вам наша бывшая сестра. Зимой мы возместим вам ущерб нашим мёдом.

— О-о, спасибо, Ваше Высочество, — поблагодарили её обиженные. — Надеемся, что больше такое не повторится. И спасибо за мёд, зимой он нам пригодится.

— Ну и обойдусь без вас! — скрывая слёзы, крикнула Бакси. Голос её дрогнул, и она сама испугалась этого дрожания. Внутри всё сжималось от страха и пустоты: как жить без сестёр и братьев? Как просыпаться утром и не слышать привычного гудения улья? Как не чувствовать рядом тёплого дыхания большой семьи? Быть одной — это казалось чем-то невозможным, чужим, почти страшным. Ведь пчёлы не живут в одиночку… они всегда вместе, всегда рядом, всегда поддерживают друг друга.

— У меня есть семья — жужжащая банда! — крикнула в спину Морсал непокорная пчёлка, стараясь звучать уверенно.

Но царица даже не повернулась. Её крылья тихо зашуршали, и она спокойно вернулась внутрь улья — туда, где кипела жизнь, где её ждали решения, заботы, работа. Для неё не было времени на пустые слова — семья требовала внимания.

Тут перед Бакси появился Ник.

— Ты слышала приказ Морсал, — сказал он строго. — А теперь покинь нашу территорию. Чужакам здесь не место!

У Бакси сжалось всё внутри. Это слово — «чужак» — больно ударило по сердцу. Ещё вчера она была частью этого мира, а сегодня… никто не поздоровается с ней, никто не поможет, не поддержит, не разделит радость или грусть. Ни тепла, ни пищи, ни доброго слова. Она теперь изгой — одна среди огромного мира.

— Да, Ник, я слышала, — тихо сказала Бакси.

И, не оглядываясь, полетела в сторону леса, где её ждали хулиганы.

Солдаты проводили её до незримой границы — тонкой, но строгой линии, за которой начиналась так называемая свобода. Там уже не было защиты улья, не было правил и порядка. Теперь любая попытка Бакси вернуться назад считалась бы нарушением, угрозой — и была бы пресечена без колебаний. Солдаты зависли в воздухе, наблюдая, как она удаляется, и только когда её силуэт стал совсем маленьким, вернулись на свои посты.

— Ну и что? — утирая слёзы, успокаивала себя Бакси. — Подумаешь, я не член большой семьи. Как-нибудь переживу это! А вот они без меня не обойдутся!

Но, сказав это, она вздрогнула. Где-то глубоко внутри она знала правду: улей и дальше будет жить — спокойно, слаженно, без неё. А вот она без улья… эта мысль была слишком страшной, чтобы додумать её до конца.

И тут перед ней возникли Миша и Гулом.

— Привет, Бакси, гы-гы-гы! — хмыкал Миша. — Мы хотели тебе помочь, если Ник и солдаты начнут тебя бить. И были наготове!

Бакси понимала, что хулиганы врут. Она видела, как они разбежались при виде солдат, как испугались. Но всё равно ей было приятно, что сейчас, в этот трудный момент, они рядом, что не отвернулись, не бросили её одну. Их присутствие казалось хоть какой-то опорой в этом внезапно опустевшем мире.

— Да, ведь мы — одна жужжащая банда! — потрясая кулачком, сказала пчёлка.

Она сама не знала, кому грозит — может, улью, может, всему миру, а может, просто своей собственной боли. В этих словах было больше отчаяния, чем уверенности, больше желания поверить, чем настоящей силы. Ей нужно было за что-то держаться, найти новое место, новую роль — иначе пустота внутри могла разорвать её.

— Теперь пускай все нас боятся!

— Ура-а-а! — подхватили Миша и Гулом. Им было приятно, что их стало больше, что теперь их банда выглядит серьёзнее.

И начались их похождения.

Они наводили ужас на жителей леса: то разоряли гнёзда птиц, разбрасывая веточки и яйца, то обижали белок, отнимая у них припасы, то доводили лису до того, что она, поджав хвост, убежала в соседний лес. А однажды они так замучили бобров, что те бросили строительство плотины и целый день прятались в воде, спасаясь от жалящих нападений. Лес, ещё недавно спокойный и живой, наполнился тревогой — шорохи стали настороженными, разговоры — тихими, а многие старались не показываться без нужды.

Слава о них разнеслась далеко за пределы леса. Даже за горами говорили о Мише, Гуломе и Бакси — как о шумной, опасной банде, от которой лучше держаться подальше. Причём сами оса и шмель начали немного побаиваться пчёлки. В драке она была самой отчаянной, самой резкой и даже злой. Она не щадила ни врагов, ни друзей, если те начинали спорить или перечить. Миша и Гулом иногда переглядывались и всерьёз подумывали: а не сделать ли Бакси предводителем банды?

Они не знали, что Бакси всё это делала от отчаяния и обиды. Ей хотелось, чтобы большая семья узнала: она не пропала, не сломалась, она смогла выжить. Пусть даже так.

Конечно, до Морсал доходили все новости. Она слушала донесения, качала головой и всё больше убеждалась, что поступила правильно.

— Я и не догадывалась, что наши пчёлы могут быть такими… — тихо говорила она. — Совершать такие ужасные поступки…

После этого она давала распоряжения нянечкам внимательнее воспитывать молодое поколение, объяснять им, что такое добро и ответственность. Солдатам же было приказано расширить границы охраны улья и строго пресекать любые попытки хулиганов приблизиться.

Всем пчёлам было запрещено разговаривать с ними — особенно с бывшей сестрой.

Поэтому, если кто-то и видел Бакси, пролетающую неподалёку, пчёлы делали вид, что не замечают её. Они отворачивались, ускоряли полёт, молчали. Её слова, если она пыталась позвать кого-то, словно растворялись в воздухе — никто не отвечал. И это молчание было для Бакси куда тяжелее любого наказания.

Так прошло лето. Наступила осень. Лес словно сменил наряд: зелёные краски постепенно уступили место золотым, багряным и тёпло-коричневым оттенкам. Листья тихо шуршали под лёгким ветром, медленно опадая на землю, а утренний воздух стал прохладнее и прозрачнее. По утрам над полянами стелился лёгкий туман, и цветы уже не тянулись так широко к солнцу — они готовились к покою. Всё вокруг будто замедлялось, становилось тише, но при этом наполнялось особой, зрелой красотой.

Улей к этому времени уже успел пополнить запасы на зиму. Соты были наполнены густым, ароматным мёдом, аккуратно запечатанным восковыми крышечками. Внутри царило удовлетворение от проделанной работы — пчёлы знали, что справились. Морсал уже готовилась к празднику окончания труда и начала каникул. В улье начали украшать проходы, нянечки репетировали с малышами песни и танцы, а старшие пчёлы вспоминали лучшие моменты прошедшего сезона. Это был особенный день — день благодарности, отдыха и радости, которого ждали все.

Сборщики нектара совершали последние полёты к дальним цветам, собирая остатки сладких запасов. Это делалось не только для себя, но и для гостей большого семейства, которые иногда приходили в улей — зайцы, белки, козлята, барсуки. Пчёлы всегда делились мёдом с добрыми соседями. Конечно, среди гостей никогда не было медведей — их считали разорителями ульев и похитителями мёда, и доверия к ним не было.

А между тем жужжащая банда решила расширить свои ряды. После недавнего налёта на гнездо сороки, которая с громким возмущённым криком улетела в другие края, где спокойнее, Миша задумался о будущем банды. Он чувствовал, что им стало тесно в прежних «развлечениях», и захотел большего.

— Пора нам расти, — важно сказал он, зависнув в воздухе и поигрывая лапками. — Нужно увеличить число хулиганов.

— Зачем? — недоуменно спросила Бакси, чуть нахмурившись.

— Пора нам нападать на более серьёзных противников, например, волков, буйволов, посеять панику и страх среди них, — пояснила оса, и глаза её загорелись азартом. — А без серьёзных партнёров нам этого не добиться.

— Хорошая мысль, — одобрили Бакси и Гулом. — Только кого взять в банду?

— Полетели к тому дереву, там обычно медведь Сале спит. Он такой же лоботряс и оболтус, как мы, — гордо сказал Миша. — Уверен, что он присоединится к нам.

Обмозговав эту идею, Бакси пришла к выводу, что это действительно разумно. Медведя боялись все — и за силу, и за грубость. С таким союзником можно было уже не просто шалить, а строить настоящие планы, расширять территорию, наводить страх далеко за пределами леса. Мысль об этом почему-то показалась ей даже заманчивой.

И хулиганы отправились на поиски Сале.

Он и в самом деле спал под большим раскидистым деревом. Огромное тело медведя было раскинуто на мягкой траве, густая бурая шерсть лениво поднималась и опускалась с каждым его тяжёлым вдохом. Рядом валялись рыбьи кости и остатки чешуи — видно было, что он недавно плотно поел. И правда: Сале до отвала наелся рыбы. Только поймал её не сам — он отнял добычу у тигрят, которые всё утро старались, бегали по реке, ловили рыбу, чтобы порадовать родителей. Но на обратном пути им встретился медведь, который без всякого стеснения забрал всё себе, а когда тигрята попытались возразить — ещё и поколотил их.

Конечно, весть об этом быстро разнесли сороки — лесные журналисты. Они перелетали с ветки на ветку, громко обсуждали происшествие, добавляя к рассказу всё новые подробности, и уже к вечеру весь лес знал о проделке Сале.

— Ух ты! Сале здорово подходит нам, жы-жы-жы! — восторженно сказал Гулом, разглядывая спящего великана. — Он такой же хулиган, как и мы!

— Ты прав, шмель! — согласился Миша.

— Мы его берём в свою банду! — заявила и Бакси.

Они подлетели к медведю и стали кружиться над ним, то приближаясь, то отлетая, создавая вокруг его головы надоедливое жужжание.

— Эй, ты! Сале! Вставай! — жужжали хулиганы. — Есть дело к тебе!

— Кто это?.. — недовольным голосом пробормотал медведь, медленно открывая глаза. Он моргнул, потянулся и, наконец, сфокусировал взгляд. — А-а-а, это вы… Миша, Гулом и Бакси? Что надо?

— Мы приглашаем тебя в нашу жужжащую банду! — крикнула пчёлка, смело усаживаясь ему прямо на нос.

— Зачем?.. — лениво спросил Сале, снова прикрывая глаза. Ему явно хотелось продолжить сон, а не слушать разговоры. Тяжёлый обед делал своё дело, и медведь мечтал только об отдыхе.

— Как зачем? — опешил Миша. — Мы же станем самой крупной бандой в лесу! Нас все станут бояться!

— А меня и так все боятся, — хмыкнул медведь, даже не открывая глаз. В его голосе звучала ленивое равнодушие.

Хулиганы растерялись. Они ожидали совсем другой реакции — восторга, согласия, может быть, даже благодарности. Но Сале оказался слишком спокойным, слишком самодостаточным.

Наступила короткая пауза. Воздух повис напряжённо.

Вздохнув, Бакси решила взять дело в свои лапки:

— Слушай, Сале… Когда ты один тут безобразничаешь, все говорят: «А, это медведь дурью мается, ничего интересного». Но если мы будем вместе… тогда слух пойдёт совсем другой. Будут говорить: «Вы знаете, это жужжащая банда натворила такое! В ней — Сале, тот самый, кого все боятся! Он вместе с Бакси, Мишей и Гуломом разогнали лягушек, оторвали перья птицам, лисе хвост связали…» Вот тогда о нас заговорят как о силе. Как о грозе всей местности.

— Гм… — протянул медведь, задумавшись.

Он открыл глаза и внимательно оглядел каждого из них. В его взгляде мелькнул интерес. Идея показалась ему занятной — не столько из-за страха других, сколько из-за самого шума, который это вызовет.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я согласен. С чего начнём?

— С набегов, гы-гы-гы! — радостно прокричал Миша.

И они вчетвером, кружась над поляной, начали продумывать свой первый общий план.

Уже к поздней осени слава о жужжащей банде достигла своего апогея. По лесу шёпотом передавались страшные истории, каждая из которых казалась невероятной, но оттого ещё более пугающей. Волки со страхом рассказывали, как однажды ночью подверглись нападению: небо было тёмным, ветер выл, и вдруг из темноты выскочил Сале, размахивая тяжёлой палкой. Его удары сыпались один за другим, сбивая с лап даже самых сильных. В это время Миша и Гулом кружили над стаей, жаля без разбора, не давая никому опомниться. Но больше всего, по словам волков, им досталось от Бакси — маленькой, но невероятно быстрой и злой пчёлки, которая словно тень мелькала между ними, нанося точные и болезненные удары.

— Медведь налетел неожиданно и поколотил всех палкой, — с дрожью в голосе шептал вожак Мура оленям, стараясь не смотреть в сторону лесной чащи. — Больно жалили Миша и Гулом… Но больше всего нам досталось от Бакси — этой кровожадной пчёлки!

После таких рассказов жизнь в лесу изменилась. Взрослые зайцы больше не выпускали детишек гулять одних, прижимая их к себе в норах. Лягушки и черепахи почти не показывались из воды, лишь изредка высовывая глаза, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Белочки выходили из дупел только тогда, когда сороки — лесные вестники — громко объявляли, что жужжащая банда далеко. И даже тогда они спешили, торопливо собирая шишки и грибы, постоянно оглядываясь и вздрагивая от каждого шороха.

Морсал тоже была в курсе всех этих событий. Её лицо становилось всё строже с каждым новым донесением. Она понимала, что тень этих поступков падает и на улей — ведь все знали, что Бакси когда-то была частью их семьи. Царица даже подумывала о том, чтобы после окончания сбора мёда отправить солдат на поиски пчёлки и судить её по всей строгости. Она не могла допустить, чтобы авторитет улья был подорван.

Однако непогода внесла свои коррективы. С первыми заморозками у банды начались проблемы. Лес опустел: птицы улетели в тёплые края, звери спрятались — кто в спячку, кто в свои норы и дупла с запасами еды. Деревья стояли голые, ветер гулял между ветвями, а на земле хрустел первый иней. Добыть пищу стало почти невозможно.

Без толку слонялись по лесу и поляне, у реки и болота, голодные и злые Сале, Миша, Гулом и Бакси. Никто не попадался им навстречу. Даже самые беспечные зверьки теперь прятались, не рискуя выходить наружу.

— Гы, настали трудные времена! — мрачно сказал Миша, потирая лапки.

— Но жужжащая банда не сдаётся! — упрекнула его Бакси, уже ставшая настоящей разбойницей. На боку у неё висела маленькая шпага, а за спиной — рогатка, и она ловко умела пользоваться и тем, и другим. В её голосе звучала жёсткость, которой раньше не было.

— Жы-жы-жы, ты, пчёлка, права! — поддержал Гулом. — Но больно кушать хочется…

Медведь почесал затылок и тяжело вздохнул:

— Мда-а… я тоже чувствую, как урчит живот. Мне нужно хорошо покушать, чтобы лечь спать.

— Так где возьмём еду? — спросила пчёлка.

И тут Мишу осенило. Он резко взмыл вверх, глаза его загорелись:

— Гы-гы-гы! А что тут раздумывать? У нас же есть Бакси! Она знает все подступы к улью. И она покажет нам, как лучше обмануть стражу и где Морсал прячет мёд…

— Правильно! — обрадованно взревел Сале. — Мёд — это отличная еда! Нам всем хватит надолго!

— Жы-жы-жы, хорошая идея! — прогудел Гулом.

