Бесплатный фрагмент - Гармонический регламент

Гармонический регламент
Глава 1

В тот год, когда часы на ратуше пробили не двенадцать, а тринадцать раз, город Глупов проснулся с ощущением, что что-то пошло не так. Воздух был густым, как кисель, и пах жжёным сахаром и бюрократией. На площади, где раньше стоял памятник неизвестному купцу, теперь возвышалось нечто, напоминающее одновременно самовар, пингвина и пишущую машинку. Жители, привыкшие к абсурду как к утреннему чаю, даже не удивились. Они лишь поправили свои шляпы, сделанные из прошлогодних газет, и пошли на работу — кто в контору по учёту облаков, кто в министерство по надзору за тенями.

Бенедикт Сиволапов, главный герой нашей истории, проснулся в своей комнате, где потолок был покрашен в цвет «тоска по несбывшемуся», а обои шевелились от малейшего сквозняка. Он сел на кровать, которая при каждом движении издавала звуки государственного гимна, и задумался о смысле жизни. Смысл, как назло, прятался где-то между строк последнего циркуляра о правилах ношения галстуков в четверг. Бенедикт был человеком средних лет, неопределённой внешности и абсолютно чёткой должности: он служил младшим помощником старшего заместителя по вопросам второстепенной важности. Его работа заключалась в том, чтобы перекладывать с места на место бумажные кирпичи — отчёты, которые никто никогда не читал.

Выйдя на улицу, он тут же столкнулся с Аграфеной Коромысловой, женщиной столь внушительной комплекции, что ей приходилось носить с собой собственный парадный выезд в виде маленькой тележки. Аграфена торговала на углу надеждой. Надежда была разного сорта: «Надежда на лучшее» шла по три копейки за пучок, а «Надежда на чудо» — по рублю и только по справке из домоуправления.

— Бенедикт! — прогремела она голосом, от которого дребезжали стёкла в ратуше. — Ты опять без справки? А ну-ка, купи пучок «Ожидания перемен», пока не подорожало! Говорят, завтра введут налог на оптимизм.

Бенедикт вздохнул и полез в карман. Пальцы его нащупали не кошелёк, а маленькую медную шестерёнку. Это был его талисман. По легенде, если её потереть, можно было услышать шёпот здравого смысла. Но здравый смысл в Глупове давно был объявлен вне закона и сослан на каторжные работы в архив.

Город жил своей обычной жизнью. По улицам маршировали отряды чиновников-регулировщиков, которые следили за тем, чтобы пешеходы переходили дорогу исключительно по диагонали. В парке культуры и отдыха вместо карусели крутилось огромное колесо бюрократии: люди садились в кресла и часами подписывали пустые бланки. Из громкоговорителей доносился бодрый голос диктора: «Граждане! Не забывайте ежедневно подавать отчёт о своих сновидениях в трёх экземплярах! Уклонение карается чтением вслух телефонной книги!»

Бенедикт дошёл до своей конторы — здания в форме гигантской чернильницы. У входа стоял Порфирий, швейцар-левитатор. Он парил в полуметре от земли и требовал за вход не деньги, а свежие анекдоты.

— Ну что, Бенедикт? — спросил Порфирий, поправляя монокль из бутылочного стекла. — Есть что-нибудь новенькое? А то у меня от вчерашнего анекдота про министра и говорящего пингвина до сих пор изжога.

Бенедикт молча протянул ему анекдот про то, как один бюрократ пытался поймать собственную тень для отчёта. Порфирий хмыкнул и пропустил его внутрь.

Внутри чернильницы царил полумрак и запах промокательной бумаги. Коллеги Бенедикта уже были на местах. Они сидели за столами, которые стояли не на полу, а на потолке. Так было принято для стимулирования нестандартного мышления. Сам Бенедикт сидел за обычным столом — его переворачивать было запрещено личным указом начальника из-за склонности Бенедикта к головокружению.

День тянулся как резина. Бенедикт перекладывал отчёты. В одном из них сообщалось о нашествии саранчи на поля репы. В другом — о том, что саранча оказалась переодетым ревизором из столицы. В третьем — что ревизор был не саранчой, а просто очень голодным человеком. Бенедикт поставил на всех трёх бумагах штамп «К рассмотрению в следующем квартале» и отложил их в сторону.

