Бесплатный фрагмент - Исповедь брошенного мужа

Уважаемый и любимый читатель!

Благодарю вас за интерес к этой книге. Искренне надеюсь, что она будет прочитана легко и с удовольствием.

Позвольте сразу отметить важное обстоятельство: все персонажи, события, места и диалоги, а также описания героев и происходящего с ними являются вымышленными. Они представляют собой художественное обобщение и не имеют отношения к каким-либо конкретным людям, их судьбам или жизненным обстоятельствам.

Любые совпадения с реальными лицами, их мыслями, поступками или фактами биографии прошу считать случайными.

Если же отдельные детали покажутся вам знакомыми, это объясняется тем, что определенные человеческие реакции и модели поведения нередко повторяются вне зависимости от времени, места и обстоятельств.

Именно поэтому любое сходство — лишь игра воображения, а не отражение реальности.

С уважением к вашему вниманию,

Автор

Часть первая

Глава 1

Я уже несколько минут смотрю на сообщение в моем телефоне: «Сережа, как ты? Мы в самолете, отключаюсь, не переживай» — и никак не могу собраться с мыслями. С фотографии, которая уже два года стоит в рамке на полке, на меня смотрят, улыбаясь, моя уже бывшая жена и наша дочь. Похоже на какой-то нелепый и неуместный сон, который происходит со мной наяву.

Прошло уже три часа, как Лена с Настей уехали в аэропорт, а я не могу прийти в себя. Она отказалась, чтобы я отвез их на нашей машине, сославшись на то, что за ними заедет ее знакомая — так будет удобнее для всех.

Не помню, чтобы раньше подруги возили Лену куда-нибудь. Да и близких подруг, как я теперь понимаю, у нее особо не было. Ее никогда не любили другие женщины.

Внезапно появилось новое чувство одиночества и пустоты. Конечно, Лена и раньше уезжала с нашей семилетней дочкой Настей на отдых — в загородные пансионаты — даже в Турцию, на море, когда я не смог поехать с ними из-за завала на работе. Но тогда было по-другому: мы не теряли связь, она присылала мне фотографии, а я отдыхал в тишине, оставшись дома один. По вечерам, уютно устроившись в кресле, я выпивал бутылку-другую пива, смотрел телевизор, думал о них — и был счастлив.

Сейчас все было иначе, она уехала в Грецию навсегда.

Накинув пальто, я выхожу на балкон нашей двухкомнатной квартиры в Марфино и вижу, как в тесном, засыпанном декабрьским снегом дворе не могут разъехаться три машины. Водители начинают что-то кричать друг другу. Я слишком поглощен своими мыслями, чтобы заинтересоваться и наблюдать за развитием событий.

Возвращаюсь в комнату и снимаю пальто. Нужно взять себя в руки.

Как же так получилось, что после почти восьми лет счастливой семейной жизни Лена решилась на развод — и уехала к другому? У меня не получается это понять…

Я опустился в кресло и вдруг осознал, что мне необходимо успокоиться, собрать воедино эти мечущиеся мысли и проанализировать все, что со мной произошло. Кажется, мое восприятие наших отношений было неверным с самого начала — и в какой-то момент я сделал неправильный расчет. Мне всегда казалось, что я хорошо разбираюсь в людях и могу предугадывать их поведение.

Но то, что я остался один, а моя Лена прямо сейчас покидает меня безвозвратно, было жестоким индикатором моего заблуждения. Моя уверенность в своем особом таланте просчитывать поведение окружающих, похоже, была просто иллюзией. Тот мир, который я выстроил в своих мыслях и в котором жил с самого детства, оказался лишь фантазией, не позволяющей мне увидеть реальность. Моё детское воображение поместило Лену в его центр и придумало историю нашей неразлучной любви, зародившейся еще в школьные годы.

Там мы познакомились, и там же я полюбил её. Мне казалось, это и есть наша судьба, которая готовила меня с самого детства к жизни с Леной.

---

Глава 2

Все ранние годы, до окончания школы, я провел в небольшом уральском городке, где успел родиться еще во времена Советского Союза и вполне успешно пережил его распад.

С самых детских лет я был уверен, что помню момент, когда сразу после рождения я лежал в палате среди других новорожденных. Я упрямо настаивал на этом. Утверждал, что точно видел, как божьи коровки залетали в окно и ползали по моей кровати в ярких лучах солнца. Порывы ветра приносили пушистые парашютики одуванчиков — они опускались мне на лицо, но я не мог их самостоятельно смахнуть, будучи плотно запеленутым. Я был уверен, что помню, как нянечка убирала с моего лица эти пушинки, перед тем как отнести к маме.

Позднее я убедился, что этого не могло быть, так как я родился в конце сентября, когда и одуванчики, и божьи коровки уже давно теряли свою активность в наших краях. Но в тот момент, я был абсолютно уверен, что видел это лично, а родители напрасно мне не верят.

В доказательство своей правоты я говорил им, что помню: мальчики были в пеленках голубого цвета, а девочки — розового. Мама старалась не позволять мне рассуждать на эту тему при знакомых, особенно при папе. Он злился, называл меня «маленьким дураком» и говорил ей, что, возможно, им подсунули в роддоме чужого ребенка, потому что его сын не может быть таким идиотом. Мама молча обнимала меня, крепко прижимала к себе и целовала в голову.

Сейчас я понимаю, что в моем детстве было несколько моментов, коротких и случайных, которые навсегда отложились в сознании, и в определенной степени сформировали мое восприятие жизни.

Первый фрагмент воспоминаний, уже не изобретенный детской фантазией, а случившийся наяву — произошел когда мне было около четырех лет.

Я проснулся ночью и услышал, что из комнаты, где находился телевизор, доносятся какие-то странные звуки.

В полусне я добрел до дивана, на котором сидела мама, судорожно прижимающая к себе подушку и поглощенная событиями на экране.

Там творилось непонятное: огромный мужчина рвал на женщине одежду. Она била его по лицу и между ними происходила борьба. Он бросил ее на диван, а сам прыгнул сверху, продолжая терзать. Она сопротивлялась, выражала несогласие, а потом начала его целовать, и складывалось впечатление, что ей все это уже нравится. Я был потрясен тем, что отчаянно сопротивляющаяся женщина, говорившая насильнику все время: «Перестань, остановись!», при этом была явно довольна происходящим. Как будто бы насилие по отношению к ней пробудило в ней нежность и женственность. Эта сцена навсегда осталась в моей памяти.

Через много лет, уже будучи студентом, я посмотрел тот фильм — это была картина «Соломенные псы» с Дастином Хоффманом — и удивился, как хорошо и детально запомнил ту сцену.

Но тогда, ребенком, я удивленно смотрел на экран, а затем спросил маму: «А почему тете нравится, что ее мучают?»

Нужно сказать: это был первый раз, когда я произнес такое длинное и вразумительное предложение. До этого я в основном выражался лаконично, больше эмоциями, предпочитая слушать других.

Мама испугалась, увидев меня, стоящего рядом, схватила и стала прижимать к себе вместо подушки. События на экране настолько поглотили ее, что она не могла адекватно воспринимать происходящее. Так я и уснул в маминых уютных и цепких руках.

Еще один случай из детства врезался в мою память. Мне было уже ближе к шести годам. Это был летний вечер — мы с мамой гуляли по парку, и она ненадолго оставила меня одного на скамейке. Я сидел и наблюдал за прохожими. Мимо шла подвыпившая молодая женщина. При виде меня — как будто у нее в голове что-то щелкнуло — она резко свернула в мою сторону, присела рядом и крепко обняла, прижимая к себе. В приступе пьяной сентиментальности она приговаривала: «Какой же хорошенький и славный!» — и все время тискала меня. Я молчал и не пытался сопротивляться. Чувствовал, что мне ничего не угрожает, но не понимал, как должен реагировать. Она была в желтой блузке с расстегнутыми верхними пуговицами, и я уткнулся лицом прямо в ее открытую грудь.

Я был загипнотизирован огромным потоком разнообразных запахов, исходящих от нее. Различал аромат выветрившихся духов и кремов, которыми она, очевидно, пользовалась еще утром. Был окутан множеством оттенков ее пота, исходящих из различных участков тела. Я жадно вдыхал их, и не мог надышаться. В этот момент я исчез и слился с ней, испытывая неизвестное мне ранее наслаждение. Я висел в объятиях этой женщины, пока она целовала меня, как малыша, в щеки. Мамин голос вернул меня на землю: незнакомка отпустила меня, они поприветствовали друг друга — и волшебство закончилось. Мама не увидела в этом происшествии ничего странного и на следующий день уже забыла о нем.

Как я понимаю сейчас, для меня это не прошло бесследно. Думаю, именно после этого события я полюбил различные ароматы, и для меня стало необходимым обнюхивать все новое. Приобрело огромное значение то, как пахнет человек, особенно женщины, и я научился распознавать многообразие человеческих запахов. Также с того момента я начал выделять для себя желтый цвет. Вернее сказать, я стал заострять внимание на девочках и женщинах, имеющих предметы одежды желтого цвета. Любая девочка у которой были желтое платье, шорты или футболка, казалась мне красивее всех остальных. Она сразу начинала мне нравиться, и хотелось смотреть на нее бесконечно. Позднее я понял, что желтая одежда на женщинах вызывает у меня приступ сексуального интереса. Но тогда я еще не мог распознать эти чувства.

Более связные, уже хорошо осознанные воспоминания относятся ко времени, когда мне исполнилось шесть лет, и мы жили в небольшой трехкомнатной квартире. Родители постоянно ссорились. Папа часто приходил домой выпившим и кричал на маму, называя ее шлюхой. Она оправдывалась и объясняла, что это не так. Потом они мирились. Когда отец был сильно зол, то стучал по столу кулаком. Это было грозно и убедительно — после чего все споры замолкали. Но даже в детстве я отмечал, что маму он никогда не бил, и поэтому воспринимал нашу семью как благополучную.

Как-то получилось с самого начала, что я был далек от отца. Он никогда не проявлял интереса к моим делам, и мне казалось — это нормально. У меня не было желания проводить с ним время. Наблюдая за их с мамой спорами, я всегда был на маминой стороне и при первой возможности пробирался к ней и демонстрировал поддержку. Я обнимал её, испытывая безграничную любовь и жалость к ней. Эти чувства перемешивались во мне, и я уже не мог их различать — мне казалось, что это одно и тоже.

Как я уже говорил, меня привлекали запахи — я любил нюхать все новое: вещи, еду, все, что попадалось вокруг. Я замечал, что как только папа выпивал коньяк, от него исходил довольно приятный аромат, но спустя некоторое время, после закуски салом с чесноком, этот запах становился невыносимым. Отец ходил по комнате в брюках, которые тогда называли слаксами, и в турецком свитере с надписью «BOYS». Он становился веселым и с озорной, какой-то нездоровой, радостью хлопал маму по попе. Она охала, как бы извиняюще-заговорщицки улыбалась и говорила: «Ну ты что делаешь?»

Ей это, несомненно, нравилось, но она смущалась.

Потом отец подходил ко мне и со словами: «Ну что, балбес, тащишься? Держи щелбан», ― давал мне щелбан по лбу или по носу. Было больно и обидно. Я никак не мог понять тогда, что значит «тащишься». Позднее, уже в школе, узнал, что это просто означает «хорошо проводить время».

Иногда отец где-то пропадал, а потом появлялся — добрый, хмельной, с большой пачкой денег. Он давал маме часть из них со словами: «Держи мать, купи что-нибудь сыну», и исчезал на несколько дней. Домой возвращался уже без копейки в кармане, злой, и отбирал у матери то, что у нее осталось.

Она уже знала, чем все это закончится, и прятала деньги. Ему говорила, что все потратила на меня.

Я и сейчас помню, что в те времена в продуктовых были пустые полки, которые заполняли каким-то одним видом товара. Например, это могли быть огромные пирамиды из рыбных консервов на этих стеллажах. Мне очень нравилось смотреть на них, особенно потому, что эти жестяные банки были однотипны — пирамиды получались идеально аккуратные, почти как в магазине игрушек.

Однако уже появились кооперативные киоски возле автобусной остановки, которую все называли автовокзалом. Сами по себе они были тщедушной постройки: серо-синие, невзрачные, одинаковые коробочки, но за стеклом был другой — импортный, яркий и привлекательный мир. Это была первая роскошь, появившаяся внезапно и вызывающе себя демонстрирующая.

Вокруг них всегда крутились школьники, особенно девочки, которые что-то постоянно высматривали, сравнивали и потом громко обсуждали. Для них это было достойной заменой музеям и картинным галереям — горы лака для ногтей и ряды губной помады.

Там было много бутыльков всяких удивительных цветов, разноцветные резинки для волос и много другой мелочи, привезенной спекулянтами.

В этих киосках можно было купить не только настоящие московские конфеты, но даже какие-то иностранные, гипнотизирующие своими яркими обертками.

На самом деле мама не покупала мне в этих киосках ничего. «Это очень дорого для нас», — говорила она. Но я не выдавал наш секрет папе и делал вид, что да, это я проел все деньги.

Потом папу посадили. Оказалось, он подворовывал со своими друзьями, и в тот раз им не повезло. Во время суда мама часто пропадала весь день: ходила на заседания и пыталась найти «нужных людей», чтобы все уладить. Но, похоже, ей не удалось — и папу отправили в тюрьму на много лет. С тех пор я о нем не слышал. Я никогда не переживал из-за этого. Скорее, почувствовал облегчение: теперь он не будет обижать маму и мне не придется наблюдать за его пьяными выходками. Помню, еще тогда я пообещал себе, что никогда не стану пить, чтобы не походить на него.

На маму все это оказало положительное и вдохновляющее влияние — она прямо расцвела. Сразу подала на развод и поменяла работу. До этого мама работала в бухгалтерии на нашем городском комбинате: зарплата там была маленькая, да и ту не всегда выплачивали вовремя.

Перебивались мы теми заначками, что она припрятала от папы, и картошкой, которую сажала на одолженном ей небольшом участке земли.

Теперь мама смогла устроиться секретарем в коммерческую компанию. Стала одеваться очень красиво — короткие юбки смотрелись на ней превосходно, и я видел, что мужчины на улице постоянно провожали ее взглядом. Это льстило моему детскому самолюбию: моя уверенность, что моя мама самая красивая, подтверждалась постоянным вниманием других людей.

У нее были светлые волосы, которые она красила еще светлее, так что в своем красном костюме и с ярко-красной губной помадой мама была очень заметна.

После того, как мой отец исчез из нашей жизни и квартиры, к нам стал чаще захаживать мой дедушка — мамин папа.

Он не переносил моего отца, даже ненавидел. Называл его «урка». Он и ко мне относился без теплоты, постоянно упрекая, что я внешне пошел в папу.

«Посмотрите на него, копия отца, такая жа смазливая рожа, а совести нет. Вырастет таким же уркой. Яблоко от яблони недалеко падает», — так он всегда причитал, глядя на меня.

То, что я похож на папу, отмечали многие.

«Ой, какой красавчик растет, весь в отца», — говорили взрослые при виде меня.

Но это было только внешнее сходство. В противоположность отцу, я рос очень спокойным и не дерзким. Был осторожен и предпочитал уступить, чем настаивать на своем.

Сейчас я думаю, что это стало одной из причин, почему мой отец не был близок со мной. Он интуитивно чувствовал, что я по характеру отличаюсь от него. Он всегда шел на конфликт, а я предпочитал избегать противостояния. Вместо агрессии и грубости я выбирал вежливое отступление.

А мама вышла замуж за него по молодости — полюбила за красивое лицо и наглую самоуверенность.

Дед до сих пор был обижен на нее за то, что она сделала это, несмотря на его запрет.

Нужно признать, дед был необычным и интересным человеком. Невысокого роста, но крепкий, источающий уверенность и активность. Он умел сразу поставить себя так, что все начинали прислушиваться к его мнению.

Он был самым молодым ветераном войны в нашем городке. Вообще-то, дед лично не воевал, так как ему было всего около двенадцати лет, когда война закончилась, но он был воспитанником партизанского отряда или, как тогда говорили, «сыном полка». Он жил в лесу с партизанами, помогал им как мог, и, в принципе, это тоже можно рассматривать как участие, хотя и не на первой линии фронта.