Нельзя сказать, что это понравилось Бакси. Слова друзей будто холодной иглой кольнули её сердце. Да, её выгнали, да, она была обижена… но это был её дом. Там жили её сёстры и братья, там прошла вся её жизнь. Она помнила тёплый гул улья, запах мёда, заботу и поддержку. В глубине души она всё ещё любила их и тосковала по дому.

Ей вдруг показалось: стоит только вернуться, попросить прощения, раскаяться — и всё можно исправить. Но тут же другая мысль, тяжёлая и горькая, накрыла её: за эти месяцы она натворила столько плохого, что, возможно, прощения уже не заслуживает.

И всё же…

— Так ты с нами, Бакси? — спросил Сале, внимательно глядя на неё.

— С вами… — вздохнула пчёлка.

И они решили напасть на улей ночью — когда все спят, а стражников у входа меньше.

До самого восхода Луны Бакси терзали сомнения. Совесть не давала покоя, словно тихий голос внутри снова и снова спрашивал: «Что ты делаешь?» Ей хотелось отказаться, остановить всё это, но страх остаться одной был сильнее. Она понимала: стоит ей возразить — и хулиганы отвернутся от неё, а зимой одной не выжить.

Но в то же время она ясно осознавала: если они нападут, улей пострадает.

И тогда в её голове созрел план. «Лучше погибнуть, — подумала она, — чем отдать на растерзание свой дом».

При свете холодной Луны жужжащая банда подкралась к улью. Стражники стояли на своих постах, не смыкая глаз. Пусть они плохо видели в темноте, но их слух и реакция были безупречны — любой враг, подошедший слишком близко, был бы мгновенно атакован.

Банда распределила роли. Бакси должна была подлететь первой, отвлечь стражников разговором и брызнуть на них соком из плодов — усыпляющим средством. После этого Сале открыл бы улей и начал выносить мёд. Миша и Гулом должны были жалить всех, кто проснётся и попытается поднять тревогу.

План казался простым и жестоким.

Бакси медленно подлетела к улью…

— Кто здесь? — спросил сержант Ник.

Он, как всегда, дежурил ночью, неподвижный и внимательный, словно часть самого улья. Его силуэт чётко выделялся в лунном свете, а глаза зорко всматривались в темноту. Увидев Бакси, он на мгновение замер — в этом коротком молчании промелькнуло удивление, боль и что-то ещё, глубоко спрятанное. Ведь когда-то между ними были тёплые отношения: они вместе летали на задания, делились мыслями, и Ник даже мечтал однажды назвать её своей спутницей. Но сейчас перед ним стояла не та Бакси — перед ним был враг.

— Узнаёшь меня, Ник? — тихо спросила пчёлка, опускаясь на площадку у входа в улей.

Другие стражники мгновенно напряглись, их жала блеснули в тусклом свете, они уже готовы были броситься на неё, но сержант резким движением лапки остановил их.

— Как же не узнать, негодница! — прожужжал он злым голосом. — Но тебе здесь нет места, Бакси. Уходи, пока я не применил оружие! Тебе запрещено здесь появляться. Видишь, как мои стражники горят желанием наказать тебя за дурную славу большой семьи?

Бакси тяжело вздохнула.

— Я знаю… но я хочу всё исправить…

— Поздно спохватилась, — ответил сержант, хотя в глубине души его голос дрогнул. Он всё ещё чувствовал к ней то, что не исчезло даже сейчас. — Морсал намерена тебя арестовать и судить.

— Я готова отвечать за свои поступки, — сказала пчёлка, опуская взгляд. — Но хочу предупредить вас…

— О чём?

— Моя банда готовит нападение на улей. Они ждут моего сигнала к атаке. Их цель — мёд.

Сержант напрягся. Его крылья чуть дрогнули, а взгляд стал ещё более сосредоточенным.

— А ты не обманываешь?

— Может, я и нехорошая пчёлка… но пчёлы, как ты знаешь, никогда не врут! — с обидой в голосе ответила Бакси. — Медведь Сале, оса Миша и шмель Гулом прячутся за тем деревом. Они хотели, чтобы я усыпила вас, а потом собирались ограбить улей.

— И ты готова это сделать?

Ник спросил спокойно, но уже знал ответ. Он верил ей — может быть, потому что когда-то хорошо её знал… а может, потому что всё ещё любил.

А вот другие стражники взорвались.

— Да она предательница! — закричали они. — Она сама привела сюда врагов! Нужно её арестовать! Опозорила нас перед всем лесом!

— Стойте! — резко скомандовал сержант. Его голос прозвучал так твёрдо, что все сразу замолчали. — Не забывайте, здесь я — командир! Никто без моего приказа не сделает и шага.

Он повернулся к Бакси:

— Хорошо. Что ты хочешь?

Пчёлка подняла голову.

— Хочу, чтобы мы сами атаковали хулиганов. Так, чтобы они навсегда забыли дорогу сюда. А потом… можете судить меня по пчелиным законам.

Ник задумался. Это был риск, но и шанс. Он быстро оценил ситуацию: враг не ожидает удара, у них есть преимущество, а Бакси знает их повадки. Решение пришло мгновенно.

— Я согласен, — прожужжал он. — Итак! Быстро поднять солдат к бою! Атаку начнём через три минуты. Заходим с двух флангов. Используем всё оружие. Наше преимущество — внезапность!

Уже через минуту солдаты вылетали из улья один за другим. Они строились в боевой порядок, выравнивая ряды, готовые к атаке. В воздухе повисло напряжённое гудение — тихое, но грозное.

Первым взводом командовал Ник. Второй он поручил… Бакси. Да, именно ей. Потому что доверял. Может быть, потому что верил. А может — потому что любил.

Ещё через минуту войска улья поднялись в воздух и стремительно устремились к дубу, за которым прятались хулиганы.

Нападения те действительно не ожидали.

Взвод Ника на полном ходу врезался в Сале. Пчёлы облепили его со всех сторон, жаля и кусая. Даже густая шкура не спасала медведя — острые жала находили уязвимые места, и каждый укол отзывался болью.

— А-а-а-а! — взревел Сале, подпрыгивая и размахивая лапами. Он пытался отбиться, смахнуть пчёл, но только ещё больше раззадоривал их. Его удары были грубыми и беспорядочными, а пчёлы действовали слаженно и точно. Они жалили всё яростнее.

В этот момент с другой стороны налетел взвод Бакси. Удар оказался решающим. Медведь не выдержал — он завыл от боли и страха и, забыв обо всём, бросился бежать.

Бакси рванулась за ним, догнала и, собрав всю решимость, ужалила прямо в нос. Сале взвыл ещё громче, отскочил назад и, пятясь, крикнул:

— Всё! Всё! Ухожу! Больше не приду!

— Чтобы духу твоего здесь не было! — твёрдо сказала Бакси.

И медведь, не оглядываясь, исчез в темноте.

Миша и Гулом были ошеломлены. Они сидели на ветке, прижавшись друг к другу, и со страхом наблюдали за происходящим. Их привычная уверенность исчезла — теперь перед ними были не растерянные жертвы, а настоящие воины.

И вдруг они поняли, что окружены.

Со всех сторон к ним подлетали пчёлы, образуя плотное кольцо. Их крылья гудели ровно и угрожающе, а жала были направлены прямо на хулиганов. Воздух словно сгустился — выхода не было.

— Сдавайтесь! — крикнул Ник. — Иначе хуже будет.

Оса и шмель переглянулись. В их глазах впервые за всё время мелькнул настоящий страх. Они привыкли пугать других, привыкли убегать и прятаться, но сейчас всё было иначе — их окружили, и вокруг стояли не растерянные жертвы, а слаженное войско.

— Гы… сдаёмся… — пробормотал Миша, опуская жало.

— Жы-жы… мы больше не будем… — добавил Гулом, тяжело вздохнув.

Пчёлы быстро подлетели к ним, аккуратно, но крепко надели на них маленькие наручники из прочного воска и смолы. Хулиганы уже не сопротивлялись — они поняли, что всё кончено. Под конвоем их отвели к улью и оставили на козырьке у входа. Там, под холодным ночным ветром, они стояли до самого утра, окружённые строгими стражниками. Луна медленно уходила за горизонт, а вместе с ней таяла их прежняя уверенность.

Саму Бакси Ник пригласил в покои царицы. Он летел рядом с ней молча, но в его взгляде уже не было прежней строгости — в нём появилась тихая гордость.

Морсал не спала. Она стояла в центре зала, окружённая мягким золотистым светом, который отражался от сот с мёдом. Её взгляд был серьёзен, но в глубине глаз читалось понимание — ей уже доложили о том, что произошло этой ночью, и она знала, какую роль сыграла Бакси.

— Что ж, Бакси, — произнесла царица, внимательно глядя на пчёлку. — Ты заслужила прощение. Хотя, если честно, ты своими поступками подвела нас и опозорила перед всеми жителями леса.

Бакси опустила голову.

— Придётся тебе теперь слетать к каждому и попросить прощения, — продолжила Морсал. — И если они тебя простят, мы примем тебя обратно в нашу семью.

— Я сделаю это, — тихо ответила Бакси.

Утром она отправилась в путь. Она летала от одного края леса к другому, находила тех, кого обидела: лягушку Гугишу, бабочек, зайца Клауна, белок, птиц… Перед каждым она останавливалась, опускала голову и искренне просила прощения. Её голос дрожал, но в нём не было лукавства — только раскаяние.

Жители леса оказались добрыми и незлопамятными. Они видели, что Бакси изменилась, и один за другим прощали её. Кто-то улыбался, кто-то просто кивал, а кто-то даже подбадривал:

— Главное, что ты всё поняла…

Когда Бакси вернулась в улей, состоялся совет пчёл. Весь улей гудел — все ждали решения.

Морсал поднялась вперёд и объявила:

— Бакси прощена. Она снова может жить в нашей большой семье.

По улью прокатилась радостная волна. Пчёлы зажужжали громче, кто-то подлетал к Бакси, кто-то радостно кружился вокруг неё. Они и правда не переставали её любить — просто ждали, когда она вернётся.

— Но, — добавила царица, — в следующем году тебе придётся работать больше. Ты не выполнила свои обязательства по сбору нектара.

— Я буду стараться изо всех сил! — ответила Бакси.

И в этот момент к ней подошёл сержант Ник. Он немного смущался, что было совсем не похоже на его строгий характер. Он аккуратно взял её за лапку и тихо сказал:

— Бакси… прошу тебя… выйди за меня замуж.

Пчёлка замерла, а потом улыбнулась, слегка покраснев:

— Я согласна…

Свадьбу сыграли зимой. Снаружи всё было покрыто снегом, деревья стояли в белых шапках, а в улье было тепло, светло и радостно. Пчёлы украсили проходы восковыми узорами, соты блестели золотом, а в воздухе витал аромат мёда.

Жених и невеста в красивых нарядах танцевали среди друзей и родных. Все угощались мёдом, звучали песни, смех и добрые пожелания. Это был настоящий праздник — праздник возвращения, любви и новой жизни.

А весной у них родились детишки — маленькие пчёлки, крошечные, с прозрачными крылышками и весёлым жужжанием. Они росли в заботе и тепле, слушали сказки нянечек и учились у родителей быть добрыми и трудолюбивыми.

Что касается Миши и Гулома, то их не выгнали. Их арестовали и оставили в улье до весны. Морсал решила, что хулиганов нужно перевоспитывать трудом.

— Лишь от безделья становятся лоботрясами, — сказала она.

Всю зиму их кормили мёдом, а весной отправили работать вместе с Бакси. Сначала им было трудно — они не привыкли трудиться, уставали, путались, ленились. Но постепенно научились. И однажды сами удивились, как много могут сделать.

Со временем Миша и Гулом стали старательными и даже полезными членами большой семьи. Они больше не хулиганили, а наоборот — помогали другим.

О жужжащей банде постепенно забыли. Лес снова стал спокойным и добрым. А медведь Сале ушёл в другие края, и что с ним там было — никто не знает.

Вот и вся история про Бакси и хулиганов.

(12 марта 2007 года, Элгг)

ПРО ЯБЛОКО

На одной яблоне висело яблоко. Большой, сочный, спелый плод переливался на солнце красным и золотисто-жёлтым цветами: на его гладкой кожице играли тёплые лучи, будто кто-то рассыпал по нему искры света. Там, где солнце касалось его дольше всего, яблоко становилось почти прозрачным, словно янтарь, а в тени оставались мягкие алые пятна, как румянец на щеках. Лёгкий ветерок покачивал ветку, и яблоко тихо поскрипывало, будто шептало свои яблочные мысли.

И хотя листья скрывали его, не заметить яблоко было невозможно. Его аромат разливался вокруг — сладкий, медовый, с лёгкой кислинкой, и манил всех, кто проходил мимо.

Конечно, желающих его съесть оказалось много.

Первым свои права на плод предъявил ворон Какалака. Это был крупный, угольно-чёрный ворон с блестящими, как отполированные камешки, перьями. Его глаза сверкали хитростью и важностью, а клюв был длинный, острый и слегка загнутый — такой, что одним щелчком мог расколоть орех. Ходил он важно, переваливаясь, будто самый главный в лесу, и всё время оглядывался — не упустит ли кто-нибудь его «владения».

— Карр, это моё! — заявил он, поглаживая яблоко крылом.

Но яблоко не было согласно:

— Нет. Я само по себе! Никому не принадлежу!

Разве ворона можно было убедить в этом? Какалака каркнул ещё сильнее:

— Каррр, как бы не так! Всё, что растёт на этом дереве, — моё! И чтоб никто не покушался на моё яблоко, пока я слетаю за своей супругой и детьми. Мы сами его съедим! — и он улетел на поляну, где обычно прогуливалась его семья.

Однако кто будет слушать ворчливого ворона?

Через минуту, влекомая ароматом с дерева, приползла змея Шланге. Она была длинная, гибкая, с узорчатой чешуёй, которая переливалась зелёными и тёмно-коричневыми оттенками. Её глаза были холодные и внимательные, как две бусинки, а язык — тонкий, раздвоенный — быстро мелькал в воздухе, улавливая запахи.

— Ш-ш-ш, — прошипела она. — Какое яблоко… Я его сейчас съем, ш-ш-ш.

Яблоко, не желая быть съеденным, сказало:

— Поговори с Какалакой, так как он говорит, что я — его собственность. И кто съест меня, будет иметь с ним дело.

Змея задумалась: да, у ворона сильный клюв, ещё заклюёт насмерть. Она медленно свернулась кольцом, потом распрямилась и решила: «А ну это яблоко… отползу-ка лучше от греха подальше».

Шланге тихо сползла с дерева, скользя по коре, как тень. Её тело мягко изгибалось, а чешуйки чуть слышно шуршали, пока она не скрылась в траве, растворившись среди зелени.

Прошло некоторое время, и на ветку прилетел жук Кэффер — весь такой синий-пресиний, будто кусочек ясного неба. Его гладкие надкрылья блестели, как лак, а прозрачные крылышки тихо дрожали за спиной. На голове у него торчали большие изогнутые рога, придавая ему важный и немного смешной вид.

— Ж-ж-ж, какое аппетитное яблочко! Я его съем, ж-ж-ж, — и он уже приготовился надкусить соблазнительный плод, но яблоко его остановило:

— Эй, жучара, что ты себе позволяешь? Спроси сначала разрешения у Какалаки!

Жук удивился:

— А почему у него, ж-ж-ж?

— Потому что я — его собственность! — ответило яблоко.

