Бесплатный фрагмент - Гримуар Безумца

Пролог: Совет

Большой зал храма Лунного Лика был полон не светом, а тенями. Высокие витражные окна изображали сцены из мифов, но солнце падало под таким углом, что окрашивало всё в глубокие, мрачные тона: кроваво-красный, тёмно-синий, густой фиолетовый.

В центре зала, за столом из чёрного дерева, сидели трое: седовласый настоятель Элрон, его лицо — сеть морщин мудрости и усталости; магистр Вейра, глава Гильдии Колдунов, чьи острые, как бритва, черты и холодные глаза выдавали чистокровную дроу; и лорд-командующий стражи, могучий тифлинг в латной кирасе.

— У нас неприятные новости, — голос Элрона был сухим, как осенний лист.

Командующий начал без предисловий:

— На границе, у Дымящихся руин, пропал караван. Не разграблен — исчез. Люди, грузы, стражи. Осталось только… впечатление. Как будто их стёрли с холста. Наши соглядатаи Пепельного Взора чувствуют остаточные следы неестественной магии.

Вейра подняла тонкую бровь. Её пальцы, украшенные кольцами с тёмными камнями, барабанили по столу.

— Следы напоминают планарные разрывы. Но слишком аккуратные. Целенаправленные. Кто-то экспериментирует с тканями реальности у наших границ. И делает это со знанием дела, доступным лишь посвящённым в высшие тайны.

Её взгляд, тяжёлый и подозрительный, упал на дверь, за которой остался ждать вызова жрец Меридиан.

— Твои «Янтарные Часовые», — сказала она, обращаясь к пустоте, будто он уже стоял перед ней. — Твой проект должен был отслеживать подобные аномалии. Почему мы узнаём об этом постфактум?

Элрон поморщился.

— Проект ослаблен на пятьдесят процентов, магистр. Без доступа к кристаллическим матрицам вашей гильдии он остаётся чертежом на бумаге.

— Усиление Лунного Лика на границах многие воспримут как подготовку к экспансии, — отрезала Вейра. — Ты предлагаешь зажечь факел в пороховом погребе, Элрон.

— Я предлагаю дать нам глаза, чтобы увидеть искру, прежде чем она упадёт в порох.

Настоятель и магистр обменялись взглядами — долгими, тяжёлыми, как два хищника, делящие одну тушу.

— Мы разберёмся, — сказала наконец Вейра, и в её голосе прозвучала окончательная, не терпящая возражений сталь. — Мои люди уже на месте. А ваш жрец… пусть занимается духовными делами. Политика планарных границ — игра для тех, кто готов платить по её счетам. И счёт всегда выставляется кровью.

Она поднялась, кивнула командующему и вышла, не дожидаясь ответа.

Элрон остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Его лицо было неподвижно, но в глазах застыла усталость человека, который слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие разговоры.

— Позовите Меридиана, — тихо сказал он. — Скажите, что у нас для него поручение.

Глава 1. Серебряные

Свет Луны был холодным, как лезвие ножа, приставленное к горлу зимней ночи. Но для Меридиана он всегда горел внутренним теплом. Особенно здесь, в его личной келье в самом сердце храмового квартала. Воздух пах воском, старым пергаментом и сушёными травами — запах дома, запах веры, запах жизни, которую он выбрал сам.

Он поправил серебряную брошь на груди — стилизованный полумесяц, переплетённый с ветвью кипариса, символ Лунного Лика. Движение было привычным, почти рефлекторным, как вздох. Брошь чуть нагрелась от тепла его пальцев — или ему только показалось?

Сегодняшний ритуал был важен. Не только для прихожанки, дрожавшей у алтаря — молодой девушки-тифлинга с потухшим взглядом, потерявшей ребёнка. Но и для него самого. Каждое такое действо было напоминанием: его магия — не просто сила, вызубренная по пыльным фолиантам. Она — мост. Между болью и утешением. Между этим миром и тихим, мудрым светом его богини.

— Луна видит твою боль, сестра, — его голос, низкий и спокойный, заполнил тишину часовни. — Она не стирает память. Она даёт силу нести её, не ломаясь.

Он протянул руки, и между его ладонями и головой скорбящей матери возникло мягкое, серебристое сияние. Не ослепительное — умиротворяющее. В нём танцевали пылинки, похожие на звёздную пыль. Женщина задышала глубже, сжатые кулаки разжались. Слёзы текли по её щекам, но теперь это были слёзы облегчения, а не отчаяния.

Ритуал занял не больше четверти часа. Когда сияние рассеялось, женщина поклонилась в ноги.

— Спасибо, достопочтенный жрец. Я… я чувствую, будто камень с души сдвинулся.

— Камень никуда не делся, — мягко сказал Меридиан, помогая ей встать. — Но теперь ты знаешь, что можешь нести его. Иди с миром.

Проводив её взглядом, он вздохнул. Усталость, сладкая и знакомая, лёгкой тяжестью опустилась на плечи. Каждый раз после серьёзного ритуала он чувствовал себя пустым сосудом, который богиня медленно наполняла обратно тишиной и покоем. Сегодня наполнение шло медленнее обычного. Или это только казалось?

Он повернулся к окну, но взгляд его упал не на двор, а на полку с древними фолиантами. На один, в потёртом синем переплёте — «Генеалогия и атрибуты малых лунных ликов». Уголки его губ дрогнули. Неделю назад он готовился к сложной проповеди, листал этот том в поисках цитаты… и наткнулся на страницу, испещрённую не церковными вензелями, а детскими каракулями. Чёрными чернилами, его же пером, но явно не его рукой было выведено: «МЕРИДИАН — ЗАНУДА».

Он тогда рассмеялся так неожиданно и громко, что испуганный послушник заглянул в келью. Этот смех, этот взрыв чистой, бессмысленной радости среди пыльных текстов и восковой серьёзности — вот что было его настоящим алтарём. Не холодный свет Луны, а тёплое, живое солнце Арисы.

Их отношения были… сложной молитвой. Он — жрец из небогатого, но уважаемого рода Лунного Лика. Она — дочь правящего Архонта, наследница престола, к тому же ученица в вопросах веры. Формально — его подопечная. Неформально — единственный человек, перед которым он позволял себе быть не «достопочтенным», а просто Мери. Уставшим. Злым. Смешным. Влюблённым.

