Бесплатный фрагмент - ДУШАнбе-VL

От автора

Прогуливалась по форту Поспелова во Владивостоке и увидела надпись, сделанную любителем настенных рисунков.

«ДУШАНБЕ» — было написано на стене чем-то чёрным.

Второе историческое название этого сооружения — форт Великого князя Дмитрия Донского. Причём тут «Душанбе»?

А «душа» я всё-таки сфотографировала. Ведь у каждой крепости есть душа, и у каждой человеческой души есть своя крепость: сила любви, сила добра, сила прощения, сила веры, сила воли.

Пришла домой и заинтересовалась: а что изначально означает слово «Душанбе»?

Оказалось, что с таджикского оно обозначает «понедельник»: «ду» — два, «шанбе» — суббота, то есть «второй день после субботы». Странное название для города. Но когда я «капнула» древность, выяснила, что на месте нынешней столицы Таджикистана располагалось поселение, в котором еженедельно «проводился» крупный понедельничный базар. Далее было написано, что с персидского языка «Душанбе» обозначает — «ДАРИ».

«Как здорово!» — подумала я, но и тут меня ожидал сюрприз.

Оказалось, что «дари», вовсе не глагол русского языка, как я подумала, а имя существительное, а где-то и собственное, и оно имеет несколько значений.

Первое- «дар», «двор» и в раннем Средневековье имело значение «государственная администрация, канцелярия», то есть «официальный язык» и «государственный язык».

Второе значение слова «дари» — диалект персидского языка афганских таджиков, хазарийцев, чараймаков и некоторых других этнических групп Афганистана. Общее число говорящих — более 12 миллионов человек.

Вспомнилась крылатая фраза из кинофильма «Белое солнце пустыни»: «Восток — дело тонкое!».

Так что же получается, ошиблась я с названием?

А потом подумала: чтобы не означали слова «Душанбе» и «дари» в персидско-таджикских языках, в корне этих слов имеются русские слова «душа» и «дари».

Вот и я дарю вам от своей души вашей свои эмоции!

Ковчег

г. Владивосток, ноябрь 2020 г.

В душе я дизайнер, художник, женщина кроткая и нежная, но всю жизнь проработала диспетчером в порту среди докеров. У меня уже шестьдесят годков за плечами, и я дама с богатым жизненным багажом. Всякого я в жизни повидала, многое тяжёлое пережила, меня трудно удивить, но эпидемия затронула и напугала. Я почувствовала себя маленькой девчонкой на маленьком плоту, который несёт меня куда-то, бьётся о крутые берега и срывается в грохот водопада…

Разгар пандемии. Сижу дома, борюсь с астмой. Начинаю задыхаться всё больше и больше. Тут сестра зашла и говорит: «Ты чего сидишь? Вызывай скорую помощь, вдруг у тебя ковид. Ты у нас женщина крупная, дом без лифта. Кто тебя понесёт? Ты о чём думаешь?»

А я чувствую — умираю. Да ещё возраст для ковида у меня опасный. Собрала сумку с вещами. Вызвала неотложку. Жду.

Скорая приехала довольно быстро, а я в неё залезть не могу. Ступенек в машине нет, посадка высокая, а у меня колени больные. Да и тяжёлая я, не поднять меня. Тут водитель не растерялся и говорит: «Давайте я вам заднюю дверь открою, куда каталки завозят». Открыл, села я на пол машины, и так на полу и поехала в больницу. Врач мне говорит: «Женщина, вы так куртку себе испачкаете». А я ей отвечаю: «Мне сейчас не до куртки, я подняться не могу». Еду, и мне уже всё равно: что больной позвоночник, что невралгия стреляет в разные стороны тела, что подагра жизни не даёт, лишь бы довезли. Так захотелось ещё пожить.

Вот и больница-спасительница. Впервые за несколько десятилетий мне делают МРТ, раньше не влезала в аппарат, не брали, берут мазки. Диагноз подтвердился, и меня везут уже в другой госпиталь и опять в машине без ступенек, сидя на полу. Привозят, кладут на кровать и дают подышать.

Ночью падаю со скользкой высокой кровати. Всё как в тумане, голова плохо соображает. Лежу на животе, переворачиваться нельзя, спина ноет, в ногу стреляет, но главное — я дышу. Понимаю, что помощь пришла вовремя. Спасибо докторам. Дышу кислородом и чувствую, что легчает. Приходят санитары — молодые ребята, подмывают, меняют памперсы. Стесняюсь. Сначала пыталась как-то сама за собой ухаживать. Потом сдалась. Нет сил. Через несколько дней в голове стала появляться кое-какая ясность. Полегчало, и уже стала осматриваться вокруг. В палате нашей лежало восемь женщин, и все стояли в очередь к Богу за здоровьем.

Вспомнила рассказ племянницы о том, как её крестили в 90-е годы. Крещение в те годы приобрело массовый характер. Крестили сотнями одновременно. Вот и она с подружкой в рождественские морозы решила покреститься за компанию. Люди искали защиты у Бога. Пришли в церковь. Думали, что их будут крестить большой группой. Даже полотенца с собой брать не стали. А их завели на второй этаж церкви в небольшое помещение. Посреди комнаты стояла купель в виде большого чана.

Желающих пройти обряд крещения было человек двенадцать: мужчины, женщины и дети, и стар, и млад. И тут батюшка говорит им: «Раздевайтесь». «Как раздевайтесь? — спрашивают они. — Хоть бюстгальтер с комбинацией оставить можно?» «Можно», — разрешил батюшка. «И вот стоим мы все перед Богом, родные: мужчины по пояс раздетые, мы полуголые, в зимних расстёгнутых сапогах со спущенными ниже коленей рейтузами, в руках держим свечи, и никому не стыдно», — поведала племянница.

Вот и я стала потихоньку приходить в себя и осматриваться.

В больнице лежали не только граждане разных рас, национальностей, но и разных «сословий». Мужики в трусах, как дома, расхаживали по коридору до туалета и обратно, и всем было до этого фиолетово, да и мы, женщины, выживали как могли. Главное — живы. Главное — оказаться в команде счастливчиков, потому что везло далеко не всем. Вирус не делил нас на богатых и бедных — «косил» всех без разбора. Больницы были переполнены, врачи работали на износ. Населению оказывалась экстренная помощь, и долечиваться отправляли домой, чтобы освободить койки для новых больных.

