Бесплатный фрагмент - Идите лесом

1

Пчела ползла по старой деревянной оконной раме. Взад-вперёд, по одной и той же траектории. Лишь изредка останавливалась, всматривалась в пустоту, а потом снова билась в грязное треснутое стекло. Её хватало ненадолго — секунд на пять-шесть. Затем она вновь принималась ползать по своей бесконечной дороге. Очередная попытка выбраться наружу терпела крах.

Возможно, она так и осталась бы здесь — день, два, пока не обессилела бы и не остановилась навсегда. Но чья-то рука вдруг легла на ту же раму, преградив пчеле бессмысленный, изнуряющий путь.

Окровавленные пальцы дрожали, хаотично сгибаясь и разгибаясь. Пчела замерла на мгновение, а затем, бесцеремонно переползая по руке, продолжила свой путь.

Кристальную тишину пронзил протяжный стон. Рука дёрнулась — пчела упала на соломенный настил, где лежало почти обездвиженное, обнажённое женское тело. Несколько мгновений пчела ещё жужжала, тщетно хватаясь лапками за соломинки, пытаясь найти тот самый, единственно верный маршрут к оконной раме. Тело лежало рядом, издавая грудные стоны.

В унисон с очередным стоном громко заскрипела дверь. Рядом с телом появилась худощавая фигура девочки-подростка с деревянным ведром в руках. На девочке было длинное поношенное платье — сшитый и подпоясанный кусок мешковины. Из-под подола торчали босые ноги.

Девочка пристально разглядывала неподвижное тело. На груди, животе, плечах, руках — везде кровоподтёки, царапины, ссадины. Лица не было видно — его закрывали спутанные золотистые волосы.

Девочка никогда не видела такого цвета волос. Свой тонкий мышиный хвостик показался ей ужасно безобразным. Она тотчас спрятала его под косынку — неровный отрез всё той же мешковины. Ей вдруг отчаянно захотелось прикоснуться к волосам женщины. Она осторожно протянула руку, дотронулась до пряди. Удивлению не было предела — волосы оказались мягкими. Девочка инстинктивно потрогала свои под косынкой — жёсткие, иссушенные, похожие на сено.

Секунду спустя взгляд привлекло нечто яркое на запястье женщины. Оно переливалось разными цветами, напоминая крупные семена мака — только цветные. Девочка опустила ведро и поспешила к двери. Остановилась у порога, принялась что-то искать. Наконец, облегчённо выдохнув, достала небольшое лезвие от сломанного ножа. Зажав в руке, вернулась к женщине и дрожащей рукой отрезала локон золотистых волос. Спрятала в рукав и потянулась к разноцветной нитке на запястье.

Женщина зашевелилась. Девочка отпрянула, схватила ведро и вылила всю воду на лежащую незнакомку. Неистовый крик заполнил каморку. Женщина дрожала всем телом. Лицо больше не скрывали волосы. Она в панике озиралась по сторонам.

Девочка стояла поодаль, инстинктивно прикрываясь ведром. Она и сама не понимала, что так пугает в этой женщине: израненное тело, немощь (которая могла оказаться притворной) — или просто её непохожесть на всех, кого она знала. Для девочки эта женщина была чужой. А чужой всегда опасен.

Женщина попыталась приподнять голову. Руки не слушались, голова была тяжёлой и туманной, каждое движение отдавалось болью. Остановив расфокусированный взгляд на перепуганной девочке, она тихо прошептала:

— Где я?

Девочка замерла. Она впервые в жизни слышала голос. Впервые с ней кто-то говорил.

2

По утрам Тома обычно занималась крайне популярным, но неэффективным видом спорта. Потому что, кроме эффекта накачанных икр, утренний забег «детский сад — школа — работа» никаких других плюсов не приносил. За последние пять лет Тома почти превратилась в марафонца: десятки километров, ограниченное время, любые погодные условия. И главное — удобная обувь, чтобы ноги не развалились на полпути к очередному пункту назначения и продержались хотя бы до вечерней дистанции: офис — детский сад — магазин — дом.

Обычно дистанции разбавляли детские кружки, спортивные секции, поликлиника, просьбы: «Мама, пойдём сегодня на ту площадку, что у черта на куличках», «Томочка, подружка, можешь забрать очень важную вещь из пункта выдачи? У меня запись на массаж, а вещь нужна позарез». Ну конечно, Тома могла. Идти с истерящим ребёнком и пакетами -во второй и третьей руке. Ничего необычного — с рождением детей у всех мам вырастает та самая всемогущая третья рука.

В тот ничем не примечательный понедельник Тома прибежала в офис на пять минут позже. Опаздывать ей было не впервой. Конечно, она старалась не допускать такого — пренебрежительного отношения к трудовым обязанностям, к шумно попивающим кофе коллегам и к миссии компании-семьи. Но логистика порой давала сбои, предотвратить которые можно было лишь сев на асфальт и подняв руки: «Я в домике», — отрешиться на пару минут от очередного забега-провала.

В тот самый обычный понедельник, проснувшись в шесть утра и глядя в зеркало, Тома заставила себя кривовато, но всё же улыбнуться. Она решительно собиралась достойно пройти очередной утренний марафон, а вечером наградить себя неспешной прогулкой в парке — в гордом одиночестве. Всё, разумеется, пошло не по плану.

Приведя себя кое-как в порядок по программе-минимум (это когда ты уже вполне свежа, но ещё не настолько, чтобы не заметить серые круги под глазами и взгляд «мученика-терпилы»), Тома на цыпочках вошла в детскую. Почему на цыпочках — она и сама не понимала: через несколько секунд раздастся её «Доброе утро, дети, пора вставать!» А пока… эти несколько секунд, чтобы полюбоваться сонными личиками.

— Кирюш? — сына в кровати не было. — Сынок, ты проснулся?

Ответа не было. Она прошла вглубь комнаты, где в своём отгороженном королевстве жила принцесса Кира — обожающая всё нежно-розово-воздушное, пони и единорожек. Принцесса, как и подобает особе с величественным статусом, была не в настроении. Увидев маму, надула губки и отвернулась к стенке — разглядывать единорожку на радуге.