Жук почесал лапкой голову. Не хотелось ему спорить с этим злым вороном, который любит клевать и жуков. Он недовольно пожужжал, покрутился на месте, потом сердито взмахнул прозрачными крылышками и, оставив за собой лёгкое жужжание, взмыл в воздух. Через мгновение Кэффер уже исчез среди цветов, где переливались пёстрые лепестки и пахло нектаром.

— Уф, наконец-то меня оставили в покое, — сказало яблоко.

Ему хотелось побыть в одиночестве, повисеть спокойно на ветке, поразмышлять. Оно покачивалось на тонком черешке, слушало шелест листьев, чувствовало, как тёплое солнце греет его бока. Иногда лёгкий ветер приносил запах трав и далёких цветов, и яблоку казалось, будто весь мир вокруг дышит вместе с ним.

Вы думаете, что это так — его оставили в покое?

Ха! Под деревом уже находился бурый конь Пферд. Он был высокий, сильный, с густой тёмной гривой, которая волнами спадала на его шею. Его мускулы перекатывались под гладкой шерстью, а копыта глухо стучали по земле. Ноздри широко раздувались — он давно учуял аромат яблока.

Он гарцевал и подпрыгивал, нетерпеливо фыркая.

— Йо-го-го! — воскликнул Пферд. — Какой вкусненький! Я сейчас подпрыгну и сорву зубами яблоко! А то уж проголодался!

Тут ему яблоко ответило с высоты:

— И не мечтай! Сейчас прилетит Какалака, он тебе глаза выклюет!

Конь фыркнул от злости. Ему не хотелось вступать в схватку с ворчливым и вечно недовольным вороном. Да и детки его пошли в отца — чуть что, сразу в драку лезут. Немало животных таят обиду на семейство Какалаки: кого-то они гоняли, у кого-то отбирали еду, а кого-то просто дразнили ради забавы.

— Ладно, я пошёл, иго-го, — недовольно произнёс Пферд.

Он ещё раз посмотрел на яблоко, тяжело вздохнул и ускакал на поляну, где рос сочный клевер — тоже неплохая еда. Там ветер мягко колыхал зелёные листочки, и пахло свежестью. Пферд вскоре уже мирно щипал траву, забыв про яблоко.

— Прыгают тут всякие, — проворчало ему вслед яблоко.

И вдруг оно услышало шёпот:

— Ой, яблоко, помоги мне!

Яблоко обернулось и увидело червячка Вурма. Он был маленький, тоненький, почти прозрачный, с бледно-розовым тельцем. Его крошечные сегменты едва заметно двигались, а сам он дрожал от холода и усталости. Глаз у него почти не было видно, и казалось, что он вот-вот совсем исчезнет.

— А тебе чего?

— Мне холодно, я целый день был под дождём! — проговорил Вурм. — Если ты, яблоко, меня не спасёшь, я умру! Известно всему миру, что яблоки — самые гостеприимные.

Яблоко, естественно, было доверчивым и добрым. Оно никогда никому не отказывало: ни ветру, который играл с его боками, ни солнцу, что ласково грело его, ни птицам, садившимся рядом. Внутри оно было таким же мягким и щедрым, как снаружи — румяным и красивым. Ему казалось, что помогать другим — это самое правильное, что только может делать яблоко.

Пожалело оно червячка, дало ему кров.

Вурм быстро вбурился в плоть и стал жить внутри. Сначала он устроился скромно, тихонько, будто боялся потревожить хозяина. Но вскоре освоился… и начал есть. Он ел медленно, потом быстрее, потом ещё быстрее — ведь яблоко было таким сладким, таким сочным, таким вкусным!

День за днём он выгрызал в нём ходы, превращая плотную мякоть в пустоты. И вскоре от гостеприимного хозяина ничего не осталось, кроме огрызка на ветке, а сам червячок стал таким толстым и неповоротливым, что не мог и пошевелиться. Его тело раздулось, стало мягким и тяжёлым, он лениво лежал, еле-еле шевелясь, сыто вздыхая и не думая ни о чём.

И в этот момент его застало семейство Какалаки.

— Карр, дети, моя жена, вот это яблоко, я угощаю вас! — крикнул он, указывая лапкой на листву.

Два сына и супруга уселись на ветку и пытались отыскать яблоко. Они раздвигали листья, заглядывали со всех сторон… но вместо налитого, румяного плода увидели лишь жалкий огрызок — суховатый, покорёженный, с неровными краями и тёмными дырками внутри, будто его кто-то изрешетил изнутри.

— Здесь нет ничего, карр-карр! Ты решил подшутить над нами? — возмущённо сказали они.

Какалака устроился рядом и с недоумением стал разглядывать огрызок:

— Это ещё что такое, каррр? — закричал он. — Кто посмел съесть моё яблоко? Что это за негодяй, покусившийся на мою собственность?

И тут они все увидели Вурма, отдыхавшего на листочке. Он лежал, раскинувшись, как мягкий мешочек, сытый и довольный, даже не пытаясь скрыться. И сразу стало ясно, кто здесь лакомился.

Нужно сказать, червячок стал таким большим, что мог накормить сразу всё семейство ворона.

И не успел Вурм что-то понять, как птицы налетели на него. Клювы замелькали, крылья захлопали, и в одно мгновение они разделили его на равные части и слопали. Всё произошло так быстро, что только лёгкий шелест перьев остался в воздухе.

— Ой, какой вкусный червяк попался, карр! — хлопали себя по пузу дети-вороны. Они распушили перья, довольно щурились и подпрыгивали на ветке от сытости и радости.

— Ещё бы! Ведь моё яблоко он сожрал! — согласился Какалака, важно покачивая головой.

Вот так яблоко прокормило червячка, а тот — птиц.

Говорят, вороны поэтому и живут по триста лет, ибо кушают червячков, которые до этого ели сочные яблоки. А может, это просто сказка… Но если прислушаться в лесу, иногда можно услышать довольное «карр», в котором будто бы звучит благодарность и яблоку, и судьбе.

(3 декабря 2007 года, Цюрих-Орликон)

ПРО УМНУЮ СОБАКУ

У одного мужчины был пёс по имени Дерхунд. Это был крепкий, ладно сложенный пёс с густой, тёплой шерстью рыжевато-коричневого цвета. Его умные глаза всегда блестели вниманием и любопытством, а уши то поднимались торчком, то мягко опускались, ловя каждый звук. Хвост у него был пушистый и выразительный — он мог им и радость показать, и недовольство, и даже задумчивость. Когда Дерхунд смотрел на человека, казалось, что он не просто понимает слова, а ещё и догадывается о мыслях.

Смышленый, весёлый, он выполнял такие команды хозяина, как «лежать», «сидеть», «лаять», «принести газету», «сторожить» и многие другие. Делал это быстро, точно и даже с некоторой гордостью — мол, смотрите, какой я молодец!

Мужчина же был среднего роста, с аккуратно подстриженными усами и всегда немного важным выражением лица. Он любил носить длинное пальто, даже когда было не слишком холодно, и шляпу, которую поправлял при каждом удобном случае. Ходил он неторопливо, с видом человека, который занят серьёзными мыслями. Он считал, что больше пса дрессировать и не нужно, потому что псы на большее не способны.

Нельзя сказать, что с подобным мнением был согласен сам Дерхунд, но разве его позицию по этому вопросу кто-то спрашивал? Поэтому пёс занимался самообразованием. Как? Об этом и рассказ.

Однажды мужчина пошёл погулять и взял с собой Дерхунда. Они прошли скверик — уютный, с аккуратными дорожками, усыпанными гравием, с лавочками под старыми липами. Ветер тихо шуршал листвой, где-то щебетали птицы, а дети катались на самокатах, оставляя за собой весёлый смех.

Затем они вышли на улицу, где было много народа и машин.

Мужчина не обращал ни на кого внимания — думал о своём, а пёс всё отмечал: ага, это у тротуара стоит «Альфа-Ромео» 1999 года выпуска — лак на ней чуть потускнел, но форма всё ещё изящная. А это старый «Ситроен-пикап», двигатель примерно на 89 лошадиных сил, везёт груз стройматериалов — видно по запаху цемента и свежей древесины. Вон там промчался с подростками «Порше», последняя модель — двигатель урчит ровно, как довольный кот. Конечно, байкеры важно едут на «Харли-Дэвидсоне» — мощный, тяжёлый, с характерным басом, а на трицикле сидит фермер — пахнет сеном и землёй.

Дело в том, что он великолепно разбирался в автомобилестроении. В его голове словно хранился целый каталог: марки, модели, двигатели, годы выпуска — всё было разложено по полочкам, как в лучшей мастерской.

Естественно, одновременно пёс смотрел и на людей. Он отличал профессора от студента, домохозяйку от бизнес-леди. По запаху, а также по одежде и по манерам Дерхунд мог сказать, кто чем занимается, кто лентяй, а кто трудяга, кто злой, а кто добрый. Он замечал усталые плечи, уверенную походку, тревожные взгляды, радостные улыбки — и всё это складывал в свои тихие выводы.

Человеческая психология — эта наука была доступна для пса, и тут, как говорят, он не одну кость прогрыз. Откуда он это знал? Об этом чуть позже.

Мужчина спустился в переход и вышел с другой стороны. Пёс следовал за ним. А куда он мог уйти, если находился на привязи? Так вдвоём они прошли улицу и вышли к огромному зданию.

Это была городская библиотека — величественная, с высокими колоннами и широкими ступенями. Большие окна отражали небо, а тяжёлые двери скрипели, словно охраняли вход в мир знаний. Внутри хранились миллионы книг и журналов, и сюда приходили умные люди, чтобы побольше узнать о чём-то или о ком-то.

Мужчина сюда тоже приходил, причём часто. И всегда брал Дерхунда.

Пёс знал, что животным вход в здание запрещён. В первый раз ему вахтёр — строгий пожилой человек с густыми седыми бровями и внимательным взглядом — указал место, где он должен поджидать хозяина. На нём была аккуратная форма, а голос звучал так, что не хотелось спорить.

С тех пор Дерхунд всегда шёл туда и садился на коврик. Но ждать ему долго не приходилось, ибо мужчина долго не задерживался. Он брал самый толстый том, чаще всего энциклопедию, и выходил с книгой обратно.

Потом брал пса за поводок и вёл его в парк. Дерхунд визжал от восторга.

Почему? Сейчас объясню. Дело в том, что хозяин не любил читать, а в библиотеку ходил, чтобы всем казалось, что он умный и всесторонне развитый. Книги носил тоже для важности, хотя ни одну из них никогда не открывал.

Хозяин садился на скамейку, клал рядом книгу и сидел, важно оглядываясь по сторонам. Он расправлял плечи, делал умное лицо, иногда даже листал страницы — не глядя в них. Он думал, что сейчас пройдёт какая-нибудь дама, приметит его, такого образованного, и захочет познакомиться.

Но это бывало не всегда. Чаще всего люди быстро шли по делам, не обращая на него внимания, а мужчина сидел, зевал… пока не засыпал. Его голова медленно кивала, шляпа съезжала на бок, дыхание становилось ровным, и вскоре он тихонько похрапывал, не выпуская из рук «умную» книгу.

Этого момента и ждал Дерхунд. Он тотчас аккуратно брал книгу зубами, открывал её лапой и начинал читать. Его глаза быстро бегали по строкам, уши чуть подрагивали, а иногда он даже тихонько повиливал хвостом — особенно когда находил что-то особенно интересное.

Теперь понимаете, почему пёс знал всё на свете?

Он знал, как нужно готовить блюдо «кус-кус» и чего должно быть больше в пирожке — мяса или лука. Знал, как следует стирать хлопчатобумажные вещи, чинить пылесос и телевизор. Знал о молекулах и атомах, гравитации и солнечной системе, амёбах и ДНК, кислотах и щёлочах, болезнях и эпидемиях.

В его голове жили формулы и рецепты, даты и открытия, истории и законы природы. Он мог рассказать, как приходит лето и уходит осень, растёт трава и светит Луна, почему бывают отливы и приливы, куда дует ветер.

С удовольствием читал Дерхунд об истории человечества, и тут ему не было равных: он знал весь путь — от древних питекантропов до современной цивилизации. Интересовался он и музыкой, отличал сонаты Бетховена от композиций Моцарта.

Нужно заметить, что пёс сам мог сочинить неплохую музыку и даже стихи — дай ему только возможность. Иногда он тихонько подвывал, складывая звуки в мелодии, или ритмично постукивал хвостом, словно отбивая такт.

Увы, такой возможности ему никто не давал. Все считали его хотя и смышленым, но обычным животным. Он знал так много, что в сотни раз превышал умственные способности хозяина. Только в жизни было всё наоборот: пес почему-то находился на привязи у глупого человека.

Но однажды всё изменилось. В тот день в парке собралось много людей. На скамейке неподалёку сидели двое мужчин и о чём-то горячо спорили. Перед ними лежала раскрытая книга, и один говорил:

— Я утверждаю, что это невозможно!

— А я говорю — возможно! — возражал другой. — Просто мы не можем найти решение!

Хозяин Дерхунда, как всегда, сел рядом, положил книгу и сделал умный вид. Он, конечно, не слушал, о чём идёт речь… и вскоре задремал.

Дерхунд, как обычно, открыл книгу. Но тут до его ушей донеслись обрывки разговора. Он прислушался, поднял голову… и понял: люди спорят о задаче, ответ на которую он недавно читал в одной из энциклопедий.

Пёс заволновался. Он точно знал решение! Он тихонько заскулил. Никто не обратил внимания. Тогда он осторожно подошёл ближе, взял зубами листок бумаги, лежавший рядом, и начал водить лапой, словно что-то рисует.

— Смотрите, — сказал один из спорящих, — пёс что-то делает!

Они наклонились. На бумаге появились неровные, но вполне понятные линии и значки. Дерхунд старался, вспоминая всё, что видел в книгах. Он чертил, останавливался, снова чертил…

Люди переглянулись.

— Это… это же решение! — удивлённо прошептал один.

— Не может быть… — сказал второй. — Это собака?

Вокруг начали собираться прохожие.

Тем временем хозяин проснулся, потянулся… и вдруг увидел, что его пёс окружён людьми.

— Что здесь происходит? — важно спросил он, поправляя шляпу.

— Ваш пёс только что решил задачу, над которой мы бились два дня! — ответили ему.

Хозяин растерялся:

— Мой… пёс?

Он посмотрел на Дерхунда — впервые внимательно, по-настоящему. А Дерхунд в ответ посмотрел на него спокойно и чуть склонил голову, будто говоря: «Ну вот… теперь ты знаешь».

С этого дня всё изменилось. Хозяин перестал делать вид, что он умный, и впервые в жизни открыл книгу… по-настоящему. А Дерхунда он стал брать в библиотеку не просто так, а как друга и учителя.

Иногда они сидели вместе: человек читал вслух, а пёс слушал, и если хозяин ошибался — тихонько тявкал. А по вечерам Дерхунд сочинял свои мелодии, и хозяин записывал их в тетрадь.

И хотя многие по-прежнему не верили, что собака может быть умнее человека, в том парке уже знали: иногда тот, кто молчит, знает больше всех.

