Бесплатный фрагмент - Двадцать тысяч ударов сердца

Дисклеймер

Данное произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, места и события придуманы автором. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или локациями случайны. В книге содержатся сцены тяжёлых условий выживания и эмоционально напряжённые эпизоды.

Пролог

Боль накатила первой, следом навалился гул. Меня куда-то везут, мотает из стороны в сторону. Очередная выбоина — и голова врезается во что-то твёрдое. Сознание прояснилось, но мир по-прежнему оставался чёрным: зрение так и не вернулось.

На голове — мешок, и я это чувствую. Я в машине, лежу на полу; в нос бьёт резкий запах дизеля и чужого пота. Руки стянуты, а в голове — пустота, звенящий вакуум. Не могу вспомнить ни кто я, ни где нахожусь. Как я здесь оказался — не знаю: будто чья-то рука прошлась по памяти, вырезая всё подряд ржавым, ледяным скальпелем. Даже собственное имя стёрлось без следа.

Я закашлялся — во рту пересохло. Рядом раздался недовольный голос:

— Тише.

В спину что-то упёрлось — ботинок. Меня придавливают к полу. Пытаюсь заговорить, голос болезненный, чужой, жалкий:

— Где я?

Человек молчит.

— Кто я?

Меня пинают — сильно, по почкам. Я засипел, кручусь на полу, разрубленным червём. Следом — ещё удар. Он пинает, пока откуда-то спереди не раздаётся раздражённый голос:

— Багор! Не порть «цифру»!

— А чё?

— Он должен быть целым и здоровым — такой приказ.

«Багор…» — мысленно проговариваю по буквам. — «Я запомню тебя, сука».

Куда везут? Кто отдал приказ не избивать пленённых? И пленный ли я? Тут сомнений быть не должно. Не возят добропорядочных граждан на полу машины с мешком на голове.

За тяжёлыми мыслями раздаётся писк тормозов. Следом со скрипом отъезжает в сторону дверь. Меня, на удивление, мягко подхватывают под руки и волокут. Лёгкий удар по ногам — падаю на колени. Следом срывают мешок, и я позволяю себе вдохнуть полной грудью влажный, прохладный воздух.

Щурюсь от серости, непривычно больно ударившей в глаза.

Передо мной степь, широко уходящая во все стороны; вдали маячат тонкие полосы деревьев, виднеются поля. И всё это уходит под уклон, пока там, где-то внизу, не разрубается артерией трассы, заваленной грузовиками и легковушками. А за ней, выдернутый из под ног идентичный пласт земли, продолжает уходить в неизвестность.

Со спины подходят, грубо хватают за шиворот, дёргают петли на запястьях и толкают — валюсь. Лежу, потираю запястья, смотрю на своих пленителей. Четвёрка бойцов: все в чёрных комплектах, поверх — бронежилеты, балаклавы; у троих — по «Валу», четвёртый, самый массивный, покачивает в руках «Печенег». Единственный без балаклавы — лысый, с изуродованным лицом. Улыбается — с наслаждением улыбается, как перед загнанным зверем.

— Ну что, Саян, готов?

«Саян…» — думаю, — «это моё имя? Запомню».

— К чему готов? Кто вы и что вам от меня нужно?

Маски загоготали.

— Добро пожаловать на «Большую охоту», — говорит лысый.

В сторону степи кивает — туда, к посадкам, где за ними уже тучи в чернильный клубок собираются. Как ядовитые змеи, друг через друга вьются, перекатывают в себе гром и зарницу, на землю столб воды роняя.

Лысый мне вещмешок под ноги кинул.

— Беги, — говорит, — у тебя полчаса, время пошло.

Он задирает рукав, смотрит на часы, нажимает кнопку.

— Чё застыл? БЕГИ!

Кричит, из кобуры пистолет выхватывает, в небо стреляет. Звук во все стороны уносится, в ушах противным писком задерживается. Я резко вскочил, подхватил мешок и побежать, спотыкаюсь о мохнатые клочья земли, ноги проваливаются в ямы. Норовят сломаться, не донести хозяина до спасительных деревьев. Сзади свистят, хлопают в ладоши, подгоняют. И в этот гомон врывается «Печенег», тяжёлой стальной смертью выбивая клочья дёрна у самих ног.

Убежал достаточно далеко, чтобы перейти на быстрый шаг. Назад оборачиваюсь: четвёрка ещё там стоит, один в бинокль смотрит. Потом разворачиваются, в старый микроавтобус садятся и неторопливо уезжают.