— Доченька, доброе утро. — Тома потянулась поцеловать дочь, но та юркнула под одеяло.

— Не доброе!

— Это почему же? — попыталась отшутиться Тома. — Солнышко добрый-предобрый поцелуйчик тебе передаёт.

— Не пойду в садик!

— Но я не могу оставить тебя дома, потому что…

Тома замешкалась. Потому что — что?

Потому что маме нужно на работу, которую она терпит? Потому что так принято — отдавать детей «на воспитание», пока родители зарабатывают на ипотеку? Потому что принцессе нужна социализация, о которой твердят мамочки на площадках, бабушки, вырастившие своих в лихие годы, и папы, уставшие тянуть бюджет в одиночку во время декретного «отпуска»? И не надо придираться: отпуск — значит отпуск, нечего ныть. Стиральная машина стирает, плита готовит, пылесос пылесосит. Памперсы, мультиварка, видеоняня, пюрешки, кашки — с чего там уставать в этом отпуске?

— Раньше вообще в поле рожали, — прошептала Тома.

Кира высунула удивлённое личико из-под одеяла.

— В каком поле?

— Картофельном… Или пшеничном… Боже, что я несу!

— Мам, ну можно не ходить? Там суп кислый, и Ирина Витальевна будет заставлять его есть…

— Я попрошу её не кормить тебя без желания.

— Максим опять будет называть меня копушей!

— Я поговорю с его мамой.

Тома находила возражение на любой каприз. Она встала с кровати, подошла к розовому шкафу, открыла дверцы.

— Давай наденем платье с жирафиком? Ты же его так любишь!

Кира поняла: это последний шанс.

— Я его больше не люблю! Я надену с единорожкой!

Тома растерянно оглядела вешалки и поняла: фиаско.

— Доченька, платье с единорожкой ты вчера надевала и испачкала мороженым. Оно ещё не постирано.

Горючие слёзы полились по щекам принцессы.

— Я хочу платье с единорожкой!

И принцесса снова спряталась в замке из одеяла. Тома устало вздохнула и, оставив дочь наедине с горем, вышла. В коридоре успела увидеть лишь силуэт сына, впопыхах закрывающего дверь в ванную перед её носом.

— Кир, умоешься — приходи завтракать.

— Э-э-э… Хорошо, мам…

— Как же быстро растут дети, — усмехнулась Тома, направляясь на кухню готовить бутерброды.

Она намазала маслом один кусок батона, сверху положила сыр. На второй — лист салата и сыр. Над третьим решила поколдовать: обрезала корочку, сделала ушки, выдавила немного клубничного джема — получились глазки, носик, рот. Вуаля — мордочка собачки для принцессы, которая не ест сыр, масло и чаще всего отказывается от завтрака.

Тома присела на стул. Отчего-то почувствовала сильную усталость, которая просто притянула её к стулу. Состояние разбитости ранним утром в понедельник — особенное. Тело оживает медленно, по сантиметру, будто накануне пробежало марафон. Голова бойкотирует мысли. Остатки разума душераздирающе кричат: у тебя есть совесть?

Да, совесть, собственно, всех и разбудила. Угомонитесь уже.

Тома задумчиво смотрела на чайник, вернее — сквозь него, еле слышно бормоча:

— Кирилл… Кира… Придумали же имена… А ведь когда-то казалось забавным: Кир, зови Киру обедать… Или, когда зовёшь одного «Кирюш!» — а прибегают оба: «Что, мам?» Странно… Я уже почти не помню их малышами. И не помню, какой была моя жизнь до них. Какой была я до них.

Закипающий чайник неистово забурлил. Вместе с ним, казалось, забурлило у Томы внутри.

— Кир, Кира… — черт, язык можно сломать! — Идите завтракать! Опоздаем!

Дверь ванной медленно отворилась. В узком коридорчике показалась голова сына. Тома открыла рот, чтобы в очередной раз начать поучительный монолог о том, как нехорошо опаздывать, но смогла только выдавить тихое «Кирюш». Сын смотрел на мать одним глазом. Второго не было видно — вместо него сильнейший отёк на пол-лица, верхняя губа разбита. Он попытался улыбнуться: «Не пугайся, мам, всё хорошо». Получилось плохо — губы перекосило кривой беззубой улыбкой. Вчера вечером в неравном бою Кирилл потерял два зуба, мобильник и друга.

Немую сцену прервал счастливый возглас вбегающей на кухню Киры. Девочка остановилась рядом с братом и с гордостью продемонстрировала своё творение: вышитый на платье жираф стал полосатым, вислоухим, серо-буро-малиновым чудищем в круглых очках.

— Мама! Я надела платье с жирафиком! Я его улучшила! И теперь снова люблю!

Тома попыталась изобразить неописуемую радость. Получилась натянутая полуулыбка с примесью застывшего ужаса.

— Чудесно…

Она осторожно села, протянула руку к бутербродам, не разбирая, какой берёт, и начала быстро, усердно жевать, не глядя на детей. В этот момент бутерброд казался спасением. К такому неоригинальному спасению в последние годы Тома прибегала всё чаще.

Дети смотрели на жующую мать секунд десять.

— Опять ест! — осуждающе выпалила Кира.

— Мам, ты ешь мой бутерброд с маслом, — неловко произнёс Кирилл.

Но мама не слышала. Она мысленно ушла туда, где было хоть немного хорошо — в неконтролируемое поглощение еды.

Не доев, Тома потянулась за новым, всё так же не глядя, что берёт.

— Мама, ты всё съешь! — запричитала дочь, подскочила к столу и выхватила из материнской руки свой бутерброд — мордочку собачки.

Тома наконец оторвалась от еды, перевела взгляд на дочь, потом на сына.

— Я вас так люблю…

Больше она ничего не сказала. Молча встала и направилась в ванную. Прикрыв дверь, она включила воду, посмотрела на своё отражение — будто пыталась что-то вспомнить. И зарыдала.

3

На дистанции «дом — детский сад» Тома оступилась, чуть не вывернув лодыжку. Кира упала с самоката, разбив коленку. А Кирилл всё время плёлся позади, делая вид, что он не с ними. Тома передала свою маленькую четырёхлетнюю принцессу воспитательнице — ответственной за сохранность детишек и за их животики.