(4 января 2008 года, Хайдельберг)

ПРО ПИНГВИНА ВАЙСА И ЕГО ПОЕЗДКУ В АФРИКУ

В Антарктиде жил пингвин по имени Вайс. Это был небольшой, коренастый пингвин с гладкими чёрно-белыми перьями, будто он всегда был одет во фрак. Его спинка блестела, как отполированная, а живот был белоснежный, словно свежий снег. Глаза у него были живые, внимательные и немного задумчивые — в них всегда читалось любопытство ко всему вокруг. Ходил он слегка переваливаясь, но в воде превращался в настоящую молнию.

Но прежде чем начнём рассказ о нём, хочу спросить: вам известно, где расположена Антарктида? Нет? Тогда возьмите глобус и посмотрите на южный полюс Земли. Видите покрытый льдом континент? Так это и есть Антарктида.

Холодное место. Здесь бескрайние ледяные равнины, сверкающие под тусклым солнцем, огромные айсберги медленно дрейфуют в чёрной воде, а ветер воет так, будто рассказывает древние истории. Здесь никогда не бывает тепло, температура достигает минус 80 градусов, а это очень и очень холодно — никакая шуба не спасёт от замерзания. Снег здесь не тает, а лёд скрипит под ногами, как старое дерево.

Казалось бы, что тут никто не живёт. А на самом деле это не так — тут полно жизни. Например, здесь обитают ракушки, рыбы, моржи, а также пингвины — такие весёлые существа, которых считают и птицами, и рыбами, потому что у них есть короткие крылья и хвост, и они умеют плавать под водой. Да только они не могут летать и поэтому никогда не покидают Антарктиду. Зато в воде они ловкие и быстрые, как стрелы, а на льду — забавные и немного неуклюжие, отчего кажутся ещё милее. И от этого им иногда скучно.

Так вот, этот Вайс любил сидеть на краю дрейфующей льдины и слушать истории Вала.

А кто такой Вал? — поинтересуется любопытный читатель. А вы разве не знаете — это же кит, огромный, величественный обитатель океана. Его тело было тёмно-синим, почти чёрным, а спина гладкая и блестящая, словно отполированная водой. Когда он всплывал, казалось, что из глубины поднимается целая гора. Он был великий путешественник, который избороздил все четыре океана и побывал во многих морях, всё видел и всё знает.

Вал — весельчак и балагур. Он всегда пускает из головы фонтан воды, высокий и шумный, потому что ему нравится жить и быть в центре внимания. Он легко переворачивается в воде, играет с волнами и любит, когда на него смотрят. Ему приятно плавать возле льдины и рассказывать о своих приключениях пингвинам, а те, сбившись в кучку, слушают его, иногда ахают, иногда не верят.

Правда, не все пингвины или моржи ему верят, многие фыркают — что за чудак и враль? Горячее солнце, пальмы, кораллы, длинноногие птицы и огромные черепахи — всего этого не бывает в жизни, наверняка придумывает Вал, чтобы его больше уважали.

Однако верит Вайс. Потому что его интересует всё на свете. Он внимательно слушает, наклоняя голову, иногда задаёт вопросы, иногда долго молчит, обдумывая услышанное. В его глазах отражаются далёкие страны, которых он никогда не видел, но уже будто немного знает. И своими мыслями он часто делится с другом-китом.

— Грустно мне, Вал, — говорит он. — Что я вижу тут? Один снег, только лёд и вода. И рыбы те же самые… Конечно, тут красиво. Никто из моих сородичей не хочет покидать этот рай. Но мне наскучило жить только тут. Хочу увидеть другой мир. Где чудесные деревья, где горячий песок, где змеи и обезьянки…

— О да, Вайс, — отвечает добродушный кит. — Я бывал во многих местах, там тоже красиво. Меня угощали бананами и ананасами, киви и дынями, очень вкусно…

Эти слова очень заинтересовали пингвина. Он впервые слышал их.

— А что такое киви и бананы?

— О-о-о, — протянул кит, кувыркаясь в воде. — Это очень вкусные плоды. Сладкие, сладкие, сочные…

— Как рыба? — спросил Вайс.

Кит подумал, а потом ответил:

— Нет, вкуснее. И их едят обитатели тёплых островов, живущие далеко отсюда… — и Вал начал длинный рассказ о тех землях и водах, о той жизни, обычаях и повадках.

Пингвин слушал его как зачарованный, и даже когда наступила ночь, он сидел и думал. Ему так захотелось попасть туда, попробовать этих фруктов.

Под утро он задремал, и ему приснилось, что он ходит по странной земле: вокруг туман и фонтаны цветов, везде какие-то животные. Вот ползёт по земле рыба с длинными ушами, а вот пингвин прыгает от скалы на дерево, и у него длинный хвост, недалеко летают зелёные моржи с хохолками. Конечно, Вайс никогда не видел других животных, кроме тех, что обитают в Антарктиде, и поэтому представлял их такими — немного смешными и совсем необычными.

Когда он проснулся, то увидел, как собирается в дорогу Вал. Волны вокруг него уже начинали расходиться, а тело медленно покачивалось перед дальним заплывом.

— Эй, ты куда? — спросил пингвин.

Кит ответил, что здесь он отдохнул, а теперь собирается в Африку, к своим друзьям.

И тут Вайс вдруг сказал:

— Возьми и меня с собой…

— Тебя с собой? — удивился кит. — Но это далеко, ты можешь устать плыть. Да ты и не так быстро плаваешь, как я — отстанешь, а мне нельзя ждать. Ведь погода в океане часто меняется. Да и акулы, кальмары шныряют по морям, они могут обидеть тебя, съесть.

— А я на спине твоей буду сидеть и крепко держаться, — осенило пингвина. — Тогда мы быстро доберёмся до Африки! И никто не посмеет подплыть к тебе, такому могучему киту.

Но Вал его отговаривал:

— Друг, но там жарко, тебе будет плохо. Можешь заболеть…

Но Вайс был настойчивым. Ему ужасно хотелось тоже путешествовать и увидеть этот сказочный мир, и его не пугали никакие опасности. Он ходил за китом по кромке льдины, заглядывал ему в глаза, уговаривал, просил, даже немного обижался — но не сдавался. Его голос звучал то горячо, то тихо, то упрямо, а в глазах светилась такая решимость, что отказать было невозможно.

Кит вздохнул и позволил себе пассажира на спине. Сделав прощальный круг, друзья помахали пингвинам и моржам и поплыли в тёплые края. Вслед им неслись насмешки и хихиканья — кто-то кричал, что они не вернутся, кто-то уверял, что никакой Африки не существует, а кто-то просто качал головой, не веря в такую затею. Лёд тихо трещал под лапами оставшихся, а ветер уносил смех далеко-далеко.

А плыть по океану оказалось, действительно, непросто. Сначала вода была холодной и спокойной, но вскоре начались сильные волны, которые поднимали кита и опускали вниз, словно качели. Небо темнело, ветер усиливался, и солёные брызги летели прямо в лицо Вайсу. Он крепко держался, но лапки уставали, а глаза щурились от ветра.

И не один день или ночь заняло это путешествие. Они попали в шторм — огромные волны поднимались выше самого кита, небо гремело, молнии разрывали тьму. Пингвину было тяжело держаться на спине Вала, чтобы не сорваться, и он прижимался всем телом, стараясь не отпустить друга.

Потом их преследовали голодные акулы. Их плавники резали воду, как ножи, а глаза сверкали жадностью. Пришлось принять бой: кит бил хвостом, поднимая мощные волны, а Вайс клевал самых настырных. Вода кипела от борьбы, но в конце концов акулы уплыли, плача от поражения.

Но особенно трудно стало, когда они попали в море водорослей. Длинные, липкие стебли опутывали тело кита, цеплялись за лапки пингвина, тянули вниз. Всё вокруг стало зелёным и вязким, будто живым. Вал с трудом пробивался вперёд, а Вайс помогал, как мог, распутывая водоросли клювом. Еле-еле выбрались они из этого ловкого плена.

И всё же их старания и упорство были вознаграждены — вскоре они увидели берег.

Это была Африка. Тёплый ветер доносил запахи трав и цветов, золотистый песок тянулся вдоль берега, а за ним поднимались зелёные деревья с густыми кронами. Где-то вдали виднелись высокие пальмы, яркие птицы летали в небе, а солнце светило так ярко, что всё вокруг казалось золотым.

— Уф, приплыли, — облегчённо сказал Вал и радостно затрубил. Из головы в воздух ударил высокий фонтан воды, который засверкал на солнце, словно серебряный столб. Капли рассыпались в воздухе и падали обратно в море, переливаясь всеми цветами радуги.

Естественно, все жители ближайшей чащи сбежались к воде и стали прыгать, звать к себе в гости известного путешественника. Обезьяны скакали по веткам, птицы кружили в воздухе, а звери выходили к берегу, щурясь от солнца. Вал гордо поплыл вдоль берега, приветственно кивая и весело фыркая, и со всеми поздоровался.

— Как хорошо, что ты к нам в гости прибыл, — сказала обезьянка по имени Монки. Она была маленькая, ловкая, с длинным хвостом и озорными глазами. Её шерсть была тёплого коричневого цвета, а движения — быстрые и пружинистые. Она всё время подпрыгивала и улыбалась, не в силах устоять на месте. — У нас в этом году большой урожай бананов и манго!

— Да-да! — подхватили страусы и бегемот. Даже лев Левин — большой, могучий, с густой золотистой гривой и тяжёлым взглядом — лениво поднял голову и рыкнул, мол, оставайся у нас, наешься наших сладких даров.

— Ой, как хорошо, — обрадовался Вал. — А то мой друг мечтал их попробовать.

— Какой друг? — спросила Монки.

— А вот, — ответил Вал, и тут перед всеми предстал пингвин.

Звери и птицы замерли от удивления. Перед ними стояло странное существо — с клювом, в галантном чёрном «костюмчике», будто в нарядном фраке, с короткими крылышками и маленьким хвостиком. Он выглядел серьёзным и немного растерянным среди всего этого яркого и шумного мира.

— Это, наверное, птица, — предположил розовый фламинго Роте. Она была высокая, стройная, с длинными тонкими ногами и изящной шеей, изогнутой, как вопросительный знак. Её перья были нежно-розовыми, а движения — плавными и грациозными.

— Да что вы! Это рыба, ведь у неё не крылья, а плавники, — не согласился осьминог, который сидел на утёсе и грелся на солнышке. Он был мягкий, гибкий, с множеством щупалец, которые лениво свисали вниз, а глаза внимательно наблюдали за происходящим.

— Ха, кто бы говорил! Это зверь, который живёт в песке, — сказала змея Шланге. Она была длинная, гладкая, с блестящей чешуёй песочного цвета, которая переливалась на солнце, и двигалась плавно, почти незаметно.

Тут поднялся шум: все спорили и хотели доказать друг другу, кто есть на самом деле Вайс.

Тому это надоело, и он просто сказал:

— Я — пингвин, живу далеко отсюда. Там, где всегда холодно и много льда, а иногда такая пурга бывает…

Эти слова удивили всех.

— А разве бывают места, где холодно? — недоверчиво спросила Монки. Она поёжилась, представив себе это, и обняла себя лапками, будто ей уже стало зябко.

— И разве вода может быть холодной? — проревел бегемот Мотя. Он был огромный, тяжёлый, с толстой серой кожей и добрыми, но немного ленивыми глазами. Он привык лежать в тёплой реке и не понимал, как вода может быть иной.

— И что такое лёд? — спросила Шланге, которая ползала только по горячим скалам и песку.

— Это он вам и расскажет, — сказал Вал.

Пингвин спрыгнул с кита и подплыл к берегу. Все обступили его и стали рассматривать. Нужно сказать, что здесь было жарко, и вскоре Вайс почувствовал, что он перегревается в своей шубе — ведь она спасала его от холода, а не от высоких температур. Его перья начали словно «париться», воздух вокруг дрожал от жары, а на лбу у него (если бы он был у пингвинов) уже давно выступили бы капельки пота. Он тяжело дышал, время от времени открывая клюв, чтобы хоть немного охладиться, но продолжал держаться и говорить, не показывая, как ему тяжело.

Но пингвин терпел и рассказывал об Антарктиде, обитающих там сородичах, моржах, ракушках и рыбе. Все слушали его с восхищением.

— Вот это да! Вот как красиво! — произнес крокодил Зубоклык. Он был длинный, с мощной чешуйчатой спиной тёмно-зелёного цвета, с широкой пастью, полной острых зубов, которые он иногда лениво показывал, будто улыбался. Его глаза были внимательные и чуть прищуренные, а хвост тяжело лежал на песке, оставляя борозду. — Вот это я понимаю — снег, лёд, катайся на коньках или лыжах! Здорово!

И многие завздыхали: им тоже захотелось поехать в Антарктиду и пожить там немного.

Но пингвин имел иное мнение:

— О, нет, это у вас красиво! Правда, я пока мало что у вас увидел, но тут такое яркое солнышко, такие облака и такой… горячий песок!

И тут Вайс стал подпрыгивать, так как его ногам становилось совсем невмоготу стоять на горячем песке. Он то поднимал одну лапку, то другую, быстро переступал, словно танцевал странный, смешной танец, стараясь хоть как-то спастись от жара.

Но африканские обитатели решили, что он танцует, и это им понравилось. И все принялись повторять его движения. Обезьяны подпрыгивали, птицы взмахивали крыльями, слоны переступали с ноги на ногу, бегемоты раскачивались, а змеи извивались в такт. В итоге получился настоящий массовый танец — шумный, весёлый, ритмичный, с криками, топотом, хлопками и смехом, словно весь берег ожил и зазвучал.

— Ой, как здорово! — сказала Монки.

Но пингвину было не до радости — он чувствовал себя всё хуже, и это заметил Вал.

— Эй, друзья, не забывайте, что Вайс прибыл с тех широт, где холодно, и здесь он может умереть, если вы ему не поможете! — прокричал он.

Звери это поняли и стали расспрашивать, мол, как ему помочь. И тут мудрая черепаха Тортила сказала. Она была очень старая, с морщинистым, потрескавшимся панцирем, тёплого коричневого цвета, и медленно передвигалась, словно каждый её шаг был обдуман за долгие годы. Её глаза были спокойные и добрые, а голос — тихий, но уверенный, будто она знала ответы на все вопросы.

— Ему нужна холодная вода!

— И лёд, — закончил Левин. — Но у нас нет холодной воды и льда.

Но не зря же черепаха жила 500 лет, она всё знала:

— Нужно просто остужать пингвина, например, дуйте на него или машите крыльями — ему станет прохладнее. А потом принесите ему побольше фруктов — это помогает.

Все послушались мудрой Тортилы, птицы окружили пингвина и стали на него махать крыльями так, что подняли сильный ветер. Воздух закружился вокруг Вайса, стало прохладнее, и ему стало легче дышать. Потом слоны дули хоботами, создавая мощные струи прохладного воздуха, и пингвин почувствовал, как к нему возвращаются силы.

А тут обезьянки и змеи принесли столько вкуснятины: сочные бананы, сладкие манго, ароматные ананасы. Ел сладкие плоды Вайс и радовался всему. Его глаза снова засияли, он улыбался и с благодарностью смотрел на всех вокруг. Ему было приятно и тепло не от солнца, а от дружбы, заботы и доброты, которые его окружали.

Потом его повели на экскурсию. Чего только не увидел пингвин: и высокие пальмы с раскидистыми листьями, и длинные лианы, свисающие, как зелёные верёвки, и густые травы, и уютные гнёзда, и извилистые речки, и камни, нагретые солнцем, и мягкий песок, который переливался золотом. Всё вокруг было живым, ярким, шумным и удивительным. Везде его встречали с уважением и почетом — ведь это был гость из далёкой и холодной Антарктиды. Каждый день — танцы и песни, угощения и веселье. Хорошо отдохнул Вайс.