В нашей палате недалеко от меня лежала женщина, и звали её Людмилой. Она, как только немного пришла в себя, стала громко возмущаться: «Дайте мне отдельную палату, я заплачу! Что это такое! Что за условия! Хочу отдельную палату с телевизором и отдельным чистым туалетом! Не хочу я с этими убогими рядом лежать!»

Ей объяснили, что она не на «Титанике» и спасательных шлюпок для богатых здесь не предусмотрено. Что все здесь, как на ковчеге — спасаются совместно, а кому не нравится — отправляются домой в свободное плавание.

«Наверное, ей перед смертью важно посмотреть телевизор, ещё хоть одним глазком взглянуть на чужую жизнь и опорожнить кишечник в тишине на чистом унитазе», — мелькнуло у меня в голове.

Хотя потом я поняла, что всё было не так просто и те, которых ковид лишил обоняния, невольно оказались в привилегированном положении. Люда сразу поутихла, да и врачи несерьёзно относились к таким требованиям, поскольку понимали, что болезнь повреждает человеку мозг. Хотя почему вирус и почему мозг? Может, души наши продырявились и превратились в сплошное решето ещё раньше?

Мы долго к этому шли и, наконец, пришли. Наши кладбища, где люди на общих тропинках ставят оградки, чтобы места на кладбище побольше занять. Так сказать, с запасом на будущее. Да такие, что не перелезть. А то, что другим людям невозможно потом к могилам родных пройти, об этом они как-то не задумываются.

А тут взяли моду склепы строить с постаментами. Вскроют слой земли, и памятники с оградками в округе начинают заваливаться и кособочиться. А им что? Это же чужие могилы. Соберут мусор у «своих», и вместо того, чтобы вынести его куда положено, навалят на соседнюю могилу. А если рядом окажется заброшенная могила, то не поставят свечку, не положат на помин души печенье или конфет, а устроят свалку прямо на памятнике. Смотришь, и нет могилы, кого-то другого уже похоронили. Хорошо еврейским кладбищам, на них не положено перезахоранивать.

Помню, знакомой моей было за восемьдесят. Катаракта ослепила ей глаза, и она не могла самостоятельно передвигаться в пространстве. Наступили родительские дни, и она заявила детям, что поедет с ними на кладбище. Дети стали возмущаться: «Мама, ты как через оградки перелазить будешь? Мы сами еле-еле добираемся». «А я дойду, я перелезу. Вы за меня не переживайте. Вы только доведите меня, дети», — сказала она. И дошла, и перелезла, и помянула всех, и счастлива была её душа.

Как-то оказалась я у одной святой в склепе. Стоим, ждём своей очереди, чтобы к могиле прикоснуться, дань уважения отдать и спасибо сказать. Помещение маленькое, в углу ещё иконная лавка стоит. И вдруг вижу: заходит группа людей, такие верующие музейщики, и внаглую образуют вторую очередь, чтобы поскорее взглянуть и прикоснуться.

Смотрю на них и думаю: «Да не поможет она вам. Это ведь очередь не за колбасой в магазине. Ладно, не обошли они три круга вокруг склепа, не помолились, не попросили о своём, не написали записочку и не бросили в костёр забвения. Всё это ладно. Может, не пришли ещё к вере. Не научились уважать себя и окружающих людей, так выходит тоже — не всем дано. Наглость для вас второе счастье — тоже бывает.

А вот что не проявили они к святой элементарного уважения, не смогли даже очередь отстоять, чтобы просьбу свою передать — это уже слишком. Ничего не сказала я им, пусть проходят, раз спешат, а я ещё постою, ещё попрошу, ещё помолюсь за душу свою грешную».

Порой к нам в палату заходили мужчины или женщины и стояли в проёме, как зомби, как будто забывали, куда шли. А мы уже знали, что это амнезия, и просили санитаров помочь им найти их палату или помогали сами, как могли. Санитары были нарасхват. Как-то привезли нам бабушку в палату. Женщине за девяносто лет. Смотрю, в туалет бабушка не ходит, памперсы ей никто не меняет, лежит уже целый день в тёплом халатике и молчит.

«Ребята, — говорю санитарам, — сводите бабушку в туалет, а то человек от стеснения помереть может». «Спасибо», — тихо сказала мне бабулька. Вот так одним большим «колхозом» и выживали. И надо сказать, что народ наш настолько привык к цивилизации, что порой до смерти ею себя доводил. Привезли как-то раз из реанимации женщину молодую, только откачали, а она раз, и в душ побежала.

Мы ей: «Какое тебе мыться? Лежи». Вышла из душа и упала без сознания. Её снова в реанимацию. Обратно уже не вернулась. Другую девицу выписали на лечение домой. Так она тоже сразу в душ мыться пошла. Вышла — температура поднялась. Оставили ещё на неделю в больнице. С ума все сошли, что ли? Воспаление лёгких! Какое мыться?!

Чувствую, выздоравливаю потихоньку, уже болтаю с соседками и юмор ко мне вернулся. А с юмором выздоравливать веселей.

Как-то подходит ко мне Людмила и говорит:

— Наташа, я вот всё понять не могу. Ты зачем колбасу на подоконнике хранишь? Думаешь, она на солнце полежит и вкуснее будет?

А я смотрю на неё и понять ничего не могу:

— Какую колбасу? Люда? Ты о чём?

Смотрю на подоконник, а там мой ободок для волос кожаный лежит. Беру этот злосчастный ободок и надеваю себе на голову. Народ вокруг чуть не умер от смеха от эстетического шока, который пережила Людмила. Грех смеяться над больными, но мы ведь все в палате были как в одной лодке.

Свой мешок с вещами я хранила под своей высокой кроватью, и не раз Люда покушалась на него и пыталась забрать себе. А тут выписали её. Я пошла в туалет, а она всё-таки добралась до моего мешка, вытащила вещи, разложила на своей кровати и с интересом, как на выставке дизайнерской одежды, рассматривает мою огромную юбку и при этом складывает мои вещи в свою сумку. «Да что ты будешь делать! Люда! Это ведь мои вещи. Нет, тащит и тащит! — говорю ей. — Ой, Людмила, дай Бог тебе здоровья!»

Выписали меня. На следующий день пришла ко мне на дом врач и принесла совершенно бесплатно пакет с лекарствами. «Выздоравливайте», — говорит. «Спасибо, — говорю, — я постараюсь». А сама прикупила себе маленькую скамеечку и поставила в прихожую. Чтоб уж в следующий раз в гости к Богу с комфортом поехать. Не дай Бог, конечно! Тьфу! Тьфу! Тьфу!