Не сразу, уже во времена Брежнева, дед получил статус ветерана и, соответственно, те привилегии, которые ему полагались. Помню, в самом раннем детстве он приносил деликатесы, которые выдавались раз в месяц. Мои родители очень радовались таким вещам, как шпроты и апельсины к Новому году. Как-то даже были вьетнамские бананы. Мне запомнилось, что тогда сам факт обладания такими экзотическими фруктами вызывал эйфорию у моих родителей, и я поддавался этому чувству. Бананы мы ели не спеша, растягивая удовольствие на неделю. Врезалось в память, как все расстроились, когда выяснилось, что последний банан весь почернел и размяк — пришлось выбросить. Но запах у него был волшебный: я вынюхивал его весь, пытаясь прочувствовать каждую нотку, каждый оттенок.

Дедушка часто женился, но в силу его энергичного характера подолгу эти браки не продолжались. Его постоянно тянуло к людям, и он быстро заводил новые знакомства. А во времена процесса расставания с женами, зачастую жил у нас.

Он любил смотреть телевизор. В те года там было много удивительных людей, которые лечили всех на расстоянии — с экрана и на всю страну.

Меня это завораживало, и я садился незаметно сзади, недалеко от дедушки, на пол, и смотрел эти передачи не отрываясь.

Я хорошо запомнил двоих из них: Анатолия Кашпировского и Аллана Чумака.

Кашпировский меня пугал. Он был похож на злого дровосека, и я не понимал откуда у меня возникла такая ассоциация. Он стоял на сцене в огромном зале, забитом под завязку, зло щурился, а его челка закрывала пол-лба, придавая облику дополнительную брутальность. Кашпировский вещал: «У вас кружится голова, руки дрожат, и вам хочется упасть и встать на колени». Пауза. Медленно осмотрев весь зал, он заканчивал мысль: «И ето — нормально». Он говорил «ето» вместо «это», что придавало особую значимость его словам.

Мне нравился Алан Чумак. Он вообще ничего не говорил — просто водил руками, изображал какие-то жесты, фигуры рук — и все молча. Меня привлекала его элегантность и беспринципность. Казалось, что для него вообще нет линий запрета — такой хорошо одетый разбойник, Робин Гуд, который все тянет под себя и ни с кем не собирается делиться.

Каждый его сеанс излечивал от определенной группы болезней. Он заранее перечислял список недугов, которые собирался исцелить, и дедушка ставил банку с водой, приклеивая листок со списком болезней.

Через какое-то время холодильник был полностью забит банками с «заряженной» водой.

Как раз было особо жаркое лето, и я пил эту воду тогда, когда никто не видел. Потом доливал из-под крана и ставил банку на тоже место. Все были довольны.

Будучи коммунистом, дед играл заметную роль в местных органах власти. Это он помог маме получить квартиру, в которой мы жили, а для себя «выбил» четырехкомнатную — в центре нашего городка.

У меня с ним сложились непростые отношения. С одной стороны, он не очень-то мною интересовался, и мы много с ним не общались. Не было той теплоты, которая часто связывает дедов и внуков. Мы знали о существовании друг друга, разговаривали только по делу, и дальше этого отношения не развивались. Но с другой стороны, он оказывал заметное опосредованное влияние на мою жизнь. У него что-то происходило — и самым удивительным образом это отражалось на мне. Например, как-то он надолго ушел, а у меня не было ключа — я не смог зайти в квартиру, пошел гулять и съел несколько порций мороженого, отчего сильно заболел на следующий день. Когда мама узнала об этом, то сказала, что в школу я пойду уже этой осенью, чтобы не болтаться по улице без дела. Хотя я мог пойти и в следующем — семь лет мне исполнялось только в конце сентября. Но желание моего деда прогуляться привело к тому, что я пошел в школу на год раньше, чем планировалось. Своеобразный «эффект бабочки», как из рассказа Рэя Брэдбери. И подобная связь событий прослеживалась у нас постоянно: без невольного влияния дедушки многое в моей жизни могло бы сложиться иначе.

Когда наступила пора идти в школу, я нервничал и переживал. Внезапно я осознал, что окажусь один на один с окружающим меня миром, и этот мир казался довольно пугающим. Мне проще было сражаться со множеством злодеев в своих фантазиях, чем встретиться с одним недобрым сверстником вживую, лицом к лицу. Мне не хотелось драться кулаками, доказывая свою правоту.

Я находил оправдание своей осторожности в том, что не хотел быть похожим на отца. Говорил себе, что не хочу быть таким же самоуверенным, наглым и готовым кинуться в драку при первой же возможности. Обещал себе, что не буду вынуждать кого-то плакать — так, как он вынуждал маму.

Сейчас, с высоты прожитого опыта, я думаю, что это было изощренное оправдание перед самим собой за свою робость. Или, как это люди часто называют, трусость.

Однако после первого шока от школьной жизни я быстро оправился и успокоился: видел, что я не один такой неагрессивный, и разобрался, как сосуществовать с ребятами, даже мне не симпатичными.

Учился я хорошо, с самого начала был одним из лучших учеников. Я сразу уловил: нужно находить компромисс между успехами в учебе и репутацией выскочки-всезнайки. Их откровенно не любили и презирали. Как-то само собой вышло, что авторитетами стали самые тупые мальчики — не имеющие ни желания, ни способности к обучению. Они были агрессивны, создавали всем проблемы, и с ними необходимо было считаться. Мне в этой ситуации повезло. Каким-то образом все сразу узнали, что мой отец в тюрьме. Это вызвало положительный отклик у «лидеров» — ко мне стали относились с уважением.

Первое время в школе было немного пугающим. Так как все классы учились в одном здании, на переменах старшеклассники носились как сумасшедшие, и мы старались не попадаться на их пути. Мы, первоклассники, были, как гномы в лесу. С одной стороны, нас никто не замечал, чтобы обидеть — второклассники еще сами не обрели свободу в выборе жертв. Но с другой стороны, нас могли случайно задавить или затоптать, просто не заметив из-за наших маленьких размеров.

В основном, вся жизнь проходила в параллельных классах. Выстраивались отношения, которые через несколько лет трансформировались в жесткую иерархию. Я помню, что с первых дней у меня были смешанные ощущения: чувство восторга от попадания в новый школьный мир наравне с тревогой, что меня могут обидеть или даже ударить более решительные ребята. Мама не сможет меня защитить, и я не смогу спрятаться в комнате от бед.

Со временем я выработал свой стиль поведения, свой способ выживания. Уже понимал, что в лидеры мне не попасть, и моя задача — держаться где-то посередине, желательно в верхней ее части.

Так, постепенно, я осваивал науку выживания в открытом мире и приобретал способность приспосабливаться к агрессивному окружению — пугающему меня, но избежать которого было невозможно.

Я и сейчас хорошо помню 1993 год — время, сложное для страны, время перемен. Это было заметно и в нашем городке. Родители постоянно жаловались, что нет продуктов и все разваливается. Ощущение, что лучшее осталось позади, а в будущем всё будет только хуже, висело в воздухе.

Но для нас, детей, это было естественной средой, и мы знали о том, что всё плохо, только со слов взрослых.

Глава 3

Когда я учился в третьем классе, и мне только исполнилось девять лет, мама перешла на новую работу.

Я сразу почувствовал перемены. Она почти каждый день приносила домой коробки конфет — я просто не успевал их съедать. Она сетовала, что работы очень много, и ей часто приходилось вечерами возиться с документами. Их становилось все больше, и иногда было необходимо работать по ночам — так что она даже не приходила до утра.

К тому времени у нас уже поставили телефон, и мама всегда звонила, сообщая, что у нее завал и заночует на работе. Домой она возвращалась в хорошем настроении, с подарками, и от нее пахло каким-то странным, волнующим ароматом. Это был не обычный запах духов, а тонкий оттенок парфюма, смешанный с сигаретным дымом и чем-то еще — интригующим, запретным удовольствием, которое я не мог разгадать. Этот запах заставлял мое сердце биться быстрее, в животе появлялось странное ощущение, очень волнующее и приятное.

В те времена, у мамы стало появляться много различных духов. Они были очень дорогие, как я узнал позже, и купить их на обычную зарплату было невозможно. Я слышал, как девочки из нашего класса обсуждали, какие хорошие духи производят за границей, особенно во Франции, и как же они дорого стоят.

Но маме повезло — ее ценили на работе, и коллекция французского парфюма регулярно пополнялась.

Когда она не видела, я наносил их на различные части рук и потом весь вечер нюхал и сравнивал ароматы. Они менялись со временем, и некоторые пахли даже лучше, когда выветривались.

Работа полностью захватила маму, и она стала чаще уезжать работать за город и по выходным. Чтобы я не оставался подолгу один, она договорилась со знакомой, что я буду жить у той, когда мама не может ночевать дома.

Соседка, звали ее тетя Вера — была одинокая женщина лет под сорок пять, и она обожала мою маму, которая платила ей деньги за присмотр и от которой ей часто перепадали подарки.

Так как маме всегда дарили слишком много вещей: конфеты, духи, кофточки, красивые трусы, то она перебирала их дома и что-то оставляла себе, а остальное раздаривала подругам. Я старался улизнуть на кухню, когда мама примеряла полученную одежду, но она меня вызывала: «Сереженька, посмотри как это сидит? У меня попа не слишком большая в этих колготках?»

Я испытывал неловкость и, стараясь пристально не разглядывать ее, говорил, что все хорошо, все сидит по фигуре. Как-то в магазине я услышал это выражение и стал постоянно использовать в разговоре с ней.

Мама любила советоваться со мной. Она сетовала, что раньше, когда мой отец еще жил с нами, ей приходилось «тащить» на себе всю семью и сажать картошку — «чтобы было, что поесть».

«Понимаешь, Сереженька, это моя компенсация за потерянные с твоим отцом годы. Меня приглашают хорошие, добрые люди, и я не могу им отказать. С ними весело, и они еще и подарки нам дарят. Ты же согласен с этим?»

Конечно, я был согласен. Она всегда говорила «нам», предполагая, что и я участник получения этих подарков. Меня немного смущало, что мама обычно объясняла, свои ночевки вне дома работой, но иногда рассказывала, какой замечательный мужчина вез ее на хорошей машине и пригласил на пикник. Но я старался не замечать противоречия в ее словах и всегда был на ее стороне.

Тетя Вера жила в соседнем доме, и ее квартира стала для меня новым, запасным миром. Почти все выходные и праздники я проводил у нее. Она была невысокой, широкой женщиной с толстыми короткими ногами и полными руками. Любимой одеждой у нее был замызганный длинный халат светло-коричневого цвета, который она подвязывала под свисающим животом так, чтобы пояс на него не давил.

Она не особо общалась со мной, но это было даже к лучшему, так как мне она тоже не нравилась. Угрюмая женщина, которая улыбалась только тогда, когда мама приходила меня забрать с подарками и деньгами. В эти моменты тетя Вера расцветала, становилась доброй, гладила меня по голове, докладывая: «Мы с Сергеем очень хорошо ладим, он хорошо кушает». А мама целовала меня и говорила, как я подрос и как она скучала. Так они соревновались в демонстрации любви ко мне, а я молча ждал, когда это закончится.

Я знал, что дома мама уже обнимет меня по-настоящему и будет весь вечер прижимать к себе и трепать мои волосы. Она любила в такие минуты рассматривать мое лицо и говорить, что я самый красивый, а после — сильно прижимала к груди.

У тети Веры была двухкомнатная квартира, которая представляла собой, как потом стали говорить, типично советскую. В основной комнате, где тетя Вера все время смотрела телевизор и, собственно, проводила свою жизнь, на полу лежал немного вздувшийся серо-коричневый линолеум. На стене за диваном висел ковер, хорошо пропитавшийся многолетней пылью. И, как было принято, почетное место занимала импортная стенка с баррикадами из хрустальной посуды и всякими нелепыми сувенирами на пристроенном туда телевизоре. А я обитал в комнате ее взрослой дочери, которая давно уехала в Среднюю Азию и жила там со своей семьей.

Эта комната стала для меня тайным порталом, переносящим в иную реальность. Через него я пробрался в неведомый мне ранее мир девочек. Там все имело какой-то новый для меня смысл: куклы в полиэтиленовых пакетах, спрятанные на шкафу; стопки старых женских журналов, выцветшие вырезки с портретами певцов и актеров. На стене висели фотографии Кати (так звали дочку) разных лет.

Здесь не убирались очень давно, и я сам протер пыль влажной тряпкой. Со снимков Катя смотрела на меня с забавной и немного смущенной улыбкой. Она была очень худая и выглядела беззащитной и уж точно не похожей на крепкую тетю Веру.

В шифоньере, содержимое которого я изучил досконально, висела одежда Кати. Там хранились вещи с младенчества, и можно было проследить, как девочка росла. Я доставал ее платья, разглядывал их и представлял, сколько ей сейчас лет, в каком классе она учится. Воображал, как она приходит домой и снимает свой наряд, аккуратно помещая его на вешалку. Делал я это неспешно, подолгу рассматривая одежду, пытаясь найти на ней какие-либо пятна. Мне тогда казалось, что это очень важно. Я, как собака-ищейка, внимательно обнюхивал их, пытаясь уловить хоть какие-то остатки аромата. Иногда мне казалось, что это получается, но чаще я не мог различить ничего, кроме старого запаха ткани.

Но самое важное, что там была и полка с бельем Кати. Я пересматривал все эти — в хорошем состоянии, но явно ношеные — бюстгальтеры и трусики, и сердце мое начинало колотиться так, что я боялся не услышать, если вдруг тетя Вера зайдет в комнату.

Я дожидался, когда она ляжет спать, выжидал для верности полчаса и приступал к своему любимому ритуалу. Смотрел на фото улыбающейся Кати, подолгу выбирал белье и затем представлял ее одетой в него. Особенно мне нравился комплект из желтого однотонного хлопка. Он был заметно изношен, в некоторых местах ткань потеряла первоначальную яркость, что придавало ему особую ценность.

Я часто спал с этим бельем, прижав его к своей щеке. Иногда даже немного смачивал его водой, пытаясь заставить проявиться затаившийся в нем аромат владелицы. В то время я не совсем понимал, что я хотел бы получить от Кати, — как выстроить наши фантазийные отношения.

Меня просто тянуло к ней неясным внутренним желанием, которое еще не приобрело хотя бы каких-то явных очертания. Я представлял, что Катя — моя подруга и она приходит ко мне. Она радуется, увидев меня, говорит, что замерзла, и просит согреть. Мы ложимся в кровать, и уже под одеялом она снимает все и прижимается ко мне. Этот момент был апофеозом моих фантазий. Мы даже не целовались в моих мечтах, просто обнимались, и я толком не понимал, почему мне хотелось, чтобы она была раздета в эти моменты. Потом я засыпал счастливым сном, а утром быстро прятал все обратно в шкаф.

Это было чем-то новым и волнующим. Те эмоции были самыми сильными из тех, что я испытывал до того момента. Это была моя первая любовь. Я любил Катю или, вернее, тот образ, который сам создал у себя в голове. Эта эмоциональная связь с ней сохранялась довольно долго — до тех пор, пока она не вернулась со всей своей семьей в наш городок. Многие русские в это время стали возвращаться из Средней Азии в Россию — характерная тенденция тех лет.

Катя превратилась в крепкую, жизнерадостную, молодую тетку. Она выглядела как, вероятно, тетя Вера в молодости. Я смотрел на нее зачарованно, узнавал черты, знакомые по фотографиям, но понимал: это совсем другой человек, утративший все то, что я когда-то любил. В целом она была вполне симпатичной молодой женщиной, но прежняя магия, хрупкость и беззащитность исчезли — и моя любовь так же испарилась в этот миг.

Глава 4

Но это было только частью нового для меня мира. Моя увлеченность Катей и всем, что касалось ее, переплеталась и дополнялась книгами, которые хранились в этой комнате.

Основная библиотека располагалась в зале рядом с телевизором. Все полки там оказались заставлены рядами классической литературы.

Обилие книг в доме считалось едва ли не главной чертой советской жизни. Я понимаю, что большинству они требовались по работе или в силу истинной любви к чтению. Но многие просто покупали их, так как это выглядело модно, отражало некий социальный статус. Сборники произведений авторов, которые никто и не собирался читать, служили лишь частью интерьера. По крайне мере, я никогда не видел тетю Веру, читающей что-либо еще, кроме газеты «СПИД-ИНФО». Все остальное время она обычно смотрела телевизор.