Прошёл месяц, и загрустил пингвин.

— Что случилось, друг? — спросил его Левин.

И сказал Вайс:

— Мои сородичи никогда не видели такой красоты, не ели ваших плодов. Мне так жалко их! И мне хочется вернуться домой и рассказать им про Африку…

И тут Тортила произнесла:

— Милый Вайс, ты можешь отвезти наши дары в Антарктиду. Пускай и там попробуют нашего угощения. И заодно расскажешь про нас!

Идея всех обрадовала. И пришлась по вкусу, конечно, и пингвину, и киту, которые стали готовиться к путешествию обратно.

Тем временем животные принесли бананы, киви, виноград, манго, ананасы, авокадо и другие плоды и сложили на спине Вала — так, что его широкая спина превратилась в настоящий плавучий остров, наполненный ароматами и красками тропиков.

Пингвин тоже запрыгнул на него.

— Прощайте, друзья! — кричал он всем собравшимся на берегу. — Приезжайте к нам!

— Ой, дорогой Вайс, там у вас холодно, мы не сможем там жить, — ответила Монки.

Пингвин на неё не обиделся, ведь она сказала правду.

— Лучше ты чаще к нам приплывай, — сказала обезьянка.

И все одобрительно закричали: «Да-да, приезжай! И друзей своих привози! Мы всем вам рады!»

И кит с пингвином поплыли домой. Конечно, путь был таким же сложным, опасным, но что остановит отважных путешественников?

Но зато как обрадовались подаркам жители Антарктиды. Пингвины и моржи ели фрукты, удивлялись новым вкусам, делились друг с другом и слушали историю Вайса о далёкой и тёплой Африке. Теперь они верили и ему, и киту Валу, и каждый мечтал хотя бы немного прикоснуться к этому удивительному миру, который стал им ближе благодаря храброму пингвину и мудрому киту.

(16 декабря 2007 года, Элгг)

ПРО ВЕЛИКАНА БЕШАЙДА И ПТИЧКУ ФОГЕЛЬ

В одной горной местности, где утренние туманы медленно сползали с хребтов, словно усталые овцы, а ветры пели протяжные, почти человеческие песни, жил великан по имени Бешайд. Он был так велик, что его плечи поднимались выше вековых елей, а голова нередко терялась в облаках, как будто сама природа не решалась до конца его разглядеть. Кожа его была грубоватой, словно выветренный камень, но в этих складках и трещинах пряталась не суровость, а тихая усталость и доброта. Его глаза, большие и тёмные, как горные озёра в пасмурный день, никогда не сверкали гневом — только задумчивостью и какой-то глубокой, почти детской застенчивостью. Голос его, если он вообще решался говорить вслух, звучал глухо и мягко, как далёкий гром за перевалом.

Скромный он был, стеснительный, робкий — и это было странно видеть в существе, которое одним шагом могло пересечь долину. Ведь на первый взгляд этого не скажешь: он ростом превышал все деревья и скалы, его за десять километров увидеть — не проблема, даже сквозь туман и ночь. Но люди его мало замечали и даже не интересовались им. Почему? — удивится тут читатель. Потому что Бешайд старался никому не мешать: не шумел у реки, где женщины стирали бельё, обходил стороной хлебные поля, чтобы не примять ни одного колоса, замирал, если видел на дороге повозку или стадо, и мог часами стоять неподвижно за скалой, лишь бы его не заметили. Он жил отдельно, среди камня и ветра, и сам будто стал частью этой молчаливой высоты — такой же неприметный, как тень облака, скользящая по склону.

А ведь не все великаны такие. Есть, к примеру, очень злые громилы, чьи сердца чернее угля, а разум тупее их же дубин. Они бродят от деревни к городу, тяжело ступая, и земля под ними стонет, как старый пол. Взмахнул такой дубиной раз — бац! — и там, где стояла церковь, остаётся лишь облако пыли да перекошенный колокол, качающийся на обломке балки. Взмахнул два — хрясь! — и домишки крестьян превращаются в груду щепок, словно их и не было. Третий раз — бум! — и от замка, где ещё недавно горели факелы и звучала музыка, не остаётся камня на камне. Люди врассыпную бегут, кричат, падают, просят пощады, а великаны лишь запрокидывают головы и хохочут, и смех их катится по долинам, как камнепад.

Но этим дело не заканчивается. Такие громилы вытаптывают посевы, словно траву под ногами, поджигают леса ради забавы, убивают зверей без нужды, вылавливают рыбу так, что реки пустеют, а затем, не довольствуясь этим, морят людей голодом. Обложит такой великан местное население данью — и нет от него спасения. Несут жители всё, что могут: бычков и баранов, хлеб и молоко, шьют ему одежду, мастерят туфли на его огромные ноги. А потом ещё и в его пещерах прибираются, разгребают мусор после пьяных пиршеств, где кости валяются вперемешку с разбитыми кувшинами. И если великан в дурном настроении — скажем, переел мяса и живот у него ноет, — тогда беда: рука его становится «горячей», и страдают все, кто окажется поблизости. Неудивительно, что таких великанов ненавидят и проклинают, и лишь самые отчаянные рыцари, мечтая о славе и свободе для людей, осмеливаются вступить с ними в бой. Но редко кто выходит победителем, потому что победить великана — задача почти невозможная.

А вот Бешайд был совсем иным. Он жил в своей горной пещере, глубокой и прохладной, где стены хранили запах камня и времени. У входа всегда журчал тонкий ручей, а над ним нависали кусты, в которых гнездились птицы. Бешайд ловил рыбу — осторожно, чтобы не мутить воду, — разводил бычков на высокогорных пастбищах и лишь изредка спускался в долину, где жили люди. Да и то старался делать это на рассвете или в сумерках, когда его меньше всего могли заметить. Он не хотел мешать людям, не хотел, чтобы его боялись, и уж тем более не желал становиться тираном. Так его воспитали родители — такие же тихие великаны, научившие его простому правилу: сила дана не для разрушения, а для терпения.

Жить в одиночестве, конечно, трудно — и иной бы на его месте давно сошёл с ума от тишины и пустоты. Но Бешайд держался. Потому что был у него друг — птичка по имени Фогель. Она была маленькая, с серо-зелёным оперением, будто впитавшим в себя цвета мха и лишайника, с быстрыми, внимательными глазами и тонким, звонким голоском. Крылья её мелькали, как тени листьев на ветру, а характер был живой и смелый: она не боялась ни высоты, ни великанов, ни даже грозы. Фогель любила устраиваться у Бешайда на плече или на огромном его пальце и щебетать без умолку, рассказывая обо всём, что видела: о переменах погоды, о повадках зверей, о людях внизу. С ней всегда можно было перекинуться словечком, поделиться мыслями, спросить совета — и она отвечала так серьёзно, будто была мудрее всех птиц на свете. И действительно, в её маленьком сердце было столько тепла, что хватало и на неё саму, и на этого огромного, застенчивого великана.

Однажды они вместе отправились в лес собирать дрова. Зима уже чувствовалась в воздухе — холод прятался в тени, ветер становился резче, а листья шуршали под ногами, как сухая бумага. Бешайд шёл осторожно, хотя каждый его шаг мог бы сотрясти землю: он ставил ноги мягко, стараясь не ломать живые деревья. Он высматривал только сухостой — старые, отжившие своё стволы, — аккуратно брал их, ломал пополам с тихим треском и складывал за спину, где у него была связана большая верёвочная перевязь. Его движения были медленными и бережными, словно он боялся причинить лесу боль.

Фогель тем временем порхала рядом, то взлетая вверх, то садясь на ветки, и показывала, какие деревья лучше взять: «Вот это сухое, слышишь, как звенит внутри? А это ещё живое — не трогай». И Бешайд слушал её внимательно, кивал и делал, как она советовала. Так они собрали большую вязанку — такую, что хватило бы на долгие холодные ночи.

И вдруг Бешайд заметил внизу людей. Они копошились среди деревьев, рубили, пилили, перекликались — дровосеки. Великан замер, хотел было тихо пройти мимо, чтобы не пугать их, но в этот момент один из них, подняв голову, заметил его. Это был Бруннхолцман — широкоплечий, с густой бородой, в которой застряли щепки и опилки, с руками, покрытыми мозолями и трещинами. Лицо его было суровым, уставшим, а взгляд — колючим, будто он заранее был недоволен всем на свете.

— Ходят тут всякие великаны, наш лес валят, почти всё забирают, и нам не остаётся! — проворчал он, вытирая пот со лба. — От холода мы скоро так подохнем…

— Да-да, — поддержали его другие, такие же усталые, сгорбленные люди. Кто-то сплюнул в сторону, кто-то покачал головой. Бруннхолцман продолжал бубнить, что лучшие деревья исчезают, что остаются одни кусты да гниль, что кто-то сильный и безжалостный забирает всё ценное, не думая о простых людях.

Бешайд слушал это и не понимал. Лес вокруг был огромный, густой, уходящий за горизонт, и деревьев в нём хватило бы на много столетий вперёд. Да, труд дровосека тяжёл: срубить один дуб — это дни работы, а потом ещё распилить, перенести, довезти… Но почему же обвинять его, Бешайда, который всегда брал только сухие деревья и старался никому не мешать?

Слова людей ранили его сильнее, чем могла бы ранить любая стрела. Он не стал оправдываться, не стал объяснять — он просто тихо повернулся и пошёл обратно в горы. Шаги его стали ещё осторожнее, чем прежде, будто он боялся даже шорохом обидеть этот мир. Внутри у него было тяжело, словно камень лег на сердце. Он мысленно пообещал себе больше не спускаться вниз, не показываться людям на глаза, не приближаться к их лесам и полям.

И когда он поднялся к своей пещере, где ветер снова заговорил с ним на понятном языке, Бешайд сел у входа, обхватил руками колени и долго смотрел вдаль — туда, где внизу жили люди, которых он так старательно избегал… и которые всё равно не смогли его понять.

Поделился он своей обидой с Фогелем, а птица, устроившись у него на ладони и слегка склонив головку набок, долго молчала, будто перебирала в уме слова, чтобы не задеть его ещё сильнее. Затем тихо, но уверенно сказала:

— Это они говорят оттого, что доброго поступка от тебя не видели…

— Но я ведь зла им не приношу и не мешаю жить! — воскликнул Бешайд, и в голосе его впервые прозвучала обида, глухая, тяжёлая, как отдалённый рокот в горах. — Зачем меня обижать? Пускай они сами по себе, а я — сам по себе. Мы друг другу не нужны.

Фогель вздохнула, вспорхнула и, описав небольшой круг в воздухе, снова опустилась на его плечо, чуть прижавшись к его тёплой шее.

— Не расстраивайся, Бешайд, — сказала она мягко. — Просто люди от рождения ворчливы и сердиты: видят вину в других, а не в себе. Но это не потому, что они плохие. Они устают, боятся, им тяжело жить — вот и ворчат. Хотя, поверь, они умеют быть и благодарными, и добрыми. Просто доброе не всегда замечают, а злое — увы! — запоминается надолго. А равнодушие… оно тоже не всегда хорошо. Ты живёшь в этой местности, дышишь тем же воздухом, пьёшь ту же воду — хочешь ты того или нет, но соприкасаешься с жизнью людей.

— И что же? — спросил Бешайд, уже тише, словно боялся услышать ответ.

— А то, что людям нелегко даётся жизнь. Им нужна помощь, поддержка. Помоги им в чём-нибудь — и они заговорят о тебе иначе, с теплотой. Не замыкайся, Бешайд. Ты хоть и скромный великан, но благородный и добрый. А великан с такой силой может сделать для людей многое. Да и они когда-нибудь, может быть, помогут тебе.

Задумался Бешайд. Он долго сидел у входа в пещеру, глядя на медленно темнеющее небо, где одна за другой загорались звёзды, словно кто-то невидимый рассыпал над горами горсть серебряных искр. Слова Фогеля отозвались в нём глухим, но упрямым эхом. Конечно, жить в одиночестве проще: никто не обидит, никто не осудит, никто не потребует ничего. Но ведь и люди живут рядом, делят с ним леса, реки, горы. Разве можно вечно делать вид, что их не существует?

Он провёл рукой по волосам, взъерошив свой густой, жёсткий чуб, словно хотел стряхнуть сомнения, тяжело поднялся и направился к лесу. Шёл он медленно, но решительно, и в этот раз в его шагах чувствовалась не осторожность, а внутренняя борьба. Ветер шевелил вершины деревьев, ветки тихо скрипели, будто шептались между собой, наблюдая за этим странным решением великана. Сумерки уже спустились на землю, густые и прохладные, и лес начал наполняться ночными звуками — шорохами, криками птиц, далёким воем зверя.

Но Бешайд без труда заметил людей: внизу, среди деревьев, горели факелы, их дрожащий свет выхватывал из темноты силуэты дровосеков. Они работали даже ночью — топоры поднимались и опускались, раздавался глухой стук, треск древесины.

— Кто там? — испуганно спросили дровосеки, услышав тяжёлый хруст под ногами великана и чувствуя, как едва заметно дрогнула земля. Несколько человек схватились за топоры, выставили их вперёд, будто могли этими лезвиями остановить гору.

И тут из темноты выступил Бешайд. Свет факелов отразился в его глазах, и на мгновение они вспыхнули, как два угля, но в этом блеске не было угрозы — только неуверенность и робость. Его огромная фигура возвышалась над людьми, но он стоял неподвижно, чуть сутулясь, словно пытался стать меньше.

Дровосеки переглянулись, поняли, что великан не делает резких движений, не поднимает рук, не рычит — и постепенно успокоились, возвращаясь к работе. Почти все.

— А-а, это ты, — недовольно протянул Бруннхолцман, прищурившись и внимательно разглядывая великана и сидящую у него на плече Фогель. Лицо его было ещё более угрюмым, чем днём: усталость легла на него тяжёлой тенью, плечи опустились, движения стали резкими и раздражёнными. Он давно не отдыхал, желудок урчал от голода, а холод уже подбирался к костям.

— Зачем пришёл? — буркнул он, не скрывая раздражения.

— Чего тебе? — добавил он ещё более недружелюбно, сжимая в руке топор.

Бешайд кашлянул в кулак, перемялся с ноги на ногу, так что под ним тихо захрустела земля, и, опустив взгляд, почти шёпотом произнёс:

— Помочь хочу…

— Что? — дровосеки даже перестали работать и уставились на него, не веря своим ушам. Они никогда не слышали, чтобы великаны предлагали помощь. Такое и в сказках-то редко бывает.

— Э-э… хочу помочь вам… — повторил Бешайд, ещё тише, будто сам сомневался в своих словах.

Люди переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, настороженность, даже страх. Ну в самом деле — с чего это вдруг такой громила приходит и предлагает помощь? Не иначе как ловушка, хитрость, что-то недоброе задумано.

Бруннхолцман хмыкнул, выпрямился и, не скрывая грубости, ответил:

— Без тебя справимся. Иди себе дальше.

Бешайд тяжело вздохнул, и этот вздох, прокатившись по лесу, словно тихий порыв ветра, задел верхушки деревьев. Он уже хотел повернуться и уйти — так же тихо, как пришёл, — как вдруг Фогель вспорхнула с его плеча, описала стремительный круг и приземлилась прямо на бревно рядом с Бруннхолцманом.