А тут недавно пошла я за усопшего мужа свечку поставить. Зашла в церковь и стала обходить иконы. Тут подхожу к иконе Николая Чудотворца и вижу мальчика в белой крестильной рубашке со свечой, а рядом с ним женщину. Мальчишке лет десять на вид. Понимаю, что крёстная подвела мальчишку в первый раз свечу поставить. Женщина ему говорит: «А теперь загадай желание и попроси Господа, чтобы оно исполнилось». А мальчик вдруг вслух заговорил, да так громко. «Хочу, — говорит, — чтобы мои близкие были живы и здоровы» и поставил в подсвечник свечу. «Да, какой великий муж пришёл в этот мир. Не за себя попросил», — подумала я.

Канон в церкви находился в самом углу. Осторожно наклонилась, ставлю свечку за упокой души и чувствую: запах палёного меха пошёл. Где загорелось — не вижу, но понимаю, что у меня где-то сзади загорелся мех на капюшоне. Пытаюсь обернуться, посмотреть, где горю. За мной стоит круглый подсвечник с горящими свечами, и на его фоне кажется, что горю я, вся в языках пламени.

Слышу, женщина за мной стоит и вместо того, чтобы помочь мне затушить мех, причитает. «О Господи! О Господи!» — говорит. И в эту секунду пришло понимание того, что спасти себя могу только я сама. Изловчилась и стала наугад бить себя рукой по меху и затушила на себе пожар.

«Наверное, нагрешила. Прости меня, Господи», — подумала я.

Может, моя болтовня задела или обидела, так вы простите меня. Не со зла я, по глупости душевной.

Железная леди

Сибирь. 1986 г.

В мире множество болячек, и о том, какая может к тебе прилипнуть, лучше не думать. Вот и я нежилась под тёплым сибирским солнцем, беззаботно бегала, прыгала, пока мне не исполнилось четырнадцать лет. И вот настал час икс. Я, как всегда, одевалась в школу и вдруг раз — и упала.

Моя мама, услышав грохот, закричала:

— Ольга, ты что там творишь?

С улыбкой она заглянула в комнату и ахнула. Я лежала на полу и не могла подняться. Меня парализовало. Скорая помощь. Больница. Курс гормонов, и я из хрупкой девчонки превращаюсь в огромную гусеницу. Моя голова еле помещается на подушке. Что происходит? Остановка сердца. Слышу, рядом мама плачет. Я жива. Я дышу. Врачи ставят диагноз — рассеянный склероз. Прогнозы неутешительные: обездвижение, слабоумие, скорая смерть.

Какая скорая смерть?! Мне только четырнадцать лет! Я ещё совсем девчонка, и жизнь моя только начинается! Я полна надежд, мечтаний!

После курса лечения я восстанавливаюсь и начинаю потихоньку возвращаться к нормальной жизни. Начинаю ходить в школу. Родители верят в чудо и ищут выход из того тоннеля, в который я провалилась. Возят меня по лучшим врачам, ищут снадобья, которые смогут мне помочь. Мама работает школьным учителем, папа военный. Все друзья, знакомые, сослуживцы родителей стараются помочь кто чем может.

Периодически со мной случаются приступы, и начинает меня раскачивать, как пьяную, но я не сдаюсь.

Господь дал мне жизнь — значит, буду жить!

Я окончила школу и вопреки болезни решила учиться на библиотекаря и получить высшее образование.

— Зачем? — спрашивали меня. — Ведь с твоим диагнозом тебя всё равно не возьмут на работу? Зачем напрягаться?

«Я жива, я мечтаю, я стремлюсь, я живу!..» — говорила я себе.

Я садилась на электричку и ездила на учёбу в город.

«Я хочу учиться, мне интересно, я смогу, у меня получится! — ободряла я себя. — А иначе как жить? Лечь и ждать смерти?»

Приступы, конечно, случались, и мне приходилось иногда на улице садиться на обочину, так меня начинало качать в разные стороны. Были люди, которые принимали меня за пьяную. Мол, напилась!

А всем не объяснишь, что ты пытаешься выжить в тех условиях, в которые поставила тебя жизнь. Некого винить и жалеть себя — только вредить себе.

Сотовых телефонов ещё не было. Не позвонишь и не попросишь помощи. Посижу, немного приду в себя и бреду дальше.

Буду выезжать на характере и воле к победе.

Институт я окончила, и на работу меня не взяли. Ну и что?! Первая высота мною взята.

Кто говорил мне об ограниченных возможностях? Нет таких. Есть только ограниченные желания! Буду жить дальше!

Семья моя состоит из очень сильных людей. Мама, папа, братья. Мы все разные, но каждый из нас — кит. Я самый слабый и вредный кит, но мне мои слабости прощают. Просто любят.

Шло время, и я превратилась в молодую красивую девицу, умную, характерную. Как-то раз я поехала погостить к бабушке в другой посёлок и познакомилась с деревенским парнем Мишей. Михаил не был классическим красавцем, но было в нём что-то, что зацепило моё сердце. Он был по натуре молчалив, больше любил слушать мои рассказы и восхищаться мной.

Имею ли я право на любовь? Могу ли я с моим неутешительным диагнозом позволить себе выйти замуж? Я живу, я люблю, я выйду замуж и проживу столько, сколько мне отмерил Бог.

Наше знакомство превратилось в роман, и вот уже Миша приехал к моим родителям просить моей руки. Моя мама очень переживала по этому поводу.

— Миша, ты понимаешь какой у Ольги диагноз? Ты понимаешь, что всё будет на тебе? Ты понимаешь, что ты на себя взваливаешь?

— Понимаю, — говорил Михаил. — Люблю. Выдюжу.

Свадьба. Господи, пошли мне здоровья! Я так хочу жить, любить, радоваться!

Я переехала жить к мужу, в другой посёлок, и через год у нас родилась дочь. Какое счастье! Я стала мамой! Дочь родилась здоровой. Спасибо, Господи! Я верила, что после родов случится чудо и моё здоровье пойдёт на поправку, но мои надежды не оправдались.

Ну что ж, взята ещё одна высота в жизни: я стала женой и мамой!

В деревне заработки очень маленькие, и без своего хозяйства не проживёшь. Жили мы в частном доме, содержали огород, выращивали гусей, кур, телят. У меня периодически начинали трястись руки, и помощница из меня по хозяйству была никакая, но я старалась помогать, как могла.