Их союз видели по-разному: одни — как романтическую поэму, знак примирения старой аристократии и духовной власти. Другие — как опасный прецедент, угрозу хрупкому балансу между Лунным Ликом и практичными, могущественными Колдунами Пепельного Взора. Сам Меридиан старался не думать о политике. Ему хватало того, что она приходила к нему в библиотеку под вечер, садилась на подоконник и жаловалась на Совет, а он делал вид, что слушает, но на самом деле просто считал морщинки у её глаз, появлявшиеся, когда она злилась.

Меридиан откинул со лба прядь чёрных волос, касаясь основания одного из рогов — короткого, закрученного внутрь, отмеченного ритуальными насечками. Каждая насечка — год служения. Десять. Десять лет он прожил в этой келье, и ни разу не пожалел. До сегодняшнего утра.

Его размышления прервал тихий скрип двери.

— Жрец Меридиан? — в келью заглянул молодой послушник, его глаза блестели от волнения. — Вас требует к себе настоятель. Немедленно.

— Что-то случилось?

— Не знаю, достопочтенный. Он сказал — немедленно.

Тон не предвещал ничего хорошего. Меридиан кивнул, накинул поверх ритуальных одежд серый дорожный плащ — формальность, но важная. Выходя, он бросил последний взгляд на алтарь с серебряным диском Луны. Дай мне мудрости, — мысленно помолился он. И терпения. Особенно терпения.

Настоятель Элрон ждал его не в Большом зале, а в малой приёмной — узкой комнате с одним окном, выходящим на внутренний двор. Старик сидел за столом, его лицо было непроницаемо, как каменная маска, но Меридиан, знавший его десять лет, увидел в складках губ усталость, которую обычно скрывали за ритуальной серьёзностью.

— Отец, — Меридиан поклонился. — Вы хотели меня видеть?

— Меридиан, — Элрон поднял глаза. В них не было гнева. Было что-то похожее на вину. — Принцесса Ариса ждёт тебя в западной библиотеке. У неё… вопросы по теогонии. Будь любезен, удели ей время.

Меридиан замер. Только-только он думал о ней — и вот пожалуйста. Совпадение? Или богиня решила подшутить?

— Отец, а как же… — он запнулся, подбирая слова. — Совет? По поводу каравана. Проект «Часовых»…

— О текущих делах мы позаботимся, — перебил Элрон, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую Меридиан слышал только в моменты, когда старик принимал окончательное, неудобное решение. — Твоё дело сейчас — быть рядом с ней. Это не просьба. Мне нужно чтобы ты был там.

— Но…

— Меридиан. — Элрон посмотрел на него в упор. — Я знаю, что ты умён. Знаю, что ты видишь дальше, чем другие. И знаю, что ты любишь её. Этого достаточно. Иди.

Меридиан поклонился, коротко и резко, и вышел. В коридоре он остановился, прислонившись к холодной стене, и закрыл глаза. Отстранение. Красивое, почти нежное, но отстранение. Его отсылают к невесте, как нашкодившего щенка, пока взрослые решают важные вопросы. Унижение обожгло его, как кислота. Но спорить с Элроном было бесполезно. Старик никогда не менял решений.

Он выпрямился и направился в библиотеку.

Ариса стояла у высокого окна, залитая косым вечерним светом, который делал её серебристые волосы почти невесомыми. На ней было простое тёмное платье — без украшений, без вышивки, только тонкий серебряный ободок на голове. Она выглядела как статуя, которую забыли освятить. И в этой недосказанности было что-то тревожное.

— Мери, — сказала она, не оборачиваясь, когда он закрыл тяжёлую дверь. — Они напуганы.

— Не они. Вейра. Элрон боится её, — отозвался Меридиан, приближаясь к окну. — Они похоронили «Часовых». Навсегда. Я чувствую это.

Ариса наконец повернулась к нему. В её сиреневых глазах была усталость, которую он раньше не замечал. Не физическая — душевная. Та, что появляется, когда слишком долго носишь маску.

— Отец болен. Не естественной болезнью. Его травят. Медленно, умно, без следов. — Она сделала шаг к нему, понизив голос до шёпота. — Совет раскалывается, как весенний лёд. Вейра уже контролирует троих из девяти. Ещё двое колеблются. Если она получит большинство…

— То «Янтарные Часовые» закроют окончательно. И не только их.

Она кивнула.

— Твой проект был последним, что удерживало равновесие. Шансом для Лика доказать, что мы можем защищать границы без помощи Колдунов. Теперь этого шанса нет. По крайней мере, официально.

— Что значит «официально»?

Ариса вдруг коснулась его руки. Её пальцы были холодными — слишком холодными для летнего вечера.

— Это значит, что я собираюсь играть не по их правилам. Но для этого мне нужно, чтобы ты был в безопасности. Чтобы они не могли использовать тебя как рычаг давления на меня.

— Использовать меня? — Меридиан почувствовал, как в груди поднимается глухая злость. — Я не пешка, Ариса.

— Ты — моё слабое место, — сказала она тихо и горько. — И все об этом знают. Поэтому, пожалуйста… будь осторожен сегодня. И завтра. И послезавтра. Пока я не разберусь с этим.

Он хотел возразить, поспорить, сказать, что сам может постоять за себя. Но в её взгляде была такая тревожная нежность, что слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул.

— Я всегда осторожен.

— Враньё, — она слабо улыбнулась, и на мгновение в её глазах мелькнула прежняя, живая Ариса — та, что писала дурацкие записки в его книгах. — Помнишь, как ты полез в архивные катакомбы за той книгой по древним печатям? Без факела, без карты, с одним только священным амулетом? И сломал палец о камень?

— Это была необходимая академическая экспедиция, — с достоинством сказал он, но уголки его губ дрогнули.

— Экспедиция. Конечно. — Она отпустила его руку. — Иди.

— Ариса…

— Иди, Мери. Пожалуйста.

Он вышел из библиотеки с тяжёлым чувством в груди. Её слова висели в воздухе предостережением. Будь осторожен. Но как быть осторожным, когда твой мир медленно рушится, а единственный человек, ради которого стоит жить, просит тебя просто сидеть и ничего не делать?