— Слушайте вы, люди, — звонко, почти сердито защебетала она, — этот великан очень одинок! Он хочет вам доброе дело сделать, чтобы вы больше о нём не говорили плохое. Знаете, как ему одиноко? У него нет ни друга-великана, ни родителей, а единственные соседи — это вы! И вы же его обижаете! Не стыдно вам?

Её маленькая грудка вздымалась от волнения, крылья чуть дрожали, а глаза блестели так, будто в них отразился огонь человеческих костров. Слова её прозвучали неожиданно громко и прямо — так, что не услышать их было невозможно.

Дровосеки переглянулись. Топоры один за другим опустились на землю, и в лесу вдруг стало непривычно тихо, только где-то вдалеке треснула сухая ветка. Лица людей, усталые и суровые, постепенно смягчались. Кто-то почесал затылок, кто-то опустил глаза, кто-то тяжело вздохнул. В их простых, обветренных чертах проступило смущение.

Они были людьми простыми, но не злыми. В каждом из них жила совесть, пусть и придавленная тяжёлым трудом и заботами. И вдруг до них дошло: ведь и правда — быть одному плохо. Это не просто скучно — это тоскливо, глухо, как в пустой избе зимой. А у них есть друг друга: вечером можно сесть вместе, поговорить, пошутить, разделить хлеб, отметить праздник. А у великана — никого.

Они посмотрели на Бешайда уже иначе — не как на угрозу, а как на большого, неловкого соседа, которого раньше просто не понимали.

Бруннхолцман почесал бороду, вздохнул и, немного помявшись, сказал:

— Ладно, великан… прости нас за грубость. Сам понимаешь, труд у нас тяжкий… устаём, вот и вырывается из головы то, чего на самом деле нет в душе…

— Прости, — добавил один.

— Не держи зла, — сказал другой.

— Мы не подумали… — тихо пробормотал третий.

Они говорили неловко, сбивчиво, но искренне, и в этих простых словах было больше правды, чем в самых красивых речах.

Бешайд сначала не поверил своим ушам, а потом лицо его просветлело, как небо после дождя. Он широко улыбнулся — немного робко, но от всей души — и, не зная, как ещё выразить радость, достал из своей сумки припасы.

— Угощайтесь… — сказал он.

И угощение оказалось на славу. Там были запечённая рыба с травами, густой ароматный бульон в огромном котелке, свежий хлеб и даже немного сушёных ягод. Дровосеки набросились на еду с таким аппетитом, что вскоре от усталости не осталось и следа. Они ели, переговаривались, смеялись, удивлялись вкусу — а Бешайд, смущённо улыбаясь, наблюдал за ними.

Пока люди ели, он не стал терять времени. Быстро, но аккуратно он наломал ещё сухих деревьев, разломал их на части, сложил ровными рядами, связал крепкой верёвкой в большую вязанку и взвалил её на плечо, словно это была не тяжёлая ноша, а лёгкая корзина.

Когда дровосеки насытились, он наклонился к ним и сказал:

— Садитесь на вязанку. Я понесу и вас, и дрова в город.

Дровосеки переглянулись — и, не раздумывая долго, полезли наверх. Кто-то устроился поудобнее, кто-то всё ещё не верил в происходящее и нервно смеялся. Но вскоре все уже сидели на вязанке, крепко держась за верёвки.

Бешайд выпрямился и зашагал. Шёл он быстро, но осторожно, стараясь не трясти своих пассажиров. Для него эта ноша была пустяком — он и не такое таскал в горах. Лес расступался перед ним, ветви мягко касались его плеч, а впереди уже виднелись огни города.

У городской стены они оказались довольно скоро. Высокие башни поднимались в темноте, и на них горели сторожевые огни.

Но стоило стражникам заметить в темноте огромное движущееся нечто с множеством огней, как в городе поднялась тревога. Факелы в руках дровосеков метались в воздухе, и казалось, будто к стенам приближается какое-то огненное чудовище.

Зазвонили колокола — сначала один, потом другой, потом сразу все, оглушая ночной воздух тревожным звоном. Загрохотали пушки, вспыхнули выстрелы, искры посыпались вниз со стен. Стражники кричали, бегали, заряжали орудия, не разбирая, куда стрелять.

В городе начался настоящий переполох. Люди выбегали из домов в ночных рубахах, хватали детей, кричали, метались по улицам. Кто-то падал на колени, кто-то плакал, кто-то молился. Им казалось, что пришёл конец света, что на город идёт неведомая беда, от которой нет спасения.

И тогда Бруннхолцман, сидя на плечах великана, набрал в грудь воздуха и закричал так громко, что его голос перекрыл и колокола, и пушечные выстрелы:

— Эй! Прекратите! Это же мы — дровосеки!

На стене показался начальник стражи — высокий, сухощавый человек с острым носом и длинными усами, закрученными вверх. На нём был тяжёлый плащ, а в руках — подзорная труба, которую он поспешно поднял к глазам.

— А кто с вами такой большой? — крикнул он, не веря увиденному.

— Это наш новый друг — великан Бешайд!

— В-в-вели… кан? Б-бе-ша-айд?.. — начал заикаться стражник, опуская трубу. Лицо его побледнело, губы задрожали, а глаза расширились так, будто он увидел привидение. Его можно было понять: великанов боялись все, и мало кто хотел видеть их у городских стен.

Он пошатнулся, словно собирался упасть в обморок, но в последний момент взял себя в руки, резко выпрямился и, сжав зубы, закричал:

— Заряжай пушку! Быстро! Не подпускать!

Он сам схватился за фитиль, руки его дрожали, но он пытался выглядеть решительным, готовым вступить в бой хоть сейчас.

Заметив это с высоты плеча великана, Бруннхолцман снова закричал:

— Не бойтесь! Бешайд — наш друг! Он помог нам запастись дровами! Теперь мы всю зиму будем греться!

Остальные дровосеки тоже подняли шум, махали руками, кричали, чтобы стражники прекратили стрельбу, а люди успокоились.

Постепенно крики начали стихать, пушки умолкли, колокола затихли один за другим. Люди на стенах и внизу стали всматриваться внимательнее — и увидели, что никакой опасности нет.

Бешайд тем временем осторожно опустил вязанку у городской стены. Дровосеки спрыгнули на землю, а великан аккуратно уложил дрова.

— Утром разберёте, кому сколько нужно, — сказал он скромно. — Если понадобится ещё… скажите… я принесу.

И тут произошло неожиданное. Люди начали благодарить его. Сначала несмело, потом всё громче и горячее. Кто-то махал рукой, кто-то кланялся, кто-то кричал «спасибо!». В этих голосах звучала искренняя радость и облегчение.

Бешайд смутился. Он неловко переминался с ноги на ногу, отводил взгляд, не зная, куда себя деть от такого внимания. Щёки его, казалось, даже потемнели сильнее обычного, словно он покраснел.

Быстро попрощавшись, он развернулся и вместе с Фогелем отправился обратно в горы. В своей пещере он развёл огонь, приготовил себе ужин — простой, но сытный — и сел у очага. Пламя тихо потрескивало, отбрасывая на стены тёплые, живые тени. Фогель устроилась рядом, спрятав голову под крыло.

А Бешайд сидел и думал. Впервые за долгое время мысли его были не тяжёлыми, а светлыми. Оказалось, что помогать — приятно. Что люди могут не только обижать, но и благодарить. Что между страхом и дружбой иногда всего один шаг.

Он смотрел на огонь и размышлял, что ещё можно сделать хорошего, как ещё помочь людям, как заслужить их доверие не на один вечер, а надолго. И чем больше он думал, тем яснее становилось: эта новая, непривычная дорога ему нравится.

— У людей есть и другие проблемы, — сказала ему птица, которая, тоже накушавшись, уютно сидела у него на плече и лениво перебирала перышки. — Можно завтра прийти в город и спросить, чем ещё им помочь.

— Это прекрасная мысль, — согласился великан, и в голосе его уже не было прежней неуверенности — только спокойная решимость.

Утром они поднялись рано, когда солнце только начинало золотить вершины гор, и вернулись в город. Но стоило им подойти к стенам, как стало ясно — их там уже ждали. Люди заметили их издалека и собрались у ворот, переговариваясь, показывая на великана, но уже без страха — скорее с надеждой.

Работы оказалось много. Сначала к нему подошли строители. Они долго объясняли, размахивая руками, где и что нужно сделать, и Бешайд, внимательно выслушав, кивнул. Затем он встал на указанное место, глубоко вдохнул и начал копать. Земля под его руками поддавалась легко, словно мягкая глина. Огромные глыбы он вынимал так же просто, как человек вынимает камешки из кармана. Не прошло и десяти минут, как на месте будущего здания зиял глубокий, ровный котлован.

Потом он аккуратно, чтобы не повредить дороги, вынес землю на поля. Там его уже ждали земледельцы. Они принесли плуги — много, очень много, — и Бешайд, обвязав их верёвками, потянул за собой. Двести плугов сразу врезались в землю, вспарывая её ровными, глубокими бороздами. Земля переворачивалась, дышала, словно просыпаясь после долгого сна, и крестьяне не могли поверить своим глазам.

Затем его позвали к каменному мосту, который давно уже нуждался в укреплении. Бешайд поднялся в горы, выбрал там огромный валун — такой, что его едва ли смогли бы сдвинуть сотни людей, — и, обняв его, принёс вниз. Он аккуратно установил камень под свод моста, подправил, утрамбовал землю вокруг, и мост стал крепче, надёжнее, будто обрёл вторую жизнь. Теперь по нему можно было без опаски переходить даже с тяжёлыми повозками.

На следующий день работа продолжилась. Бешайд отправился к озеру, поверхность которого заросла водорослями. Вода стала тёмной, густой, лодки застревали, и никто уже не решался выходить на середину. Великан осторожно вошёл в воду, стараясь не поднять лишней мути, и начал очищать озеро. Он вытягивал длинные, скользкие водоросли, складывал их на берегу, прочищал проходы. Вода постепенно светлела, становилась прозрачной, и вскоре лодки снова могли свободно скользить по её глади.

Потом были стены. Два дня и две ночи, почти не отдыхая, Бешайд возводил новую городскую стену и сторожевые башни. Он таскал каменные блоки, укладывал их один на другой, подравнивал, укреплял. Под его руками грубые камни становились частью крепкой, надёжной защиты. Башни выросли выше прежних, стены стали толще, и город словно расправил плечи, чувствуя себя в безопасности.

Ой, много дел он сделал за этот месяц — и все они были полезными, нужными, важными.

И нельзя не сказать о Фогель. Маленькая птица, сидя на плече великана или кружась над ним, давала советы: где лучше копать, как укрепить, куда поставить камень. Она замечала то, что ускользало от других, и подсказывала вовремя. Благодаря ей у Бешайда всё получалось на удивление ловко и правильно. И в глазах людей он выглядел настоящим мастером — умелым, опытным, хотя, если честно, впервые в жизни держал в руках лопату или молоток.

Жители не могли нарадоваться новому помощнику. Но и они не остались в долгу.

Скоро к Бешайду пришли портные. Они долго мерили его, обходя вокруг, спорили, записывали, и в конце концов сшили ему тёплую одежду на зиму — прочную, удобную, из плотной ткани и меха. Сапожники починили его старые, изношенные сапоги, а затем сделали новые — мягкие, крепкие, как раз по его огромной ноге. Шляпники сшили ему шапку — тёплую, надёжную, защищающую от ветра.

Когда Бешайд надел всё это, он сам себя не узнал. Его старый костюм, доставшийся от отца, давно уже износился, порвался, потерял вид. А теперь он выглядел почти как принц — опрятный, ухоженный, даже немного важный.

К нему пришли и лекари. Они осмотрели его руки, на которых были царапины и синяки, приложили к ним травяные примочки, смазали раны пахучей мазью. Они объяснили ему, что делать, если вдруг заболит живот или горло, как заваривать травы, как лечиться. Бешайд слушал внимательно, кивая, стараясь запомнить каждое слово.

Парикмахеры тоже не остались в стороне. Они долго трудились над его головой, распутывали, подрезали, укладывали. И вскоре вместо прежнего «ужаса из волос» появилась аккуратная, даже модная причёска. Волосы легли ровно, стали послушными, и великан стал выглядеть совсем иначе.

И всё стало хорошо. Бешайда уважали, его ждали, ему радовались. Его приглашали на праздники, свадьбы, дни рождения, и он всегда приходил, немного смущённый, но счастливый. Рядом с ним неизменно была Фогель, которая, кстати, вскоре стала учить детей в местной школе — рассказывала им о мире, о природе, о разных науках и хитростях.

Бешайд научился у людей танцевать и петь. Когда он пел, его голос разливался над городом, глубокий и тёплый, как вечерний ветер, и люди слушали, затаив дыхание. Правда, танцевать с ним решались не все: слишком уж великан был велик, и многие боялись случайно попасть под его ногу. Он и сам старался двигаться осторожно, но всё равно иногда неловко задевал что-нибудь, и тогда смущённо извинялся.

Особенно подружился он с семьёй Бруннхолцмана. Дети дровосека часто приходили к нему в пещеру, бегали там, играли, прятались за камнями, смеялись. Бешайд с радостью наблюдал за ними, иногда помогал, иногда рассказывал простые истории. С самим Бруннхолцманом он часто работал вместе — таскал деревья, помогал строить лодки и даже корабли.

И однажды, глядя на воду, Бешайд задумался: а ведь и ему хотелось бы когда-нибудь построить свою лодку и отправиться в путешествие. Может быть, далеко-далеко, за моря и горы, чтобы найти себе подругу. Ведь он уже был взрослым великаном, и ему тоже хотелось семьи, тепла, близкого сердца рядом.

Фогель не раз говорила ему об этом, да и люди иногда с улыбкой намекали. И Бешайд, смущаясь, всё чаще задумывался о будущем, о дороге, которая однажды приведёт его к кому-то, похожему на него.

Он решил, что отправится в путь весной.

Но всё произошло гораздо раньше. После того как в городе отпраздновали Новый год — шумно, весело, с огнями и песнями, — в одно зимнее утро стражники, дежурившие на башнях, заметили движение у горизонта. Сначала они подумали, что это Бешайд возвращается из гор, и не придали этому значения.

Но когда фигура приблизилась, они поняли: это не он.

И тогда подняли тревогу. Но было уже поздно.

К городу приближалась великанша — злая и голодная. Она была выше многих скал, её шаги сотрясали землю, а дыхание вырывалось облаками пара в морозном воздухе. Лицо её было перекошено яростью, губы сжаты, глаза горели холодным, жёстким огнём — таким, в котором не было ни капли доброты. Казалось, за всю свою жизнь она не знала ни жалости, ни тепла.

На ней были шкуры диких животных, грубо сшитые, пропахшие дымом и кровью. На голове — тяжёлый шлем с изогнутыми рогами, придававший ей ещё более устрашающий вид. На груди болтались амулеты из камня и железа, звеня при каждом шаге, как зловещий колокольчик.

Но страшнее всего была её дубина. Огромная, сучковатая, с утолщённым концом, она казалась оружием, способным сокрушить целый дом одним ударом. И великанша размахивала ею легко, словно это была тонкая трость, играючи перебрасывая её из руки в руку.

Стражники сразу поняли, какая сила заключена в этой незваной гостье, и что одолеть её будет непросто. Но сдаваться они не собирались. Раздался выстрел. Пушка грохнула так, что стены задрожали, и ядро, рассекая морозный воздух, пролетело сотни метров и с глухим ударом упало у самых ног великанши, взметнув снег и землю.