Дыхание клочками из груди вырывается, с сипением; во рту тягучая слюна отдаёт кровью. Падаю на четвереньки, выворачивает, в глазах темнеет — всё, что в желудке было, на мокрую траву извергаю. Тело непроизвольно дрожит, но ползу, не останавливаюсь, пока желудок в очередном спазме давит.

На ватные ноги встаю, переступаю — медленно, неуверенно. Тело не слушается, пытаюсь идти, пока силы есть.

«Сколько я пробежал?» — думаю, назад смотрю: «Километра два без остановки…»

Вступаю в канаву перед посадкой — и сразу в побуревшую траву по пояс. Продираюсь, вещмешком за ветки цепляюсь; он назад тянет, как капризный ребёнок. Достаточно глубоко пробрался — и сразу падаю на мокрую растительность.

«Отдышусь только — и дальше пойду, — думаю. — Только вот куда идти, зачем? Кто я вообще такой… Саян… Большая охота… Что это вообще такое? На кого охота?»

Правое запястье горит, чешется. Непроизвольно пальцами касаюсь — кожа странная, стянутая. Смотрю: там ожог сантиметров пяти, странный — цифра семнадцать в середине, перечёркнутая. Словно на неё, на эту цифру, в оптику смотрят.

Понимаю, я — номер. Поэтому меня цифрой называли? А сколько ещё номеров — даже мысли нет: десяток, может, сотня?

С запястья на вещмешок взгляд перевожу, расшнуровываю, туда лезу. Сухпаёк, фляга, нож — добротный, бритвенно острый. И всё. Всё, чем мир наградил: еда, вода, оружие. На дне бумажка лежит. Достаю — небольшой листок.

«Большая охота, — написано. — Цель: выжить».

И больше ничего: ни инструкции, ни пояснений, что ещё за «Большая охота», ни правил…

Себя осматриваю: руки крепкие, в шрамах, штаны с кучей карманов, куртка, плащ-палатка поверх. Сижу, себя ощупываю — лицо, ноги, руки, голову. Страшное осознание: тело не знакомое, не моё. Полчаса назад словно вообще не существовало. Выбросили из утробы микроавтобуса в степь — под грохот пулемёта, с единственным желанием выжить, чего бы это ни стоило. Должен… Не понимаю как, но всё сознание кричит, что должен.

1

Дверь скрипит, открывается на заскорузлых петлях.

Шаг… Пауза… шаг…

Под ботинками ломается кирпичная крошка, хрустят стёкла.

Я прекрасно это слышу. Стою, прилип к стене, в руке последний рожок, кидаю на него взгляд.

— Половина, — шепчу.

Морщусь, защёлкиваю его в автомат, до дрожи в руках — медленно и аккуратно. Охотник преследует меня уже сутки, загнал в эту… Что это вообще — общежитие? Коммуналка? А, нахуй…

Вот и шаги оборвались… Словно ветром сдуло.

«Может, затаился», — думаю, но не перестаю вертеть головой.

— Я знаю что ты тут, — раздаётся эхом с другого конца коридора.

— Мы в прятки играть будем, или ты руки к небу задираешь и по своей воле выходишь? — продолжает и пятится; слышу, как половицы скрипят.

«Обходит, сука…»

Окна — решётки, выход — один. Второй этаж? Лестница — со стороны охотника. Не уйду.

Была не была. Подбираю с пола стеклянную бутылку, стараюсь не выдать себя даже тяжёлым дыханием, и с силой бросаю в соседнюю комнату. Она летит — врезается в стену с хрустом разбивается.

Охотник выныривает из проёма. Загрохотало. Поливает комнату, в которой услышал звук.

Я же высовываюсь из-за угла и давлю на спуск. Щёлкает — так же быстро, как и обрывается жизнь Охотника.

Он лежит, хрипит, но встать уже не может. Бронежилет — в труху, плащ ощерился лохмотьями в области груди.

Тянет одну руку к автомату, другую к груди прижимает. Я подхожу ближе и с силой вдавливаю ботинок в кисть. Тот шипит, как змея, скалится, словно волк; зубы в крови — не от добычи, а от собственной наивности.

— Кто ты? — говорю, присаживаясь на корточки рядом с телом.

В ответ — тишина. Он сопит, смеётся.

— Иди в пизду… — харкает мне в лицо и затихает.