Ночь в храмовом квартале была не тихой, а напряжённой. Тишину нарушали не крики сов или шелест листьев, а далёкий, мерный шаг патрулей стражи, скрип флюгеров на шпилях и подспудный гул магических генераторов, питающих защитные барьеры района. Меридиан сидел в своей келье-кабинете, развернув карту подземелий. Проклятый проект «Янтарных Часовых». Он не мог отпустить его.

Это была не просто идея. Это была правильная, красивая, элегантная идея. Сеть пассивных сенсоров, питаемых фоновой магией лунного света, способных засечь малейшие искажения в ткани реальности. Предупредить о разрыве до того, как он откроется. Спасти жизни. Тысячи жизней.

Он нашёл место для испытаний. Заброшенный склеп в северо-восточной части подземной сети, прямо под старым кладбищем лунных жрецов. Идеально. Уединённо, геомагнитные помехи от могильных плит могли даже помочь стабилизировать малый планарный резонатор. Он уже набросал список необходимого: три кварцевых фокусирующих кристалла (можно раздобыть в лаборатории алхимии под благовидным предлогом), серебряная проводящая нить (у него был запас), и главное — ядро. Маленький, нестабилизированный осколок астрального камня.

Вот это было проблемой. Такие вещи строго учтены и хранятся в сейфах под контролем Гильдии Колдунов.

Меридиан откинулся на спинке стула, потирая переносицу. Значит, придётся искать обходной путь. Может, на чёрном рынке? Рискованно. Или… синтезировать самому? Теоретически возможно, но для этого нужен доступ к реактору с чистым потоком эфирной энергии. Который тоже контролировали Колдуны.

Круг замыкался.

Он уставился на пламя свечи. Колеблющийся огонь отражался в его глазах, и на мгновение ему показалось, что свет стал чуть серебристее, чуть холоднее — будто Луна смотрит на него прямо через пламя. Ты тоже чувствуешь, что грядёт? — мысленно спросил он. Ответа не было. Только тишина. И гул. Тот самый гул, который он всегда считал фоновым шумом города. Но сегодня он звучал иначе. Настойчивее.

Его размышления прервал тихий, но настойчивый стук в дверь. Не в парадную, а в служебную, что вела прямо в коридор для прислуги. Странно. В такой час… и никто из послушников не предупредил.

— Войдите, — сказал Меридиан, насторожённо следя за дверью.

Дверь открылась, и в проёме возникла фигура. Дроу. Высокий, худой, одетый в дорогие, но потрёпанные дорожные одежды из тёмно-зелёного бархата. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но Меридиан разглядел острый подбородок и шрам, пересекающий верхнюю губу. Незнакомец держался с неестественной неподвижностью — будто манекен, забытый в позе ожидания.

— Меридиан? — голос был хриплым, будто не использовался долгое время. В нём не было интонации. Совсем. Как у чтеца, зачитывающего чужой текст.

— Я. Кто вы и что вам нужно?

— Меня зовут Гаррик. Я из дальних земель. Мне нужно передать вам послание. Конфиденциальное. — Он сделал шаг вперёд, и дверь сама собой тихо закрылась за его спиной.

Тревога, острая и холодная, кольнула Меридиана под ложечкой. Он не почувствовал от этого Гаррика ни магии Колдунов, ни благоговения простого прихожанина. Была лишь пустота. И запах. Слабый, едва уловимый запах озона и влажной земли. Тот самый запах, что, по докладам, витал в воздухе после исчезновения каравана у Дымящихся руин.

— От кого послание? — Меридиан медленно поднялся. Его рука легла на край стола, где в ящике лежал ритуальный кинжал.

— От тех, кто разделяет вашу… озабоченность, — Гаррик говорил монотонно, будто заученный текст. — Караван был не случаен. Это был сигнал. Проверка границ. Те, кто стоит за этим, уже здесь. В городе. Они ищут слабые места. Ищут тех, чьи амбиции могут совпасть с их нуждами.

— О чём вы?

— О твоём проекте, жрец, — внезапно Гаррик перешёл на «ты», и его голос потерял последние признаки индивидуальности. Стал плоским, механическим. — «Янтарные Часовые». Изящная концепция. Но ты смотришь не туда. Ты хочешь ставить маяки снаружи, чтобы видеть угрозу извне. А что, если угроза уже внутри?

Меридиан похолодел. Это были его собственные мысли. Те самые, которые он боялся озвучить даже в молитве.

— Кто вы такой? — потребовал он, и в его голосе зазвучала сталь.

Гаррик медленно поднял руки и сбросил капюшон. Меридиан сдержал вздох отвращения. Лицо дроу было бледным, как у покойника, кожа — восковой и слишком гладкой. А глаза… глаза были полностью чёрными. Без белка, без зрачка. Они отражали пламя свечи двойными точками холодного, мёртвого света.

— Имя не имеет значения. Я — посланец. И предложение. — Губы шевельнулись, но не синхронно со словами, с едва заметным запаздыванием. — Ты ищешь силу, чтобы защитить свой мир? Мы дадим тебе силу. Не жалкие кристаллики и маяки. Прямой доступ к источнику. К самой ткани между мирами. В обмен на… сотрудничество.

Меридиан понял. Перед ним была не человек. Кукла. Марионетка, чьим разумом завладела внешняя сила. Те самые «они», что стёрли караван.

— Вы предлагаете мне предать свою веру и свой народ, — сказал он тихо, и его пальцы нащупали рукоять кинжала.

— Мы предлагаем эволюцию. Верность — понятие гибкое. Ты верен идее порядка? Или пыльной догме древней богини? Она не поможет тебе, когда врата распахнутся. А мы поможем. Мы уже здесь.

Гаррик сделал шаг вперёд.

Меридиан рванул ящик, выхватывая серебряный кинжал. Лезвие блеснуло в свете свечи.

— Не подходи! Силой Луны, я повелеваю тебе открыть свою истинную суть!

Он вложил в слова всю мощь своей веры. От кинжала должно было хлынуть серебряное пламя, разорвать любое очарование, изгнать любого паразита.

Но ничего не произошло.

Хуже — серебро почернело в его руке, будто покрылось мгновенной, ядовитой ржавчиной. По лезвию поползли тонкие, лиловые трещинки, испуская слабое шипение. А из куклы-Гаррика раздался сухой, щелкающий звук — смех.