— Ирина Витальевна, пожалуйста, не кормите Киру, если она не…

Тома не успела закончить. Ирина Витальевна скрылась в миниатюрном пространстве садика — где-то между накрытыми к завтраку столами и спальней.

Кира обнимала маму и просила остаться с ней на всю жизнь. Кирилл стоял на крыльце, что-то просматривая в телефоне своим вторым, не отечным глазом. Спустя двадцать минут уговоров и объяснений Кира согласилась войти в группу — при условии, что вечером мама разрешит много сладостей и много мультиков.

Выбежав на крыльцо и бросив взгляд на часы, Тома торопливо попросила сына не отставать. Она понимала: практически опаздывает на работу. Но ещё нужно как-то объясняться с классным руководителем по поводу внешнего вида сына.

Анна Степановна, педагог со стажем, повидавшая на своём веку многое, чуть приподняв брови, спокойно констатировала:

— Ну что, Кирилл, пересаживаем тебя на первую парту. Самое время подтянуть знания.

И, усмехнувшись, добавила:

— Вернуть глаз и авторитет в классе.

Тома понимающе улыбнулась, помахала сыну и понеслась дальше. У неё оставалось сорок минут. Внутри сжимался комок страха. Страх не успеть, страх быть виноватой, страх получить очередное замечание, страх потерять работу. Страх — всеобъемлющий и неконтролируемый.

4

— Тома! Тома!

Тома вздрогнула. На неё удивлённо и осуждающе смотрела подруга Вика — по совместительству коллега из офиса продаж страховой компании «Рога и копыта».

Название компании, в которой работала Тома, было, конечно, другим. Более вычурным и благозвучным. Но специфика деятельности была такова, что «Рога и копыта» очень ей подходило.

Что-то в духе:

— Ты ж работаешь в этой… как его…

— Рога и копыта.

— Да не суть! Оформи мне по дружбе полис со скидкой, Том?

— Угу.

— Как там у вас планы в этой вашей компашке? Всё время забываю её название!

— Рога и копыта.

— А, ну да, похоже. Ну так как? Совсем жестят с планами?

— Да не без этого.

— Ты меня совсем не слушаешь! — возмущённо констатировала Вика.

Тома посмотрела на подругу отстранённо и безучастно.

— Что случилось?

— Что случилось⁈ Это я тебя спрашиваю уже в сотый раз: что с тобой происходит, в конце концов⁈ Ты не ответила на мой звонок, не перезвонила! Ты забрала вчера мой заказ из пункта выдачи?

Не отрывая взгляда от монитора, Тома потянулась правой рукой к дверце стола, открыла её, что-то достала и, не глядя на подругу, протянула небольшую коробку.

— Вот.

Вика, не поблагодарив, спешно принялась открывать коробочку.

— Ты только посмотри на неё! О май гад! Она великолепна! У-и-и! — запищала от восторга Вика.

Тома экстренно сверяла данные в таблице. Через десять минут ей предстояло отчитываться о работе за месяц перед директором. Поддержать восторг подруги — физически и эмоционально — она не могла.

— Томка, ну глянь, какая красота! Она отлично дополнит мой образ на конкурсе!

Вика достала из миниатюрной красной кожаной сумочки компактную пудру. Отработанным до автоматизма движением щёлкнула крышечкой — маленькое зеркальце тут же зафиксировало безупречный макияж: чётко очерченные помадой губы, густые ресницы, безукоризненный тон. Боевая готовность — сто процентов!

Тома навела курсор на значок «Сохранить», откинулась на спинку стула и наконец взглянула на подругу. Вика была стройной, высокой блондинкой с большими нарощенными ресницами и алыми, как те самые паруса, губами. На голове красовалась диадема, усыпанная искусственными камнями. Тома внимательно посмотрела на неё.

Что ей сказать? Что диадема ей не к лицу? Впрочем, как и ресницы, и яркие губы.

Но вслух выдавила только:

— Какой конкурс?

— Мисс офис! Вот вечно ты так, всё пропускаешь мимо ушей! — воскликнула Вика.

От неожиданности у Томы пересохло в горле. Она хотела бы ответить, что ничего не пропускает мимо ушей, что вчера бегала с плачущей Кирой в пункт выдачи под дождём и стояла там двадцать минут в очереди — ради этой безделушки! Ради подруги? Подруги ли? Но Тома никогда не говорила ничего подобного — ни Вике, ни кому бы то ни было. Тома была хорошей.

Ну, собственно, в этом-то вся и соль.

5

Тома поспешила к двери — нужно быть у босса с минуты на минуту. Обсуждение диадемы и попутно выслушивание очередных претензий от подруги не входили в её рабочий график. Нажав кнопку, она с волнением ожидала лифт. Двери наконец распахнулись на втором этаже. Тома неуверенно вошла, нажала на кнопку двадцать пятого и закрыла глаза. Ей предстояло прожить минуту страха, боли и отчаяния — с закрытыми глазами становилось чуточку легче. Нужно думать о хорошем, вспоминать счастливые моменты — тогда это наказание длиной в вечность (в минуту) казалось выносимым. Тома улыбалась. Вспомнила первенца совсем крошкой: первый смех, первое «агу», первые шаги. Следом полетели слайды со скоростью света: Кирюша пошёл в детский сад, первый школьный звонок, рождение дочки-принцессы, появление розовых платьев и рыжих косичек в их доме.

Тома тяжело задышала. Крепко вцепилась в поручень, прислонилась лбом к стене, потянулась было нажать любую кнопку — лишь бы остановить это мучение. Воспоминания нахлынули снежной лавиной, пронизывая дрожью каждый сантиметр тела.

Ей десять лет, совсем ещё девчонка. Тома вошла в лифт на девятом этаже, нажала чуть стёртую кнопку. Двери со скрипом, неуверенно закрылись — будто давали шанс передумать и выйти. Лифт начал спускаться: восьмой, седьмой… На шестом громко остановился, но двери не открылись. Через несколько секунд погас свет. Она постучала — снаружи тишина. Одна, в темноте, на холодном полу, застрявшая между этажами. Спустя минут десять послышался протяжный стон — будто лифт решил в последний раз обозначить тяжесть своего бытия. Сердце заколотилось с бешеной скоростью. Дальше всё происходило как в тумане: перед глазами поплыло, дыхание стало тяжёлым, свистящим. Лифт издал пронзительный скрежет и помчался вниз. Сидя на полу, зажмурившись до боли, Томе показалось — она летит в чёрную бездну.