В обеденный перерыв он отправился в столовую. Меню сегодня было лаконичным: «Суп неопределённости», «Котлета из вчерашних обещаний» и «Компот из сухофруктов с привкусом ностальгии». Бенедикт взял компот. Он сел за столик у окна и стал смотреть на город. На крыше соседнего здания росла гигантская капуста. Из её листьев выглядывали дети чиновников — они играли в прятки от реальности.

Внезапно здание конторы содрогнулось. По коридорам пронёсся гулкий звук гонга. Это означало одно: прибыл Он. Начальник. Сам Дементий Варфоломеевич Пыльный, человек с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и голосом, способным сворачивать горы… или хотя бы бумажные горы отчётов.

Все замерли. Дверь кабинета начальника распахнулась сама собой (она была на пружине и управлялась настроением Дементия). В проёме показалась его рука с перстнем-печаткой размером с чайное блюдце.

— Сиволапов! — прогремело из недр кабинета. Голос шёл не от начальника, а от стоявшего рядом граммофона — у Дементия Варфоломеевича была аллергия на собственный тембр.

Бенедикт встал. Колени его дрожали так, что стучали друг о друга, исполняя чечётку ужаса.

— Заходи! И захвати с собой всю свою незначительность!

Бенедикт сглотнул и шагнул в кабинет, который был обставлен мебелью из застывших мыслей подчинённых. Впереди его ждал разговор, который мог изменить всё… или не изменить ничего — что для Глупова было практически одним и тем же.

Глава 2

Бенедикт переступил порог кабинета, и дверь за ним с грохотом захлопнулась, издав звук, похожий на вздох разочарованного слона. Бенедикт переступил порог кабинета, и дверь за ним с грохотом захлопнулась, издав звук, похожий на вздох разочарованного слона. Воздух здесь был не просто густым — он был вязким, как остывший кисель, и пропитан запахом старых чернил, дешёвого одеколона и неисполненных обещаний. Дементий Варфоломеевич Пыльный восседал за столом, который, казалось, был собран из обломков разбитых надежд и скреплён ржавыми скобами бюрократической воли. Он не поднял глаз. Он вообще редко смотрел на людей — предпочитал изучать их тени на стене, утверждая, что там они честнее.

— Сиволапов, — проскрипел граммофон на столе, и Бенедикт вздрогнул. Голос был механическим, лишённым всякой интонации, что делало его ещё более зловещим. — Вчера. В три часа. Пятнадцать минут. И сорок две секунды пополудни. Вы. Совершили. Поступок.

Бенедикт похолодел. Мысли в его голове заметались, как тараканы на кухне при внезапном включении света. Какой поступок? Он не помнил ничего предосудительного. Вчера он, как обычно, перекладывал бумаги, мечтал о побеге и случайно съел чужую ватрушку, но это же не могло быть поводом для вызова к самому Пыльному?

— Я… я не понимаю, о чём вы… — промямлил Бенедикт, чувствуя, как его «незначительность», которую велели захватить, начинает расползаться по полу липкой лужицей.

— Вы улыбнулись! — внезапно рявкнул Дементий Варфоломеевич, и граммофон от натуги зашипел и пустил иглу по кругу.

В кабинете повисла гробовая тишина. Бенедикт уставился на начальника. Тот, наконец, соизволил поднять взгляд. Глаза у него были маленькими, чёрными и блестящими, как две изюминки в тесте.

— Улыбнулись? — эхом повторил Бенедикт.

— Именно! — Пыльный ткнул в его сторону перстнем-печаткой. — В отчёте о мониторинге эмоционального фона граждан за вчерашний день зафиксировано отклонение. В секторе «Б», у окна, в 15:15:42 была зарегистрирована несанкционированная мышечная активность в области скуловых дуг. Лицевой аппарат выдал код «Радость-7». Это грубейшее нарушение устава внутренней флегматичности!

Бенедикт вспомнил. Да, кажется, он действительно улыбнулся. Он увидел в окне, как по карнизу шла кошка, балансируя с грацией профессионального канатоходца. Это было так нелепо и мило на фоне всеобщего уныния, что уголок его рта дрогнул сам собой. Он думал, этого никто не заметил.

— Но… это же была кошка… — попытался оправдаться он.

— Кошка? — Дементий Варфоломеевич издал звук, похожий на скрежет несмазанных шестерёнок. Это был его смех. — Кошка — это повод для наблюдения! Для фиксации! Для составления акта о присутствии фауны на архитектурном элементе! Но не для улыбки! Улыбка в рабочее время приравнивается к хищению казённого времени! К подрыву морального духа коллектива!