Конечно, без помощи родителей, как Мишиных, так и моих, нам было бы очень тяжело. Так всем миром и выживали. Когда меня клали в больницу, приезжали мои родители и сидели с дочкой или забирали её к себе домой. Жили мы не близко, в тысяче километров друг от друга, но мои героические родители делали всё возможное и невозможное, чтобы мне помочь.

Мама любит папе повторять: «Коля, нам помирать нельзя! У нас дочь! Надо помогать!» Такие у меня замечательные родители.

Через несколько лет у нас родился сын. Все были в шоке.

— Вы с ума сошли? Вы что творите?

— А что мы творим? Мы просто живём без оглядки на мою «скорую» смерть.

Вскоре нам дали квартиру в многоэтажном доме на пятом этаже. Трёхкомнатную, большую, только на лифт застройщику денег не хватило. Уже полным ходом шла перестройка, и всё разваливалось. Спасибо, что дали!

Я продолжала бороться и надеяться на чудо. Я испробовала на себе разные диеты, методики. Миша, как Геракл, выносил меня зимой на улицу на руках с пятого этажа, и я занималась обливанием холодной водой, потом заносил обратно.

Хотелось найти в организме тот рычаг, который затормозит болезнь. Соседи с первого этажа не захотели с нами поменяться, так бы я имела возможность больше гулять, двигаться, но что тут поделаешь? Соседи по лестничной площадке сторонились, косо поглядывая. За столько лет я уже привыкла к косым взглядам и перестала обращать на них внимание.

В нашей семье поселился дух путешественников, и мы часто ездили на машине проведать родителей, вместе отметить праздники, внуков бабушке с дедушкой показать. Поэтому маршрут в две тысячи километров туда и обратно стал для нас обычным делом.

Однажды по дороге домой мы попали в страшную аварию. Водитель, ехавший по встречной полосе, заснул и на скорости врезался в нашу машину. Мне выбило передние зубы, маме повредило ноги, а Мише повредило позвоночник. Господи, спасибо, что никого не забрал! Отошли от шока, восстановились и стали жить дальше.

Вот уже и моей дочери исполнилось четырнадцать лет, а сыну одиннадцать.

Я счастлива, что подарила миру эту голубоглазую рыжеволосую девчонку и кареглазого высокого брюнета. Жизнь, конечно, разнообразна, и, как в каждой семье, всякое случается, но я благодарна этому счастью под названием жизнь!

Как-то раз мы отправились семьёй в путешествие на Дальний Восток к брату в гости. Ехали на поезде пять дней. В окне то и дело пролетали железнодорожные столбы, станции, лица встречающих и провожающих, поля сменялись горами, горы лесами, и вот перед нами показалось долгожданное море. Родители очень переживали за меня. Доехали благополучно.

Я лежала на диване в большой комнате в кругу родных, и всё у меня было замечательно. В детстве нас с братом бабушка называла Задерихой и Неспустихой. Разница в возрасте у нас небольшая — два года. И вот смотрю я на своего братика, уже с сединой на висках, и душа радуется.

Сбылась ещё одна моя мечта — я стала настоящей путешественницей.

Все дни пребывания в приморском городе, несмотря на погоду, я заходила в воду и растворялась в морской соли, брызгах и волнах. Я радовалась как ребёнок своему счастью! Прогулки по городу мне давались с трудом, а на коляску я садиться не хотела из принципа.

Пока могу — буду ходить.

Мы купили автомобиль, и муж с детьми решил ехать обратно своим путём. Я подумала, а может, это в последний раз? Шесть тысяч километров. Пол-России можно увидеть. Мама меня всячески отговаривала. Я с заднего сиденья автомобиля пересела на переднее, чтобы меньше укачивало, и мужа попросила резко не тормозить.

Мне покорились эти тысячи километров!

По дороге я увидела множество городов, деревень, рек, озёр. Байкал пленил моё сердце своим величием. В него я кинула монетку и завязала на дереве желаний свою тряпочку. Так сбылась ещё одна моя мечта.

Мне уже скоро сорок девять лет, и тридцать пять из них я обороняю свою крепость от рассеянного склероза. Врачи меня похоронили ещё восемь лет назад, а я не сдаюсь. Дети уже совсем взрослые и скоро вылетят из родительского гнезда. Дочь в этом году окончила институт, а сын является студентом второго курса. И это тоже наша победа! Им со мной нелегко приходится. Несколько лет назад муж поднял белый флаг и покинул крепость. Я на него злюсь и не могу простить. А что делать? Я женщина! Я живая! Бог ему судья!

На протяжении тридцати пяти лет день за днём я разрешаю себе жить как в последний раз. Я продолжаю верить в своё исцеление! Я не стою на месте, объявила рассеянному склерозу очередную голодовку. Не подумайте, что сдалась. Нет. Голодаю по методике одного учёного с верой в результат. А без веры куда? Без веры никуда.

Может, мой пример станет для кого-нибудь глотком живой воды и поддержит в трудную минуту. Не сдавайте свои крепости без боя!

Верьте и держитесь вместе со мной!

С моих слов написано верно. С любовью,

ваша Железная леди.

Пингвинёнок

Как-то аист принёс ребёнка одной женщине, а она стала отмахиваться от него, отгонять: «Что прилетел? Пошёл прочь! Это не моё, ты что-то напутал!»

Аист — птица подневольная, улетел, оставив на кровати лежать маленький свёрточек. Женщина ушла. Из роддома свёрточек отнесли в дом ребёнка.

Ребёнок открыл глазки, осмотрелся:

«Я лежу в кроватке, вокруг ходят тёти в белых халатах. Иногда они берут меня на ручки, кормят из сосочки, меняют пелёнки и кладут обратно. А приятно, когда чувствуешь тепло чужих рук, — подумал ребёнок. — Когда я вырасту, тоже надену белый халат и буду ходить, как тёти. Наверное, это и есть жизнь. Ой, я, кажется, такой не один, на соседней кроватке тоже кто-то попискивает. Эй, давай пищать вместе?»

Шло время… Я уже держу голову и переворачиваюсь на животик. Тётя берёт меня на ручки и показывает зубки, а я показываю зубки ей в ответ. Она говорит, что я умница: хорошо кушаю, сплю, мало капризничаю.