Почему я? За что? — пронеслось в голове. — Я не хочу так рано. Это было последнее, о чём она успела подумать. Тома потеряла сознание. На втором этаже лифт резко остановился. Взволнованные соседи ещё несколько минут пытались открыть двери: стучали, нажимали кнопки, пытались разжать створки. Яркая мигающая лампа дневного света на потолке, белые стены, капельница, мамины заплаканные глаза… Мама? Тома услышала облегчённые всхлипы матери.

Сквозь туман воспоминаний бархатным голосом послышались строчки популярной песни:

What have I got to do to make you love me,

What have I got to do to make you care…

Всё ещё упираясь лбом в стену лифта, Тома настолько близко поднесла к лицу зажатый в трясущейся руке телефон, что казалось — хочет разглядеть в нём душу. На экране высветились три знакомые буквы.

— Только не сейчас, — прошептала она.

Лифт остановился. Тома вздрогнула. На двадцатом этаже вошёл молодой человек. Повернувшись к ней спиной, он что-то писал в смартфоне и слушал музыку. Тома выдохнула.

Этому парнишке нет никакого дела до меня и моих фобий. Можно перестать тяжело дышать и больше не закрывать глаза. Да и лбом подпирать стену как-то некрасиво. Куда интереснее разглядывать его. Рэпчик какой-то слушает, ничего не разобрать.

Примерно такой внутренний диалог-аутотренинг Тома устраивала себе раз в месяц, когда поднималась с отчётом к боссу. Начальник, гендиректор страховой компании «Рога и копыта», не любил сидеть в кабинете — весь день проводил в лаунж-зоне уютного кафе на двадцать пятом, панорамном этаже. На переговоры, отчёты, деловые беседы он приглашал партнёров и сотрудников именно туда.

Казалось бы — век цифровых технологий, присутствие на рабочем месте необязательно. Отчёт можно отправить по почте, позвонить, написать в мессенджер. Но боссу Томы было важно общаться с сотрудниками с глазу на глаз. Нет, не так — глаза в глаза. Циферки посмотреть на хрустящем белом листочке, кофейку попить, узнать, как дела, семья, здоровье, планы на будущее. В общем, с виду — душевный руководитель, не напрягающий, заботливый.

Двери лифта отворились. Приехали. Молодой человек, не отрываясь от смартфона, быстро пошёл в сторону кафе. Тома выскочила следом, оглядела свой белый костюм и громко выдохнула.

Полчаса. Просто полчаса на кофе с начальником. Неуверенным шагом Тома побрела к кафе. У стеклянных дверей остановилась в нерешительности.

Может, в другой раз. Позвоню, скажу — не здоровится, отоспаться бы. Неубедительно, конечно. Переносить встречу второй раз подряд — ненадёжный сотрудник. Господи, но мне на самом деле не здоровится. Последние несколько лет — с момента трудоустройства в эту компанию. Ага, так и скажу: знаете, каждое утро я с трудом поднимаю себя с кровати, голова раскалывается, мутит, тошнит от неизбежности начала рабочего дня. Мне бы отоспаться, Петард Петардович.

Тома прыснула со смеху. Она так и не смогла привыкнуть к оригинальности имени и отчества своего босса.

Какие креативные бабушка с дедушкой, родители тоже не отстали — запустили цепочку петард. Тома засмеялась в голос.

Говорят, отец босса родился в новогоднюю ночь, на две недели раньше срока. А дальше — дело за малым. И вот уже два взрывоопасных поколения в роду. Петард Петардович, правда, пока не пошёл по этой стезе — супруга запретила называть дочь Петардой, угрожая разводом и проклятиями в адрес всей его креативной семьи. Но то дочь. А если ещё сын родится? Как знать, как знать.

Слегка приободрившись, Тома толкнула дверь кафе, сделала пару шагов и застыла. Уже через секунду она стояла, спрятавшись за пальмой, громоздко воцарившейся у входа. Вцепившись в ствол покрепче, чем обезьянка из сказки «Про девочку Веру и обезьянку Анфиску», Тома осторожно выглянула — чтобы ещё раз убедиться: ей не померещилось.

Это было не то кафе, в котором она раньше пила латте, сдержанно отчитываясь боссу о выполненном плане продаж, украдкой поглядывая на серую высотку, подпирающую шпилем облака. В этом кафе не было ничего, кроме пустующей барной стойки и одного-единственного стола в центре помещения. На столе лежал букет белых кустовых роз.

Неужели я перепутала место? Может, кафе перенесли на другой этаж? Или в соседнее крыло? Тома испуганно посмотрела на стеклянную входную дверь. В коридоре никого. Нет, я точно помню: кафе было тут. В полной растерянности она пошла к столу. Шла настолько тихо и осторожно, насколько это возможно в туфлях на шпильках в пустующем пространстве.

Какие красивые розы, — подумала она. Но было в них что-то странное. Как и во всём этом кафе. Чёрный блестящий стол, белые кустовые розы — неестественные. Как белый галстук-бабочка на чёрном смокинге: красиво, элегантно, приковывает взгляд — но без него лучше.

Тома протянула руку, взяла букет, инстинктивно потянулась вдохнуть аромат. Странно — никакого запаха. Да что там — во всём кафе не было ни одного запаха.

What have I got to do to make you love me, What have I got to do to make you care… — пронзительно и неожиданно разрезало тишину.

— Алло…

— Привет! — на другом конце провода знакомый мужской голос.

— Привет, Саш.

— Том, я… — голос замолчал, взял паузу.

— Ты не сможешь сегодня приехать? Начальник зверь, проект горит, ещё недельку?

— Ну, почти так, — ухмыльнулся собеседник.

— Хорошо, я поняла.

— Что, просто вот так? «Хорошо» — и всё?

— Да нет. Конечно, не всё хорошо. Что хорошего в том, что мы с детьми видим тебя раз в пару месяцев?