Пыльный нажал на кнопку под столом. Раздался мелодичный звон.

— Введите!

Дверь сбоку отворилась, и в кабинет вошли двое: Капитан Здравомыслов, глава отдела по борьбе с позитивными вибрациями, и его помощник Рядовой Флегма. Оба были одеты в идеально выглаженные серые костюмы, а их лица были лишены всякой мимики, словно их натянули на деревянные болванки.

— Сиволапов, — бесцветным голосом произнёс Здравомыслов. — Вы обвиняетесь в несанкционированном проявлении оптимизма.

— Это… это недоразумение… — прошептал Бенедикт, отступая к стене.

— Недоразумение? — переспросил Пыльный. — Нет, Сиволапов. Это уже система. Я давно за вами наблюдаю. Ваши отчёты слишком аккуратны. Вы пьёте компот без сахара. Вы не участвуете в обязательных стенаниях по понедельникам. Вы — вирус. И мы вас сейчас… дезинсектируем.

Рядовой Флегма сделал шаг вперёд и протянул Бенедикту стакан с мутной жидкостью.

— Оздоровительный коктейль «Суровая правда», — пояснил Здравомыслов. — Снимает розовые очки и вызывает лёгкую депрессию сроком на 48 часов. Стандартная процедура.

Бенедикт посмотрел на стакан, потом на каменные лица надзирателей и на торжествующего Пыльного.

И тут внутри него что-то щёлкнуло. Та самая медная шестерёнка-талисман в кармане вдруг стала тёплой.

— Нет, — твёрдо сказал Бенедикт.

В кабинете снова стало тихо.

— Что вы сказали? — переспросил граммофон голосом Пыльного.

— Я сказал — нет! — уже громче повторил Бенедикт. Страх куда-то испарился, уступив место странному, пьянящему чувству свободы. — Я не буду пить вашу бурду! Я имею право улыбаться! Я видел кошку! Она была прекрасна!

Пыльный побагровел так, что стал похож на перезрелый помидор.

— Взять его! Он бредит!

Здравомыслов и Флегма кинулись к Бенедикту. Но было поздно. Бенедикт сунул руку в карман, сжал шестерёнку и вдруг… рассмеялся.

Это был не тихий смешок. Это был громкий, раскатистый хохот счастливого человека, который понял абсурдность всего происходящего. Он хохотал над Пыльным, над Здравомысловым, над Флегмой и над всем городом Глуповом с его отчётами о снах и налогом на оптимизм.

И тут случилось невероятное.

От его смеха стены кабинета пошли мелкой рябью. Чернильница-конторы задрожала. А затем… из носа Дементия Варфоломеевича Пыльного со свистом вырвалась стая разноцветных бабочек.

Они заполнили кабинет, бились о стёкла, садились на лысину начальника и на оторопевших стражей порядка.

Пыльный схватился за нос, глаза его выпучились.

— Что это?! Что это такое?! — заверещал он тоненьким голосом.

Бабочка села ему прямо на кончик носа и сложила крылышки.

Бенедикт перестал смеяться так же внезапно, как и начал. Он посмотрел на дело рук своих (или талисмана), потом на совершенно растерянного начальника и двух стражей, которые пытались отмахиваться от бабочек папками с делами.

Он понял: правила игры изменились.

Не говоря ни слова, он обогнул застывшего столбом Здравомыслова и вышел из кабинета под шелест крыльев и растерянные вопли граммофона: «Вызовите… вызовите… санитаров для бабочек!»

Глава 3

Бенедикт шёл по коридору, и с каждым его шагом бабочки, вылетевшие из недр начальственного кабинета, превращались в крошечные повестки. Они садились на плечи чиновников, щекотали им уши и, шелестя крылышками, шептали: «Явиться. К ответу. За улыбку». Контора гудела, как потревоженный улей. Серые люди в серых костюмах, привыкшие к монотонному скрипу перьев, теперь в панике отмахивались от бумажных насекомых, которые норовили залететь прямо в рот или за шиворот.

Сиволапов же чувствовал странную, почти сверхъестественную лёгкость. Медная шестерёнка в кармане всё ещё была тёплой, словно живое сердце. Он прошёл мимо Порфирия-швейцара, который левитировал теперь не от важности, а от ужаса, пытаясь ногой в лакированном ботинке сбить с себя бабочку-повестку.