Рука на груди разжимается. Только вижу выдернутое кольцо на пальце — и бросаюсь в сторону. Упал в ближайшую комнату на пузо, закрываю голову руками. Грохнуло, засвистело, поднялась пыль.

Ещё пяток секунд лежу, уткнувшись в гнилые доски. Пот с виска кап… кап… В ушах — десятки комариных туш… И тишина — такая неестественно осязаемая. Такая приходит только после боя: пару секунд назад грохотало, а сейчас в ушах — звон, и автомат в руках ходуном ходит.

И единственная мысль:

«Господи, спасибо, что живой».

Встал — пошатнуло. Пока в себя прихожу, уже и пыль осела, лишь звон в ушах остался.

Прошёл к телу — раскидало… Автомат — утиль, разгруз с магазинами — в труху. Всё, что можно было выщелкнуть из магазинов, выщелкиваю. По карманам хлопаю — горсть купюр нашёл; не знаю зачем, но в карман отправляю. На этом всё. Налегке пришёл. Знал, где я нахожусь, знал, где буду, даже куда пойду — знал.

Двадцать три пятёрки к «калашу» переходят к новому владельцу. Больше брать нечего, да и по полу всё раскидано — вперемешку с потрохами.

Медленно выглядываю за дверь. Накрапывает — мерзко так, жалит: по капюшону стучит, в глаза лезет, расплывается. Осматриваюсь. Одинокое здание в два этажа, дальше — лес, из которого кто-то протяжно воет — до дрожи в коленях. Просёлочная дорога до Дмитрофки чуть левее начинается: деревенька на пару десятков дворов.

Туда и пойду. Не то чтобы нужно — больше некуда.

Чавк… Чавк…

К ногам липнет, идти тяжело. Колея, бурьян по обочинам. Бесконечные лесополосы тянутся, за ними поля — всё брошено, всё неухожено. На одном — комбайн; жатку почти не вижу: утонула в несобранном урожае. Стёкла в трещинах, мутные.

А тучи подплывают, не отпускают этот тусклый мир, хотят сделать его ещё серее — и делают. От этого колючий дождик в ливень перерастает, заливает с ног до головы, омывает, всё уносит: и тоску, и переживания, и кровь смывает с рук. Капюшон ниже на глаза тяну, на дождевик глины налипло, тянет за шею.

Сзади к моему «чавк» другой сливается. Я оборачиваюсь: кобыла телегу тянет, в ней — старик и девчушка молодая. Старик — седовласый, седобородый, в засаленном бушлате. Девчушка кутается в ватник — ребёнок совсем: лицо угрями заросшее, две рыжие косички торчат. Дед кобылу нагоняет, а у той уже сил нет: тянет телегу и сама подворачивается на глубоких рытвинах, едва копыта переставляет.

— Куда путь держишь, бродяга? — говорит старик, поравнявшись со мной.

— Дмитрофка.

— Лезай, — кивает на телегу, — Нам как раз туда.

В телеге — бидоны, закупоренные. Тянет навозом, соломой и прокисшим молоком. Устраиваюсь на свободном месте, жмусь к краю, чтобы девчонке простора оставить, и смотрю вперёд — туда, где дорога тонет в серой пелене дождя.

— А мы вот с Маруськой до городу ездили, молока на рынок возили, — начинает старик: скучно ему — болтает. — Ты откуда такой нарядный? Не из нашенских, видать?

— А кто тут «нашенские», а кто не «нашенский»?

— Ох, ну как это… Нашенских отовсюду видно — по говору, по походке даже, а чужие — они и в Африке чужие, — добавляет старик.

Я молчу. Старик тоже уже не лезет с расспросами — кто я и откуда. Понял, что не отвечу, потому и переходит с темы на тему. Так минута тянется за десятком: сидит, бормочет о пустяках, пока вовсе не замолкает.

Девчонка сидит, робкие взгляды кидает — ей неуютно. На автомат косится.

— Настоящий?

— Настоящий, — отвечаю, глубже прячу оружие под дождевик.

— У нас в деревне такой только у дядьки Егора есть. А можно подержать?

— Отстань от человека! — встревает старик. — Пока по жопе хворостиной не отходил!

Маруся съёживается, как зашуганный зверёк, плотнее лезет под ватник, но глаза всё равно то туда, то сюда бегают.

Я ухмыляюсь, выщёлкиваю магазин, достаю патрон из ствола и протягиваю ей автомат, приложил палец к губам: мол, смотри, но тихо, не слушай старика.