— Том, ты же знаешь — такая работа. Я для вас стараюсь!

— Знаю, — почти шёпотом произнесла Тома.

В трубке повисло молчание.

— Ну прости, потерпи ещё немного.

— Сколько? — сухо спросила Тома.

— Думаю, ещё дня три — и всё закончим. И я сразу к вам, первым же рейсом. Хорошо?

Где-то на фоне прогрохотал безличный голос: «Рейс SU-144…»

— Угу, — ответила Тома.

— Всё в порядке? Ты не сердишься?

— Нет, я разучилась сердиться на тебя. Года три назад. Когда поняла, что осталась практически одна с двумя детьми, будучи замужем.

— Ну, опять одно и то же! Я знаю, что тебе не нравится моя работа — разъездная. Ну извини! Ты знала, за кого выходила!

— Знала. Ладно, Саш, пока. Хорошо, что предупредил.

— Постой!

— Что?

— Мало ли завтра не получится выйти на связь… Поздравляю тебя! Желаю здоровья, чтоб дети только радовали, чтоб у нас всё было хорошо…

— Заранее не поздравляют.

— Что?

— Ну, примета такая.

— Том, ну брось ты эти суеверия.

— А вообще, я привыкла, что в день рождения тебя нет никогда рядом, так что…

Тома почувствовала комок в горле.

— Прости. Эти белые розы для тебя.

— Что? — Тома испуганно взглянула на букет в своих руках.

На другом конце провода послышались короткие гудки. Тома бросила букет на стол. В тот же миг розы рассыпались на мелкие осколки. Тома вскрикнула. Озираясь по сторонам, попятилась спиной к панорамному окну кафе.

— Это какой-то розыгрыш… Бред какой-то, — вполголоса сказала она.

В окне всё та же знакомая высотка утопала в густом тумане. Только почему-то почти стемнело. Солнце медленно уходило на закат.

— Сейчас, — Тома взглянула на экран телефона, — двенадцать часов дня. Почему же…

— Красивый закат, — разрезал тишину голос незнакомца.

— Кто здесь? — взволнованно спросила Тома.

В комнате появился тот самый молодой человек, что вошёл в лифт на двадцатом этаже. Он держал в руках меню.

— Красивый закат, не правда ли?

— Д-да, — запинаясь, произнесла Тома.

— А вы… — она не успела закончить.

— Бармен. Учусь на физико-математическом, подрабатываю иногда по вечерам.

— Разве сейчас вечер? — неуверенно спросила Тома.

— А разве можно увидеть такой красивый закат днём? — парировал молодой человек, подходя ближе к Томе и глядя в окно.

Тома стояла в напряжении. Внутренний голос кричал: нужно уносить ноги как можно быстрее. Но они её совсем не слушались.

— Что-нибудь закажете? — спросил бармен, открыто и мило улыбаясь.

— Да, воды, пожалуйста, — взволнованно ответила Тома.

— Хорошо.

Молодой человек направился к барной стойке. Тома решила довериться остаткам разума и покинуть это странное место. Не медля ни секунды, бросилась к входной двери. Добежав, со всей силы толкнула стеклянную дверь.

— Ай! — вскрикнула она, ощутив дикую жгучую боль.

Руки были обожжены.

— Господи, что это? — закричала она ещё громче.

— Не сопротивляйтесь, будет только хуже, — спокойно произнёс бармен.

Налив воды в прозрачный стакан, он уже направлялся к ней.

— Что это? Почему двери не открываются? — всхлипывая, Тома дула на обожжённые руки, пытаясь облегчить боль. Никогда она не чувствовала такой адской боли.

— Это неизбежность. Я такое вижу постоянно, поверьте. Давайте я помогу. Покажите руки.

Тома послушно развернула ладони вверх. Молодой человек неторопливо отпил воды из стакана и протянул его Томе.

— Пейте.

— Не буду… вы из него только что пили, — растерянно ответила она.

— Ну как хотите. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего, — ухмыльнулся бармен.

Через стеклянную дверь Тома увидела снующих по коридору людей.

— Кто-нибудь! Помогите!

Но люди проходили мимо, не замечая её.

— Помогите мне! — забыв о боли, она снова толкнула дверь. И вновь руку опалило огнём.

— Они вас не слышат, — сказал бармен.

Тома резко повернулась к нему.

— Как это? Что за чертовщина здесь происходит?

— Вы молчите. Всё время. Разве вас всё устраивает? Вы ждёте помощи, но не смеете попросить. При этом умудряетесь отказываться. Ну, тащите всё дальше — вам не привыкать.

— Что вы несёте? Кто вы?

— Я бармен в этом уютном кафе, я же говорил, — весело ответил молодой человек. — Тома, вам точно сейчас нужна моя помощь. Пейте.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — испуганно произнесла Тома.

Бармен хитро улыбнулся.

— Слишком много вопросов, слишком… А по сути — вы всё ещё громко молчите. Последний раз предлагаю: пейте.

— Нет. Вы что-то подмешали в стакан, раз так настойчиво предлагаете.

— Кто же вас так обидел?

Бармен сделал пару глотков и прыснул струёй воды прямо в лицо Томе. Мокрая, ошарашенная, она стояла, не смея шевельнуться.

— Простите, — бармен внимательно смотрел на неё и, казалось, чего-то ждал. Ждал живой реакции: крика, оскорблений, возмущения, пощёчины, плача — хоть чего-то, что сказало бы: получилось.

Но Тома просто молча прошла мимо него к окну. Остановилась, сняла туфли, взяла одну в руку.

— Я знал, что вы не решитесь, — проговорил бармен, подходя ближе. — Сколько вам? Сорок? Сорок пять?

— Я так плохо выгляжу? — без капли возмущения прошептала она.

— Мне тридцать четыре… будет завтра…

— Нет, это я так чтобы вас в чувство привести. Не получилось, похоже. В общем, если будете продолжать в том же духе, загоните себя намного раньше, чем вам стукнет те самые «за сорок».

— Что же мне делать? — спросила Тома без капли надежды услышать что-то важное.

— Прислушайтесь к себе. Внутри вас уже есть ответы на все вопросы. Услышите себя — придут и внешние изменения. И кстати, вот это вам просили передать.