— Видишь? Даже ЕЁ инструменты не властны над тем, что пришло. Ты уже в нашей паутине, жрец. Просто ещё не чувствуешь нитей.

И в этот момент Меридиан почувствовал. Не магией — чистым инстинктом. Опасность была не спереди. Она была сзади.

Он рванулся в сторону, но поздно.

Из тени за его креслом, из пятна черноты, которое он считал просто игрой света, выплыла вторая фигура. Такая же безликая, движущаяся с немыслимой, прерывистой скоростью — она возникала всё ближе рывками, будто реальность пропускала кадры. В её руке был не клинок из металла, а сгусток сгустившейся тьмы, вытянутый в острый, пульсирующий шип.

Меридиан успел лишь повернуть голову. Увидел пустые глазницы, увидел шип, направленный ему не в сердце, а в основание шеи — туда, где по древнейшим тайным учениям проходила лунная нить, связывающая душу с телом и с источником силы.

Ариса, — успела мелькнуть мысль.

Шип вошёл в плоть.

Боли не было. Был абсолютный, всепоглощающий холод. Холод, который не морозил кожу, а проникал внутрь, в самую суть его существа. Он почувствовал, как что-то рвётся. Не физическая плоть. Что-то тонкое, невидимое, но жизненно важное. Его связь с Луной — тот самый тихий, тёплый свет в глубине души — перерезали одним точным ударом.

Он не закричал. Воздух вырвался из лёгких беззвучным стоном. Он рухнул на колени, глядя на свои руки. Пальцы дёргались, пытаясь сложиться в священный знак полумесяца, но не слушались, будто чужие. В ушах стоял нарастающий белый шум.

Перед помутневшим взором фигура Гаррика наклонилась. Чёрные глаза-пустоты смотрели без интереса, как учёный смотрит на удавшийся эксперимент.

— Не смерть. Изгнание. Ты слишком ценен, чтобы убивать. Но слишком опасен, чтобы оставлять здесь. Посмотрим, как твоя теория работает на практике… по ту сторону.

Кукла подняла руку. В её ладони замерцал лиловый свет. Пространство вокруг Меридиана заколебалось. Каменные стены кельи поплыли, как в сильной жаре, цвета стекали вниз, как акварель. Воздух загудел низкой, невыносимой частотой.

Из разрыва хлынул туман. Не обычный, серый и влажный. Белый, плотный, безмолвный, абсолютно холодный. Он обрушился на Меридиана волной, пожирая знакомые образы: смех Арисы, свет алтаря, запах старого пергамента.

Последним, что он увидел в своём мире, была дверь его кельи, с силой распахнутая. На пороге, её силуэт вырезанный светом из коридора, стояла Ариса. Её лицо исказил ужас, рот открыт в беззвучном крике. Она рванулась вперёд, протянув к нему руки — и в её пальцах он мельком увидел что-то блестящее. Маленький серебряный колокольчик.

Их пальцы почти соприкоснулись.

Почти.

Глава 2. По ту сторону

Сначала был только шум. Гул, превратившийся в стук. Стук в висках. Стук сердца. Бум. Бум. Бум. Медленный, тяжёлый, как будто сердце билось не в груди, а где-то снаружи, в самой этой белизне.

Затем вернулось ощущение. Не тела — давления. Со всех сторон. Мягкого, упругого, тёплого и влажного. Он лежал на чём-то, что не было ни полом, ни землёй. Он был обёрнут, как в кокон, погребён заживо в чреве чего-то огромного и бессознательного.

Меридиан попытался пошевелиться. Конечности едва подчинялись, будто плыли в густом мёде. Он замахал руками, пытаясь разорвать пелену. Материя поддавалась, пружинила, но не рвалась. Она впускала его руки на пядь, а затем смыкалась вновь, ласково и неотвратимо.

Паника, острая и животная, сжала его горло. Он закричал. И наконец услышал себя — приглушённый, будто из-под толстого слоя ваты, собственный голос, полный чистого, незнакомого ужаса.

Где я? Что происходит? Ариса!

Слепо, отчаянно, он пополз. На ощупь. Всё вокруг было одинаковым: мягкое, тёплое, безликое, бесконечное. Он полз, задыхаясь в этой упругой белизне, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое и гладкое.

Кость. Длинная, тонкая, явно нечеловеческая, со странными суставными головками. Он отдернул руку, будто обжёгся. Пополз в другую сторону. Ещё кость. И ещё. Целый каркас какого-то существа, полупоглощённый той же белой субстанцией, будто это место медленно переваривало его.

Я в утробе какого-то существа. Или в его желудке.

Мысль была настолько чудовищной, что на мгновение парализовала. Потом инстинкт выживания, глухой и слепой, заставил его двигаться дальше. Он не знал, сколько полз — минуты, часы, дни? — пока белизна не стала редеть. Она расступилась перед ним, как завеса, неохотно, с влажным чмокающим звуком, и он выкатился на твёрдую, холодную и шершавую поверхность.

Камень.

Он лежал, раскинувшись, глотая воздух, который был холодным, влажным и пах пылью, плесенью, озоном после бури и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным. Он был в пещере. Стены её уходили вверх, теряясь в клубящемся тумане, который свисал с потолка, как гигантские мохнатые лёгкие, мерно пульсируя. Света не было. Но была свечесть — тусклая, серая, вечная, как предрассветные сумерки в мире, где рассвета не бывает.

Он попытался встать. Ноги подкосились. Он упал, ударившись коленом о камень. Боль была острой, реальной, ясной. Это было… хорошо. Это означало, что у него ещё есть тело. Что он ещё здесь, в каком-то «здесь».

Меридиан перевёл дыхание. Лёгкие саднило, будто он надышался дымом. Он провёл рукой по лицу — пальцы нащупали влажную, липкую корку на щеке. Кровь? Или что-то другое? Он посмотрел на свои ладони и замер.

Трещины.

Тонкие, тёмные, похожие на чернильные паутинки, они проступали на коже чуть ниже запястий, там, где раньше были лишь бледные прожилки вен. Они не кровоточили. Они просто… были. И слабо пульсировали, как будто под кожей текла не кровь, а что-то другое, густое и лиловое.

Он вспомнил шип. Холод. Разрыв.