Я расту. Мы уже гуляем сами, сами играем, болтаем о своём. Однажды к нам в группу зашли две тёти без халатов, и одна из них вызвала всеобщий интерес. Это была очень высокая, большая тётя с очень короткими волосиками на голове. Эта тётя-великан взяла на руки девочку, из наших, и мы увидели, какие у тёти большие, огромные ладошки. Вдруг один из мальчиков громко закричал: «Я знаю, кто это! Это папа!» Мы все онемели от удивления и стали рассматривать папу.

Вот я и узнала, что мамы похожи на наших воспитателей, а папы — они другие. Наверное, когда меня вот так папа возьмёт на руки, мне уже никогда не будет страшно. Папы большие и сильные, и меня уже никто никогда не обидит.

Мне уже три года. Я сама умываюсь, чищу зубы, кушаю и хожу на горшок. Как-то меня одели, вывели гулять и не вернули обратно. Меня отвезли в другой дом, где другие дети и другие тёти.

К нам в группу приходят два воспитателя и няня. Одна воспитатель добрая: иногда обнимет, по голове погладит, слово доброе скажет, улыбку подарит. Она придумывает для нас интересные занятия, и мы её любим. Другая злая — постоянно кричит. Для неё главное — дисциплина, а мы ведь не бесчувственные роботы. Мы — дети. Мы не можем расти без солнца — без человеческого тепла.

Так хочется назвать добрую воспитательницу мамой, но нам не разрешают так её называть. «Не положено!» — говорят.

А какое это прекрасное слово: «Мама…»

Как-то страшно привыкать к новым лицам, но тут есть чудо, его зовут Телевизор. К нам в гости стали приходить тёти и дяди. Нам объяснили, что это мамы и папы, которые приходят, чтобы забрать нас из детского дома домой.

Однажды я посмотрела по телевизору сказку про пингвинёнка Лоло и всё поняла:

Я — пингвинёнок! Я вылупилась из яйца и сейчас жду в детском саду, когда за мной придут!

Как только я сделала это открытие, я впивалась к приходившим в ноги, гладила их по руке и шептала: «Выбери меня». Были среди нас и счастливчики, у которых были родственники, которые иногда приходили их навестить.

А сколько счастья было, когда наконец-то находились родители! Вон Лёшка, надел подаренную ему кепку, рюкзак и всем рассказывает, что скоро с братиком поедет с папой и мамой жить в Италию. Он теперь с нами не играет, он теперь сам по себе. Вот счастливчик!

А у Мишки грустные глаза. У него умерла мама, и он со старшими братьями попал к нам в детский дом. Правда, в разные группы. Но братья очень дружные: приходят проведать, защищают друг друга, делятся вкусненьким.

А у меня нет родственников, братьев, сестер, и меня никто никогда не навещал. Я дружу с мальчишками и умею за себя постоять.

А Вовка, мой друг, вырос, и его перевели в старшую группу. Он по-прежнему ходит в нашу группу, как к своей семье, а к доброй воспитательнице — как к маме. Переживает, даже плохо в школе стал учиться.

А Витька с Петькой, ребята со старшей группы, недавно взяли палки и разбили машину, которая привезла чьих-то папу и маму. А разве машина виновата в том, что они устали ждать?

Как-то раз я заболела, и меня положили в больницу. Там было так много мам со своими пингвинятами, и я пыталась найти там маму. Я подходила то к одной маме, то к другой, пыталась обнять маму, но мама меня отталкивала и обнимала другого пингвинёнка. Моя настойчивость не увенчалась успехом, а одна мама сказала: «Эти детдомовские такие назойливые и наглые!»

Почему так? Почему меня не целуют и не обнимают, не дают конфеты? Что со мной не так? Где моя мама?

Я сидела в коридоре и плакала, грязная, в соплях и жутко несчастная, и тут появилась тётя Света. Она приходила к нам в детский дом и проводила с нами занятия. Многие хотели, чтобы она была их мамой.

Тётя Света была одна, без пингвинёнка, и я поняла: это — она! Наконец-то! Она отвела меня в душевую, помыла, переодела в чистую одежду, накормила. Я счастливая сидела на коленях у тёти Светы и ела сладости. Мне так не хотелось отпускать своё счастье. Тётя Света ушла, но ещё не раз меня навещала.

У меня есть мама! Я ликовала и боялась её потерять. Вскоре я вернулась в детский дом и рассказала одному мальчику, что меня скоро заберут. Мальчик сказал, что я вруша, и побил меня. Просто ему тоже очень хотелось к маме, а его всё не забирали.

Мне было пять лет, когда я обрела семью: маму, папу, дедушку и бабушку. Я думала, что теперь есть буду одни конфеты и вдоволь насмотрюсь мультфильмов. А что такое счастье? У меня появился ещё один друг — это наша собака Тошка. Маленькая лохматая защитница с преданными глазами.

Я очень многое умела, но я не умела смеяться, целоваться, обниматься. Я не чувствовала боли, так как мне никто не объяснил, что такое больно, была порой очень жестокой к окружающим.

В семь лет в школе я узнала, что дети рождаются из животика у мамы, и была шокирована. Маме я сказала:

«Может, кто-то рождается из животика, кого-то приносят аисты, кого-то находят в капусте, а я вылупилась из яйца. А ты, мама, нашла меня, своего пингвинёнка, а я нашла тебя. Это наш большой секрет, а всё, что было до этого — плохой сон. Я буду настойчиво учиться любить, и у меня всё получится. Солнце светит для всех одинаково, и я родилась для счастья!»

Но потом я передумала:

«Мама, а можно я буду думать, что я родилась у тебя из животика? А то как-то все из животика у мамы, а я из животика у тёти».

Репродукция Джоконды

г. Владивосток, май 2009 г.

Кажется, всё есть в жизни, всё хорошо, но чего-то не хватает для полного счастья. Как-то несёшься, на ходу решаешь задачи, проблемы, перепрыгиваешь через время. Да как-то всё быстро, стремительно. Кажется, всё ещё впереди, всё успею. Ведь жизнь такая длинная.

Мир потребления открыл для тебя свои прилавки и заманивает привлекательными предложениями. А ты смотришь, и после советских времён с их дефицитом как-то всё хочется купить. Заходишь в супермаркет, и голова кружится от многообразия товаров. Вот если бы в детстве в такой магазин попала, подумала бы, что сплю. Какие красивые коробочки, упаковки, пакеты…

Работа «вагонами» стоит и кричит: «Разгружай! Разгружай!». Работай — сколько хочешь и покупай — что хочешь. Хочешь — автомобиль, хочешь — квартиру, хочешь — шубу. Только не подумайте, что я жуткий шопоголик. Просто хотя бы скромная машина с нашим городским рельефом — это необходимость, шуба от зимних сильных ветров при повышенной влажности спасает, а лёд на стенах зимой и плесень на вещах летом выгоняют переселиться в новую тёплую квартиру. Такие обычные потребительские мечты. Взвалишь на спину такую мечту и тащишь очередной кредит, молясь Богу, чтоб очередной дефолт в ухо не крякнул.