Бармен протянул Томе сложенный пополам лист бумаги. Красными от ожогов пальцами она медленно раскрыла его и прочитала, чуть шевеля губами: «Уважаемая Тамара Николаевна, коллектив компании „Рога и копыта“ сердечно поздравляет вас с Днём рождения. Пусть эта путёвка станет вашим проводником в новую жизнь. Хорошего отдыха. ПП».

Дочитав, Тома подняла глаза и вопросительно посмотрела на бармена.

— Путёвка?

— Ага, — бармен протянул Томе невскрытый конверт. — Только не вскрывайте сейчас. Не время.

Не обращая на него внимания, Тома уставилась в окно. Солнце повисло над домами и, казалось, обжигало всё вокруг диким закатным пламенем. На долю секунды она даже подумала: это не солнце, а картинка. Точно — всё это декорации. Или розыгрыш коллег ко дню рождения.

— Спасибо, — сказала Тома, по-прежнему не глядя на бармена.

И в тот же миг со всей силы бросила туфельку в шикарное панорамное окно. Послышался звон — будто стекло разбилось. Но разбитого стекла нигде не было.

— Очень хорошо, — с улыбкой сказал бармен.

Приободрённая, Тома бросила в окно вторую туфельку и с удивлением отметила, что получает от этого удовольствие.

— Посуду? — подзадорил её бармен.

— Да, — коротко ответила она.

Одним движением он выкатил целую тележку: фужеры, бокалы, рюмки, тарелки. Всё из чистого прозрачного стекла. Тому накрыло странным, давно забытым чувством. Азарт. Бармен взял две тарелки и участливо протянул ей. В тот же миг они полетели в окно. За ними — рюмки, кувшин, фужеры. Тома поймала кураж и уже не собиралась останавливаться.

— Восхитительно! Ещё! Смелей! — подбадривал бармен.

— Да, чёрт возьми! — закричала Тома.

— Поосторожнее с такими заявками, Тома, вам ещё детей поднимать на ноги! — съерничал он.

— Когда это проклятое окно уже разобьётся! — с досадой крикнула она, бросая очередной бокал.

— Всему своё время. Вы же терпеливая девочка, — иронизировал бармен.

— Всё бесполезно, — хмыкнула Тома. — Дело — дрянь.

— Вы уже и ругаться умеете. Вам, наверное, говорили, что вы очень способная ученица? — произнёс бармен.

— Да, только толку-то, — с сарказмом ответила Тома. — Все мои способности и старания канули в лету.

— А, давайте за это выпьем! — неожиданно предложил бармен.

Он достал из маленького ведёрка, наполненного льдом, красивую бутылку игристого вина. Тома тем временем собиралась разбить последние бокалы.

— Оставьте парочку бокалов, Том, — засмеялся бармен.

Тома смутилась: запал потихоньку проходил, и она начала осознавать всё безумие происходящего в этом кафе. Бармен аккуратно разлил вино в бокалы и протянул один из них Томе.

— Надеюсь, хоть вино здесь настоящее, — Тома недоверчиво взяла бокал, поднесла к носу.

Вино пахло вином.

— Всё может быть, и быть не может! — весело процитировал бармен.

Тома пригубила бокал. Бармен держал свой нетронутым и внимательно смотрел на неё.

— Почему вы не пьёте? — спросила Тома.

— Потому что это ваша чаша. Испить её нужно вам. До дна.

Тома послушно допила вино. В её глазах читалась безнадёга. Оставалось только играть в эту странную игру — что ещё она могла? Бармен поставил бокал на опустевшую тележку. Неожиданно в кафе заиграла музыка. Тома вздрогнула. Бармен протянул ей руку, приглашая на танец.

— Я не… — начала было Тома.

— Вы же раньше занимались танцами. Тело всё вспомнит.

— Туфли… — сопротивляясь, проговорила она, озираясь на груду разбитой посуды.

— Доверьтесь мне, — он всё ещё протягивал руку.

Прикрыв глаза, ожидая, что осколки вопьются в ноги, она сделала первый шаг. Послышался хруст стекла. Тома замерла, прислушиваясь к ощущениям. Боли не было.

Открыла глаза. Крови тоже не было. Бармен крепко держал её за руки и участливо смотрел.

— Ничего себе… — только и смогла произнести она.

— Классно, правда? — улыбнулся он.

— Неужели так можно?

— Можно всё! — уверенно прошептал бармен. — Всё!

Закрыв глаза, Тома отдалась музыке.

— Кто ты? Почему я тебе верю? — прошептала она.

— Не сейчас, — так же шёпотом ответил он. — Слушайте себя.

Они танцевали медленную румбу. Тело Томы действительно всё вспомнило — будто и не было этих долгих десяти лет. Именно столько она не занималась танцами профессионально. Да и никак вообще не занималась. Мужу это было неинтересно, к тому же его почти никогда не было рядом.

Тома, порой, сама удивлялась: как это она умудрилась в череде его бесконечных командировок родить двоих детей? С рождения дети всегда с ней, на ней, около неё. Какие уж тут танцы — выспаться бы успеть хоть иногда.

— Тома, кто вы сейчас? — тихо, на ухо, прошептал бармен.

— Я словно птица, — не задумываясь, ответила она. — Я живая.

Музыка затихла. Они остановились.

— Вам пора, — улыбнулся он. — Идёмте.

Молодой человек подвёл Тому к одной из запасных дверей — через такие обычно заходил персонал.

— Не забудьте конверт, — бармен снова достал откуда-то тот самый белый конверт.

Взяв конверт, Тома неуверенно посмотрела на массивную дубовую дверь, ведущую в неизвестность.

— Можно?

— Удачи, — кивнул бармен, не сдвинувшись с места.

— Спасибо, — улыбнулась Тома.

Она повернула ручку, осторожно приоткрыла дверь и сделала несколько шагов.

6

Тома очутилась в узком, слабо освещённом коридоре. Пол был покрыт чёрным кафелем. Вдоль стен, по обе стороны, стояли белые вазоны с белыми розами.