Лунная нить перерезана.

Страх, притупившийся было, вернулся с новой силой. Он закрыл глаза и попытался обратиться внутрь, туда, где всегда жил тихий, тёплый свет — ответ богини на его молитвы, источник силы, утешения, уверенности. Раньше ему достаточно было просто закрыть глаза, чтобы почувствовать его. Сейчас он вглядывался в темноту под веками, как в пустой колодец, и не видел ничего.

Только гул. Тот самый гул, который он слышал перед изгнанием. Низкий, всепроникающий, ни на секунду не затихающий. Он шёл не извне — изнутри. Заполнял пустоту, оставшуюся после разрыва, как вода заполняет трещину в плотине.

— Не торопись, — раздался голос. Старый, низкий, с хрипотцой, которая звучала так, будто не использовалась веками.

Меридиан резко открыл глаза. Сердце пропустило удар.

У стены пещеры, на обломке скалы, сидел старик. Одетый в лохмотья когда-то богатой одежды — вышитый золотом камзол, теперь истлевший и покрытый плесенью. Его лицо было покрыто морщинами, глубокими, как ущелья, а седые, спутанные волосы падали на плечи. Но его глаза… они были ясными. Спокойными. И невероятно, бездонно усталыми, как у человека, который видел слишком много циклов мира.

— Ты… — голос Меридиана сорвался на хрип. — Кто ты? Где я?

Старик не торопился с ответом. Он смотрел на Меридиана с тем выражением, которое трудно было описать — смесь любопытства, жалости и той особой, циничной насмешки, которая появляется у людей, переживших слишком многое, чтобы удивляться чему-либо.

— Выбрался из Плоти, — сказал он наконец. — Редко кто выходит целым. Поздравляю. Или соболезную. Ещё не решил.

— Из Плоти?

— То, из чего ты выполз. Белая, тёплая, липкая. Пожирает всё, что в неё попадает. Но иногда, очень редко, выплёвывает обратно. — Старик поморщился, будто вспомнил что-то неприятное. — Как кость, которую не смогла переварить.

Меридиан вспомнил кости. Целый каркас существа, полупоглощённый белой субстанцией. Его замутило.

— Где я? — повторил он, с труда поднимаясь на четвереньки. Колено болело, но терпимо. — Что это за место?

Старик покачал головой, и в его глазах мелькнула тень горькой иронии.

— Место не имеет имени. Ты можешь называть его Чистилищем, Преддверием, Туманными Землями. Суть не меняется. — Он помолчал, глядя куда-то в туман над головой Меридиана, будто видел там что-то невидимое для новичка. — Это место для… недобитков. Для тех, чья смерть не была чистой. Для душ, сорвавшихся с крючка в самый последний миг. Или для тех, кого выдернули силой, как тебя.

— Выдернули, — эхом повторил Меридиан. — Меня… вытолкнули. Сюда.

— Значит, у тебя есть враги. Или друзья, которые очень хотели тебе помочь самым ужасным способом. — Старик невесело усмехнулся. — Здесь это не имеет значения. Здесь всё начинается с нуля. Вернее, с минус единицы.

Меридиан попытался встать. На этот раз получилось — ноги дрожали, но держали. Он сделал шаг к старику, но тот поднял руну, останавливая его жестом.

— Не подходи близко. Я не заразный, но привычка. Старая. — Он внимательно оглядел Меридиана с ног до головы, задержавшись на трещинах на руках, на рогах, на остатках жреческих одежд. — Жрец, значит. Лунный Лик. Давно я не видел ваших. Последний… — он задумался, — был лет десять назад. Или двадцать. Время здесь течёт иначе. Он продержался недолго. Без своей богини они быстро гаснут.

— Моя богиня… — Меридиан запнулся. — Я не чувствую её. Здесь.

— И не почувствуешь. — Старик говорил без злорадства, просто констатируя факт. — В этом месте боги не ходят. Или ходят, но они — часть Тумана. А значит, с ними лучше не встречаться. — Он помолчал. — Меня зовут Барден. Когда-то очень, очень давно я был правителем. Где-то. Теперь я просто… наблюдатель. И, судя по всему, твой проводник в этот первый, самый страшный день.

— Проводник? — Меридиан огляделся. Пещера уходила в обе стороны, теряясь в клубящемся тумане. Прямо — только камень и серая мгла. — Куда ты собрался меня вести?

— В единственное безопасное место в радиусе дня пути. Деревня без названия. Лагерь таких же, как ты. Выброшенных. Потерянных. Сломанных. — Барден медленно поднялся. Движения его были плавными, но в них чувствовалась старческая осторожность. — Там есть стены, еда и люди, которые не сожрут тебя за миг слабости. По крайней мере, снаружи.

— Люди? — Меридиан почувствовал, как в груди шевельнулась надежда. — Другие? Из нашего мира?

— Из разных миров. Или из одного, но разных эпох. — Барден пожал плечами. — Время здесь нелинейно. Кто-то попал сюда вчера, кто-то — сто лет назад по своему счёту. Мы не спрашиваем. Просто пытаемся не сдохнуть.

Он двинулся вперёд, в правый проход пещеры, даже не оглядываясь — уверенно, как человек, прошедший этот путь сотни раз. Меридиан колебался лишь мгновение. Потом, прихрамывая, пошёл следом.

Туман здесь был другим. Не белой, непроницаемой стеной «Плоти», а живой, дышащей субстанцией. Он клубился в проходах, цеплялся за выступы скал холодными, влажными прядями, скрывая то, что было дальше двух шагов. Иногда под ногами хлюпала вода — тёплая, маслянистая, отдававшая серой и чем-то металлическим. Иногда они пересекали поля странных грибов, пульсирующих мягким, призрачным светом: лиловым, ядовито-зелёным, тускло-голубым. Этот свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его бездонность, отбрасывая уродливые, пляшущие тени.

— Не трогай их, — предупредил Барден, не оборачиваясь, когда Меридиан потянулся к огромному, похожему на раскрытый зев, синему грибу. — Свет привлекает не только нас. И вкус у них… обманчив. Не смертелен, но мысли сделает вязкими, как эта жижа под ногами.

— Кого — «не только нас»? — спросил Меридиан, отводя руку.

— Туманников. Обитателей этого места. Тех, кто был здесь всегда или стал им слишком давно, чтобы помнить иное.