Приехала бабушку проведать, а она мне и говорит: «И зачем тебе большая квартира, надорвёшься ведь». Но разве бабушки понимают в квартирах? Другие времена на дворе. Столько возможностей, надо только захотеть и потрудиться. И вот «пашу», «пашу», и всё-таки крякнул очередной дефолт. Крякнул не так страшно, как первый, но клиентов распугал. Работаю дальше, уже «пена» у рта, как у загнанной кобылы. Умом понимаю, что пора жать на тормоз, и вроде притормаживаю, да всё закручивает куда-то. Вспомнила случай, когда с инструктором на автомобиле по ледовому кругу ездила. Разогналась так хорошо, виражи прохожу, аж дух захватывает, и спрашиваю инструктора:

— А как тормозить будем?

— А на льду тормозить нельзя, — ответил инструктор, — отпустишь педаль газа — и вертеть начнёт. Приотпускай газ понемногу, а вертеть начнёт — рули в сторону заноса.

Вот и я приотпускала, приотпускала… Выруливала, выруливала…

Работников сократила, из офиса съехала, муж заболел. Живу как в замедленном кино: днём на «страде», ночью мужу примочки да уколы делаю. Всё несусь по инерции. Не могу остановиться. Договоры. Обязательства. А меня всё закручивает и закручивает. Как-то приехала в офис клиенту работу отдать. Смотрю, люди сидят в рабочее время, смеются над чем-то, болтают не спеша, а я стою в дверном проёме и думаю: «Счастливые, у них есть время посмеяться». Вспомнился фильм про мальчика, который променял свой смех на умение выигрывать споры.

Что же это? Я же уже и притормаживала, и жму вовсю на педаль тормоза, а всё еду, еду. И тут как в «стену» со всего разгона — бац! Прямо в лепёшку!

Нет, я не попала в аварию и не врезалась в стену, но ощущения были именно такие.

Наступила тишина. Вчера ещё хотелось купить диван в новую квартиру, а сегодня — зачем он мне нужен? Туда его с собой не заберёшь. Да и не нужен он мне вовсе. Тут и бабушкины слова вспомнила. А мне казалось, что так много ещё впереди. Пришла в поликлинику к терапевту и слышу: «Да что вы всё ко мне идёте, у меня уже рабочий день закончился, идите к хирургу!». Пошла к хирургу, а она на меня посмотрела, как на покойницу, выписала направление, и поехала я дальше.

Сдала анализы, сделала разные снимки. Жду. Две недели хожу на работу, мысленно прощаюсь со всеми. Ну что ж, пора мне, выходит. На душе на удивление спокойно. Съездила на кладбище на родительские дни. Убрала листву, протёрла памятники, помянула всех. Место себе присматривала, да не присмотрела. Не пустили к себе предки.

Приехала на приём к врачу. Четыре кабинета, в некоторых по два врача принимают. Больных собралось — в коридоре не продохнуть. Кто стоит, кто лежит на скамеечке. Стою к врачу как к Богу. Куда пошлёт? Возле меня симпатичная женщина оказалась, разговорились.

— А что у тебя? — спрашивает. — Снимок делала? Покажи, — показываю. — Всё хорошо у тебя, нет там ничего плохого.

— А вы откуда знаете?

— Так я тут уже не в первый раз, — и сдвинула с головы парик.

Тут очередь моя подошла. Захожу. Врач смотрит внимательно снимки и говорит:

— Надо срочно делать операцию, — и продолжает, — вам же ещё рожать.

Рожать? Я не ослышалась? Значит, ещё поживу я на этом белом свете.

Выхожу из поликлиники. Весна. Спускаюсь со ступенек.

Какое голубое небо! Какая нежная зелёная трава! Какая красивая берёзка! Только распустились почки. Как красиво! Ах! Не замечала. Не могу насмотреться! Так стояла и смотрела.

Как же запомнить это прекрасное чувство? Отпечатать в памяти, как ту репродукцию Джоконды из кино. И каждый раз, когда захочется в очередной раз нажать на «газ» в погоне за призрачным счастьем, достать из памяти эту картинку:

«Какое голубое небо! Какая нежная зелёная трава! Какая красивая берёзка!»

Везучая

— Экипаж, как самочувствие? — заговорил мой внутренний голос.

— Самочувствие нормальное, к полёту готова!

— Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Пуск!!! — начал отсчёт внутренний голос.

— Куда летим? — спросите вы меня, начав читать рассказ.

— В космос, конечно, — отвечу я.

— А кто ты? И зачем тебе в космос? — спросит любопытный читатель.

— Я женщина, и мне уже пятьдесят.

— А тебе уже нечего терять, поэтому в космос? — спросит ироничный читатель.

— Не угадали, я лечу на планету «Замужество». Скажете, поздновато? Ошибаетесь. Жить никогда не поздно, а любить и быть любимой хочется всегда. На планету «Мама» я уже слетала. На планету «Карьера» слетала. Путешествие на планету «Бабушка» у меня уже не за горами, я и не тороплю дочь. У моей ракеты даже есть спутник под названием «Друг». Спутник кружит вокруг меня уже несколько десятилетий, даже как-то замуж звал. Сказал, что тапочки мои шуршат тихо и моё хождение туда-сюда его совсем не раздражает. Такая вот серая любовь за тапки! Тапочки, конечно, можно купить и красные, чтоб глаз цепляли, но где тут любовь? Нет любви, пусть останется только дружба или что там ещё? Пусть и дальше порхает на катке в окружении молоденьких «бабочек» и ищет новую претендентку на тапки, а я полетела на планету «Любовь»! Я родилась 13 января.

— Извините, что перебиваю. Вам не кажется, число какое-то не очень счастливое? — раздался несмелый голос читателя.

— Ничего подобного, для меня так даже очень счастливое. Я смелая, решительная, слегка прямолинейная.