Дверь совсем не казалась ни массивной, ни дубовой. Обычная чёрная дверь — в цвет стен. Тома машинально прикрыла её, как обычно делают, заходя в помещение. Но уже через несколько мгновений, оглядев пространство, ей захотелось рвануть обратно в кафе.

Да, там творилось что-то странное. Но там она могла танцевать. Чувствовать себя лёгкой, живой. Тома прильнула спиной к двери, пытаясь нащупать ручку — чтобы убежать из этого жуткого коридора, напоминающего тоннель в подземелье. Но ручки не было.

Она повернулась лицом к двери и с ужасом поняла: ручки нет вовсе. Никогда не было. Взволнованно начала искать края — но дверь будто срослась со стеной, прекратила существование. Тома медленно сползла спиной по стене на пол. Оказавшись на холодном кафеле, обхватила колени руками и закрыла глаза. Где-то глубоко внутри ещё теплилась надежда: откроет глаза — и не будет больше этого гнетущего коридора, этих идеальных, наверняка ненастоящих роз. Ничего не будет.

Так, а что же тогда будет? — подумала она. — Пусть будет моя прежняя жизнь… Хотя разве может быть уже, как прежде?

Тома открыла глаза. Она по-прежнему сидела у двери. Коридор ей казался каким-то бесконечным и пугающим своей неизвестностью и тишиной. Страх постепенно захватывал всю ее: от кончиков пальцев босых ног, до разума.

Неожиданно где-то вдалеке тишину разрезал резкий скрип — скорее даже скрежет. Где-то она уже слышала эти звуки. Где? Скрежет затих. За ним последовал приглушённый, спокойный стук, похожий на… Лифт, — осенило Тому. Точно, лифт. Кто там? — страх прокрался в сердце. Послышался звук открывающихся дверей. Тома почувствовала резкий холод, подступающий по полу. Он окутал ноги и поднимался выше. Если сидеть тут — замёрзну, — инстинкт выживания заставил её подняться.

Да, я боюсь! Боюсь, чёрт возьми! Боюсь темноты, боюсь высоты, боюсь лифтов, боюсь совершать ошибки, боюсь не быть любимой, боюсь… умереть и больше никогда не увидеть своих детей. Боюсь за них каждый день, каждую минуту… Что будет с ними, если…

Страшная мысль прокралась в её душу.

Надо идти.

Тома зашагала вдоль коридора. Сначала медленно, прощупывая сантиметр за сантиметром. Но каждый шаг становился увереннее, спокойнее. Дрожь, разлитая по телу, стихала. Вазонов в этом бесконечном коридоре было несметное множество. Розы — необыкновенные, манящие. Ей захотелось вдохнуть их аромат.

— Сколько же их тут! Как в оранжерее. Или как цветы в последний путь, — ужаснувшись собственной мысли, произнесла Тома. — Такие же красивые и обречённые быть неувиденными теми, кому предназначены.

Она наклонилась над бутоном.

— Действительно, розы. Какая красота! — прошептала Тома и, не задумываясь, инстинктивно потрогала бутон, только что одаривший её ароматом. — Ай!

Прекрасный бутон обжёг ей пальцы и, превратившись в пепел, рассыпался на соседние бутоны. В тот же миг цветы, осыпанные пеплом, начали чернеть и рассыпаться. За несколько секунд вазон с розами превратился в вазон с пеплом. Следом — один за другим — рассыпались розы в остальных вазонах.

Тома отпрянула в ужасе. В голове эхом раздавался голос мужа: Эти белые розы для тебя.

Беги! — прошептал внутренний голос. Как часто он уже подавал ей такие команды:

Этот тип, идущий позади тебя, слишком подозрителен — беги.

Эта работа слишком сложная, у тебя не хватит компетенций — беги.

Этот мужчина не для тебя, не будь дурой — беги.

Это слишком больно, чтобы переживать — беги.

Ты думаешь, им нужна твоя помощь? Ты же слабая. Поможет кто-нибудь другой — беги…

И Тома убегала. Всегда. От страха, от несбывшихся ожиданий, от своих чувств, от самой себя. Сейчас она побежала вновь: не оглядываясь, вперёд по длинному, гнетущему коридору. Казалось, ему нет ни конца ни края.

Пробежав минут пять, остановилась перевести дух. Глубоко дыша, обернулась — и не увидела ни цветов, ни вазонов с пеплом. Не было даже света — лишь сплошной мрак. Впереди же по-прежнему тускло горел свет, и стояли всё те же вазоны с белыми розами. Они увядали и рассыпались за считанные секунды. Тома помрачнела.

Всё зря. Беги — не беги, результат тот же. Ничего себе путёвка в новую жизнь!

Томе неистово захотелось выругаться — что было на неё совсем не похоже. Сама тактичность, сама правильность. Хорошие девочки так себя не ведут — этот урок она усвоила ещё в детстве. И старалась быть прилежной во всём.

Она нащупала в кармане платья конверт — тот самый, что вручил молодой бармен из кафе. Что в нём? Бармен сказал: подарок от коллектива и лично от босса. Тома поспешно раскрыла конверт. Внутри — сертификат-путёвка в оздоровительный санаторий. Обещающий восстановить и вернуть к жизни любого.

— Ковчег Тишины, — прочитала Тома так тихо, что испугалась собственного голоса.

Впереди послышались чьи-то неустойчивые шаги. С замиранием сердца Тома вглядывалась в темноту коридора. Свет стал ещё более тусклым — разглядеть что-то было невозможно. Она пошарила рукой в кармане в надежде найти очки. Очки, разумеется, остались на работе. Взяла с собой только телефон и отчёт. Телефон? Где мой телефон? — заволновалась она ещё сильнее. Телефоны так прочно вошли в жизнь, что их отсутствие подобно катастрофе. Потеряешь гаджет — и вот ты уже выбыл из инфопространства, потерял ресурсы, время, деньги, контакты. В запущенном случае можно и самому потеряться.

Вдали показался силуэт. Женщина. Даже издалека было заметно, как она устала: медленный шаг, шаркающая походка, опущенные руки и голова. Периодически она останавливалась, опиралась о стену, переводила дух — и с неимоверным усилием шла дальше. За собой, как неподъёмную поклажу, волочила небольшой кожаный чемодан.