А в Катиной комнате хранилась литература по искусству — архитектуре и живописи. Это были большие красочные альбомы, выпущенные давно, с иллюстрациями хорошего качества. Там же находился альманах по истории искусства Греции, в котором я любил рассматривать скульптуры и никак не мог понять, почему куросы всегда голые, а коры — одеты. Я не мог найти логического объяснения этому: мне казалось, что правильнее было бы сделать наоборот.

Куросами называли скульптуры юношей — обычно их изображали атлетичными и стремительными. Женские же статуи, коры, не отличались такой спортивностью. Но еще больше меня привлекали альбомы с репродукциями картин. К тому времени вопрос девочек уже начал меня серьезно интересовать. Возможно, так повлияло на меня время, проведенное в комнате Кати: на изображениях я внимательно рассматривал женские фигуры и лица.

У меня было несколько любимых картин, которые я подолгу разглядывал. «Покинутая» Боттичелли завораживала своей грустью и безысходностью. На ступенях большого здания сидит молодая женщина и рыдает. Ее разорванная одежда разбросана на земле вокруг. Она сама завернута то ли в простыню, то ли одета в нижнее белье и не может поднять лица — так безутешно она плачет. Мне было невыносимо жалко эту женщину на картине. Я представлял, что это Катя, и сердце мое разрывалось от жалости и любви. Я воображал, как стал бы успокаивать ее, и она в благодарность прижималась бы ко мне головой и плакала на груди. Я придумывал различные сценарии развития наших отношений. Представлял, что ее, несчастную, злой муж выгнал из дома и ей некуда идти. Или что ее супруг, хороший человек, погиб внезапной трагической смертью, и за долги, которые она не может сейчас выплачивать, бессердечный хозяин лишил ее крова — и идти ей опять же некуда, кроме этого здания и этих ступеней.

Вообще, сцены, где с женщинами поступают несправедливо, вызывали у меня сильнейшее чувство сострадания. Они на таких полотнах казались мне наиболее привлекательными — вызывали желание любить и успокаивать их. Причем мне никогда не хотелось проявлять героизм, вмешаться и заступиться за них. Свою миссию я видел в том, чтобы утешить их позже, щедро сопереживать и помочь им в безвыходном положении.

Я смотрел на фотографию скульптуры «Похищение Сабинянок» Джамболоньи, и фантазия уносила меня в мир, где все это происходило. Какие-то злые мужчины на конях налетели на этих женщин, схватили их, сопротивляющихся, и увезли. При этом затоптали своими буйными конями родственников и всех, кто попался под копыта. Я смотрел на изгибающиеся тела этих несчастных похищенных — и представлял, что же такое неописуемо ужасное должно было с ними произойти в том месте, куда их увозят. Я даже боялся думать о том, что теперь с ними будет и как сложится дальнейшая судьба этих женщин.

Но самой завораживающей картиной для меня была «Источник» Энгра. На ней — обнаженная молодая девушка держит на плече кувшин, из которого льется вода.

Меня привлекало в ней все. Грустные глаза. То, что она не стесняется своей наготы и не скрывает ее. Легкая улыбка не от радости, а от смирения, принятия своей нелегкой судьбы. Я вглядывался в ее красивое лицо, пытаясь понять, что она чувствует. Мне нравилась ее небольшая аккуратная грудь, которую я очень внимательно рассматривал.

Мне нравилась ее поза — то, что она немного наклоняется в сторону льющейся из кувшина воды. Я разглядывал ее тело и думал: «Так вот как у них там». И я не мог понять, почему там все так ровно и гладко. В моем понимание, там должно было быть совсем по-другому, но я думал, что художник специально не стал рисовать все как есть, чтобы остаться в рамках приличия и иметь возможность показывать свою работу публике. Можно сказать, что, убирая отличительные женские особенности тела, автор придал ей гендерно-нейтральный образ. Хитрость великого мастера, позволяющая обойти моральную цензуру. Мое предположение подтверждал нанесенный этой картине дефект. Кто-то — я был абсолютно уверен, что это мальчишка, по ошибке запущенный в комнату Кати, — провел ручкой черту посередине лобка девушки, и там осталась подтертая полоса. Это было отвратительно. Я имею в виду, что с детства меня приучали не писать и не рисовать в книгах, а уж на такой картине… Я чувствовал, как была расстроена Катя, когда это увидела. Но тем не менее, это закрепило мое понимание «как там у них все». Гораздо позже это заблуждение сыграло со мной злую шутку.

Уже в последние месяцы моих поездок к тете Вере я наткнулся на ранее пропущенный журнал — кажется, это был «Огонек». Там была статья о художнице Зинаиде Серебряковой. Я пролистал страницы, не читая, пока не увидел портрет дочери художницы — какое совпадение! — по имени Катя. Девочка сидела на стуле, повернув голову, и грустно смотрела своими большими глазами на меня. Ее лицо одновременно напоминало и «Девушку с кувшином» Энгра, и мою Катю, дочку тети Веры. У нее на коленях сидели куклы несчастного вида. Особенно меня поразила самая маленькая — лысая кукла в синем платьице. Наиболее живым и хорошо прорисованным фрагментом картины было лицо девочки. Я долго рассматривал его, а затем, наконец, перевернул страницу.

Я сделал быстрый испуганный вздох и замер. Там была картина «Спящая девочка», и она меня шокировала. Я закрыл страницу, взял себя в руки, успокоился и посмотрел снова. Это была та же девочка, что и на предыдущей картине, дочь художницы Серебряковой, но уже на несколько лет повзрослевшая и превратившаяся в подростка. На изображении она спала полностью обнаженной и лежала на красном одеяле, накинутом сверху на кровать. Тогда она мне казалась взрослой девушкой-старшеклассницей. В ней, в моем понимании, сочеталось все, что я считал идеальной красотой: субтильное тело, неудобно подвернутая нога, тонкие руки, изящная маленькая грудь и красивое лицо с красным от смущения румянцем на нем. И там было видно все. В свою последнюю ночевку у тети Веры я нарушил свой собственный принцип — никогда не повреждать книги — и аккуратно вырвал эту страницу. На долгое время она стала моим ночным талисманом. Я смотрел на эту картину перед сном, и все мои детские проблемы растворялись в ней.

Все мои путешествия в прекрасный мир девочек и искусства, никак не пересекались с моим школьным миром.

Как только я оказывался в школе, все мои приятные мечтания исчезали без следа. Я превращался в осторожного неглупого мальчика со множеством приятелей, старающегося вести себя как все — не выделяться.

Но уже ближе к окончанию четвертого класса мне пришлось столкнуться с жестоким поворотом судьбы. Я и сам не понял, как это произошло, но мальчик из параллельного класса, известный хулиган, перепутал меня с кем-то и, схватив за шиворот, увел за школу — туда, где было место для драк. Он не стал ждать окончания уроков, как это обычно бывало, а захватил меня во время перемены.

Было холодно, и на улице никого, кроме нас, не было.

Я стоял перед ним и понимал, что он не готов принять свою ошибку.

— Ты что там говорил про меня? Оборзел, да?

— Я ничего не говорил. Это, я уверен, ошибка.

— Что? Совсем оборзел?

— Это совершенно точно ошибка. Я ничего вообще не говорил.

Оказалось, что находясь в такой стрессовой ситуации, под давлением, сложно подобрать нужный аргумент.

Он ударил меня левой рукой в живот — не очень сильно. А потом правой, прямо по лицу. И это было уже больно.

Я не знал, что ему сказать на это. Он ударил меня еще раз, снова по лицу. Мое лицо горело, ноги противно тряслись, сердце куда-то спряталось — оставалась лишь одна надежда, что это избиение когда-нибудь закончится.

В это время учитель физики, прогуливаясь возле школы, курил. Увидев нас, он подбежал, на ходу выбрасывая сигарету.

— Вы что здесь устроили? Драться вздумали!?

С этими словами он схватил нас за плечи и повел к директору.

До этого меня никогда не вызывали к директору школы, и это звучало пугающе. Хотя я и не был виноват в драке, чувство неопределенной вины все равно возникло.

В кабинете директора — которая точно знала, что школьники всегда во всем виноваты, — нас поставили рядом. Вызвали и наших классных руководителей, чтобы провести над нами быстрый суд.

Начала директор — уверенная крупная женщина с высокой, накрученной бигудями прической:

— Почему дрались в школе? Вы разве не знаете, что драться запрещено?

Я молчал и не знал, что сказать. Но хулиган был тертым калачом и начал переговоры:

— Да мы не дрались. Толкнули друг друга пару раз.

— Ты говоришь неправду, я сам видел, как вы били друг друга по лицу.

Тут физик, конечно, напутал. У меня и мысли такой не было, чтобы ударить хулигана, да еще и по лицу. А тот настаивал на своем:

— Ну да, мы толкнули друг друга, ударили по разу и уже помирились. Драки-то и не было.

Директриса возмутилась:

— А что же такое по-твоему драка, как не бить друг друга?

— Да мы же уже помирились.

С этими словами хулиган протянул мне руку для рукопожатия — и я принял его предложение о мире.

Повисла небольшая пауза, после чего директриса поручила классным руководителям провести с нами беседу.

Наша классная руководительница София Маратовна преподавала биологию. И в этот же день, в начале урока, провела воспитательное осуждение.

Она вызвала меня к доске и сказала всему классу, что я огорчил ее тем, что дрался на перемене. Что вместо того, чтобы разрешить конфликт просто поговорив, я предпочитаю решать его с помощью кулаков. До меня не сразу дошло, что она говорит обо мне. Я все пытался сообразить, про кого это — такого драчливого — она рассказывает. Когда я понял, что это про меня, мой рот открылся от изумления. Да и все остальные смотрели с недоумением и интересом. Даже с уважением. Никто не ожидал от меня такой прыти. С ее слов получалось, что я сначало бью, а потом думаю. Мне даже стало приятно, что кто-то вообще может считать, что я способен ударить человека. Я даже улыбнулся в душе от этой абсурдности.

Вообще-то мы считали ее чудачкой. Она видела мир своим особым зрением. Как-то на уроке она сказала, что все растения — живые и тоже испытывают боль. Говорила, что они чувствуют, как люди к ним относятся.

После этого урока один мальчик на перемене начал мучить Хлорофитум — растение, которое стояло на окне. Он отрывал понемногу его длинные листья со словами:

— Ну что, гад, наш углекислый газ жрешь? Сейчас я тебе покажу.

Все смотрели и смеялись. У него это получалось очень забавно. Это даже не было направлено против Софии Маратовны. Просто было смешно.

Глава 5

Со временем, когда я уже добрался до пятого класса, мама практически перестала уезжать на ночь по работе и проводила выходные дома. Подарки стали ей дарить намного реже, и, как я думал тогда, руководители просто привыкли, что она хорошо работает, и не считают нужным отмечать ее старания.

У мамы стало больше времени на себя, а также у нее появилось много друзей-мужчин, которые жили у нас подолгу. Иногда больше года.

Первый раз, когда появился дядя Толя — веселый, с курчавыми густыми волосами, мама очень переживала и, волнуясь, смотрела на мою реакцию.

Накануне его переезда к нам она была особенно ласковой и весь вечер не отходила от меня. Спрашивала про школу, учителей, приятелей. Потом наконец-то собралась с духом.

— Знаешь, Сережа, мне кажется, что тебе не хватает общения с отцом. Ты же мальчик, и тебе нужен мужской пример перед глазами.

Это меня сильно озадачило.

— Так папа же в тюрьме и к нам никогда больше не вернется, да?

— Да, конечно, это так, но не обязательно это должен быть тот, твой папа из тюрьмы. Хорошему он все равно не научит. У меня есть знакомый, который согласился пожить у нас, чтобы ты мог брать пример с него.

— Да нет, мама, мы так хорошо живем вдвоем, и нам никто больше не нужен. Да и дед к нам заходит.

— Ты не прав, сынок. Это моя обязанность как мамы — обеспечить тебе полноценное воспитание. Чтобы у тебя был приемный отец, с которым ты сможешь подружиться и который будет тебе помогать… во всем.

На следующий день дядя Толя с парой чемоданов перебрался к нам жить — сразу же в мамину комнату.

Я видел, что им с мамой сперва было некомфортно, и они пытались это скрыть нарочито громкими разговорами и странными шутками, которые я не понимал.

Мне тоже было неловко. Я больше не мог ходить в трусах по квартире, и с самого утра мне приходилось одеваться. Я был вынужден ждать, пока он побреется, чтобы зайти в туалет, и это ожидание не всегда давалось мне легко.

Через несколько дней дядя Толя освоился и перестал меня замечать. Когда мама проходила мимо него, он иногда сильно шлепал ее по попе. Шлепок выходил смачный, и я вздрагивал. Это меня сильно удивляло. Почему всем нравится шлепать мою маму? И зачем? Я помню, как это делал мой папа, а теперь и дядя Толя взялся за ту же чепуху. Еще хуже было, что маме это, несомненно, нравилось. Она останавливалась, хихикала и шлепки повторялись.

После этого они уходили в спальню, а я громко включал радио на кухне, чтобы не слышать ее криков и стонов. Через неделю мама извиняющимся голосом попросила меня называть дядю Толю папой. «Ему это будет очень приятно», — сказала она. Это был первый и самый трудный раз, когда мне пришлось заставить себя выдавить: «Папа».

Мне казалось, что это звучало фальшиво и жалко. Но постепенно я привык и в следующие разы, когда мама приводила нового «отца», уже без труда признавал появление свежеиспеченного родителя и называл его так, как хотела мама. Человек шесть еще «получали» это звание — и я даже не вспомню сейчас их имена. Но для мамы это было важно — она становилась очень доброй и веселой, когда у нас появлялся кто-то новый и жил в ее комнате, а я был искренне рад за нее.

Обычно эти периоды длились несколько месяцев. Вначале мама находилась в состоянии бесконечной радости, и это время они постоянно проводили в ее спальне. Затем наступал этап обыденности: они уже много времени проводили у телевизора и общались со мной. А потом мама находила предлог для ссоры и выпроваживала очередного «папу» из квартиры. В эти моменты она жаловалась мне, объясняя суть случившегося:

«Понимаешь, Сереженька, он оказался каким-то занудой. Столько интересных мужчин хотят со мной познакомиться, а я трачу свое время на него», — с этими словами она садилась рядом и обнимала меня.

«Ты должен понимать, что самый лучший мужчина для меня — это ты. Другие будут появляться и исчезать, а ты всегда будешь со мной». Это вызывало у нас обострение чувств: она целовала меня, а я прижимался к ней. «К тому же он не стал для тебя примером и не проводил с тобой время. Зачем он нам нужен, если так и не стал тебе настоящим отцом? Ты согласен?» — я был всегда согласен и уверял маму, что нам и вдвоем с ней жить будет хорошо.

Как-то так получалось, что никакой дружбы ни с одним из них у меня так и не сложилось. Я воспринимал их всех как временных квартирантов — приносящих хорошее настроение моей маме и только поэтому оказавшихся в нашей квартире. Мне не нравилось, когда кто-нибудь из них во время совместного просмотра телевизора начинал трогать ноги моей мамы. Экран телевизора достаточно освещал комнату, чтобы я это сразу замечал. В такие моменты я обычно говорил, что устал и хочу спать, — и удалялся к себе читать книги.

Был, правда, один «отец», который пытался меня подкупить подарками и все время здоровался со мной за руку. Сейчас я уже не уверен, но звали его, кажется, Валера.

Он был громадного роста, рыхлый, с большим круглым лицом и широкой улыбкой. Ладони у него были какие-то слишком теплые и мягкие, и он все время хотел пожать мою руку. И это было странное ощущение: его рука сплющивалась, как мягкая игрушка — будто там и костей не было. Я сжимал ее без усилий, а затем она расправлялась и принимала прежнюю форму. В эти моменты я думал, что он хочет жениться на маме по-настоящему, и меня это пугало. При этом от него всегда приятно пахло. Он пользовался дорогими кремами и парфюмом, и вся квартира насыщалась этим ароматом, когда он приходил с работы. По утрам он всегда принимал очень горячий душ, а потом сушил волосы феном.