Это было предупреждение. Но она лишь остановилась, присела, внимательно посмотрела на чёрное ядро… и вдруг рассмеялась.

— Ха-ха-ха! — раскатился её хриплый, грубый смех. — Вы решили меня напугать хлопушкой?.. Ха-ха-ха, да меня вы этим не остановите! А теперь я покажу вам, на что способна.

Тут она со всего размаху ударила дубинкой по мосту. Бах!

Каменный свод, который с таким трудом возводили мастера, который выдерживал годы дождей, морозов и тяжёлых повозок, в одно мгновение дрогнул, треснул и рассыпался, словно был сделан не из камня, а из сухого хлеба. Огромные глыбы с грохотом полетели вниз, разбиваясь о воду и друг о друга, поднимая ледяные брызги и клубы пыли.

Люди, шедшие по мосту, не успели даже вскрикнуть как следует — земля ушла у них из-под ног. Вместе с ними в холодную, тёмную воду полетели лошади, ослы, нагруженные повозки, мешки с зерном, бочки, сундуки. Всё перемешалось — крики, ржание, треск дерева, всплески.

— Помогите! Помогите! — раздавались отчаянные голоса, захлёбывающиеся, прерывающиеся холодом и страхом.

Люди барахтались, цеплялись друг за друга, пытались выбраться на обломки, но ледяная вода быстро сковывала движения, тянула вниз.

Но великанша даже не посмотрела в их сторону. Она уже заносила дубину снова — и следующий удар обрушился на мельницу, стоявшую неподалёку.

Грохот был такой, будто сама земля треснула. Деревянные стены разлетелись в щепки, тяжёлые жернова раскололись, крыша взмыла вверх и рухнула, превращаясь в груду обломков. Всё, что строилось годами, исчезло за одно мгновение.

Мельник, услышав шум, выбежал из амбара, прижимая к груди мешочек с пшеном. Он застыл на месте, не веря своим глазам. Перед ним больше не было ни мельницы, ни его труда, ни его достатка — только пыль, обломки и пустота.

А великанша не унималась. Она зарычала, подпрыгнула — и от её приземления задрожала земля. Волнами пошла дрожь по улицам, стены домов покрылись трещинами, кое-где посыпалась кладка. Деревья, не выдержав толчков, с треском валились на землю. Даже горы откликнулись глухим гулом, словно недовольно ворочались во сне.

В это время Бешайд сидел у реки и ловил рыбу на завтрак. Он спокойно наблюдал за водой, как вдруг почувствовал, что всё вокруг словно вздрогнуло. Вода пошла кругами, удочка задрожала в его руках.

С деревьев, тревожно каркая, сорвались вороны и взмыли в небо. Рыба мгновенно ушла на глубину, исчезнув из виду. Где-то в горах с грохотом сошли снежные лавины, срываясь с вершин.

А затем до него донеслись далёкие звуки — рычание, крики, грохот пушек.

— По-моему, там беда! — сказала Фогель, которая сидела на камне и внимательно наблюдала за происходящим. Её маленькое тело напряглось, глаза стали острыми и тревожными. Она сразу поняла: в городе случилось что-то страшное.

— Ты права… — с тревогой произнёс Бешайд.

Он бросил удочку, даже не оглянувшись, и побежал туда, откуда доносился шум. Земля глухо гудела под его шагами, снег разлетался в стороны. Фогель взмыла в воздух и полетела рядом, не отставая ни на мгновение.

Они успели вовремя. Великанша уже ломала городскую стену. Камни вылетали из кладки, как выбитые зубы, башни трещали, осыпались. Стражники стреляли из луков, из пушек, но стрелы отскакивали, ядра лишь глухо ударялись о её тело, не причиняя вреда. Она словно не чувствовала боли.

Жители, крича, разбегались по улицам, прятались, падали, спотыкались, теряли друг друга в панике.

Увидев великаншу, Бешайд остановился, словно налетел на невидимую стену. Он не ожидал увидеть здесь кого-то из своих — тем более женщину. И от этого зрелища ему стало тяжело: не только от разрушений, но и от того, что именно великан причиняет людям такую беду… да ещё и великанша.

— Эй! Стой! Что ты делаешь! — закричал он.

Великанша обернулась. В её взгляде мелькнуло удивление.

— А-а-а… тут есть мой собрат? — протянула она, прищурившись. — Это твой город?

— Э-э-э… как это мой? — растерялся Бешайд.

Она рыкнула, нетерпеливо сжав дубину:

— Ну, ты хозяин этого города? Тебе он принадлежит? И люди тоже твои рабы?

Бешайд даже отшатнулся от таких слов.

— Нет, нет, что ты! Люди — мои друзья. И город принадлежит им!

Великанша на мгновение задумалась, а затем её лицо вдруг исказилось странной, ехидной улыбкой.

— Ага… значит, ты не хозяин… люди тебе не принадлежат… — протянула она. — Тогда я объявляю себя владыкой этих земель и людей!

— Что за глупости! — возмутился Бешайд.

Только теперь он в полной мере увидел, какой урон она нанесла. Разрушенный мост, разбитая мельница, треснувшие стены… И тут же, не теряя времени, он бросился к реке.

Он быстро вытаскивал людей из ледяной воды — осторожно, чтобы не навредить, поднимая их огромными ладонями, как хрупкие фигурки. Он вытаскивал лошадей, ослов, вытягивал повозки, вылавливал разбросанные вещи. Если бы не он, многие бы утонули или замёрзли в ледяной воде.

Вернувшись, он вновь повернулся к великанше.

— Смотри, что ты натворила! — сказал он, и в голосе его прозвучала уже не только тревога, но и гнев. — Ты кто такая? Откуда взялась?

Великанша выпрямилась во весь рост, гордо вскинув голову.

— Я? — произнесла она с холодной усмешкой. — Да я великанша Бёзе! Известная своей неукротимостью и злостью! Немало городов и деревень я разнесла в пух и прах, немало людей погубила! Кто мне не служит — того я наказываю. Жестоко наказываю. Я пришла с севера, где вечный холод, снег и лёд. А ты кто такой?

Бешайд глубоко вдохнул и ответил спокойно:

— Я здесь живу. Мой дом — пещера в горах. Я работаю, помогаю людям, а они помогают мне. Поэтому здесь мир и спокойствие.

— Это неправильно! — взревела Бёзе и с силой ударила дубиной по скале. Камень треснул, отколовшись. — Люди должны быть нашими рабами! Ты позоришь род великанов своей дружбой!

— Мне не нужны рабы, — твёрдо сказал Бешайд, стараясь говорить спокойно. — Мне нужны друзья. И мне не нужен город… у меня есть пещера… мне хватает того, что есть…

В этот момент Фогель подлетела к нему и тихо, почти неслышно прошептала:

— Будь осторожен. Эта Бёзе опасна. Она захочет драться с тобой. Я слышала о ней — она воительница, беспощадная. Много бед принесла людям…

Бешайд чуть наклонил голову и так же тихо ответил:

— Не могу я драться с женщиной… это нехорошо — драться с женщиной…

Как ни старался Бешайд говорить тихо, как ни склонялся к Фогелю, прикрывая рот ладонью, — великанша всё равно услышала его. У неё был острый слух, закалённый ветрами севера, где каждый шорох может означать опасность. Она повернула голову, прищурилась, и на лице её расползлась насмешливая улыбка.

Его слова рассмешили её.

— Не хочешь драться со мной? Ха-ха-ха! — её смех был грубым, колючим, как ледяной ветер. — А придётся! Потому что я намерена завоевать эту землю и сделать всех тут рабами. Заодно и тебя сделаю таким! Ха-ха-ха!

Люди, которые видели и слышали этот разговор, в отчаянии закричали:

— Дорогой Бешайд, защити нас! Спаси от этой вражьей силы!

Великан стоял, словно врос в землю. Внутри у него всё смешалось — страх, растерянность, стыд. Он никогда не дрался, не поднимал руку ни на человека, ни на зверя без нужды. Он не знал, как держать оружие, не умел наносить удары, не понимал, как можно причинять боль. А мысль о том, что ему придётся сражаться с женщиной, казалась ему особенно тяжёлой и неправильной. Он опустил взгляд, сжал руки, словно надеясь найти в себе ответ… но ответа не было.

— Слушай… давай всё решим мирно, — начал он, поднимая глаза. В его голосе звучала надежда, почти детская вера в то, что слова могут остановить разрушение.

Но Бёзе лишь нетерпеливо фыркнула. Её пальцы сжались на дубине, суставы побелели от силы. Ей было скучно слушать. Её тело жаждало движения, удара, боя. Северные великаны не знали переговоров — там, где она выросла, уважали только силу, только победу.

— Никакой болтовни! — рявкнула она, поднимая дубину. — Только бой! Кто проиграет — уходит отсюда! А победителю достаётся всё!

— Но я… — начал было Бешайд, но не успел.

— Берегись! — пронзительно закричала Фогель.

Бешайд только успел увидеть, как на него стремительно опускается тёмная тень. Дубина мелькнула перед глазами — тяжёлая, беспощадная.

Удар. Мир вспыхнул белым светом — и сразу погас.

Он рухнул на землю, словно подкошенный, и снег, взметнувшись, мягко, но густо накрыл его, как холодное одеяло. Земля под ним дрогнула, а вокруг на мгновение стало тихо, будто сама природа замерла от этого удара.

— Какой слабак, ха-ха-ха! — презрительно хмыкнула Бёзе, опуская дубину. — Свалился с одного удара! Вот что значит — южный великан. Слабая раса! Ха-ха-ха!

Люди, увидев, как их друг пал, не выдержали. Кто-то закрыл лицо руками, кто-то опустился на колени, кто-то просто стоял, не в силах поверить. А потом раздался плач — горький, безнадёжный.

Но эти слёзы только развеселили Бёзе ещё больше.

— Ха-ха-ха! Плачьте, плачьте! — кричала она, размахивая дубиной. — Мне это нравится! Забудьте о Бешайде! Теперь я — ваша правительница! Вы все — мои рабы!

Она шагнула вперёд, глядя на людей сверху вниз, как на муравьёв.

— А теперь слушайте! Быстро приготовить мне еду — я хочу есть! Быстро! Пока я за вас не взялась!

И жители, не переставая рыдать, принялись за дело. Они бегали, таскали, резали, варили, пекли. Но накормить великаншу оказалось делом непростым. Десятки буйволов пошли на жаркое, огромные котлы картошки превратились в пюре, сотни бочек мёда и молока исчезали одна за другой. Она ела жадно, быстро, не разбирая вкуса, только насыщаясь.

Наконец, насытившись, она тяжело опустилась у городской стены. Земля под ней просела, снег разошёлся в стороны.

— Значит так… — лениво протянула она. — Пока я буду спать, сшейте мне новую одежду. Как у Бешайда! Если не успеете… сожру всех портных.

Она закрыла глаза. И почти сразу над городом разнёсся её храп — громкий, гулкий, будто в горах обрушивались камни. Даже во сне её рука не отпускала дубину — пальцы крепко сжимали её, готовые в любой момент ударить. Было ясно: такой враг не знает покоя и не прощает слабости.

Город погрузился в страх. Портные, бледные, дрожащие, бросились к станкам. Руки их тряслись, иглы путались в ткани, но они шили — быстро, отчаянно, понимая, что от этого зависит их жизнь.

Тем временем жители собрались у дровосека Бруннхолцмана. В его доме было тесно, душно, но никто не уходил. Там же была и Фогель, сидевшая на столе, серьёзная, сосредоточенная.

— Что будем делать? — спрашивали люди, глядя на неё с надеждой.

— Прежде всего нужно привести в чувство моего друга Бешайда, — ответила Фогель.

Бруннхолцман тяжело вздохнул, опустив голову.

— Надеюсь, что Бёзе не убила его… — сказал он тихо. В его голосе звучала искренняя боль. Ему было жаль великана, который стал им другом.

— Но даже если мы его разбудим… — осторожно произнёс стражник, тот самый, что когда-то стрелял по Бешайду из пушки. — Он вряд ли сможет победить эту женщину. Вы же видели, как быстро она его уложила. Против её дубины у нас ничего нет…

Но Фогель резко вскинула голову.

— У нас есть дружба, — сказала она твёрдо. — А это сильнее любой дубины.

Люди переглянулись.

— Что мы должны сделать? — спросил Бруннхолцман.

Птица на мгновение задумалась, затем ответила:

— Прежде всего — не падать духом. А теперь… начните вить крепкие верёвки.

— Зачем? — удивились жители, переглядываясь и не понимая, к чему клонит маленькая птица.

Фогель хитро посмотрела на них, чуть прищурив свои блестящие глаза, и в её взгляде мелькнула уверенность, почти озорство:

— Мы не будем брать врага силой. Мы победим его хитростью. Далеко в горах растёт жёлтая трава Грюн. Она известна тем, что лишает силы любого — человека, животного или великана. Из неё мы сделаем напиток и дадим выпить Бёзе. Но это не всё. Возле озера растёт гриб Пилц, из которого делают особый порошок.

— А что это за порошок? — поинтересовался Бруннхолцман, нахмурившись. Он почесал затылок, глядя на Фогель с недоверием и любопытством. В его жизни всё было просто: дерево, топор, труд. Ни в какой магии он не разбирался, о травах знал только то, что ими лечат простуду, а о грибах — что их можно жарить да сушить. Всё остальное казалось ему чем-то далёким и почти сказочным.

— Этот порошок обладает волшебной силой, — серьёзно ответила Фогель. — Он может изменить характер: злого сделать добрым, глупого — разумным. Мы дадим его великанше, чтобы она перестала быть такой жестокой. Но нам нужно торопиться.

— Да, да… — зашептали люди, а затем один за другим с тревогой добавили: — А как нам успеть? Пока мы дойдём до гор, пока найдём траву и грибы… пройдёт много времени! Бёзе проснётся и начнёт нас наказывать…

Фогель взмахнула крыльями, словно отсекая страх.

— Для этого нужно разбудить моего друга Бешайда, — сказала она. — Он быстрый, сильный. Для него дорога в горы — не преграда.

Слова её словно встряхнули людей. Они тут же кинулись к огромному сугробу, под которым лежал Бешайд. Снег был плотный, слежавшийся, холодный, но люди не жалели рук: разгребали, отбрасывали в стороны, освобождая лицо великана. Кто-то осторожно протирал его щёки, кто-то растирал руки, стараясь вернуть тепло в его огромное тело.

По приказу Фогель дровосеки принесли табак. Они неловко, с опаской, но всё же сунули его Бешайду под нос. Результат не заставил себя ждать.

— Апчхи!!! — раздался громовой чих, от которого у некоторых даже шапки слетели с голов.

Бешайд вздрогнул, пошевелился, медленно приподнялся и, моргая, стал оглядываться вокруг. Взгляд его был мутным, растерянным, словно он только что вернулся из далёкого сна.

— Ой… что это со мной? — изумлённо пробормотал он. — Почему я лежу на снегу?.. Ой, а это что?..

Он осторожно коснулся лба и нащупал огромную шишку. Лицо его тут же скривилось.

— М-м-м… как болит… Кто это меня так?..

— Она, — коротко ответила Фогель, уже устроившись у него на плече, и указала крылом на спящую Бёзе.

Бешайд нахмурился и стал вспоминать. В памяти медленно всплывали обрывки: крики, разрушения, разговор… и затем — удар.