Тома остановилась. Она никак не ожидала встретить кого-то в этом коридоре странствий. Хотя теперь, бесспорно, появилась надежда: ведь эта женщина откуда-то идёт!

Она осторожно двинулась вперёд. Чем ближе подходила к незнакомке, тем больше «узнавала» её. Худая, измученная, босая. В изрядно поношенном, грязно-сером костюме (когда-то, видимо, белом). Длинные растрёпанные волосы с проблесками седины — но всё ещё сохранившие золотой оттенок. Губы шевелились, она что-то бормотала не переставая.

Тому накрыло странным чувством — похожим на дежавю. Между ними оставалось несколько метров, и женщина снова остановилась, прислонившись к стене. Теперь Тома могла разглядеть её лучше. На первый взгляд — лет пятьдесят. Ещё видны остатки былой, дерзкой красоты: миловидные черты лица. Кожа — неестественно белая, с синюшным оттенком, как у фарфоровой куклы. Глубокие морщины на лбу, множество мелких — под глазами и в уголках губ. Руки и ноги в ссадинах и кровоподтёках.

— Извините, — наконец осмелев, спросила Тома. — Вы не подскажете, как пройти к Ковчегу Тишины?

Женщина вздрогнула и впервые за всё это время подняла голову, посмотрела вперёд, слегка прищурившись. Чемодан выскользнул из её руки. Всё содержимое бесшумно вывалилось на пол коридора. Губы женщины затряслись — она явно пыталась что-то сказать. По щеке потекла слеза. Тома шагнула навстречу, надеясь расслышать ответ. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Томе показалось — целую вечность. В глазах женщины она прочитала неимоверную боль, отчаяние, безысходность — и крохотный отблеск надежды, обращённый к ней.

— Я не смогла, — прошептала женщина, глядя на Тому.

И, снова опустив голову, прошла мимо, по-прежнему бормоча еле слышно: «Я не смогла… не смогла…»

— Вы забыли чемодан! — крикнула Тома вслед незнакомке.

Но она не обернулась. Женский силуэт постепенно ускользал в темноте коридора.

Что она хотела мне сказать? В её взгляде было столько мольбы, — размышляла Тома, глядя вслед незнакомке. Она подошла к чемодану и застыла. В изрядно поношенном чемодане женщина несла всё самое дорогое: любимые игрушки своих детей, красивое вечернее платье, фотографию, шкатулку. Тома присела на колени перед раскрытым чемоданом и трясущейся рукой потянулась к розовой плюшевой единорожке. Будто в забытьи застонала и заговорила — заговорила так, будто в этом коридоре её кто-то мог слышать и слушать.

— Кирочка так любила эту единорожку. А вот и пятнышко на копытце, которое она нарисовала. Сказала, что поставила отметку — и теперь единорожка навсегда останется особенной и неповторимой.

Тома улыбнулась, покрутив на пальце обрезанный хвост единорожки.

— Кирочка хотела стать парикмахером, и единорожке повезло быть её первой моделью.

Она положила единорожку на пол и взяла в руки небольшую фигурку футболиста — очень похожую на одного известного игрока.

— Кирюша всюду с собой брал эту фигурку. Вставал и засыпал с мыслью стать крутым спортсменом, футболистом… Отец из очередной командировки привёз. Вот счастье-то было. Пожалуй, после этого Кирюша ни одному подарку так не радовался. А когда папа возвращался, Кирюша — такой сильный мой мальчик — стискивал губы, чтобы не заплакать от радости. А потом они вместе смотрели запись очередного суперматча.

Тома положила фигурку рядом с единорожкой и дотронулась до платья. Красное, шелковое, с этикеткой.

— То самое, которое муж подарил на первую годовщину свадьбы. Так и не случилось выгулять, — хмыкнула Тома. — Да и не по размеру уже, после двух родов.

Присмотрелась к этикетке.

— Сорок второй размер… Жаль, красивое было. Потускнело с годами. Многое потускнело, — печально произнесла она и взяла в руки шкатулку.

Шкатулка была самая обычная: ни узоров, ни украшений. Скромная, белая, с ключиком сбоку. Тома открыла её. Тут же заиграла мелодия, и фигурка девушки-танцовщицы задвигалась в такт. Тома улыбалась.

Подарок от мамы на десятилетие. После первой победы в танцевальном конкурсе. «Мечтай смелее», — говорила она… Только мечты и остались. Смелости не хватило.

Шкатулка заняла своё место рядом с остальными вещами. Тома взяла в руки фотографию. На неё смотрела счастливая семья: муж, жена, шестилетний сын и младенец в розовом слипике.

В то же мгновение все памятные вещи начали таять — будто изо льда. Тома смотрела с ужасом. Вот здесь, сейчас — всё, что так дорого и ценно, на глазах превращается в небольшую мокрую лужицу. По щеке Томы покатилась слеза.

Вот и всё. Нет воспоминаний. Нет ничего дорогого сердцу. Есть ты и этот нескончаемый чёрный коридор скитаний…

— Мамочка, поиграй со мной! — Тома услышала до боли знакомый голос своей дочки.

Она вскочила на ноги и, озираясь по сторонам, попыталась разглядеть сквозь коридорный полумрак дочь.

— Кира? Ты где? Доченька?

— Мам, я не хотел, он первый начал драться, — Тома услышала голос сына.

— Кирилл?

В этой одуряющей пустоте коридора раздался заливистый смех дочери. Вначале смех был звонким и ласковым, а потом превратился в какой-то старушечий.

— Кто здесь? — испуганно спросила Тома.

— Мам, пойдем! Вот дверь! — вновь услышала она голос дочки.

— Дверь? — Тома пошла на голос.

— Вот, тут! — засмеялся голос дочки.

И на самом деле в стене была дверь. Серая деревянная дверь. Всё в ней было обычное, кроме двух моментов: на двери — надпись «ДОМ» и висел серебристый замочек в виде сердца. Каждый хотя бы раз в жизни видел такие замочки — ими обычно обвешаны мостики, мосты, иногда какие-то архитектурные композиции близ ЗАГСов. В этом чертовом бесконечном коридоре была дверь?! Тома дернула за ручку. Дверь не открывалась. Замок же, правда… Где-то должен быть ключ, наверное.