Когда я заходил в ванную комнату после него, мне не нравилось, что пар и влажность заполняли все небольшое помещение.

Сейчас я понимаю, что я мог бы и подружиться с ним. Но меня очень раздражала его привычка постоянно трогать мою маму. Когда мы втроем сидели на диване и смотрели телевизор, он всегда выключал свет, садился близко к маме, и слегка разворачивал свою гигантскую спину ко мне, загораживая меня от нее. Им казалось, что мне ничего не видно, но в стеллаже напротив было зеркало — и в нем я видел, как рука Валеры находилась между ног моей мамы, а она сидит, не шевелясь, с закрытыми глазами. Я ненавидел такие моменты.

Проживание Валеры закончилось стремительно. Однажды я услышал мамины крики отчаяния и понял, что у Валеры на работе была еще одна параллельная история, которая закончилась беременностью его ассистентки. Так сложилось, что ему пришлось на ней жениться.

Это был первый раз, когда инициатором расставания была не мама, и она была в отчаянии. Ей казалось, что Валера стал жертвой хитрой секретарши, которая увела его от нас. Она жаловалась мне, что молодые «шлюшки» готовы на все, чтобы заполучить хорошего мужчину. Предупреждала меня, чтобы и я был осторожен с наглыми «девками», которые скоро уже будут пытаться затащить меня в постель, чтобы выскочить замуж. Впервые мама заговорила о том, что годы идут, и она не молодеет.

Я видел, как она расстроена, и думал, что никогда в будущем не буду ТАК поступать с женщинами.

Я не мог тогда сформулировать, что значит «ТАК». Я не анализировал поступки «отца Валеры», которые привели к этому. Я просто считал: нельзя поступать таким образом, что женщины в результате остаются несчастными.

Так я и маневрировал все время между мамиными друзьями, радуясь, когда она была счастлива и успокаивая — когда она печалилась.

В школе тоже все шло своим чередом. Постепенно, с годами, имидж сына уголовника поблек и испарился, так как я никоим образом не пытался его поддерживать.

К шестому классу об этом уже все забыли. Но шлейф того, что я нормальный пацан, меня защищал. А поскольку это происходило постепенно, у меня было много времени найти правильную тактику поведения.

Я понял, что плевать вслед учителю нужно тогда, когда никто из тех, кто может наябедничать, не видит, а авторитетные мальчишки точно это заметят. А подходить к учителям за советом нужно, когда другого выхода нет, и так, чтобы никто не видел.

Моя жизнь четко делилась на две части: школа — где я довольно неплохо выживал, но постоянно держал ухо востро, и дом — где я расслаблялся. Там я уверенно лавировал среди маминых друзей и был постоянно обласкан ею. Тут я был главным, единственным, любимым сыном с правом решающего голоса по многим вопросам.

Моим любимым занятием стало чтение. Особенно в те периоды, когда у мамы жили ее друзья — мои новоявленные отцы. В эти дни я набирал книги в библиотеке, удобно располагался в своей комнате и читал все свободное время.

В шестом классе произошел случай, который заставил меня призадуматься о жизни — о том, как следует себя в ней вести. В нашем городке обычно весело отмечали Масленицу. На городской площади ставили столбы, на которые ловкие мужчины забирались, чтобы достать привязанные наверху подарки. Еще организовывались разные развлечения: блины и все такое прочее.

В тот вечер я был дома один: мама и очередной «папа» ушли в гости. Я занимался своими делами, когда услышал странный шум в подъезде. Снизу доносились громкие мужские голоса, женские визги и звуки баяна. Сначала я подошел к двери, а после прислушиваясь, осторожно вышел на лестничную площадку.

Этажом ниже стояла группа людей, одетых в какие-то дикие наряды. Они вывернули меховые тулупы наизнанку и надели их так, будто они покрыты шерстью, как животные. Это были длинные тулупы еще советского типа — одинаковые, очень теплые, с овчиной внутри. На некоторых были надеты картонные маски зверей. Они стучались в двери, и когда им открывали, начинали орать дикими голосами похабные песни, сопровождавшиеся отвратительными пьяными повизгиваниями женщин. Кажется, это называлось колядованием. Обычно это бывало в другое время, но иногда проводилось и на Масленицу.

Эти ряженые просили угостить их чем нибудь — имелось в виду, что они просят водку. И им всем наливали, а затем они стучали в соседнюю квартиру и все повторялось сначала. Я не мог оторвать глаз от этого дикого зрелища. Я лег на бетонный пол, проверив, что дверь в мою квартиру остается открытой, и стал наблюдать. Это были совсем другие люди, чем те, кого я до этого встречал в жизни. Вероятно, оттого что они были в таких странных нарядах, с масками, и от выпитого алкоголя у них вышло наружу то, что они прятали все время и хранили где-то глубоко в душе. Какое-то дикое буйство и нецивилизованность взяли верх над человеческим обликом. От их разнузданного веселья мне стало страшно. Это же те, кто живут рядом с нами, нормальными людьми, и все время притворяется, что они такие же, как все. Я смотрел на тех, кто был без масок, и даже их лица выглядели абсолютно безумными. Казалось, что они могут безнаказанно сделать все что угодно, и даже сами не осознают, на что способны. Я боялся, что если они заметят меня, то набросятся и разорвут на части.

Я тихо отполз в квартиру, закрыл дверь, выключил свет и слушал, как они медленно и шумно поднимаются на наш этаж. Они позвонили в дверь — я не реагировал. Долго звонили, потом начали сильно стучать, и я испуганно забился в дальнюю комнату. Мне казалось, что они, как животные, могут учуять мое присутствие даже через стены.

Наконец-то они перестали ломиться в дверь и пошли дальше. Я же сидел, растерянный и пораженный мыслью, что есть люди, которые всю жизнь притворяются. Играют выгодную роль. Выбирают сами, кем они хотят казаться, и начинают вести себя соответственно. И чем старательнее они играют свои роли, тем удачливее они в жизни.

Если посмотреть на учителей в школе, думал я, то они не позволяют себе ничего предосудительного, даже никогда не чешутся на работе. Но неизвестно, как они ведут себя дома. Может, их так же, как и мою маму, звонко шлепают по попе при первом удобном случае? Но они ведут себя так, будто единственное, что их интересует в жизни, — это успеваемость учеников. Играют роль женщин, у которых ничего такого и быть не может.

И я осознал, что удачно выбранный характер может изменить все, если обыграть его правильно. Я подумал, что неверно начал свою жизнь, оставаясь самим собой: это делает меня уязвимым. Конечно, есть ребята, которые не способны на перевоплощение в силу своей природной тупости. Я знал много таких. Но я уже понимал, что, несмотря на их авторитетное положение в школе, на долгой дистанции жизни их успех не гарантирован.

Я решил, что мне нужно понять, как я хочу, чтобы меня воспринимали, выбрать для себя роль и следовать ей. Так и заснул в маминой спальне под эти мысли и проснулся только от того, что дверь открылась и мама с «отцом» шумно зашли в квартиру. Я вскочил и бросился в свою комнату, где притворился спящим.

Этой же зимой я сделал открытие, которое изменило мой взгляд на наших девочек. Конечно, с самых первых классов мы, мальчики, хорошо понимали, что мы и девочки — разные варианты людей. Наше предназначение в жизни — это ухаживать за ними и через много лет создать с кем-то из них устойчивую пару, семью. Но это было довольно абстрактной идеей, и наши разговоры не развивались в этом направлении — тема не казалась достойной обсуждения.

У меня было странное двойственное отношение к вопросу о женщинах. Еще тогда, давно, когда я ночевал в Катиной комнате, изучал её одежду, смотрел картины, я постоянно придумывал сюжеты своих отношений с различными женщинами. Эти фантазии порой были очень откровенны и чрезвычайно неприличны. Но они никогда не переносились на живых девочек, моих одноклассниц. Я их не рассматривал как возможных участниц моих вымышленных вакханалий. Это были параллельные миры, которые не могли пересечься: мир моих фантазий и реальные девочки, находящиеся рядом. Невозможно было вообразить, что у меня могут быть какие-то отношения с ними.

Хотя я и знал, что многие одноклассницы считали, что у меня красивое лицо (сам слышал об этом несколько раз в школе, краем уха), а взрослые женщины говорили мне это часто, начиная с самого детства, — иногда я ловил на себе взгляды девочек, но в такие моменты чувствовал волну внутренней неуверенности и старался не встречаться с ними глазами.

Сейчас, имея жизненный опыт, я понимаю: девочки пытались «распознать» меня, понять, что я из себя представляю, выработать отношение. Они положительно относились к моим приятным чертам лица, но не находили того стержня, той внутренней силы, которые так привлекает их в мальчиках. Мое стремление с детства не походить на отца и полное подавление (если там было что подавлять изначально) любых проявлений наглости, напористости и нахальства привели к тому, что я стал нерешительным конформистом. «Не лезть на рожон» — стало моим жизненным кредо. Природная осторожность одновременно помогала мне избегать проблем и мешала стать популярным у девочек. Но до поры до времени меня это не беспокоило.

В тот день, на уроке физкультуры, мальчики занимались силовыми упражнениями, а затем нас привели к шведской стенке, которая была растянута метров на десять в длину вдоль стены. Девочки еще не закончили там заниматься, и мы, мальчики, выстроились шеренгой параллельно стене и смотрели, как они выполняют свои упражнения. Учитель сказал им повиснуть на руках и поднять ноги уголком, это было упражнение для укрепления пресса. Мало у кого из девочек это получалось. Большинство из них висели, как сосиски, их это веселило, и они, хихикая, ожидали команды закончить.

В нашей школе на уроки физкультуры девочки надевали штаны-трико и футболки с коротким рукавом. А так как они руками держались за перекладину вверху, то короткие рукава постепенно опускались вниз так, что становились видны подмышки. Девочки не обращали внимания на это, но внезапно я обнаружил, что у одной из них подмышками были темные волосы. Это меня потрясло. Краем взгляда я видел, как стоящие рядом со мной мальчики тоже это заметили и не могут оторвать глаз, их это сразило так же, как и меня. Потом я обнаружил, что еще у одной девочки волосатые подмышки. Но она была блондинкой, и волосы там оказались тоже светлыми, поэтому не сразу бросились в глаза.

Это был шок. По степени потрясения, как мне представлялось в тот момент, это выглядело так, будто эти девочки были вообще без одежды.

Увиденное воспринималось настолько откровенно, что даже не верилось, что мы видим это сейчас, с расстояния буквально двух метров. Я был уверен: это означает, что у них волосы и ТАМ тоже. Мне кажется, что именно в этот момент мысли о женщинах, которые у меня были с самого раннего детства, изменили свою сущность. Из теоретического предмета любования — они перешли в реальную плоскость.

Теперь они, девочки, перестали быть аналогом картины и скульптуры, которые привлекают, но ты все равно понимаешь, что это просто предмет искусства. Ты можешь ими любоваться, придумывать разные приятные фантазии, но это все где-то в придуманном мире. В этот же момент я осознал, что они, наши девочки, это молодые девушки, которые подрастают очень быстро и неизбежно становятся женщинами. Прямо сейчас они превращаются в объект сексуального вожделения, и похоже, наша спокойная, беззаботная жизнь маленьких мальчиков заканчивается.

Мир книжных любовных страданий и терзаний стремительно приближается, окружает нас, и его не избежать. Теперь мы будем постоянно думать о них.

И сейчас, много времени спустя, я не забыл те эмоции и переживания, которые так взволновали меня в школьные годы.

Летом, после шестого класса, я был традиционно отправлен в пионерский лагерь. Так, по советской привычке, продолжали называть летние детские лагеря, хотя пионеров к тем годам уже давно отменили.

Глава 6

Я хорошо помню, как впервые увидел Лену. Это было в начале седьмого класса. Она появилась в нашей школе, в параллельном классе, немного опоздав к началу учебного года. Это было в конце сентября, как раз в мой день рождения, мне исполнилось тринадцать лет.

Конечно, она была интересна всем — как и любой новый человек, влившийся в наше закрытое сообщество, где новые лица появлялись крайне редко. Но кроме этого, Лена и внешне была совсем другой, не такой, как наши девочки. Роста она была среднего, примерно с меня, но из-за худобы казалась выше, особенно когда шла одна и рядом никого не было. Со стороны она выглядела просто длиннющей, и меня всегда поражало, что при приближении к ней возникало ощущение, что она уменьшается в размерах и совсем уже не возвышается над другими. У нас были высокие девочки, но они обычно все время сутулились. Казалось, они стыдились своего роста и пытались стать ниже и незаметнее, перегибая тело так, что у них появлялся горбик. Это не помогало: меньше они не становились, и мальчики обычно называли их «дылдами». Лена же всегда держала спину прямо — я думал, что так могут ходить только балерины. В ее походке сквозило изящество.

При этом у нее, особенно первое время, была странная манера держать голову немного вниз, так что лицо было сложно разглядеть. Видны были только черные волосы, которые она обычно скрепляла сзади заколкой в виде большого светлого цветка. На ее черных волосах эта простая заколка выглядела броско и красиво. Иногда она распускала волосы, и тогда со своей густой копной походила на заблудившуюся ведьму. Вообще у большинства наших девочек волосы были светлее: рыжие, блондинки, русые — а таких черных, как у нее, ни у кого не было. Из-за этого она выглядела довольно диковинно.

Я тщетно пытался разглядеть Лену, когда встречал ее в коридоре, на переменах. Но она ходила очень торопливо, словно спешила поскорей найти укромное место. Проскальзывала из класса в класс, как испуганная кошка. В этом было что-то притягательное, и я не оставлял попыток рассмотреть ее получше. Иногда в столовой я специально делал крюк возле ее стола и бросал быстрый взгляд в ее сторону. У нее не было подружек в школе, и она обычно сидела одна — удивительно аккуратно заканчивала обед и исчезала.

Ее красивое и немного продолговатое лицо мне сразу понравилось. Большие выразительные глаза с очень черными ресницами и узкие аккуратные брови мгновенно привлекли мое внимание. Позже я узнал, что женщины специально выщипывают брови, делая их тоньше, но тогда этот факт был мне неизвестен.

При этом у Лены была, определенно, самая бледная кожа в нашей школе. Поразительно, что никто не обращал внимания на такое невероятное сочетание самых черных волос и белоснежной фарфоровой кожи у одного человека. Думаю, что у Лены среди предков были какие-то неславянские представители. Возможно, из кочевников, но с очень изящными чертами лица — я никак не мог определить их происхождение. Больше всего она походила на француженку Изабель Аджани в фильме «Королева Марго», который я смотрел на видеокассете у одноклассника. Поразительное сходство. Казалось, что такие красивые женщины вообще не существуют в реальном мире — только в кино.

Но присутствие Лены доказывало обратное. Иногда они встречаются и живут среди нас.

В то время тема видеокассет была очень популярна, и у многих дома начали появляться видеомагнитофоны. Раньше все ходили смотреть кино в специальные видеосалоны, но со временем прогресс докатился и до нашего городка. У нас дома видеоплеера не было: мама даже слышать об этом не хотела. Говорила, что и так вся ее жизнь — как театр.

У меня в школе был приятель Кирилл, который считался у нас главным знатоком по видео. Вообще-то, его нельзя было назвать моим другом, но так как у него в принципе друзей не было, то на этом фоне и я сходил за приятеля. В любом случае, я не избегал разговаривать с ним. Это был объемный, рыхлый мальчик с всегда засаленными кудрявыми светлыми волосами, весь в прыщах. Его социальное место было на нижней ступени школьного сообщества, и все старались поменьше с ним контактировать.

Но у него был старший брат, торговавший видеокассетами и привозивший новинки из областного центра, а потом и из Москвы. Так что выбор у него был огромный. К Кириллу домой приходили несколько человек, в том числе и я, и мы смотрели все подряд. Когда родителей не было дома, он доставал эротические фильмы, и мы, открыв рот, наблюдали за приключениями Эммануэль в Бангкоке. Это было словно окно в новый мир. Поразительно красивые люди вели себя так, как мы и не думали, что можно себя вести. Все их разговоры, манера держаться, одежда — все было какого-то другого, высшего уровня, и хотелось на них походить во всем. Нереально красивая Эммануэль флиртует в самолете с мужчинами, которым повезло. После этого мне захотелось стать дипломатом или летчиком и так же уносить на руках всех красивых пассажирок в специальную комнату.