— А… это же великанша… — мрачно произнёс он. — Она пришла с плохими намерениями… хотела сделать всех людей рабами и присвоить их земли…

— Ох, да, дорогой Бешайд! — заговорили люди, и в их голосах звучали и страх, и надежда. — Мы не хотим быть под её властью! Мы хотим остаться свободными!

Фогель быстро рассказала ему план. Бешайд внимательно слушал, время от времени кивая. В глазах его постепенно возвращалась ясность, а вместе с ней — решимость.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я помогу.

Он поднялся на ноги, стряхнул с себя остатки снега и добавил:

— Ждите нас здесь. Мы скоро вернёмся.

И, не теряя ни секунды, он рванулся к горам. Его шаги были быстрыми и тяжёлыми, но в этот раз в них не было ни робости, ни сомнений. Фогель летела рядом, указывая путь.

Он спешил, потому что понимал: дорога каждая минута. Сначала он добрался до далёких гор. Скалы там были крутые, изрезанные трещинами, ветер свистел между ними, а снег лежал плотными слоями. Но Бешайд не останавливался. Он внимательно осматривал расщелины, пока наконец не заметил жёлтые стебли, пробивающиеся сквозь камень — трава Грюн. Она светилась тусклым золотистым оттенком, словно впитала в себя солнечный свет.

Он аккуратно вырвал её с корнем и сложил в большой мешок. Затем он направился к озеру. Вода там была тёмной и глубокой, а по берегам росли странные грибы Пилц — с широкими шляпками и плотной ножкой. Он собрал их столько, сколько смог унести, и сразу же повернул обратно.

Когда он вернулся в город, люди уже ждали его. Под наблюдением Фогель началась работа. Бешайд осторожно раскладывал траву, измельчал её, засыпал в огромный котёл с водой. Грибы сушили, толкли, превращали в мелкий порошок. Важно было не ошибиться: положить всё в нужной последовательности, выдержать время, не переборщить.

Фогель следила за каждым шагом:

— Теперь помешай… не так сильно… добавь ещё немного… подожди…

Люди помогали, передавали инструменты, поддерживали огонь, следили за кипением. Все работали слаженно, как единое целое.

И у них получилось. Напиток закипал в котле, источая густой, терпкий запах, а рядом уже был готов порошок — мелкий, почти невидимый, но полный скрытой силы.

И именно в этот момент Бёзе начала просыпаться. Она медленно поднялась, зевнула так широко, что показались её острые зубы, потянулась, хрустнув плечами, и огляделась.

И, конечно, сразу заметила Бешайда. Её лицо потемнело. Ей это явно не понравилось.

— Ты что тут делаешь? — грозно спросила Бёзе, нахмурив брови так, что лицо её стало ещё суровее. — Я тебя победила, и ты проваливай отсюда!

Она стояла, уперев дубину в землю, и всем своим видом показывала, что теперь считает себя хозяйкой этих мест, властительницей города и всех его жителей.

Но Бешайд не растерялся. Он лишь чуть склонил голову и спокойно ответил:

— Конечно, я уйду… Только сначала хотел попить из этого котла… — он указал на кипящую жидкость, над которой поднимался густой пар. — Ведь дорога не близкая…

Великанша подозрительно прищурилась, затем втянула воздух. Запах, исходивший от котла, был густой, тёплый, с лёгкой горчинкой трав и сладковатым оттенком чего-то необычного, манящего. Он словно обволакивал, проникал внутрь, дразнил. Голод и жадность мгновенно проснулись в ней.

— Обойдёшься! — резко заявила она. — Ступай голодным! А это… я сама выпью. После сна меня жажда мучает. А если не согласен — сейчас отведаешь моей дубины!

Она угрожающе приподняла оружие. Бешайд не стал спорить. Он только слегка отступил, как будто уступая. Именно этого он и добивался.

Люди замерли. Никто не дышал, не двигался. Все смотрели, как Бёзе подтянула к себе огромный котёл, наклонилась, подула на кипящую жидкость — пар заклубился вокруг её лица — и затем, не раздумывая, залпом выпила всё до последней капли.

Гулкий глоток за глотком разносился по притихшему городу.

— Ах!.. — вырвался общий вздох у жителей.

Все напряжённо смотрели, что будет дальше. Даже Бешайд не мог скрыть волнения: он впервые в жизни готовил волшебное зелье и не был уверен до конца, что всё получилось как надо.

И только Фогель сохраняла спокойствие. Она сидела неподвижно, внимательно наблюдая, и в её взгляде не было сомнений.

Прошла минута. И вдруг Бёзе пошатнулась.

— Ой… что со мной?.. — удивлённо пробормотала она.

Её плечи опустились, взгляд стал растерянным. Великанша попыталась поднять дубину — но рука не послушалась. Пальцы не сжались, сила словно вытекла из них, как вода.

Она попыталась сделать шаг — и не смогла.

— Вы… отравили меня?! — заревела Бёзе, но в голосе её уже не было прежней мощи, только злость и обида.

— Ты сама выпила, — спокойно сказал Бешайд, пожав плечами. — И это не отрава. Мы не коварные. Этот напиток тебе только на пользу.

— Вот я тебя сейчас… — начала было Бёзе, пытаясь замахнуться, но её рука бессильно повисла.

Люди сначала не поверили, а потом поняли: великанша действительно лишилась силы. И тогда страх сменился радостью. Они начали бегать, смеяться, прыгать вокруг неё, показывать на неё пальцами, будто перед ними был не страшный враг, а странное, побеждённое существо.

Бёзе смотрела на них с яростью, но ничего сделать не могла.

— Теперь несите канаты и верёвки! — крикнула Фогель. — Свяжем её!

Жители тут же бросились выполнять приказ. Они принесли толстые, крепко свитые верёвки — те самые, что успели приготовить заранее. Вместе с Бешайдом они начали опутывать великаншу: сначала руки, затем ноги, потом туловище.

Бёзе сопротивлялась, как могла. Она дёргалась, кричала, плевалась, ругалась грубыми словами, извивалась, словно пойманный зверь. Но силы у неё уже не было, и верёвки постепенно стягивали её всё крепче. Великанша вела себя грубо, шумно, злобно — как и жила всю жизнь. Ведь никто никогда не учил её ни добру, ни терпению, ни уважению к другим.

Когда она наконец оказалась связанной, Фогель тихо подлетела к Бруннхолцману и прошептала:

— Помните: напиток действует только три дня. За это время мы должны её перевоспитать. Иначе она снова станет сильной… и тогда нам всем не поздоровится. Даже Бешайд не справится.

Люди переглянулись. Они понимали: победа ещё не окончательная.

— Но ведь у нас есть порошок, — вспомнил Бруннхолцман. — Он же сделает её хорошей?

— Порошок тоже действует только три дня, — ответила Фогель. — А потом всё может вернуться…

В этот момент Бёзе громко крикнула:

— Я хочу есть!

Ей принесли еду — густой суп, в который заранее добавили порошок из грибов. Котёл поставили перед ней, и Бешайд сам взял большую ложку. Он кормил её осторожно, почти бережно, и смотрел на неё каким-то странным взглядом — не враждебным, не испуганным, а скорее задумчивым, мягким.

Бёзе сначала ела жадно, как всегда. Но вдруг остановилась.

— Ой… как вкусно… спасибо… — неожиданно сказала она.

Люди переглянулись. Порошок начал действовать. Жаль только, что ненадолго.

И тут Бешайд вдруг, немного покраснев, тихо сказал:

— Может… я её перевоспитаю…

Фогель тут же повернула к нему голову:

— Как это?

— Объясни! — зашептали люди.

Бешайд замялся, опустил взгляд, потом всё же начал говорить:

— Ну… она такая злая… потому что… не встретила своего… — он запнулся, — своего жениха… с кем можно делить радости и горе… успехи и поражения… Она ведь тоже одинока… как и я…

Он глубоко вдохнул и продолжил уже смелее:

— Может… она полюбит меня… станет другой… у нас будет семья… дети… мы будем жить спокойно…

Он замолчал, смущённо опустив голову. На мгновение повисла тишина. А затем Фогель радостно вспорхнула:

— А ведь это мысль!

Она посмотрела на него с одобрением.

— Теперь всё зависит от тебя, Бешайд. Но и мы тебе поможем!

И тут птичка рассказала, чем именно они могут помочь, и план её оказался не просто разумным, а по-настоящему хитрым и добрым одновременно: не сломать, не запугать, а изменить — показать великанше другую жизнь, в которой есть не страх и власть, а тепло, забота и красота. Люди слушали, переглядывались, и чем дальше Фогель говорила, тем яснее становилось: это их шанс. Им понравилась эта идея, потому что в ней не было злобы, а значит — не было и того, что могло бы потом обернуться против них самих. И первым делом они решили привести в порядок саму Бёзе.

Работы было немало. Её густые, спутанные волосы долго распутывали, осторожно расчёсывали, разделяли на пряди, а потом, посовещавшись, сделали модную причёску — уложили, завили, закрепили так, что они мягко ложились на плечи. Лицо умыли тёплой водой, смывая пыль, копоть и следы долгих странствий, и под слоем грязи вдруг проступили совсем иные черты — выразительные, даже красивые. Женщины аккуратно нанесли лёгкие тени, чуть румян на щёки, привели в порядок брови. Её руки — грубые, с царапинами — очистили, ногти подровняли, отполировали и даже покрыли лаком, который мягко поблёскивал в свете зимнего солнца.

Потом портные, работавшие без сна, принесли ей платье — тёплое, но изящное, с узорами, и сапожки, удобные, мягкие, сделанные точно по её ноге. Когда Бёзе дали зеркало, она долго смотрела на себя, не моргая. В её глазах сначала мелькнуло недоверие, потом удивление, а затем — тихая радость. Она словно впервые увидела себя не как страшную разрушительницу, а как женщину. И в этот момент где-то глубоко внутри неё шевельнулась мысль: ведь всё могло быть иначе… ведь она могла давно жить по-другому, могла иметь дом, семью, тепло — если бы только не отпугивала всех своим видом и поведением.

Бешайд осторожно взял её на руки — она была всё ещё слаба после напитка — и понёс к озеру. Там, у тихого берега, где вода даже зимой оставалась тёмной и спокойной, он устроился вместе с ней. И три дня, и три ночи он не отходил от неё. Он рассказывал сказки — простые, добрые, иногда смешные, иногда немного грустные, о горах, о ветрах, о далёких странах. Он пел песни своим глубоким голосом, от которого вода начинала едва заметно дрожать, а воздух словно становился теплее.

Он даже танцевал — осторожно, неловко, но искренне, стараясь её развеселить. И Бёзе смеялась. Сначала тихо, недоверчиво, а потом всё свободнее, всё громче. Ей стало нравиться его общество — этот странный, добрый великан, который не боялся её, не ненавидел, а просто был рядом. И незаметно для самой себя она привязалась к нему, а потом — влюбилась. И в этом новом чувстве, в этом неожиданном тепле она даже не заметила, как прошло три дня, как перестали действовать и напиток, и порошок.

Но когда это случилось, ничего страшного не произошло. Она не схватила дубину, не закричала, не бросилась разрушать всё вокруг. Напротив — она осталась такой, какой стала за эти дни: спокойной, мягкой, даже немного застенчивой. И тогда к ней пришло понимание. Она вспомнила всё — свои поступки, разрушения, крики, страх людей — и ей стало тяжело, стыдно.

— Ой, как нехорошо я поступала… — тихо сказала она, опустив глаза. — Я всех обижала… а они… они мне платье сшили… сапожки подарили… А ты… ты даже не обиделся, что я тебя дубиной ударила…

— Ну, я тебя прощаю, — добродушно засмеялся Бешайд, чуть смутившись. — Но тебе нужно попросить прощения у людей. И… восстановить всё, что разрушила.

Бёзе кивнула без колебаний. Она встала, теперь уже самостоятельно, и направилась в город. Там, перед всеми жителями, она опустилась на колени — огромная, сильная, но теперь уже не страшная — и стала просить прощения. Она говорила искренне, без гордости, обещала измениться, помогать, больше никогда не причинять вреда.

Люди слушали её, и, хотя ещё недавно боялись до дрожи, теперь в их сердцах не было злобы. Они были не злопамятны. Они простили её. И Бёзе, обрадованная этим, сразу же принялась за работу. Она поднимала камни, заново строила мост, аккуратно укладывая каждый блок, помогала восстанавливать башни, прокладывала дороги там, где раньше всё было разрушено. Бешайд был рядом — помогал, подсказывал, работал вместе с ней. Они спешили, потому что зима не ждала, и нужно было как можно скорее вернуть городу порядок и безопасность.

Когда всё было закончено, Бешайд пригласил Бёзе жить к себе в пещеру. И она, не раздумывая, согласилась. Они взялись за руки — огромные, но теперь такие тёплые и надёжные — и ушли в горы. А Фогель, улыбаясь по-своему, перебралась на плечо Бёзе, словно признавая в ней теперь своего нового друга.

А весной они вернулись в город — уже вместе, уже как пара — и объявили, что хотят пожениться. И тогда началось настоящее веселье. Жители обрадовались так, будто это была их собственная свадьба. Готовились долго и тщательно: украшали улицы, готовили угощения, звали гостей из других городов, а также некоторых великанов — тех, кто был добрым и мирным. На столах было столько еды, что глаза разбегались: мясо, хлеб, мёд, молоко, сладости, фрукты, напитки. Песни звучали днём и ночью, танцы не прекращались, смех разносился по всему городу. Праздник длился целую неделю, и под конец все уже едва держались на ногах от усталости — но были счастливы.

А что касается птички Фогель, то она осталась жить в пещере вместе с великанами. Там, среди камня, ветра и тёплого света очага, она рассказывала детям — и великанам, и людям — разные сказки. О добре и зле, о дружбе, о том, как важно не судить по первому впечатлению, и о том, что даже самое суровое сердце может измениться, если встретит тепло и понимание. И дети слушали её, затаив дыхание, потому что в её голосе звучала не просто сказка — а правда, которую они сами когда-то пережили.

(11 января 2008 года, Элгг)

ОВОЩНАЯ ШКОЛА

В Овощной стране, раскинувшейся между мягкими холмами и тёплыми огородными долинами, где грядки тянулись до самого горизонта, словно аккуратные зелёные ковры, а по утрам воздух наполнялся ароматом свежей земли, укропа и сладких помидоров, было много городов — Морковный, Капустный, Картофельный и даже Редисочный. В каждом городе жили свои овощи со своими привычками и характерами, и в одном из таких городов, среди аккуратно подстриженных кустов и строгих каменных дорожек, стояла школа — высокая, серо-зелёная, с узкими окнами, за которыми редко слышался смех.

Директором этой школы был лук Цвибел — сухой, вытянутый, с острыми, как иголки, глазами и вечно поджатым ртом. Его шелуха была тёмно-жёлтой, местами потрескавшейся, словно от постоянного недовольства, а длинные, чуть седоватые корешки он аккуратно приглаживал, как усы. Когда-то он служил полковником, и привычка командовать осталась с ним навсегда: он ходил по коридорам, чеканя шаг, словно по плацу, и даже скрип половиц под его ногами звучал как строевая команда. Цвибел был настолько злой и ворчливый, что стоило кому-нибудь приблизиться к нему, как у того сразу портилось настроение, а в животе начинало неприятно щекотать, будто от страха. На всех он смотрел неодобрительно, прищурившись, и часто цокал языком: мол, ах, какие вы негодники и паразиты, никакой дисциплины, никакого порядка!