Выйдя на улицу, Бенедикт ожидал увидеть привычную картину: марширующих по диагонали пешеходов, колесо бюрократии и капусту на крыше. Но город изменился. Воздух, ещё недавно кисельный и вязкий, стал прозрачным и колким. А прямо посреди площади, там, где стоял памятник пингвину-самовару, зияла огромная дыра. Она была идеально круглой, с гладкими краями, словно кто-то гигантской невидимой ложкой вырезал кусок реальности и унёс его на десерт.

Из дыры доносился приглушённый гул, похожий на шум далёкого океана или на коллективный храп исполинского существа. Люди на площади не разбегались в панике. Напротив, они стояли полукругом и бросали в бездну вещи. Кто-то — старые сапоги. Кто-то — стопку бесполезных справок. Толстая Аграфена Коромыслова с серьёзным видом кинула в дыру целую корзину увядших надежд.

— Что происходит? — спросил Бенедикт у случайного прохожего, мужчины с лицом, похожим на печёное яблоко.

— Как что? — удивился тот, поправляя шляпу из газет. — Дыра открылась. Вчера ещё маленькая была, с кошачью голову, а сегодня вон как разрослась. Теперь порядок наводим. Негоже добру пропадать.

— Какому добру?

— Да вот этому! — мужчина указал на дыру. — Это же Утилизатор! Всё ненужное туда летит. Вчера вот туда весь отдел по борьбе с позитивными вибрациями провалился. Шумели сильно. А сегодня вот… — он кивнул на бабочку-повестку, которая билась в окно конторы, пытаясь найти вход.

Бенедикт подошёл ближе к краю. Внизу была не темнота, а переливающаяся всеми цветами радуги пустота. Она манила, обещала забвение и покой от бесконечных отчётов.

Внезапно из-за его спины раздался знакомый скрипучий голос: — Сиволапов! Вы никуда не пойдёте!

Это был Дементий Варфоломеевич Пыльный. Он стоял на пороге конторы, но выглядел совершенно иначе. Его лицо было бледным, а нос распух и покраснел от укусов бабочек. Но главное — он был не один. За его спиной маячили Капитан Здравомыслов и Рядовой Флегма. В руках у них были не папки с делами, а огромная мухобойка и сеть для ловли бабочек.

— Вы нарушили протокол! Вы вызвали сбой в системе! — проскрежетал Пыльный. — Вы должны быть наказаны!

Он сделал шаг вперёд и вдруг споткнулся о собственную тень, которая почему-то решила немного отойти в сторону. Пыльный взмахнул руками и полетел прямо в дыру. Раздался короткий вопль: «Я буду жаловаться в вышестоящую инстанцию!» — и начальник исчез в радужном мерцании.

Здравомыслов и Флегма замерли в ужасе. Их лица впервые за много лет отразили какую-то эмоцию — чистейший первобытный страх.

Бенедикт посмотрел на них, потом на дыру, потом снова на них. — Ну что, коллеги? — спросил он с улыбкой. — Порядок наводим?

И прежде чем они успели опомниться, он подскочил к ним и легонько толкнул обоих в спину. Они полетели вниз так синхронно, словно репетировали этот номер всю жизнь.

На площади воцарилась тишина. Чиновники переглянулись.

А затем из дыры донёсся звук. Это был не крик боли или страха. Это был звук смеха. Громкий, заливистый смех Капитана Здравомыслова и Рядового Флегмы.

Бенедикт посмотрел на свою ладонь. Медная шестерёнка исчезла. Вместо неё там лежал маленький золотой ключик.

Он поднял голову к небу Глупова. Небо было чистым.

И тогда Бенедикт Сиволапов сделал то, чего не делал никто до него. Он подошёл к памятнику-пингвину-самовару, вставил золотой ключик в замочную скважину на его спине и повернул.

Раздался мелодичный звон. Памятник заскрипел, его детали пришли в движение. Самоварное брюхо раскрылось, пингвиньи крылья расправились, а пишущая машинка выплюнула ленту с надписью: «СВОБОДА».

Из недр памятника хлынул поток чистого света. Он залил площадь, проник в окна конторы-бюрократии и заставил шевелящиеся обои замереть в изумлении.

Город Глупов перестал быть Глуповым.

А Бенедикт Сиволапов просто пошёл домой, насвистывая мелодию государственного гимна, который теперь звучал не как похоронный марш, а как весёлый польский краковяк.