Потом мы обсуждали просмотренные фильмы. Если в боевиках было все-таки что вспомнить — кто, как и кого ударил и пнул, — то обсуждение эротических лент, которые мы пересматривали по многу раз, сводилось к фантазиям на тему: «А вот чтобы с ней сделал я». И там уже не было границ для воображения. Каждый выдавал свой вариант, как бы он провел время с голливудскими прелестницами — и тот, кто был более изощрен в своих выдумках, чувствовал себя героем вечера.

Я понимал: наша компания представляла бы довольно жалкое зрелище, если бы кто-то мог нас услышать или увидеть со стороны. Группа неудачников-лузеров — как обычно называют таких подростков в американских фильмах — делилась сокровенными желаниями о том, что они сделали бы с экранными красавицами, окажись те рядом. При этом в реальной жизни ни один из нас ни разу еще не осмелился просто поздороваться с симпатичной одноклассницей.

Но было приятно находиться в атмосфере чудесного мира кино и проговаривать все это снова и снова. Мы как будто цеплялись за иллюзорный мир, созданный фильмом, не позволяя ему быстро покинуть нас.

Так мы собирались почти до Нового года. Но потом авторитетные ребята узнали про все это и стали брать у Кирилла видеокассеты «посмотреть». Они забрали все лучшие фильмы, всю эротическую коллекцию и, конечно, не возвращали ничего. Так что после Нового года наш клуб любителей кино распался, и больше нас ничего не связывало.

В нашей школе все знали друг друга с первого класса, и отношения давно уже установились и менялись очень медленно. Проникнуть в чужую компанию было непросто.

Была группа ребят, которые устанавливали правила, и от характера общения с ними и определялось твое место в школьной иерархии. Дружба с кем-то из них автоматически гарантировала тебе достойный статус и возможность считаться немного крутым.

Неприязнь же с их стороны низвергала на низшую ступень школьной иерархии — к изгоям, с которыми все избегали и боялись общаться, чтобы самим не оказаться на их месте. Большую часть школьного мальчишеского клуба составляли нейтральные по положению ребята, к которым я счастливо принадлежал. Это была довольно комфортная зона: нужно было только вовремя избегать конфликтных ситуаций и не лезть на рожон.

Делать какие-то резкие движения для повышения авторитета означало совершать правонарушения, граничащие с преступлениями. Этот путь я даже не рассматривал из-за своей осторожности, ума и, если хотите, трусости — что, в принципе, одно и то же. Но я понимал, когда нужно презрительно скривиться, плюнуть, сказать какую-нибудь похабщину. Так что я уверенно держался на вполне приличной позиции.

Мне нравилось выражение о том, что при сильном ветре крепкие деревья ломаются, а тростник просто гнется, оставаясь целым. Не помню где это я услышал, но стал ассоциировать себя с тростником. На оскорбления, которые иногда поступали от хулиганствующих однокласников, я отвечал гордым игнорированием. Пропускал это все, как ситечко, оставаясь самим собой.

И сейчас, став взрослым, я считаю, что это было правильное позиционирование себя в школьном обществе.

Иногда нашу нейтральную группу называли мужиками. Это было как-то связано с тюремным жаргоном. Периодически над нашей школой нависало душноватое облако влияния тюремной романтики, но не задерживалось надолго. Я всегда ощущал эти моменты, они меня напрягали, и тогда я был особо внимателен к деталям поведения.

В среде девочек также наблюдалось свое расслоение. Выделялась группа «крутых» девчонок, у которых родители считались состоятельными людьми — кооператорами или спекулянтами, как мы их называли по привычке. У них всегда были самые модные вещи, которые появлялись у нас в городке почти сразу после того, как привозились в Москву. Эти девочки постоянно подчеркивали: даже в областном центре таких колготок, заколок и кофточек еще нет. Проверить это было сложно — возможно, так и было, а мы просто верили.

Существовала еще группа девочек, чьи родители работали в администрации города и милиции. Они уступали первой группе по всем показателям, но из года в год двигались вперед и к окончанию школы уже доминировали. Было несколько девочек-хулиганок. Они курили, почти не скрываясь, матерились похлеще парней и относились свысока к «нормальным» девочкам, но «крутых» избегали. «Нормальные» — это те, кто не входил ни в какие группы и составлял самую многочисленную часть женского школьного сообщества.

Но фигурировала еще и мифическая категория неприкасаемых — «вафлерши». О них много говорили, но никто их не видел. Обсуждали в тесных компаниях, полушепотом. Обычно рассказывали, что они есть где-то в соседних школах, в других городках. Это были те девочки, которые якобы «берут в рот у ребят». Звучало очень по-взрослому, пугающе и таинственно. Представить, что кто-то из одноклассниц так может сделать, казалось невероятным. Считалось, что это та черта, после которой невозможно вернуться в нормальную жизнь: с теми, кто оказался за ней, нельзя было общаться или дружить. Для девочек это было худшим оскорблением. Быть названной «вафлершей» значило только одно: позор придется смывать в драке.

За нашей школой было специальное тихое место, где все драки и проходили: как среди ребят, так и девочек. Если возникала конфликтная ситуация, то говорили: «Давай после школы разберемся». Все знали, что это означало, и после занятий туда шли дерущиеся, а за ними — полшколы, чтобы наблюдать за боем. Мальчики поддерживали криками и советами, а небольшая группа девочек тихо наблюдала издалека.

Гораздо реже это происходило у девочек, но я никогда не ходил на это смотреть. Мне была противна мысль, что они будут царапаться, визжать и бить друг друга. А уж победительница для меня была наиболее отвратительна. Как я понимал, небольшая группа хулиганок пыталась привить эти драчливые разборки в девичьей среде, но это у них получалось плохо.

Все нормальные, адекватные девочки обычно сдавались и признавали поражение задолго до драки. Это всегда вызывало волнение: они суетились, шептались с подругами, и в классе воцарялась любопытная атмосфера интриг и тревожного ожидания. Мне нравилось наблюдать за ними в эти моменты. Их искренняя тревога и страх за подругу давали мне ощущение превосходства. Было сложно понять причину этого чувства. Возможно, для человека не самого смелого характера было наслаждением видеть, что другие боятся еще сильнее. Я никак не выдавал это чувство, но внутри все ликовало.

Потом собиралась делегация из лучших подруг девушки, вызванной на бой. Они шли к инициатору и сообщали, что их подруга сдается и принимает поражение. Затем возвращались, стараясь избежать дальнейших конфликтов и успокоить проигравшую.

Я всегда испытывал теплые чувства к этим сдавшимся. В этот момент в них наконец-то появлялась какая-то особенная, привлекательная женственность или сексуальность — как мы позже стали это называть. Я с симпатией смотрел на переживающую и грустную проигравшую и представлял: как подхожу к ней, опускаюсь на корточки (пока она сидит одна и плачет) и уверенным движением глажу ее по ноге. Она смотрит на меня немного испуганно, но я улыбаюсь и спрашиваю: «Переживаешь?» Она с благодарностью кивает мне. Я продолжаю: «Ты все сделала правильно. Она того не стоит. Ты лучше ее». Она уже улыбается и с надеждой спрашивает: «Ты правда так думаешь?»

Я встаю, дружески треплю ее по щеке и говорю, что да, я действительно так думаю, после чего ухожу.

Однако после одного случая драки между девочками практически исчезли. В нашей школе среди девчонок считалось очень престижным, если тебя катают на мотоцикле, особенно ребята постарше. А самым шиком было, когда красавица сидела сзади на проносящемся мотоцикле, и ее волосы развевались на ветру. Они часто об этом мечтали, и не услышать их восторженные рассуждения было невозможно.

Однажды одна из хулиганок рассказала, что она ездила к родственникам в соседний город. Там у неё есть парень-десятиклассник, который катал ее на мотоцикле весь вечер. Все слушали с завистью.

Эта девочка была очень приметной, с удивительно полным телом, будто ее надули, и она стала похожа на воздушный шар. Выглядела она как сестра-двойняшка Весельчака У из мультфильма «Тайна третьей планеты».

Я побаивался ее и старался избегать контакта. Мне казалось, она может напасть просто из-за своего вредного характера, и я точно позорно упаду, если она меня ударит. Было сомнительно, что у неё действительно был парень-жених — если только во сне.

Другая девочка из группы самых модных и красивых нарисовала на нее шарж — или, скорее, карикатуру: на рисунке хулиганка выглядела совсем уж пузатой, с огромными щеками, и при этом она катаясь на мотоцикле с глупой, но счастливой улыбкой. Все смеялись, а хулиганка обиделась и вызвала обидчицу на драку.

Художница — худая, остроумная и наглая — отказалась, посоветовав той сначала похудеть и только потом уже вызывать ее на бой. Ведь из-за разницы в весе она, к сожалению, не может принять участие в поединке. Это был мгновенный разрыв шаблона, и никто не знал, как реагировать. К тому же совет был вполне резонным и даже смешным, потому хулиганка растерялась.

Все тихо посмеивались над ней, и найти выход из такой оскорбительной ситуации было непросто.

После этого случая публичные драки среди девочек потеряли популярность. Все как-то изменилось: это начало восприниматься как абсолютно плебейское поведение, недопустимое для тех, кто хотел сохранить приличную репутацию.

А в среде мальчиков именно на седьмой классе пришелся расцвет нетоварищеских отношений. Тот период стал пиком расслоения в школьной среде; он растянулся на пару лет, а затем пошел на спад. В это время авторитетные ребята оказались на перепутье: идти в криминал или меняться к лучшему.

Так что приходилось держать ухо востро, чтобы не угодить в неприятную историю. Но однажды, где-то в середине февраля, я расслабился и потерял бдительность. Возвращаясь из столовой после обеда, я шел по коридору за двумя девочками из старших классов.

Одна из них была одета в рейтузы, которые сильно обтягивали её фигуру. Она сняла кофту — в школе было тепло — и ее короткая футболка была на несколько сантиметров выше линии талии. Бледная, незагоревшая кожа была видна в образовавшейся щели, и я не мог оторвать взгляд от этой манящей живой полосы. Они шли медленно, и эта девушка очень плавно и сексуально покачивала бедрами. Я забыл в тот момент обо всем, кроме красиво движущейся прямо передо мной попы и белоснежной полоски кожи над нею.

Так, замечтавшись, я врезался прямо в толпу авторитетных ребят. Когда я это обнаружил, у меня все опустилось внутри и замерло. Я ощутил приступ паники и подумал, что это конец.

Они смотрели на меня злобно и беспощадно.

— Ты чо, не видишь на кого прешь? В тыкву давно не получал?

Парень, это говоривший — Санек, — был широкого телосложения, с большим круглым лицом, посаженным прямо на плечи. У него была настолько короткая и толстая шея, что казалось, ее у него вообще нет. Голова, вся в ссадинах и синяках, прикреплялась сразу к телу. Он бил своим огромным кулаком по своей же ладони, вызывая громкий шлепок, и смотрел на меня, соображая, куда ему хочется ударить.

Мои мысли метались в ужасе, ища выход из безвыходной ситуации.

Внезапно я повернул голову в сторону подружек, на которых засматривался, и указал кивком головы на них.

— Смотрите, какие самочки у нас подрастают. Жопы такие, что глаз не оторвешь. Поспели девки.

Я сам не ожидал от себя такой импровизации и не понимал, откуда вообще такие слова забрели в мою голову. Я никогда не использовал слова «самки» применительно к девушкам, да и вообще это был не мой стиль разговора.

Но это сработало. Они, готовые секунду назад бить меня прямо в школе, замерли на мгновение и затем начали хохотать. Они просто ржали, как кони, настолько им понравился мой комментарий. Санек, уже по дружески, хлопнул меня по плечу так, что у меня там что-то хрустнуло.

— Хорошо сказал… Ладно, давай. Ну ты не на жопы зырь, а на дорогу. А то в стену врежешься.

Я пошел на негнущихся ногах дальше, не веря, что все обошлось благополучно, и я выбрался из этой катастрофической ситуации.

Тот удар, который мне уже собирался нанести Санек, не только сбил бы меня с ног, но и выбил из моего уверенного положения в группе середнячков. Это было бы социальное падение на уровень Кирилла, парня, которого можно пнуть просто из-за скуки.

Постепенно эйфория счастья разливалась по всему моему телу. Я физически чувствовал, как эти волны расходятся внутри меня. Это был самый опасный момент за все мои годы обучения, и я смог выкрутиться. Короткой фразой я изменил напряжение в группе с отрицательного на положительное. Я чувствовал, что это то наблюдение, над которым мне нужно поразмышлять.

Уже дома, вечером, я понял, что это был знак, — я должен реализовать свое открытие, сделанное тогда, когда я был напуган «ряжеными» на праздновании Масленицы. Нужно было придумать себе маску и разработать новый имидж. Я составил список тех качеств, которые хотелось бы в себе развить, и выбрал те, что мне ближе всего. Решил, что стану умным, ироничным и начну тонко подтрунивать над одноклассниками.

Как раз по биологии мы недавно проходили мимикрию в животном мире, и я подумал, что это как раз то, что мне и нужно. Только в природе это происходит эволюционно, а я сознательно буду формировать нужный мне облик.

В глубине души я всегда считал, что я поумнее моих сверстников, и то, что мне пришла идея разработать свой собственный имидж, подтверждало это — в моих глазах, по крайней мере. Осознание того, что я такой умный, грело мне душу, и у меня появилось приятное ощущения превосходства над моими сверстниками. Но я хорошо понимал, что не стоит этого показывать в школе — можно легко нарваться на проблемы. Если вдруг Санек и его друзья узнают, что я чувствую превосходство над ними, то добром это не закончится. К тому же превосходство я испытывал только в интеллектуальном плане. По многим другим показателям я сильно не дотягивал до наших лидеров в спорте, наглости, драчливости, кретинизме.

Я прикинул, что для полного цикла перевоплощения мне потребуется где-то полгода. К началу восьмого класса я уже должен закончить формирование моей «маски» и стать новым человеком в глазах окружающих.

Был составлен список задач, которому я собирался следовать. Прежде всего, нужно было много читать. Я всегда любил книги, но это было хаотичное чтение, без цели. Теперь же у меня появился перечень литературы, который должен прочитать любой высокообразованный человек — как я видел это. Затем необходимо было работать над дикцией. Я решил, что буду брать сложнопроизносимые слова и отрабатывать их произношение дома. Ведь если ты запнешься и не сможешь произнести слово «экзистенциальный», то имидж интеллектуала будет сложно поддерживать.

На своем опыте я уже понял, что быть остроумным и ироничным дает большие плюсы в жизни. Главное — этому научиться. Как это сделать, я еще не знал в тот момент, но решил, что постепенно разберусь.

Вскоре наступил праздник — 23 Февраля. В этот день у нас было принято, что девочки поздравляют одноклассников и дарят нам открытки. Думаю, что они выбирали, кто кого будет поздравлять — так же, как и мы, мальчики, перед 8 Марта. Вначале определялись те, кто точно знал, кого он хочет поздравить, а оставшиеся девяносто пять процентов тянули жребий.

Меня поздравляла Инга — высокая, на голову выше меня, крепко сложенная светловолосая девочка. Она не была крупной или полной, просто рано вытянулась и набрала соки. Мне нравилось, что она выглядела как девятиклассница, и у меня были с ней довольно хорошие отношения. Я мог смело попросить у нее карандаш или спросить, что нам задали.

Как и было принято, она подошла ко мне во время поздравления, сказала короткую речь, подарила открытку — и вдруг поцеловала в щеку. Это не было еще распространено у нас, но было уже позволительно — целовать в щеку.

Этот поцелуй был словно внезапный удар хлыста, пронзивший меня насквозь. Удар, который приятен и восхитителен своей проникновенностью. Я до сих пор не знаю, что Инга вкладывала в это чмокание: формальный знак симпатии или что-то более личное. Но эффект был, как от поцелуя Гердой заледеневшего Кая. Энергия влажного тепла ее губ прошла сквозь мое тело, до самого сердца, и растопила его. Внутри все мелко завибрировало, и я долго не мог прийти в себя.

Мы и дальше продолжали контактировать с Ингой, но отношения не развивались. Я никогда не рассматривал ее как свою потенциальную девушку, даже в мечтах. Она была слишком высокая и взросло выглядевшая для меня.