Девочка голову из ватника высовывает, косится на широкую спину деда, а после неуверенно берёт оружие. Выглядит с ним как маленькая кукла с пулемётом: баюкает в руках, вертит, не знает, куда заглянуть. Всё осмотрела, всем пощёлкала.

Припала к мушке, назад смотрит: где дом с телом охотника — уже за поворотом, почти скрылся. Опускает оружие. В глазах — неподдельная радость.

Смотрю следом: из леса волк вышел. К земле припал, следом в нашу сторону смотрит.

Автомат забираю, защёлкиваю магазин, досылаю патрон. Зверя провожаю, «погонится», — думаю, но тот лишь с какой-то звериной тоской смотрит, не шевелится. Девчонка на меня смотрит, говорит:

— Дядь, а ты убивал?

Дед ухо навострил, поглядывает на дорогу, но всё внимание — к разговору.

— Похож на того, кто убивал?

Она плечами пожимает:

— Не знаю…

Опускаю взгляд.

— Убивал. Кто в таком мире не убивал…

— И каково это — убить?

Дед шипит:

— Маруся!

Я вздыхаю.

— Страшно.

Дождь стучит, бидоны звякают друг о друга, да кобыла фыркает. Девчонка от дороги глаза отрывает и тоже в пол смотрит, пытается найти, куда мой взгляд упал и закатился, не находит.

— Пацаны в деревне говорят, что круто.

— Дураки твои пацаны.

Капюшон снимаю: по седым волосам вода струится, в колтуны сбивает.

— Страшно…

2

Через некоторое время дорога виляет вправо, влево уходит такая же — узкая, заросшая, теснится между двумя полями, уходит за горизонт, в угрюмую пропасть. С этой стороны вид не лучше: слева — лесополоса, справа — поле. Телега стучит на каждой неровности. А дождь утихает, чтобы через мгновение ударить с новой силой.

Девчонка стучит зубами, промокла до нитки. Дед щурит глаза.

Снимаю дождевик, протягиваю Марусе, улыбаюсь, подбадриваю. Она снова смотрит на спину деда, словно ожидая одобрения. Но всё же берёт, надевает. На мгновение в себя уходит, чтобы тепло поймать, — но нет, по-прежнему колотит.

В полях застыла брошенная техника — комбайны, потрёпанные ЗИЛки, угрюмо замершие трактора. Старая «Нива» беспомощно уткнулась брюхом в глину. Всё давно покинуто людьми, доедается неторопливой ржавчиной.

Дорога ныряет вниз, между двух лесополос, и виднеются первые дома. Покосившиеся хатки, за ветхими заборчиками — курятники, свинарники. Из труб к серому небу поднимается такой же серый дым. Если бы не собачий лай, который уже слышен отсюда, можно было догадаться, что всё брошено.

— Приехали, значится, — говорит дед, кобылу вожжами направляет в сторону старой избушки.

Спрыгнул, разбрызгал грязь. Маруся следом, у крыльца уже бабка ждёт — встречает. На меня недобро поглядывает. Старик кобылу от петель освобождает, та на дыбы рвёт, нервничает, а он только тихонечко причитает:

— Тише, тише, моя хорошая…

За избу тянет — в стойло. Маруся на старухе виснет:

— Ба, а, ба? Дядька мне автомат подержать дал, представляешь!

Старуха фыркает, что та лошадь, которую дед утащил, на мой дождевик на внучке смотрит:

— Что ж это такое! Больше не смей в руки оружие брать, беды от него одни.

Как ни странно, со мной любезно:

— Вас как величать, молодой человек?

— Ну куда уж там молодой, — говорю, — четвёртый десяток уже пошёл.

— Ну для нас, стариков, все вы сопляки, что четвёртый, что пятый. Давай, давай, проходи, нечего под дождём стоять.

И рукой машет — приглашает.

В избе кислятина стариковская в воздухе витает, но тепло, уютно. Одна комната всего: две кровати, печь из глины да стол с лавкой. С потолка капает в железный таз: плим… плим… плим… Монотонно, по мозгам.

Маруся переодеваться сразу юркнула за ширмочку, а старуха к столу зовёт:

— Как звать-то тебя?

— Саян.

— Необычное имя. Ах, весь вымокший-то? Ох, старую прости… Сейчас что-нибудь придумаем.