В жизни всё, что имею, достигла сама. В институте даже балку рассчитывала. Так моя преподаватель по теоретической механике меня сразу предупредила: «Держись, — говорит, — подальше от балок, а то закончишь свою жизнь на Колыме». Да что там балка, металл рубила, изготовляя петлю на дверь. К мудрому совету прислушалась и перевелась на другой факультет.

А какие мы писали дипломные работы. Закачаешься. Как начнёшь экономический эффект подсчитывать от внедрённой операции. Сидишь под конец, смеёшься и спрашиваешь подругу: «Интересно, какую нам среднеарифметическую оценку поставят?»

Попробовала работу сидячую, ходячую и остановилась на говорящей. Даже диссертацию защитила. Сплошные зигзаги и как-то всё радует. Радует, что не боялась пробовать, искать себя, а к своим приключениям в жизни отношусь с улыбкой. Зато есть что вспомнить.

Вспомнить, как, работая проводницей в студенческом отряде, отстала от своего поезда и догнала его только в Москве. Как ругалась и смеялась моя напарница.

Как на улице пристал мужик с пистолетом, а я выбежала на дорогу, остановила такси и попросила у дяденьки защиты, и спас меня таксист.

Как будучи беременной, сломала ногу, будь не ладна та табуретка, на которую я залезла. Как прыгала по лестнице на пятый этаж на одной ноге сорок дней вверх-вниз, пока гипс не сняли. В доме не работал лифт, а жила я одна.

Как приехала в роддом, а мне говорят: в какой вы отличной физической форме. Какой у вас пресс. Ха-ха! Ещё бы! Столько прыгать.

Как поехала к подруге на свадьбу и адрес дома забыла, а телефонов сотовых ещё не было. Приехала в городской посёлок и прислушиваюсь, где шумят, где веселятся, а свадьба тихой оказалась. Еле нашла.

Как, будучи студенткой, сняла жильё в доме под снос, и ночью случился пожар. Как выскочила в маленькую форточку, до сих пор удивляюсь, но зато в пожаре сгорела не написанная мной дипломная работа. Повезло? Повезло.

Как в Париже вечером заблудилась, ходила кругами и не могла найти гостиницу, а местный арабский парень ходил за мной. Уж очень ему моя сумка приглянулась. Пришлось в кафе заскочить за помощью, и тут повезло: официант без слов всё понял и предложил присесть на стульчик.

А ещё у меня день рождения на старый Новый год, и мы с друзьями сразу отмечаем два праздника. Так что, очень я даже везучая.

Знавала я девушку, которая родилась просто красавицей. Такой красивой, что была ей прямая дорога в артистки. Засматривались на неё люди. Ей бы и делать ничего не надо было. Стой себе в кадре и смотри то в окно, то в камеру. Так нет. Нагадала ей цыганка на улице, что помрёт она скоро. От зависти, наверное. Вошла она в депрессию и умирала всю жизнь. И в кино ей сняться предлагали, очень уж она была похожа на дочь одного генерала. Она вроде согласилась, загримировали её. Посмотрела она на себя в зеркало и не пошла больше на съёмки, а жаль, не оставила она свою красоту в истории кинематографа.

Итак, планет «Замужество» много. Куда держать курс? Может на планету «Сайт знакомств» заглянуть? Нет. Рано ещё. Оставлю на потом. Очень уж мне понравилось путешествовать. Италия, Испания, Франция распахнули мне свои двери, и общаться хочется, и места красивые, но языковой барьер мешает. Ага. А не заскочить ли мне на планету «Вы говорите по-английски?».

Ввожу в поисковик: «Курсы английского отзывы». Так, вижу: «Рекомендую вступить в переписку с иностранцем». Что ж, кандидатский минимум по английскому у меня есть, буду практиковаться. Где взять иностранца? Неужто придётся приземлиться на планете «Сайт знакомств для иностранцев»? А что собственно такого? Звучит даже интригующе. Я человек прямой, честно скажу: мол, хочу переписываться для изучения английского языка.

— Чего ждём? — спросите вы.

— Да ничего, — отвечу вам я, — уже зашла на сайт, заполнила анкету и жду любителей лингвистики. Я ж решительная. Вот они, голубчики, показались. Да как вас много. Э, ребята, вы уж извините. Вас много, а я одна.

— Выбирай скорей! Интересно ведь! — кричат любопытные читательницы.

— Интересно вам. Надо подумать. Ой, Педро! Какой мачо! Жаль, что вам ничего не видно. Такое фото надо на ночь под подушку класть, чтоб сны хорошие снились. Жаль, масть не моя. Вот он: блондин, голубоглазый, невысокого роста, итальянец. Со мной поставь рядом — моя копия.

— Не торопись, выбирай ещё! — раздался заинтригованный голос читателя.

— Не торопись? Я и так уже долго копаюсь. Да что тут выбирать? Беру Антонио.

Так: «Привет. Меня зовут… Мне… Я живу… Хочу изучать английский язык».

— И что там? Рассказывай? — торопит читатель.

— Полёт проходит нормально, нормально. В иллюминаторе зелёных человечков пока не наблюдаю. Лечу в Италию к Антонио.

— Как в Италию? Зачем в Италию? Там же на английском не говорят? Может лучше в Англию? — удивился растерянный читатель.

— Просто проблема появилась в виде часовых поясов. Я встаю, а он в это время ложится спать, а потом наоборот. Издевательство какое-то. Вот и решили встретиться и по-человечески пообщаться, — объясняю я свой зигзаг.

— И не боишься? Вдруг маньяк какой? — спрашивает робко читатель.

— Я вам так скажу: после мужика с пистолетом и форточки в горящем доме я отобьюсь от любого маньяка. Пусть он боится.

— Ну, что там? Астронавтка? Приём, — спрашивает беспокойный читатель.

— Ой, я про вас совсем и забыла. Полёт проходит в штатном режиме. Не маньяк ни разу. Про тапочки забыла, кайфую. Рим, я вам скажу, — это сказка. Английский всё больше проникает в моё сознание. Планету под названием «Италия» покидать не хочется. Уж больно они на русских похожи. Открыты, эмоциональны, гостеприимны, только с климатом им повезло больше. В общем, нашла родственные души. А как поют, а как танцуют, а какие фонтаны, а какие скульптуры, а какая архитектура… Ах!

— Летим дальше? Теперь-то к планете «Замужество»? — заманивает читатель.

— Вы что, сказок начитались? Я, конечно, быстрая, но не метеорит, и куда мне спешить? Жизнь, можно сказать, только начинается. Конфетно-букетный период нельзя торопить, им надо наслаждаться, купаться в комплиментах. Теперь летим на планету «Ответный визит».