Была еще одна девочка в классе, которую я выделял, но недолюбливал. Все звали ее Иришкой. Она была очень худенькой и совсем плоской. Слегка рыжеватые и всегда растрепанные волосы сливались с ее веснушчатым лицом. Голос у нее был какой-то неровный: то она говорила глухим невыразительным тоном, то внезапно он становился пронзительно высоким. Она часто улыбалась и была общительна в среде девочек. Вообще-то, она могла бы быть мне симпатичной, но одна ее привычка отталкивала. Иришка очень любила собак.

По дороге в школу я иногда видел ее возле здания заброшенного производства, где жила стая беспризорных дворняг. Она приносила им еду и кормила. Псы ее знали и прыгали от радости при ее приближении. Иришка садилась на корточки и обнимала своих четвероногих друзей. Они с восторгом лизали ее лицо, и я даже издалека будто чувствовал на себе эту отвратительную влагу слюнявых языков.

Я даже смотреть на это не мог — меня подташнивало.

Как-то на уроке биологии — это был уже весенний месяц апрель — мы проходили паразитов. Учительница рассказывала нам про глистов в теле человека. Особенно красочно она описывала эхинококкоз. Когда она сказала, что этого червя можно подцепить от собак, то все посмотрели на Иришку. Все знали ее страсть.

— Иришка, тебе нужно провериться, вдруг ты и нас заразишь.

— Иришка, ты не чувствуешь кого-то чужого внутри?

Это были безобидные, дружеские шутки, но они попали в слабое место. Я видел как покраснела Иришка, и у нее не было сил отшутиться. На ее глазах начали появляться слезы. В этот момент я прозрел и увидел, что она очень хорошая и добрая девочка. Мне стало жалко ее, и чувство стыда за мое плохое отношение к ней перехватило дыхание. Мне хотелось ее успокоить, обнять и сказать, что это просто глупые шутки и не стоит на них обращать внимание. На самом деле все относятся к ней хорошо.

После этого я не видел больше, чтобы она обнималась с собаками. Я стал к ней относится очень по-теплому, с симпатией. Хотя она, конечно, и не заметила этого изменения. Мы существовали на разных орбитах и не пересекались.

Наступила поздняя весна, и девочки стали одеваться совсем уж по-летнему: платья, юбки, в том числе короткие. Как обычно, весной, они начинали активно играть в «резиночки». Двое стоят напротив друг друга, и у них вокруг ног натянута сшитая в круг резинка, которая поднимается по мере выполнения упражнений. А одна прыгает через эти две резинки. Обычно в это играли девочки до шестого класса, но часто и более старшие любили попрыгать. Мне нравилось тайком наблюдать за ними в эти моменты. Особенно за старшеклассницами, одетыми в юбки или платья. При прыжках у них поднимались подолы, и можно было увидеть их трусы.

Когда резинка была в самой высокой позиции, то она находилась так высоко между их ног, что было понятно — они чувствуют ее. Они заговорщицки смеялись между собой, но я понимал причину их веселья. Их смущали ощущения от давления на потаенные места. Не знаю — от интенсивных прыжков или от пикантности этих ощущений, но лица играющих становились красными и какими-то возбужденными. Да, я и сам чувствовал повышенное волнение от этих наблюдений. В такие минуты кто-то из прыгающих девочек казался мне особенно привлекательной, и весь оставшийся день я думал только про нее. А вечером, уже перед самым сном, она становилась героем моих нескромных фантазий, и я засыпал, представляя ее рядом.

Так что было о чем помечтать. Я вообще любил их всех рассматривать и составил в голове список тех девочек, кто меня особо привлекал. Там были и старшеклассницы, и наши девочки, и парочка подрастающих — из младших классов.

В этот список я поместил и Лену, которая меня продолжала интересовать, но в то время я еще не мог разобраться, что она из себя представляет. В ней была неуловимая загадка. Я уже хорошо ее рассмотрел, узнавал даже, когда ее силуэт проскальзывал вдалеке, но всегда оставалось ощущение, что я не увидел главного. Что-то постоянно ускользало от меня.

Глава 7

Летом я, как мог, придерживался своего плана развития, и библиотека превратилась в мой второй дом. Когда мамы и «отца» не было, я тренировался перед зеркалом: учился произносить сложные слова и вырабатывал правильную, ироничную улыбку. Тут было важно поймать нужную степень нужную форму губ, чтобы не выглядеть экспонатом с выставки дружелюбия.

К концу августа мне уже казалось, что я подготовился к своей новой роли достаточно, и маска «ироничного интеллектуала» неплохо подогнана под меня.

В восьмой класс я пошел с волнением и энтузиазмом. Мне было интересно, как мои приятели отреагируют на изменения во мне.

Как это обычно бывало, первый день занятий был в основном выплеском эмоций и восхищения: кто как изменился и где провел лето. Я сразу направился к своей группе ребят и стал ожидать возможности проявить свои набранные знания, но не сложилось. Хотя на перемене, когда один мальчик рассказывал, как он, будучи у бабушки в деревне, воровал свежие яйца у соседских куриц, а за ним собака гонялась, я смог вставить и свое слово.

Подождав, когда все закончат смеяться, я выдал:

— Хм, хорошая история. Лето у бабушки прошло не зря.

Пару секунд мои ребята оценивали тонкость моего юмора, а потом засмеялись. Все лавры за «куриную историю» достались мне. Я видел, что рассказчик был немного этим расстроен, но он и сам не понимал, что произошло.

Желая не портить с ним отношения с начала года, я по-дружески, так же, как раньше мне Санек, хлопнул его по плечу.

— Ладно, пошли в класс. Скоро звонок будет.

Этот эпизод сильно меня вдохновил. Я-то понимал, что это был индикатор того, что я не зря все лето работал над собой. Никто из моих приятелей не осознал, что я раньше так никогда не подшучивал. Они не поняли, что теперь с ними разговаривает другой «искусственно выведенный» человек. Так же ко мне пришла мысль, что не нужно торопиться, продвигая свой новый имидж. Постепенно, шаг за шагом, я буду заявлять о себе. «Переход количества в качество» — так я определил свой подход. Это выражение было придумано не то Марксом, не то Энгельсом, и мне оно очень понравилось. Оно звучало так многозначительно, что я решил вставить его при случае в свою речь.

Буквально с самого начала занятий все уже начали ждать наступления нового тысячелетия — 2000 года. Об этом писали журналы, газеты, вещали телевидение и радио. Про календарь Майя, который вот-вот обещал «конец света». Я смотрел передачу, где использовали слово «миллениум», и это звучало очень по-модному. Я тоже начал вставлять слово «миллениум» в свою речь, где только можно, и это хорошо приподняло мой авторитет среди ребят. Так как я много читал на эту тему, то как бы между прочим вставлял подобные ремарки в классе: «Слушайте, а ведь скоро миллениум и существует опасность мирового компьютерного сбоя из-за этого». Всегда находился кто-то, кто уточнял, что такое миллениум и о каком таком сбое идет речь. Здесь я уже был подготовлен и громко — краем глаза видя, что все, и даже самые высокомерные девочки, прислушиваются — объяснял недотепе что к чему.

В восьмом классе стало уже не зазорно быть умнее других. Я ощутил, как отношение ко мне меняется в правильном, мною рассчитанном направлении. Все заметнее проявлялись уважение к моим познаниям и понимание, что и я чего-то стою. Мне нравилось это чувство.

Но все-таки презентация нового меня не всегда проходила гладко. Окрыленный растущей популярностью, я решил подшутить над той крепкой девочкой, которая любила незаметно от всех кататься с женихами на мотоцикле.

Она сидела за партой и синей ручкой что-то старательно рисовала на своей руке. Кажется, это было большое синее сердце.

Я подошел и стал внимательно смотреть за этим процессом. Она отвлеклась и удивленно посмотрела на меня.

— Между прочим, это не самая лучшая идея — рисовать на коже.

— Чего?

— От этого может возникнуть локальная аллергия, и даже рак кожи.

— Чего?… Ты чё, самый умный, что ли? Наблатыкался, да?

В этот момент я почувствовал, что меня занесло не туда. Она готова была перейти к оскорблениям самого низкого уровня, а я не был готов их парировать. Я просто не смог бы ответить достойно и в панике ретировался.

— Извини, ошибся.

— Ага, я так и поняла.

Я отошел от ее стола под смех класса. В этот момент я чувствовал себя проигравшим эту короткую стычку.

На мое спасение, прозвенел звонок и начался урок.

Уже дома, в сотый раз переосмысливая этот эпизод, я пришел к выводу, что мнение класса разделилось. Те, кто поумнее, подумали, что я не захотел с ней дальше разговаривать, так как понял, что это не мой уровень. А те, кто попроще, считали, что она меня жестко поставила на место — отшила.

Так я немного успокоил себя перед сном, но решил, что стоит держаться от нее подальше. Да и не только от нее — в классе было несколько человек, которые слушали меня с явным недовольством, и лучше их не провоцировать. Моя «роль-маска» не предполагала, что я должен испытывать судьбу и ходить по тонкому льду. Мне стоит держаться своих приятелей, нормальных ребят, и среди них продвигать свой новый имидж.

Уже ближе к Новому году, в декабре, произошло событие, выбившее меня из комфортного, уже сложившегося состояния.

Школьный туалет располагался на первом этаже, а за ним тянулся длинный коридор, в конце которого когда-то был запасной выход на улицу. Но сейчас эта дверь была наглухо заколочена, и ею много лет никто не пользовался. Это был темный тупик, где младшеклассники оставляли зимнюю одежду, развешивая ее вдоль стены. Обычно там было темно, и периодически туда кого-либо затаскивали, чтобы «навалять». Это происходило в тех случаях, когда жертву не считали равным противником для драки за школой, но наказать ее все же требовалось.

Была большая перемена. Я направлялся в туалет, когда увидел, что в том углу происходит что-то странное. Группа самых отъявленных ребят стояла молча, не отрывая от чего-то глаз. Ни шума, ни привычной агрессии — скорее, они казались пораженными или даже испуганными. Это я определил по их застывшим позам и растерянным лицам, едва различимым в полумраке. Мне стало интересно. В любой другой ситуации я просто не посмел бы к ним подойти, но сейчас все было как-то иначе. Я подошел, немного протиснулся и увидел, что на полу сидит девочка в платье. Я сразу признал ее — это была Лена. Она не то чтобы сидела, а мягко опустилась на колени — и выглядело это естественно и легко. Мне показалось, что она не испытывает физического неудобства от этой позы. Ее белая кожа была хорошо видна в полумраке, и без труда можно было видеть все движения ее тела. Свою правую руку она отвела в сторону, и когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел, что в кулаке она зажала трусы. Они были белого цвета с выцветшими синими цветочками. Со стороны они выглядели, как просто кусок ткани в ладони, но я-то уже считал себя экспертом по этому вопросу и сразу понял, что это такое.

Я видел только край ее головы. Перед ней стоял Семен из одиннадцатого класса — один из самых отъявленных хулиганов нашей школы. Мощный парень с тупым, наглым и самодовольным лицом. Он держал своей большой, в ссадинах, рукой волосы Лены, захватив их в пучок сверху. Сначала казалось, что он притягивает голову Лены к себе, и затем отводит немного назад. Но потом я понял, что он просто придерживает ее волосы, чтобы они не спадали и не мешали ей.

Мое сердце забилось так громко, что я испугался, что все услышат и заметят меня. На еле двигающихся ногах я отошел, боясь упасть. Из всех стоящих вокруг ребят только у пары было что-то похожее на азарт в глазах. Остальные были так же потрясены, как и я.

Я встал возле стены, и это помогло мне удержаться на ногах. Было странное ощущение, что я стал свидетелем чего-то абсолютно неприемлемого и порочного, но в тоже время это притягивало, и было невозможно оторвать глаз от ее плавных движений, изящности неподвижной тоненькой руки, которая опиралась на пол. Акт абсолютной покорности. Лена безропотно принимала все, что с ней сейчас происходило, и была прекрасна в этом смирении.

Мне хотелось увидеть ее лицо, но не получалось. Мое воображение дорисовывало ее облик, и она была великолепна в нем. Я понимал, что никогда не видел еще столь красивой девушки, и этот образ навсегда врезался в мое сознание.

Лена вытеснила все мои предыдущие увлечения и влюбленности. Теперь, разглядывая перед сном уже сильно потрепанную страницу со «Спящей девочкой», я видел там Лену — и это приводило меня в состояние неимоверного возбуждения.

Слухи о ее падении распространились по школе мгновенно, и, идя по коридору, можно было услышать слово «вафлерша» много раз за день. Мальчики произносили это громко и презрительно, а девчонки тихо, с ужасом в голосе.

На следующий день я увидел Лену на обеде. Она сидела на своем обычном месте и так же, как и всегда, быстро и аккуратно ела. И это было поразительно. Все понимали, что она переступила ту черту, откуда возврата нет, но, оказывается, и там есть жизнь. То, что считалось концом существования, парадоксальным образом не подтвердилось. Она стала неприкасаемой — в Индии есть такие касты, — но это никак не ухудшило ее положения.

Она не сбрила волосы от горя и не исцарапала лицо. При взгляде на нее создавалось впечатление, что вообще ничего и не случилось. Было совершенно непонятно: а знает ли Лена, что она изгой? Вся столовая наблюдала за ней, а Лена как будто и не обращала на это внимания. Я точно понимал, что она не имитирует показное спокойствие — она и на самом деле не была морально раздавлена тем, что с ней произошло.

Мне хотелось подойти к ней сзади, обнять, поцеловать ее тонкую и изящную шею и успокоить. Хотя, если честно, это меня нужно было бы успокаивать — так как при одной только мысли подойти к ней у меня застучало в висках и руки вспотели. Я мог это сделать только в своем воображении. И не потому, что она стала «неприкасаемой», — нет, как раз в этом для меня не было проблемы. Просто я, несмотря на все мои дерзкие фантазии, никак не мог набраться смелости даже поздороваться с любой симпатичной девочкой из нашей школы. У меня язык переставал двигаться от страха и в горле пересыхало.

В случае с Леной все было далеко непросто. Та смелость в фантазиях, которые крутились в моей голове теперь постоянно, была зеркальной противоположностью моих действий в реальности.

Ее образ прочно застрял в моем подсознании, и, когда появлялось свободное время, я оживлял его и помещал в разные ситуации. Я старался увидеть ее каждый день. Наблюдал за ней со стороны. Мне было безумно интересно, как она ощущает себя. Хотелось на какое-то время стать ею, чтобы понять, что она чувствует сейчас. Как она относится к этим ребятам, которые с ней поступают так несправедливо и жестоко?

Я не мог понять, знает ли Лена о том, кто я такой.

Я-то таращился на нее при любом удобном случае, но наши взгляды ни разу не пересекались. А может, она тоже наблюдает за мной тайком?

Мне стало неловко перед собой за столь дерзкое предположение. Мысль о том, что такая красивая девочка может наблюдать за мной, выглядела неоправданно оптимистичной.

Так как Лена училась в параллельном классе, она не слышала моих ярких выступлений, а к выходу на школьный уровень я еще сам не был готов. Так что, похоже, она и правда могла не догадываться о моем существовании.

Часто на переменах и после школы все те же ребята уводили ее куда-то. И она — покорно, так это выглядело для меня со стороны, шла, даже не пытаясь сопротивляться. Мне казалось, что она даже не испытывала дискомфорта от этого своего нового положения. Она полностью смирилась и воспринимала ситуацию просто как дополнительную обязанность — вроде того, как дежурные по классу подготавливают школьную доску к занятиям, следят, чтобы тряпка для вытирания мела была влажной и чистой.

Меня не покидало ощущение, что в сложившейся ситуации Лене стало будто лучше. У нее появилась своя уникальная социальная ниша, в которой она чувствовала себя комфортно. Даже девчонки-матершинницы, привыкшие задирать окружающих, теперь обходили ее стороной. Остальные сначала смотрели на нее с ужасом и сочувствием, а позже — с каким-то почти уважением. Я замечал их взгляды и шепот за ее спиной. Пожалуй, некоторые ей завидовали: им тоже хотелось решиться на подобное, но не хватало смелости. Да и не с кем было — с мальчиками они начали общаться лишь год спустя.