Причитает, вскидывая руки, к шифоньеру идёт, открыла, роется, видимо, в дедовых вещах, и продолжает:

— Гости-то нечасто к нам, так, проездом иногда, а одиночки — нет, не забредают. Надолго? Куда путь держишь? От куда сам?

Не знаю, что ответить, — говорю как есть:

— Иду, сам не знаю куда. Надолго вряд ли. Сам местный.

Только вот «местный» — враньё. Не знаю, как объяснить, что сам не понимаю, откуда я и что вообще тут делаю.

— Местный? — удивляется старуха. — А что ж я тебя в наших краях не видела?

— В дороге всегда…

Старуха хмыкает, подходит и впихивает мне в руки комплект: рубашка, штаны, носки шерстяные. Одежда удобная, тёплая.

— Ну вот, держи, чистое всё, носом не вороти. Вижу, вижу — хороший парень. Свой дождевик Марусе отдал, чтоб до конца не околела, а сам промок.

Тут и Маруся вышла — и сразу за стол. Свитер на ней вязаный с высоким горлом, штаны растянутые, подкатанные — видно, не по размеру.

Я туда же — за ширму, автомат с собой прихватил, о сруб облокотил. Всё тряпьё скинул. Кожа бледная, липкая от пота и дождя. На запястье печать зудит.

Пока бродил меж бесконечных полей и лесов, память понемногу прояснялась. Узнал, что действительно Саяном зовут, что привычного мира больше нет, возраст примерный вспомнил — 36. Словно память дозированно образами кормит, как голодного кусочками хлеба, чтобы окончательно во тьме не потеряться.

А больше ничего. На кой чёрт меня охотники гоняют, почему убить хотят, куда я должен бежать — и, самое главное, как закончить это… Всё остаётся где-то глубоко. Навязчивая мысль колет: знает голова, да прячет.

3

Переоделся, свои вещи у печи кинул — сохнут. За стол сел. Старуха чаю разлила, каши положила в глубокую тарелку.

— Ешь, ешь, не обеднеем, — улыбается.

Внучку гладит по голове. Та умытая, переодетая, кашу уплетает.

Ну и я не отказываюсь — ем. Пока сидели, дед с пыхтением заходит, что-то бормочет. Проходит, тоже переодевается и за стол.

— Льёть, — говорит, — как из ведра. Кобылу еле успокоил, нервничает.

Старуха кривится:

— Ну а что ей не нервничать, погода-то какая! У меня вон колени ломит, в висок стреляет. Всегда так на погоду дрянную. Глядишь, и рассыплюсь скоро.

— Куда ж тебе ещё рассыпаться! — смеётся дед.

На меня взгляд переводит, на автомат у лавки смотрит и говорит:

— А тебя-то как звать-то? Так и не познакомились.

За меня Маруся отвечает:

— Саяном его зовут, деда.

Дед хмыкает.

— А что ж ты винтовку свою в сенях бы оставил? Не украдут.

Я плечами пожимаю.

— Спокойнее, когда рядом.

— Ну, дело каждого, — вздыхает дед.

— Слушайте, а где тут Егора найти?

— А что его искать? Он сам кого хочешь найдёт. Вон, — машет он рукой куда-то в сторону, — через пару дворов живёт. А что ты хочешь от него?

— Слышал, у него автомат есть. Хотел патронов купить, может найдет пару пачек, деньгами не обижу.

— Ну, сходи. Все люди, все понимают. Жизнь сегодня такая — без ружья в нужник не выйдешь.

Доел, чай практически залпом выпиваю. Поблагодарил стариков. Те объяснили, как до Егора добраться: отсюда два двора, и третий — с ржавым почтовым ящиком. Дождевик накинул, автомат на плечо — и вышел в водяную завесу.

Дом вроде тот. Ящик на калитке висит, за один гвоздик цепляется. Писем давно не разносят, а он несёт свой пост — ждёт. Может, весточку, может, счёт за электричество, которого давно нет. А вот придёт если — уплатишь, и снова лампочки вспыхнут, из окон радостный смех польётся… Нет, не вспыхнут. Провода давно на свои нужды подёргали. Столбы стоят обнажённые, нет на них ничего: всё, что в дом свет и уют тащило, совсем для других нужд пригодилось.

— Хозяин! — кричу. — Есть кто дома!

Тишина. Дождь по брезенту стучит, как старый полкан по столу. Да собака плешивая во дворе с остервенением цепь рвёт, зубы скалит, рычит — о незнакомце предупреждает.