Глава 4

Бенедикт шёл по улице, и мир вокруг него казался не просто изменившимся, а перевернувшимся с ног на голову и обратно. Свет, хлынувший из памятника-пингвина, не исчез, а впитался в брусчатку, отчего камни теперь мягко светились в темноте, словно гнилушки в зачарованном лесу. Воздух пах не жжёным сахаром и бюрократией, а свежей выпечкой, озоном и чем-то неуловимо новым, чему в языке Глупова ещё не придумали названия. Люди на улицах больше не маршировали. Они… танцевали. Чиновник из министерства облаков кружил в вальсе старушку с авоськой, а та хихикала, как школьница.

Сиволапов добрался до своего дома — покосившейся пятиэтажки, похожей на стопку промокашек. Он вошёл в подъезд, где лифт, обычно требовавший за проезд анекдот про тёщу, теперь приветливо распахнул двери и сыграл первые такты «Времён года» Вивальди. В квартире его ждал сюрприз. Потолок больше не был покрашен в цвет «тоска по несбывшемуся». Он превратился в огромный экран, на котором транслировалось звёздное небо. Обои перестали шевелиться и теперь изображали идиллический пейзаж с пасущимися единорогами.

Бенедикт прошёл на кухню. Холодильник приветственно загудел и сам открылся. Внутри не было привычной кастрюли с супом из неопределённости. На полках лежали продукты, от одного вида которых у Бенедикта потекли слюнки: хрустящие огурцы, румяные яблоки и буханка хлеба, от которой исходил такой аромат, что хотелось написать о ней поэму.

Он сделал себе бутерброд и сел за стол. И только тогда он заметил, что на столе лежит письмо. Оно было написано каллиграфическим почерком на плотной бумаге цвета слоновой кости. Ни марки, ни обратного адреса.

«Уважаемый Бенедикт Сиволапов!

Поздравляем! Вы успешно прошли тест на пригодность к должности Главы Департамента по Управлению Хаотичными Трансформациями (ДУХТ). Ваш результат: 100%.

В связи с внезапной вакансией (см. инцидент с Утилизатором), мы предлагаем вам занять вышеуказанный пост. Ваша зарплата будет состоять из чистого восторга и права первым пробовать выпечку в городской пекарне.

Подпись: Временная Администрация Реальности (ВАР)».

Бенедикт перечитал письмо трижды. Это была шутка? Розыгрыш? Но письмо пахло сургучом и истиной.

В дверь позвонили.

На пороге стоял курьер. Это был не обычный посыльный в кепке. Это был человек, целиком состоящий из дыма, который держал в руках планшет из полированного обсидиана.

— Бенедикт Сиволапов? — спросил дым голосом, похожим на шелест осенних листьев. — Распишитесь в получении вашего нового кабинета.

Он протянул стилус, который был живым светлячком.

Бенедикт поставил закорючку. Курьер-дым кивнул и растаял в воздухе, оставив после себя запах озона и старых книг.

В ту же секунду квартира снова изменилась. Стены раздвинулись, пол стал мраморным, а из пола вырос дубовый стол размером с небольшое озеро. За столом стояло кресло, больше похожее на трон из переплетённых корней и лоз.

Бенедикт сел в кресло. Оно оказалось удивительно удобным. На столе тут же материализовался компьютер — не из пластика и металла, а из прозрачного льда, внутри которого плавали светящиеся рыбки-идеи.

Экран загорелся. На нём появилась надпись: «Ваше первое задание: Управление последствиями трансформации города Глупов. Текущий статус: „Кавардак“. Прогноз: „Полный восторг или полный бардак“. Выберите вектор развития».

Бенедикт посмотрел на рыбок-идеи. Одна из них была похожа на танцующего медведя. Другая — на поющий кактус.

Он улыбнулся. Страх исчез окончательно. На его место пришло любопытство.

Он нажал на кнопку «Случайный выбор».

Экран мигнул и вывел результат: «Вектор: „Полный восторг“. Запуск программы „Городской Карнавал“. Ожидайте прибытия цирка-шапито „Реальность“ через 3… 2… 1…»

С улицы донёсся звук фанфар. Бенедикт подошёл к окну. По улице ехал караван повозок, запряжённых не лошадьми, а гигантскими улитками. Сверху над городом развернулся купол из северного сияния.

Бывший младший помощник старшего заместителя понял, что его жизнь больше никогда не будет скучной.

И это было прекрасно.

Глава 5