Так и прошел весь зимний период школьной жизни — до самой весны. Я постоянно задумывался: как же так случилось, что Лена не переживала, став официальным «изгоем», который скатился так низко, что невозможно вернуться обратно?

Как-то я увидел их всех вместе: пятеро парней и Лена между ними. Ребята уже давно не выглядели такими же испуганными, как в тот первый раз у туалета. Семен уверенно шагал впереди, а чуть отставая от него, шла Лена. Для марта было довольно тепло, и она надела длинное темно-зеленое пальто. Распущенные черные волосы придавали ей независимый и элегантный вид. Если в школе на переменах она ходила быстро, будто мечтала скорее скрыться в укромном месте, то сейчас, в окружении этой компании, она смотрелась так, как будто они просто решили прогуляться. Девушка и ее друзья. Они вышли на улицу, и я последовал за ними.

Светило яркое солнце, и на дороге уже растаял снег. Стая ворон весело каркала.

Ребята в своих нелепых дешевых пуховиках, из которых лезли перья, смотрелись неважно рядом с ней. Единственное, что их спасало от жалкого вида, — это их крепкие фигуры и решительные лица. Да и держались они в этих своих потасканных пуховиках очень уверенно. Молодые бандиты, еще не успевшие награбить на хорошую одежду.

Если бы я не знал всей истории, то подумал бы, что богатый папа молодой девушки нанял недоделанных телохранителей для своей дочери.

Семен что-то сказал Лене — она ответила, и они засмеялись. Это выглядело странно: палач и жертва не должны смеяться вместе. Хотя я читал, что иногда люди, захваченные в заложники, принимают сторону своих захватчиков и начинают их поддерживать. Похоже, это произошло и в данном случае. Так как все это происходило с Леной на регулярной основе в течение уже нескольких месяцев, она в какой-то мере привыкла к этому. Она пытается поддерживать с ними хорошие отношения, чтобы смягчить ситуацию, так как боится применения физического насилия. Полностью покорилась и смирилась со своей судьбой. Это объяснение успокоило меня. Мне хотелось пойти за ними и посмотреть, что именно с ней там будут делать, но я не решался.

Мое желание наблюдать за Леной усилилось. Я специально приходил в столовую чуть позже, чтобы места среди моих приятелей были заняты, и садился один — туда, откуда было удобно ее видеть. Каждый раз, когда она откидывала волосы и приподнимала голову, я сразу же отводил глаза.

Раньше мне казалось, что подойти к обиженной одинокой девочке проще простого — сама ситуация к этому располагает. Но после того, как это все произошло, я ощутил обратное: теперь уже точно не мог к ней приблизиться.

Пожалуй, ситуация сложилась так, как если бы она вдруг стала «крепостной» Семена и его компании. А разговаривать с «чужими дворовыми девками» без спроса хозяев было бы слишком вызывающе, и добром для меня это бы не закончилось.

Глава 8

В середине апреля уже здорово потеплело, и во всем чувствовалось, что восьмой класс заканчивается, и мы переходим в категорию старшеклассников. Некоторые ребята сильно вытянулись и стали выше учителей. Я тоже хорошо подрос за этот год и переместился ближе к началу строя при построении класса на линейке. Когда мы выстраивались в длинную шеренгу в соответствии с ростом, все годы, начиная с первого класса, я обычно находился ближе к концу. Но за последние месяцы уверенно двигался к центру и даже продвинулся дальше. Я никогда не переживал из-за своего невысокого роста, но перейти в разряд мальчиков чуть повыше среднего мне было приятно.

Не знаю, связано ли это с тем, что мы подросли или весна так подействовала на всех, но постоянным предметов разговоров у нас стали девочки. Все сразу заметили, что и они здорово повзрослели.

В параллельном классе училась девочка Рита. Она всегда была незаметной тихоней, но тут вдруг вымахала на полголовы выше меня, а ее грудь налилась. За глаза ребята называли ее «кобылкой», но открыто дразнить никто не осмеливался — слишком хорошо она стала выглядеть: лицо было симпатичным, даже красивым, а розовые щеки и голубые глаза напоминали хорошенькую дочку молочницы из рекламы, которую крутили по телевизору. Про себя я называл ее «девкой», но в хорошем смысле этого слова. Такой «справной девкой» — с позитивным характером, да еще и симпатичной.

К весне девочки, как всегда, начали одеваться в более короткие платья и юбки, и это уже сильно будоражило наше внимание. Оказалось, что у некоторых очень красивые и ровные ноги. Но не всем так повезло. Были те, кто вполне хорошо выглядел в зимней одежде, но когда они показались в коротких юбках, их тонюсенькие, синеватые от отсутствия солнца кривые ножки вызывали одно лишь сочувствие.

Лена продолжала носить свое зеленое пальто, которое было постоянно широко распахнуто, и оставалась верна длинным платьям и юбкам. Я радовался этому: мне казалось, что ее ноги могут быть слишком тонкими, чтобы носить мини, и мне была невыносима мысль о том, что кто-то может над этим иронизировать. Удивляло, что Лену никто и никогда не обсуждал так, как других девочек. В моем представлении она была настолько красивее всех, что этого просто нельзя было не заметить.

Но вкусы у всех разные, и мальчики в большей степени обращали внимание на размер груди. Красивее считались те, у кого груди были большего объема. Когда рядом проходила такая девочка, все наблюдали молча, а стоило ей отойти на расстояние, где она не услышала бы, парни начинали ее обсуждать: «какие титьки, вот бы их помацать!», «я бы ее зажал в уголке», «а видели как они трясутся?» и другие подобного рода восклицания, довольно однообразные по смыслу.

Было несколько девчонок, считавшихся общепризнанными красавицами, и разговоры обычно вертелись вокруг них. Эти обсуждения очень быстро перерастали в сексуальные фантазии о том, что и как с ними бы сделали. Это немного напоминало встречи нашего киноклуба в начале года, но там атмосфера была более подходящая для подобной болтовни. А стоять на перемене в большом кругу ребят-середнячков-почти неудачников и нести публично всякую чушь мне было неловко. Тем более что мой, уже устоявшийся, образ умного всезнайки предполагал, что мои истории и комментарии будут особо занятны. Но я просто не понимал, что нужно говорить, чтобы всем было интересно, и при этом не опускать свой уровень.

К тому же я категорически не был согласен с их вкусами и оценками. Но не участвовать в этих разговорах было нельзя: это сразу могло вызвать насмешки. «Тебе что, не нравится о телках говорить? Решил сменить ориентацию?» — такое клеймо можно было заполучить в одночасье. Так что все стояли вместе и слушали мечты самых активных фантазеров.

К этому времени у меня появился друг — Миша. Он был из параллельного класса и жил в моей части городка. Мы и раньше немного общались, но это было такое же, общение как и со всеми остальными приятелями. До восьмого класса я так и не сошелся с кем-то близко настолько, чтобы называть его своим другом. А с Мишей мы хорошо ладили, часто после школы шли вместе домой и даже ходили в кино. Мне нравилась его спокойная уверенность. Он был немногословен, но умел внимательно слушать. Так что у меня наконец-то появился близкий друг, которому можно было рассказывать свои многочисленные мысли. С ним я мог расслабиться и отложить на время свою «ролевую маску».

Он был повыше и покрепче меня и, вообще, имел склонность к занятию спортом. В глубине души я даже испытывал гордость за то, что он стал именно моим другом. Мне казалось, что его постоянная улыбка на приятном лице с ровной, светлой кожей без дефектов, делает его даже красивым. Я испытывал к нему теплые дружеские чувства и даже посоветовал туалетную воду, которой обычно пользовался мой, уже бывший, «отец-Валера». Так как Миша при любой возможности бежал заниматься в спортзал, то от него часто пахло потом. Это не был запах грязного, немытого неделями тела, который частенько встречался у наших ребят, но все же мне хотелось, чтобы Миша был идеален.

Он жил с мамой, как и я, и это нас дополнительно сближало.

К этому времени уже человек шесть побывало у меня в отцах, но я никому об этом в школе не рассказывал. Я вовремя сообразил, что репутация моей мамы может пострадать, если узнают, как часто она меняет мужчин-сожителей. Да и мой авторитет это бы не подняло. Среди ребят в школе считалось, что правильная мама должна быть асексуальной.

Как-то мы не спеша возвращались домой и обсуждали наших одноклассниц. Я немного размяк и разоткровенничался. Я спросил Мишу, а что он думает о Лене. Ведь она такая красивая — с ее изящной фигурой, маленькой и аккуратной грудью, большими глазами и чуть как бы припухшими губами — у нее нет конкуренток в нашей школе.

Я предположил, что она хорошо целуется.

Пока я говорил о Лене, Миша как-то странно и молча смотрел на меня.

«Ты что такое несешь? — сказал он пораженно, — ты понимаешь, что она переспала с половиной школы?»

Я замер от неожиданности. Наш разговор слишком резко поменял тональность.

«Какие еще нежные припухшие губы? Она сосала ими у половины школы! Поцеловать ее — это как поцеловать все члены тех, кому она уже их обработала!»

Конечно, это было явное преувеличение. Я давно вычислил, что максимум в этой ситуации с Леной участвовало шесть ребят из нашей школы. Ни о какой половине и речи не могло идти. Все остальные просто боялись к ней подойти.

Но я понял, что Миша имел в виду. И так же я понял, что он никому не расскажет о том, что я ему сказал. Он выступал сейчас в роли старшего товарища, который предостерегает об опасности.

Я начал оправдываться, что про Лену говорил теоретически, так, для развития темы. Мне она даже не нравится, и по-настоящему меня привлекают грудастые девчонки. «Например, — говорил я, пытаясь быть убедительным, — я бы хотел закрутить отношения с Ритой, но она слишком высокая для меня, а так бы я давно уже с ней встречался».

Я это говорил и понимал, что Миша раскусил мои чувства и видит, как я пытаюсь изворачиваться.

Этот было хорошим уроком. На какое то время мы с Мишей немного отдалились, но потом сошлись еще ближе. Мы никогда больше не обсуждали Лену, но я знал, что Миша вычислил меня, и я был благодарен ему за деликатность и за то, что он никому этого не рассказал.

Как и положено человеку, скрывающему правду и боящемуся разоблачения, я начал участвовать в обсуждениях девушек на переменах, и когда рядом не было Миши, я говорил скабрезности про общепризнанных школьных красавиц. Мои грязные фантазии были похлеще, чем у других. Опыт просмотра и обсуждения «Эммануэли» не прошел даром. Скоро я приобрел репутацию парня, умеющего обращаться с девушками. Создать такое впечатление среди тех, кто и близко к девочкам не осмеливался подойти, не то чтобы дотронуться до них, было несложно и довольно комично.

Когда в этом кругу «специалистов по девушкам» оказывался Миша, я помалкивал. У меня язык не поворачивался фантазировать вслух при нем. Стоило представить, что он может услышать, что я здесь несу, как мне становилось дурно и стыдно.

Но Миша бывал на этих встречах все реже и реже и предпочитал компанию Риты на переменах. У них начали развиваться отношения, и это была, пожалуй, первая пара во всех параллельных классах, которая открыто демонстрировала это. Я точно не знаю, может, кто-то и и делал что-то тайком, но я не замечал.

Меня занимало то, что в наших обсуждениях никто не касался темы Миши и Риты. Все делали вид, что наши публичные фантазии и болтовня — это то же самое, что и встречаться с настоящей девочкой. Я замечал, как Рита брала Мишу за руку, а он приобнимал ее, когда думал, что никто не видит.

Как-то раз, возвращаясь из школы домой, я издалека заметил, как они целовались. Они стояли за деревьями и думали, что их никто не видит. Действительно, ветки были плотные, но листья еще не распустились, и я сразу вычислил Риту, а затем и Мишу. Лиц их было не видать — он прикрывал Риту своим светлым затылком, но так как она была повыше, то ее светлые волосы хорошо виднелись на фоне красной кирпичной стены. Я порадовался за них. Почему-то мне показалось вполне естественным и логичным, что именно Риту выбрал Миша. Или она его? Мне льстило, что это я организовал эти их отношения. Так мне думалось, в моем понимании. Ведь когда я говорил о своих потенциальных отношениях с ней, я детально описывал ее прелести и позитивные стороны. Мне казалось логичным, что это обратило Мишино внимание на нее и подтолкнуло к действию. Но правду все равно не узнать. Даже если и так, он все равно не признается в этом.

Их дружба отразилась и на мне. Так как мы здорово сблизились с Мишей, и я считал его своим по-настоящему единственным другом, то мы проводили много времени вместе. Мы ходили в кино и кафе-мороженое. Я имею в виду, что мы были втроем, с Ритой. Это было совершенно другое ощущение. Присутствие Риты создавало абсолютно иную атмосферу. Я никогда не думал, что это может быть так здорово! Все происходило так же, как и тысячу раз до этого с другими ребятами, но с ее присутствием все менялось. Мы словно отделялись от остального мира и оказывались в другой плоскости. Мне казалось, что и я становился другим. Я весело говорил, что-то рассказывал, а они смеялись. Краем взгляда я замечал, что на нас смотрят другие группы парней и девчонок, и смотрят они с интересом. Так как девочки на меня раньше подобным образом не заглядывались, я сразу почувствовал разницу. В их взглядах читалось любопытство.

Особенно мне нравилось, когда Рита смеялась. Ее привлекательное лицо становилось еще прекраснее, а звонкий смех делал меня счастливым.

Я делал вид, что не замечаю внимание окружающих, но сам-то фиксировал все.

Но это все не означало, что я так же легко могу говорить с любыми другими девушками. Нет, в такое состояние я погружался только тогда, когда мы были втроем. Дома я рассуждал об этом и пришел к выводу, что такое вдохновение у меня возникает оттого, что я нахожусь в компании моего лучшего друга и девушки, с которой у меня не может быть ничего в принципе. Это полное отсутствие сексуального ожидания давало мне легкость. Не было риска, что я скажу что-то не так и Рита уйдет. На правах друга ее парня мне было позволено гораздо больше, чем посторонним ребятам.

К этому времени я частенько рассуждал об отношениях мужчин и женщин. И получалось так: что в ситуации, когда среднестатистический парень, вроде меня, общается с симпатичной девочкой, он всегда выступает в своего рода роли просителя или, можно сказать, попрошайки. Даже ничего не предлагая, парень все равно где-то на подкорке сознания готовится пригласить ее на свидание. И рано или поздно он захочет добиваться большего, стараясь что-то от нее получить. Именно поэтому говорят: «Она ему не дала» или «Она дала ему на первом свидании». Это подтверждает, что парень всегда рассматривается как просящий (но для этого он должен уметь «хорошо попросить»), а девушка — как выбирающая или, если угодно, дающая. Так что парень всегда находится в невыгодной позиции.

Бытует ложное мнение, что мужчины в современном обществе доминируют, а женщины под них подстраиваются и находятся в подчиненном положении.

Уже повзрослев, я стал замечать, как мужчины на улице делают моей маме комплименты, предлагают помочь или хотят подвезти. Особенно часто это случалось, когда я стоял чуть в стороне. Другими словами, они пытались привлечь ее внимание и произвести впечатление, чтобы познакомиться поближе. А мама — было у нас такое выражение — чаще всего посылала их вежливым отказом.

Мужчины покупают на последние деньги хорошие машины и красивую одежду, чтобы привлечь внимание и заинтересовать. Они демонстрируют достаток, приглашая милых дам в дорогие рестораны и всячески стараясь им угодить, но решение, с кем в итоге пойти, всегда принимают женщины.

При этом мужчины наивно уверены, что это именно они — самцы-доминанты. Не понимая, что они, как те селезни, пытаются привлечь внимание, чтобы их выбрали утки. Конечно, бывают ситуации, когда мужчины вроде как полностью хозяева решений. Взять «Похищение сабинянок». Всегда изображают брутальных, волевых, беспощадных мужчин, которым и слово поперек не сказать. Они схватили и утащили всех этих женщин к себе домой. Акт доминирования на лицо — с этим не поспоришь. Но ведь это было только начало. Даже я, восьмиклассник, понимал, что со временем у них отношения сложились по-разному. Эти несчастные женщины стали женами, появились дети, совместный быт. И многие из них превратились в домашних стерв, изводящих своих мужей. Через несколько лет многие из этих мужчин уже и сами не рады были, что похитили тех женщин. Была бы возможность — вернули бы их обратно.