Меридиан огляделся, впервые замечая их. Неясные силуэты, мелькающие в глубине тумана. Не один, как в первой пещере, а множество. Они не приближались. Они наблюдали. Чувство было таким же отчётливым, как взгляд хищника из зарослей.

— Почему они не нападают? — прошептал Меридиан, чувствуя, как каждая мышца спины напряглась до боли.

— Потому что нас двое. Потому что эти — слабы. И потому что я здесь, — ответил Барден с той же усталой прямотой. — Они чувствуют… возраст. Новичка, полного страха и свежей боли, они разорвут. Старую душу, в которой почти не осталось ничего, что можно было бы съесть, кроме скуки… побаиваются. Пока.

«Съесть». Меридиан сглотнул. Его рука инстинктивно потянулась к шее, к месту укола. Что они едят?

— Не думай об этом, — сказал Барден, словно прочитав его мысли. — Думай о том, чтобы идти. Первое правило выживания здесь: движение — жизнь. Остановка — это либо сдача, либо приглашение.

Они шли молча. Меридиан старался не смотреть по сторонам, но взгляд сам цеплялся за детали. Вот на стене — странные наросты, похожие на окаменевшие лёгкие, ритмично вздымающиеся. Вот в углублении — груда костей, обглоданных до блеска, но не животных — разумных существ. Череп с тремя глазницами. Позвонки размером с кулак. Всё это было покрыто тонким слоем серой пыли, которая при малейшем движении поднималась в воздух и оседала на губах металлическим привкусом.

Через некоторое время характер пещеры начал меняться. Стены стали покрыты странными, похожими на лишайник наростами, испускавшими тусклое, желтоватое свечение. Барден остановился, с силой отломил кусок. Внутри ткань оказалась сочной и мясистой.

— Солнечный мох, — пояснил он, протягивая кусок Меридиану. — Не вкусно, но питательно. Растёт только там, где камень пропитан особой влагой. Его собирают.

Меридиан взял мох. На ощупь он напоминал сырое мясо, но пах землёй и чем-то сладковатым. Он откусил маленький кусочек. Вкус был пресным, с горьковатым послевкусием, но желудок, пустой и сжавшийся от страха, принял пищу с благодарностью.

— Мы близко? — спросил он, жуя.

— Ещё час. Если не наткнёмся на патруль туманников. Или на что-нибудь похуже.

— Что может быть хуже?

Барден не ответил. Он просто посмотрел на Меридиана, и в его глазах отразилось столько всего, что вопрос показался неуместным.

Дальше шли быстрее. Барден ускорил шаг, и Меридиан едва поспевал за ним, несмотря на больное колено. Воздух стал гуще, тяжелее. Гул — громче. Теперь в нём угадывались отдельные звуки: далёкий скрежет, похожий на металл по камню, низкое, вибрирующее рычание, которое, казалось, шло из-под земли, и странный, ритмичный стук — будто где-то работал огромный, сломанный механизм.

— Стой, — вдруг сказал Барден, поднимая руку.

Меридиан замер. Сердце колотилось где-то у горла.

Впереди, в тумане, замаячили огни. Не призрачное свечение грибов — настоящие, живые языки пламени в железных жаровнях, чадящие чёрным, едким дымом. И была стена. Грубая, уродливая, собранная из всего, что только можно было найти: обломков скал, ржавых металлических пластин, костей невообразимых размеров, скреплённых чем-то, похожим на застывшую смолу. В стене была дверь — тяжёлое, скрипучее сооружение из переплетённых, почерневших от времени рёбер и прутьев.

И у этой двери стояла стража.

Это была женщина-дворф. Но не такая, каких знал Меридиан — коренастых, крепких, с огнём жизни в глазах. Эта была худа, как щепка, её некогда могучая фигура высохла и согнулась. Её борода, когда-то гордость рода, была спутана в жгуты, местами вырвана клочьями. Она опиралась на копьё, наконечник которого был сделан из длинного, заточенного осколка чёрного, непрозрачного кристалла. Но когда она повернула голову, и свет огня упал на её лицо, Меридиан увидел не безумие. Он увидел яростную, выжженную дотла решимость. Глаза, впавшие в орбиты, горели холодным, параноидальным светом.

— Стой, — её голос был хриплым, как скрип несмазанных шестерён. — Кто идёт?

— Барден, — отозвался старик. — И новый. Ещё не совсем безумец.

Дворфийка медленно обвела Меридиана взглядом с ног до головы, задержавшись на его рогах, на потрёпанных, но всё ещё узнаваемых одеждах жреца, на бледной, покрытой холодным потом коже.

— Ещё один колдун, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало отвращение. — Прекрасно. Как раз не хватало того, кто будет бубнить заклинания и привлекать всякую… — она не закончила, плюнув густой, тёмной слюной в пыль у своих ног. — Ладно. Проходи. Но если твои молитвы вызовут хоть одну тварь к нашим стенам, я сама выкину тебя обратно в Туман. Меня зовут Фриньольда. Запомни это. И запомни моё слово.

Она грубо толкнула тяжёлую дверь плечом. Скрип разорвал тишину. Меридиан шагнул внутрь.

И охнул.

Деревня без названия не была поселением. Это была раковая опухоль цивилизации, вцепившаяся когтями в скалу. Лачуги, нагромождённые друг на друга, были слеплены из всего: обломков кораблей с незнакомыми очертаниями, натянутых на каркасы кож, высушенных и сшитых гигантских внутренностей, пластин хитинового панциря, выдолбленных черепов существ, которых он не мог опознать. Узкие, грязные проходы-улицы вились между этими уродливыми строениями, наполняя воздух гремучей смесью запахов: дыма, варёного мяса неизвестного происхождения, гниющих отходов, пота, страха и глухого, всепроникающего отчаяния.

Но было и другое. На склонах внутренней пещеры, у самой стены, он увидел террасы. Узкие полоски чего-то, напоминающего почву, освещённые тусклыми, синеватыми кристаллами, вкопанными в землю. Там росли чахлые, бледные побеги, похожие на папоротники, и ползали жирные, слепые черви размером с руку.

— Фермы, — сказал Барден, следуя за его взглядом. — Черви — главный источник белка. Растут на грибном компосте и мхе. Не спрашивай, из чего делают компост.