На окне занавеска дёргается. Лицо на секунду показалось — и спряталось.

— Я недавно пришёл! — продолжаю кричать. — Егора ищу!

Дверь приоткрывается. Под козырёк мужчина сухонький вышел: майка, штаны протёртые, волосы торчком. Укорот за рукоять держит, дулом к земле.

— Фу! — гаркает на неугомонную псину.

И уже мне:

— Ты кто такой? Что нужно?

Я головой вправо-влево и отвечаю:

— Может, я зайду? Разговор есть.

Он усмехается, автоматом поигрывает:

— Ну заходи, разговорчивый. Только пукалку на виду держи.

Я снимаю автомат с плеча, за цевьё беру. Тут уже дом — на пару комнат, не изба стариковская. В веранду запустил, на входе занавеска висит на сквозняке подрагивает, от туда тихо кто то посудой гремит. Егор сигарету закуривает, мне предлагает. Отказываюсь. Он смотрит, словно вспомнить пытается, кто я, но не выходит. Укорот на плечо повесил — дуло в живот мне смотрит.

— Слушаю.

На его укорот киваю.

— Смотрю, у тебя «калаш» есть.

— А ты чё, мент?

— Нет.

— А вопросы ментовские. Есть, как видишь. Закон давно в яму выгребную провалился. В каждом дворе чуть ли не по пулемёту.

— Мне пятёрки нужны. У самого один рожок, и тот ополовинен.

— У меня что, на калитке «раздача маслин» написано?

Тянусь в карман. Мужик насторожился.

— Я не прошу бесплатно. Я вот заплачу.

Смятый, сырой комок бумажек вытащил, ему протягиваю.

— Мне этой бумагой только жопу вытереть, — говорит. — Что я тебе на них куплю? И где? В городе я не бываю. Так что извиняй, дружище. Хотя стой…

Он внимательно меня осматривает. Взгляд на дождевике замирает. Руку протянул, ткань пробует.

— Хороший. Брезентовый. За него тебе двадцатку отсыплю. Как на это смотришь? Мне по грибы самое то ходить, мой давно прохудился.

Я морщусь.

— Рожок — и по рукам, — говорю и дождевик снимаю.

Егор думает. Даже дым глотать забывает. К глазам поднимается от этого — тот ещё сильнее хмурится, уже одним глазом смотрит.

— Рожок… — бормочет, сомневается, сам глаза отвести не может.

— Ладно, будет тебе рожок, — вздыхает, свой выщёлкивает, протягивает. — Двадцать девять.

Затвор передёрнул — об пол латунный цилиндрик ударяется, к моим ногам катится.

— Тридцать, — добавляет.

Наклоняюсь, поднимаю и в карман прячу, магазин туда же. Егор усмехается, но молчит.

Дождевик протягиваю. Он довольный его в руки берёт — и взгляд к оголённому запястью кидает. К стволу невзначай тянется, в последний момент понимает: свой боезапас мне отдал.

— Что за хрень у тебя на руке?

Я отступаю, автомат поудобнее беру, щурюсь:

— Тебе какая разница?

Он резко срывается и за руку меня хватает — рассмотреть клеймо хочет. Бью ногой под дых. Егор на жопу падает, хрипит. Я автомат в его сторону поднял — и замер.

— Не смей! — раздаётся женский голос из-за занавески.

Тут же двустволка появляется — занавеску отодвигает. Женщина стоит: в старом халате, волосы нечёсаные, с неделю не мыты, кожа бледная. Оружие уверенно держит, пальцы на спусковых крючках окаменели.

— Пошёл вон отсюда! — дулом в сторону выхода тычет.

Я руки медленно поднял и отступаю.

Егор стонет, встать пытается. Хорошо попал — весь дух выбил.

— Валил бы ты из деревеньки «Жертва» по добру по здорову, пока проблем из-за тебя не нажили.

— Я уйду, — шепчу, рук не опуская. — Скоро уйду.

И ухожу. Дверь за собой прикрываю. Там она Егора на ноги пытается поднять, ружьё на пол бросила. Безрассудная женщина… Что мне стоит дверь распахнуть и остаток магазина выпустить? Наверное, то, что я не зверь. Я — жертва…

4

Дождь понемногу успокаивается, вдалеке за россыпью полей, лесов и оврагов ещё раскатисто гремит, непогода в другие края уходит, с других грязь и усталость смывать, в нос сразу же подкрадывается запах мокрой травы, земли.