В конце зимы нашу Иришку положили в больницу. С ней произошла какая та странная история, что-то с ее дневником. Как я понял из случайно подслушанных перешептываний одноклассниц, у нее была тетрадка, куда она записывала все свои секреты и всякие откровенные желания, и что-то еще про других. Каким-то образом тот дневник попал в руки враждующих девочек, и они прочитали ее записи. Было много шума в их среде, и Иришка то ли от этого заболела, то ли что-то съела и в итоге оказалась в больнице. Толком я не разобрался во всей этой истории, но слышал, что некоторые девочки имеют такие тетради с откровениями. Один приятель рассказывал мне, что иногда девочки даже закапывают в землю записки с желаниями и туда же кладут ценные вещи. Но я в это не верил. Похоже на перевернутый пересказ книги «Остров Сокровищ». Сомнительно.

Так как я относился к Иришке с симпатией уже почти год, то неожиданно для себя решил поддержать ее. Никому не сообщая об этом, я купил букет цветов, пришел в больницу и передал их для нее. Я сказал дежурной, что у меня нет времени, чтобы подняться к ней в палату, и попросил отдать цветы Кичкиной Ирине из восьмого класса.

Все прошло благополучно и два дня я молча гордился своим поступком. Но еще через день уже пожалел об этом.

Подружек Иришки неожиданно заинтересовало, кто же этот тайный поклонник. Утром в классе они собрались в кучку и обсуждали новость.

— Врачиха сказала, что мальчик был симпатичный.

Меня поразило, что при этих словах они все разом посмотрели на меня. Но я уже сориентировался и, сделав совершенно равнодушное лицо, чертил квадраты в тетрадке. Девочки не разглядели во мне парня, способного дарить цветы, и продолжали поиски весь день. После обеда они уже нашли пару-тройку потенциальных романтиков, так что я расслабился. А для себя решил, что еще не готов к таким рискованным поступкам. Я и сам не понимал, почему так боялся разоблачения.

К весне я стал довольно частым гостем в доме у Миши. У мамы появился новый поклонник, который мог приезжать к ней только днем, и я больше времени стал проводить с другом. Мама отпрашивалась с работы днем, ее друг приезжал в нашу квартиру, и мне нельзя было приходить в это время домой. Она объясняла мне, что ее новый знакомый — очень занятой человек, сильно устает на работе и ему нужно уединиться с ней, чтобы отдохнуть. Но к вечеру тот всегда уезжал.

Я видел его только мельком и не разглядел, но машину заметил. Это был большой «Мерседес». В основном у нас в городке были либо российские машины, либо сильно подержанные, пригнанные из-за границы. А эта была в отличном состоянии, почти как новая.

Но то, что у нового маминого друга все в порядке, можно было понять, и не видя его. Давно маме не дарили таких подарков. У нее появилось много новых нарядов и лишние деньги. Так что и мне перепадало что-то от владельца «Мерседеса» — я полностью обновил гардероб.

Иногда в гостях у Миши была и Рита. Так что мы все вместе пили чай, разговаривали и смотрели телевизор. Мишина мама оказалась худенькой, миниатюрной шатенкой. Похоже, Миша пошел в отца: уже сейчас он был почти на голову выше мамы, да и цвет волос унаследовал точно не от нее.

Его мама относилась ко мне очень хорошо. Она работала где-то на санэпидемстанции, и когда я смотрел на нее, у меня возникало ощущение стерильности. Она была всегда в безукоризненно чистой и выглаженной одежде. Сразу после работы она приходила домой, и как я понял, у нее не было друзей-мужчин. Были подруги, с которыми она встречалась по выходным и праздникам, но не более того. Я видел разницу в поведении своей мамы, когда она заводила очередного друга и когда у нее никого не было, так что я научился в этом разбираться. Я не стал расспрашивать Мишу — опасался, что ему будет неприятно это обсуждать. Может поэтому она так приветливо ко мне относилась и, мне кажется, была рада, когда я приходил. Так мы и пробалтывали вчетвером весь вечер, пока мне не приходило время идти домой. Я замечал, что и Рита относится ко мне очень хорошо. Мне казалось, что Миша рассказал Рите, что я хотел с ней дружить, и это ей казалось милым и забавным. И в ее взгляде я иногда мог это прочесть. Но про Лену Миша ей ничего пока не сказал — я это точно понимал. Иначе Рита смотрела бы на меня по-другому, и я бы это почувствовал.

С самых младших классов у меня было странное желание иногда приходить в школу очень рано — так, чтобы быть первым и гулять по пустым классам и коридорам. Не каждый день, конечно, но один-два раза за учебный год. Обычно это происходило, когда оставалось учиться совсем недолго. Это был мой личный ритуал прощания с уходящим классом. Несмотря на то, что я радовался предстоящему переходу в следующий класс, я одновременно чувствовал и грусть — оттого что этого класса уже больше никогда не будет. Занятия у нас начинались в половине девятого, а школа открывалась в семь утра. Туда приходила техничка и занималась уборкой и подготовкой школы к занятиям. Классы ученики сами приводили в порядок сразу же после уроков. Обычно для этого оставались двое дежурных, которые подметали и мыли полы. А общие помещения и учительскую убирали технички.

В тот день я пришел чуть позже семи утра и начал бродить по школе. В эти часы здание выглядело совсем по-другому. В этой пустоте была торжественность и надежность. Я заходил во все помещения, смотрел, как оформлены кабинеты. Садился за парты и представлял себя в разных классах.

На первом этаже техничка — пожилая подвижная женщина в черном длинном халате — очень быстро и умело мыла полы. Я поздоровался и поднялся на второй этаж, чтобы ей не мешать и чтобы она не мешала мне.

Я зашел в наш класс и открыл окна настежь, захотелось впустить свежий воздух. Не торопясь, я возвращался в коридор и тут услышал, что легковой автомобиль резко подъехал к школе и остановился. Я замер и пытался догадаться, кто это может быть: в это время здесь никого быть еще не должно. Некоторые ученики приезжали с родителями на машинах, но раньше восьми утра обычно никто не появлялся. Затем я услышал, как глухо захлопнулась дверь, и резкий шум разорвал тишину. Я быстро подошел к окну и увидел отъезжающий БМВ. Это была не очень новая машина, но у нас в городе на таких ездили только бандиты и те, кто хотел на них походить. Можно сказать, что эта марка машины отражала некий социальный сегмент.

Все указывало на то, что кто-то приехал на этом БМВ, но никого не было видно. Так быстро уйти в другую сторону никто бы не успел — значит, человек скрылся в школе. Я был заинтригован. Кто мог приехать сюда более чем за час до начала занятий? Да еще на «бандитской» машине.

Немного поколебавшись, я решил, что нужно идти и разузнать.

В школе было две лестницы, ведущие на второй этаж и расположенные в разных частях здания. Я осторожно спустился вниз и пошел по первому этажу, заглядывая во все классы. Техничка мыла пол, и я быстро проскочил возле нее по мокрому линолеуму. Понимая, что оставляю следы, я поспешно скрылся, чтобы вдруг не услышать замечаний в свой адрес. Я поднялся по другой лестнице, но и там никого не обнаружил.

Проходя возле нашего класса, я увидел, что сквозняк, который врывался в помещение через распахнутые окна, треплет плакаты, висящие на стенах. Проветрилось достаточно хорошо, поэтому я, немного повозившись с защелками, закрыл створки. После этого я продолжил свое расследование.

Посреди длинного коридора с дверьми в кабинеты было открытое помещение, которое называлось рекреацией. Там часто на переменах толпились школьники.

Я дошел до него и окаменел: на подоконнике, свесив ноги, сидела Лена и ела бутерброд. Во время моих поисков я строил множество версий, кто это может быть, но то, что это может быть Лена, — не ожидал. Я застыл и молча смотрел на нее. Как будто тело и мозг парализовало.

Она почувствовала мой взгляд, подняла глаза и, совершенно не смутившись, сказала: «Привет».

Я выдавил из себя какие-то звуки. Она, продолжая жевать, добавила: «Тебя не слышно, подойди поближе».

Я подошел к ней на ватных ногах, и мне удалось остановиться в метре от нее, чтобы не врезаться — так плохо мне повиновалось мое собственное испуганное тело.

— А ты кто? — спросила Лена с интересом.

У меня в голове все закрутилось в поисках правильного ответа.

— Ученик, — сказал я не очень уверенно.

Она засмеялась. У нее оказался чудесный смех — не такой звонкий, как у Риты, но не менее приятный. Постепенно я начал приходить в себя и попытался улыбнуться.

Лена сквозь смех проговорила: «Я догадалась, что ты не уборщик. А как тебя зовут? Меня, например, Лена».

Это меня поразило. Неужели она предполагала, что в школе есть кто-то, кто не знает ее имени? Мне кажется, даже первоклассники знали, кто такая Лена и чем она прославилась. Но я, конечно же, не мог этого сказать.

— Меня зовут Сергей, — представился я немного официально.

— Сергей? Хорошее имя. У меня так папу зовут, — доброжелательно сказала она.

Я немного пришел в себя и смог ее разглядеть. Ее блузка была помята, и на ней оставалось еще не высохшее влажное пятно впереди. Обычно так бывает, когда ты застирываешь прямо на себе испачканную одежду: влага расходится вокруг, а то место, которое ты оттер, выглядит помятым. Чувствовалось, что она недавно нанесла духи, и они не успели выветриться и трансформироваться в нужный запах. Но через эти духи пробивался запах сигарет, как если бы она долго находилась в сильно накуренном помещении и одежда пропиталась им. Волосы же были чисто вымыты: пахли свежестью и еще оставались немного влажными. Запах ее чистого тела можно было уловить через парфюмерно-сигаретное облако, и он был абсолютно потрясающий. На ее шее я увидел свежие засосы. Я точно мог идентифицировать, что они появились недавно, буквально несколько часов назад.

Когда-то давно я видел подобные у мамы и не знал, откуда это взялось. Я выспрашивал у нее, кто ее душил или бил, когда она возвращалась с работы с такими синяками на шее, животе, даже на ногах. Мама смеялась и каждый раз придумывала истории, которые не казались мне убедительными. Но она смеялась при этом, и я понимал, что ничего страшного с ней не происходило. Позднее я узнал, что такое засосы и отчего они получаются.

А сейчас для меня вывод был очевиден: она ночевала у этого человека на БМВ. И судя по ее веселому настроению, это не было насилием. Хотя, может быть, она была рада, что ее ночной кошмар закончился, и сейчас она встретила меня, нормального человека.

Да, скорей всего так и было, ее даже не накормили завтраком, а просто дали хлеб с ветчиной. Любой человек расслабляется и счастлив, когда плохое закончилось.

«А ты из какого класса?» — спросила Лена скорее вежливо, чем заинтересованно. «Ты, похоже, недавно приехал в город, я не видела тебя здесь раньше».

«Я родился здесь и учусь в этой школе с первого класса, не пропуская», — ответил я четко, словно рапортуя.

Лена удивилась: «Да? Наверное, ты с седьмого класса. Я учусь в восьмом и не знаю младших».

«Я учусь в восьмом, мы с тобой в параллельных классах», — продолжал отчитываться я. Как-то это звучало немного формально. Я как будто оправдывался перед Леной.

Лена заметно удивилась, но не смутилась: «Серьезно?! Как же я тебя ни разу не видела?»

Немного подумав, она полуизвиняющимся голосом добавила: «Ну ты сам знаешь, что в школе столько народу, что всех и не запомнишь».

И засмеялась. Похоже, она и сама поняла: за несколько лет можно было если не выучить всех в лицо, то хотя бы запомнить учеников из параллельных классов.

— А что ты делаешь в школе так рано? Тебе что, дома не спится? — она откусила большой кусок бутерброда и с удовольствием жевала его.

— Я не сделал домашнюю работу вчера, а дома с утра шумно, все на работу собираются, так что я хочу перед занятиями все доделать, — зачем-то соврал я.

Я стоял перед Леной в состоянии испуганного счастья. Мне казалось, что от нее исходят лучи энергии, которая окутывает меня и погружает в новое состояние. Я не верил в левитацию, но если бы я сейчас начал подниматься над полом, то не удивился бы.

— А почему вчера не сделал, ты что, двоечник? — продолжала Лена свой допрос. В ее голосе уже появился интерес.

— Да мы с друзьями вчера до ночи тусовались. Не успел, — опять соврал я. Мне казалось, что так я буду выглядеть солиднее. Не мог же я ей сказать, что после того, как вчера сделал домашнюю работу, читал Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» — книгу, которой даже не было в школьной программе.

Лена доела бутерброд и полезла в свою поддельную сумку-рюкзачок «Фенди», стала что-то в ней искать. Сумка была бело-коричневого цвета с латинскими буквами F на ней. Лене сумка шла, особенно когда она была одета в зеленое пальто. Я обращал внимание на то, что цвет сумки хорошо гармонировал со всем ее обликом.

Лена достала крем и выдавила его себе на руку. Затем посмотрела на него, пальцем зацепила половину того, что там было, и этим же пальцем поманила меня к себе.

— Слишком много крема, подойди сюда.

Я приблизился. Она нанесла крем с пальца на мою щеку и начала размазывать его по лицу. Лена делала это как само собой разумеющееся и даже не спросила моего согласия. Ее движения были очень уверенными и мягкими, пальцы легко скользили по моей коже, и их прикосновения казались необыкновенными. Я улавливал запах ее пальцев, пробивающийся сквозь аромат крема.

В этот момент я окончательно понял, что полюбил ее, и это не просто увлечение.

Она закончила с моим лицом и начала растирать крем на своих руках. Я сделал шаг назад, чтобы не вызвать ее недовольства из-за слишком близкого расстояния. Когда Лена закончила, она достала упаковку вафель из сумки.

— Хочешь вафлю? — она протянула открытую пачку.

Вообще-то я их любил: обычно я их расслаивал, сначала зубами соскабливал мягую начинку, а потом съедал хрустящие пластинки. Но сейчас, в этой ситуации, вопрос Лены поверг меня в ужас.

Исходя из обстоятельств, это прозвучало очень неоднозначно. Интересно, знала ли Лена, как ее называет вся школа? Эта мысль промелькнула у меня в голове. Нужно понимать, что я ни на секунду не почувствовал отторжения. Мое отношение к Лене можно было назвать обожанием, и никакие истории не могли это изменить. Но предложение поесть вафли вместе вызвало у меня панику. Я начал краснеть. Я чувствовал, как мое лицо начинает гореть. Осознание того, что Лена может заметить мое смущение, напугало меня еще больше. У нас в школе было такое понятие: если девочкам позволительно переживать и краснеть, то мальчикам — ни в коем случае. Никто не подумает, что это мило.

В спешке и отчаянии я сказал, пытаясь улыбнуться:

— Спасибо, Лена, я не хочу. Пойду делать домашнюю работу, а то скоро уроки начнутся.

Я окинул ее взглядом. Она деликатно откусила кусочек и смотрела мне прямо в лицо. Какие же у нее красивые и аккуратные губы! Немного больше, чем у среднестатистической девочки. У нее были очень длинные и тонкие пальцы. Ногти, покрытые бесцветным лаком, почему-то особенно бросились мне в глаза. Я не помню, что бы я видел раньше такие красивые руки, а уж на них-то я всегда обращал внимание.

— Ну ладно, если не хочешь, то иди. А я обожаю вафли.

Я натянул улыбку и слегка потряс головой, прощаясь с ней, потом развернулся и пошел в сторону своего класса. Меня охватило радостное чувство. Я достойно говорил с Леной и не облажался, в целом. Я еще чувствовал ауру Лены, в которую она меня пустила, погрузив, в своего рода, облако счастья. Но мне подумалось, что может, я зря так быстро ушел. Я, волей-неволей, оказался рядом с объектом своего обожания и мог бы еще побыть возле нее минут десять. Но когда в школу начнут приходить ученики, то находиться около Лены было бы отчаянным поступком. В любом случае, мой мир изменился, я чувствовал, что мне нужно собраться, привести в порядок мысли. Я сел за парту и ждал начала занятий. Когда я услышал шум прибывших ребят, то испытал облегчение. Это будто оправдывало тот факт, что я стою сейчас не рядом с Леной, а бессмысленно сижу на своем месте.