И повсюду были они. Выжившие. Люди, эльфы, дворфы, тифлинги… и те, кого уже нельзя было отнести ни к одной расе. Существа с лишними конечностями, с кожей, покрытой чешуёй или наростами, с пустыми глазницами или, наоборот, с слишком большим количеством глаз. Они сидели у огней, что-то чинили, что-то жевали, молча смотрели в стену или в пространство перед собой. Их объединяло одно: взгляд. Взгляд загнанного, избитого зверя, который уже пережил худшее и теперь просто существует, механически цепляясь за каждый следующий вдох.

— Не жди от них гостеприимства, — сказал Барден, ведя его к центру лагеря. — Каждый здесь — сам за себя. Но есть негласные правила. Делиться водой. Не воровать еду у других. И самое главное — никогда не открывать ворота ночью, что бы ты ни слышал снаружи. Ночь здесь принадлежит другим.

Меридиан остановился посреди площади. У него кружилась голова — от усталости, от голода, от шока. Он смотрел на этот ад, на этих людей (существ?), на стены из костей, на серый, давящий свет — и не мог поверить, что это реальность.

— Добро пожаловать в конец всего, жрец, — тихо сказал Барден. — Постарайся не сойти с ума слишком быстро. Это здесь надоедает.

Меридиан медленно опустился на камень. Он не плакал. Слёз не было. Внутри была только пустота — такая же серая и бездонная, как туман за стенами.

И тихий, едва слышный шёпот где-то на грани сознания: Ты вернёшься. Ты должен.

Но сейчас, в этот момент, даже эта мысль казалась насмешкой.

Глава 3. Деревня без названия

Барден не дал ему времени на размышления. Старик уже шёл вперёд, лавируя между лачугами, и Меридиан, заставив онемевшие ноги двигаться, поплёлся следом. Каждый шаг отдавался в колене тупой болью — напоминанием о том, что он ещё жив. Пока что.

Деревня разрасталась по мере продвижения вглубь. То, что издалека казалось хаотичной свалкой, вблизи обретало жутковатую логику. Центральная площадь — относительно чистое пространство, вымощенное обломками камня и костей, — служила чем-то вроде общего двора. Здесь горело несколько жаровен, чадя густым, едким дымом, который, впрочем, не рассеивал серый сумрак, а лишь добавлял ему маслянистой плотности. Вокруг жаровен сидели, стояли, лежали обитатели лагеря. Некоторые переговаривались вполголоса, большинство молчали.

— Не глазей на них, — тихо сказал Барден, заметив, что Меридиан замедлил шаг. — И не смотри в глаза дольше секунды. Здесь это читают как вызов.

Меридиан отвернулся. Но краем глаза всё равно успел увидеть: эльфийку с полностью седыми волосами, которая раскачивалась взад-вперёд, не глядя ни на кого; человека в залитых кровью доспехах, который чистил меч, хотя лезвие и так блестело; существо, закутанное в лохмотья, с длинными, неестественно тонкими руками, которые заканчивались не кистями, а щупальцами.

— Сюда, — Барден свернул в проход между двумя хижинами, сложенными из рёбер неизвестного гиганта и натянутых шкур.

Они вышли к относительно открытому пространству у дальней стены пещеры. Здесь было светлее — несколько кристаллов, вделанных в камень, излучали ровный, синеватый свет. И здесь царил иной хаос — хаос целенаправленного безумия.

Это была мастерская. Вернее, то, во что превратилась мастерская, попав в руки гения на грани помешательства. Повсюду валялись шестерни, стеклянные колбы с дымящейся жидкостью, куски плоти в солевых растворах, чертежи, начертанные прямо на камне углём. В воздухе пахло озоном, горелым металлом и чем-то сладковато-гнилостным.

И в центре этого инфернального беспорядка стояла она.

Женщина-дворф, но не похожая ни на одну из тех, кого Меридиан видел в своём мире. Её лицо было покрыто татуировками-чертежами — шестерёнки, стрелки, схемы, выбитые чёрной краской на скулах и лбу. Одна рука ниже локтя была заменена на грубый, но функциональный протез с тремя разными захватами, которые сейчас, щёлкая, держали раскалённый кусок странного металла. Она что-то приваривала к каркасу огромного, многоногого механизма, напоминающего стального паука, и её лицо, перепачканное сажей, было искажено гримасой сосредоточенной ярости.

— Барден! — крикнула она, не отрывая взгляда от шва. Голос был низким, хриплым, как у заядлого курильщика, хотя Меридиан сомневался, что здесь вообще есть табак. — Притащил новичка? Мужчина? Женщина? Чем дышит? Мозги на месте или уже протухли?

— Жрец. С целой головой. Пока что, — ответил Барден, останавливаясь на почтительном расстоянии от летящих искр.

— Жрец? — Баллистра (Меридиан понял, что это её имя, потому что так его представил Барден) наконец подняла голову. Её глаза, цвета старой, закалённой стали, оценивающе пробежали по нему. — Хм. Рога. Значит, не человек, хоть и похож. Одежды… качественные, магические нити. Значит, не нищий. Глаза… полны ужаса и вопросов. Значит, ещё не сдался. — Она кивнула, будто поставила диагноз. — Ты будешь полезен. Если, конечно, не начнёшь проповедовать. Здесь боги не ходят. Или ходят, но они — часть этого Тумана. А значит, с ними лучше не встречаться.

— Я… не буду проповедовать, — хрипло сказал Меридиан. Голос всё ещё подводил его. — Моя богиня… она не слышит меня здесь.

В глазах Баллистры мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

— Разумное начало. Значит, можешь учиться. Видишь это? — она ткнула протезом-захватом в паучий каркас. — Сигнальная башня. Должна стрелять сгустками сконденсированного света. Приманивает туманников, как мотыльков на огонь, и жарит их. Теория гладкая. Практика… — она пнула конструкцию, та звякнула жалобно. — Не хватает стабильного источника энергии. Молитвы не предлагать.

Она снова уткнулась в свою работу, давая понять, что разговор окончен. Барден тронул Меридиана за локоть.

— Пойдём. Я покажу тебе остальных.

Они пересекли площадь. Меридиан заметил, что за ними следят — не враждебно, а насторожённо, как за новым зверем в вольере. Он старался не смотреть в глаза. Барден шёл уверенно, и его присутствие, казалось, служило пропуском. Никто не окликнул, не остановил.

— А тот? — спросил Меридиан, кивнув в сторону фигуры, сидевшей неподвижно на камне у самого дальнего края площади, у самого края света от костров.

Человек в потрёпанных, но некогда великолепных латах, с гербом, стёршимся до неузнаваемости. Он не двигался. Он просто смотрел в туман за стеной, и его спина, прямая, как клинок, казалась единственной твёрдой вещью во всём этом аду.

— Мордекайзер, — сказал Барден тише. — Был паладином. Его бог для него здесь тоже умер. Или отвернулся. Он всё ещё ищет, кому служить. Пока служит этой стене. И своей чести, какой она у него осталась. Опасный союзник. Опаснее многих врагов, потому что его моральный компас сломан, но стрелка всё ещё дёргается.

— Он… не безумен?

— Он — другое. — Барден задумался. — Он — отрицание. Безумие здесь — это принять хаос. А он отрицает его каждой клеткой. И это держит его в форме. Но цена… — старик не закончил.

Они двинулись дальше. У одной из лачуг, более крепкой на вид, чем остальные, Барден остановился.

— А здесь живут Аскезан и Кара. Но сейчас их нет. Аскезан на стене, Кара… она всегда с ним или в своей норе. Увидишь позже. Пока запомни: Аскезан — драконорождённый. Сильный, злой, подозрительный. Кара — тифлинг. Странная. Необычная. Он её защищает, она его… успокаивает, наверное. Не лезь к ним.

— Почему она странная?

— Увидишь.

Барден пошёл дальше, к противоположному концу площади, где в тени нагромождения костей и металла ютилась ещё одна лачуга — меньше других, почти вросшая в стену.

— А здесь — Касима, — сказал Барден, и в его голосе впервые прозвучала осторожность. — Но к ней мы не пойдём. Пока. Она… далеко ушла. И не всегда помнит, кто перед ней.

— Касима? — переспросил Меридиан. — Кто она?

— Была инженером. Потом — исследователем. Теперь — чем-то средним между безумцем и механизмом. Говорят, она нашла способ слышать музыку этого места. Но музыка съела её разум. — Барден вздохнул. — Держись от её туннелей подальше. Она не злая. Но опасная. Как любой сломанный инструмент.

Меридиан хотел спросить ещё, но в этот момент с другой стороны площади раздался звук — не крик, а низкое, предупреждающее рычание. Он обернулся.

Через площадь, расталкивая толпу, проходил драконорождённый. Его чешуя, в сером свете пещеры, отливала тусклым серебром, покрытым царапинами и сколами. Он был огромен, широк в плечах, и каждый его шаг отдавался глухим стуком. За ним, почти растворяясь в его тени, шла девушка.

Тифлинг. Но такая, какой Меридиан никогда не видел. Её кожа была не однородной. Она была пятнистой, как у ящерицы или дикой кошки — участки багровой, индиговой и пепельной кожи сливались в хаотичный, болезненно-красивый узор. Один из её изящных рогов был сломан пополам. Из-под рваной, грубой рубашки виднелись шрамы — не боевые, а хирургические, ровные, аккуратные, будто её кто-то вскрывал и сшивал обратно. Её глаза, золотисто-змеиные, метались по сторонам, полные такого животного, первобытного страха, что смотреть на неё было больно.

И в её руках, прижатых к груди, она несла что-то. Не оружие, не еду. Маленький, кривой обломок прозрачного кристалла, внутри которого мерцала тусклая, розоватая искорка. Она смотрела на него так, как будто это была единственная драгоценность в мире.

— Кара, — тихо сказал Барден. — А впереди — Аскезан.

Драконорождённый вёл её к лачуге, когда из-за угла вывалился на вид пьяный, опустившийся человек с пустыми, мутными глазами.

— Смотри-ка! Снова этот зверёк в нашем зверинце! — он захихикал, протягивая грязную руку, чтобы дотронуться до её пятнистой кожи.

Аскезан даже не обернулся. Он просто двинул локтем назад. Удар был сокрушительным, точным и безжалостным. Человек отлетел в ближайшую стену, ударился головой и затих. Аскезан даже не замедлил шаг. Он открыл дверь лачуги, жестом пригласил Кару войти, и сам скрылся внутри, хлопнув дверью с такой силой, что щепки посыпались из косяка.

— Он всегда так? — спросил Меридиан, не в силах отвести взгляд от закрытой двери.

— Всегда, — ответил Барден. — Он не любит, когда к ней прикасаются. И не любит, когда на неё смотрят слишком долго. И вообще не любит, когда она рядом с кем-то, кроме него. — Старик помолчал. — Он нашёл её у Плоти несколько циклов назад. Она вылезла оттуда — израненная, полусумасшедшая, ничего не помнящая. Он… увидел в ней что-то своё. Говорит, чувствует в ней родственную душу дракона — такую же израненную, изгнанную и непонятую.

— А что у неё в руках?

— Хлам. Обломок. Нашла где-то. Зовёт его «неспящим цветком». Иногда шепчет ему что-то. — Барден пожал плечами. — У каждого здесь есть свой способ не сойти с ума окончательно. У неё — этот камешек.

Меридиан не мог отвести глаз. В этом месте всеобщего уродства и потери она казалась самым ярким, самым неправильным существом. Искусственная. Выведенная. Словно эхо чьих-то чудовищных экспериментов, выброшенное сюда, как отходы. И её «цветок» — такой же жалкий и ненужный, как и всё здесь.

— Почему она здесь? — спросил он. — Как попала?

— Никто не знает. Она не помнит. Или не хочет рассказывать. Аскезан говорит, что её создали. В лаборатории. Как оружие. Или как эксперимент. А когда результат не оправдал надежд — выбросили. Сюда. В самую глубокую яму.

Меридиан почувствовал, как в груди заворочалось что-то тяжёлое. Не жалость — понимание. Он сам был выброшен сюда. Как мусор. Как ненужный эксперимент. Разница лишь в том, что он помнил, кем был. А она — нет.

— Пойдём, — сказал Барден. — Тебе нужно место для сна. И еда. Завтра начнётся твоя новая жизнь.