— Неожиданно. И полетит? — засомневался читатель.

— А чего ему бояться? Если такая хрупкая, нежная женщина счастливо живёт у себя дома. Не Рим, конечно. Но наш рельеф немного похож на итальянский.

— Как проходит полёт? Приём… Приём, — слышится уже полюбившийся голос читателя.

— Полёт проходит нормально, нормально. Идём группой по тайге на горную вершину. «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так. Если сразу не разберёшь, плох он или хорош, парня в горы тяни, рискни…»

Антонио в горы оделся совсем не по-походному. Лёгкие мокасины на ногах, рубашечка с коротким рукавом, пиджачок кожаный, брюки простые. Народ смотрит на него как на инопланетянина. Куда человек собрался? А он всем дружески улыбается. А тут, смотрю, пропал мой гость. Кричу: «Антонио, Антонио!» Итальянец появился из леса. Я ему: «Ты куда ушёл? Здесь же тайга. Тигры настоящие живут, кабаны, змеи». «Как тигры?» — испугался Антонио. Вернулись из похода, и Антонио сказал: «В тайгу больше не пойдём. Всё понравилось. Полетел домой».

— А теперь-то на планету «Замужество»? — опять пристаёт читатель.

— Думаю. Тут подруга говорит, что с вектором у нас звёздным что-то не то. То ли моё Солнце с его Марсом сливаться не хочет, то ли его Луна затмит моё Солнце. А вообще, Антонио уже два года кружит вокруг планеты «Брак» и не может приземлиться.

Дорогой читатель, ты не знаешь, когда ковид уйдёт? Ведь не может моя ракета на орбите болтаться вечно.

«Если б не было тебя…»

P.S.: А ракета моя всё-таки приземлилась! 12.08.2022 года. Я же говорю: «Везучая я!»

Чёрная рубашка

Рассказ посвящается памяти мастера спорта СССР, чемпиону СССР 1972 г. Олегу Галяутдинову.

Владивосток, 1946 год

Родился я в чёрной рубашке — в родовом пузыре, но он был чёрный. Вроде рубашка — оберег, но только чёрный здесь к чему? Был я долгожданным первенцем. Родители мои поженились в самый разгар войны, а родился я в первую послевоенную весну. Мама моя русская, православная, а отец татарин, мусульманин. Так сошлись звёзды.

А ведь мог и не родиться я вовсе. Судно, на котором мой отец служил матросом торгового флота, возило грузы в нашу страну из США по программе «Лэнд-лиз» и оказалось торпедировано вражеской подводной лодкой. Грузом был авиационный керосин. Весь экипаж погиб, а мой отец остался в живых, потому что накануне рейса попал в больницу с приступом аппендицита.

Великая Отечественная война уже завершилась, и вся наша страна праздновала великую победу, а Вторая мировая война ещё не хотела заканчиваться и ещё тысячами уносила людские жизни на Дальнем Востоке. Вот и мою маму — матроса, связистку, медсестру, уже погрузили на понтон для отправки на Японию и вдруг объявили об окончании войны. Все мамины подруги, которых отправили раньше, — погибли. Вот такая теория вероятности получилась.

Рос я, как все послевоенные пацаны. Жили мы в Рабочей слободе. Носился по сопкам в поисках приключений. Лазил по многочисленным подземным шахтам, искал клады, дрался с друзьями, как повелось в старину — «стенка на стенку», улица на улицу. Отец меня наказывал жёстко: боялся, что пойду я по скользкой дорожке.

Когда он тяжело заболел, помогал маме как мог: и за братом присмотреть, и по дому помочь. Помню, ночью несу барду с пивзавода для свиней. Страшно, тяжело, а я иду по тёмным оврагам, среди спящих домов, собак, пугающих тишину, тащу вёдра и плачу.

Как-то занесла меня судьба в Дом пионеров в автокружок. Мотоциклы, машины. И всё — закружил меня водоворот под названием спорт. Мой отец был хорошим наездником. Уже будучи подростком, выигрывал скачки на лошадях в своей деревне.

Вот и я в четырнадцать лет сел на мотоцикл и поехал. Я был универсальным спортсменом. Первый кросс по пересеченной местности, первый заезд по гаревой дорожке, первый старт на ледовом треке. Я оседлал стального коня, и он подарил мне свою любовь. Любовь длиною в жизнь.

В восемнадцать лет я уже был членом команды, выступающей в высшей лиге чемпионата СССР по спидвею. Когда мне было двадцать шесть лет, наша команда стала золотым призёром чемпионата страны в гонках по гаревой дорожке.

Невозможно описать то чувство, когда ты стоишь на старте. Оглушающий рёв моторов. Бешеный запах спирта, вырывающийся из выхлопных труб. Гарь от разгорячённой резины. И ты вцепился в руль и выцеливаешь ту долю секунды, в которую пролетит перед тобой стартовая резинка.

В этот момент ты сливаешься с мотоциклом в одно целое. Ну, давай, родной, не подведи! Старт дан. Давишь на гашетку, и такая энергия вырывается на свободу! Пятьдесят лошадиных сил под тобой! Удерживаешь их в своих руках, направляешь и договариваешься с центробежной силой, чтобы не выкинула тебя она на протяжении этих четырёх трековых кругов и ты принёс бы команде победные очки. И что там впереди? Принесёт тебе эта минута заезда славу или разочарование? Об этом ты не думаешь на старте, ты просто выходишь за победой, а там как повезёт. Зато какое счастье — победа на домашнем стадионе! Десятитысячный стадион ревёт, такое скопление адреналина, счастья. Два дня соревнований. Второй день. Серебро уже завоёвано — теперь мы в шаге от золота! Неужели — да? Падения. Травмы. Неудачи. Перезаезды.

И вот он — момент победы. Победа!.. Болельщики, пережившие сильнейшее эмоциональное напряжение, не выдерживают и в порыве перепрыгивают через ограждение, поднимают на руки мотоцикл с молодым спортсменом, который поставил золотую точку в чемпионате страны, и несут его по стадиону. Разве такое можно забыть?! Такие моменты врезаются в память навсегда. Первое, долгожданное золото в чемпионате страны!

Команда уставшая, но счастливая выходит на стадион. Мы медленно идём по дорожке, грязные как черти, слегка умытые. Награждение. Стадион стоя скандирует в едином порыве: «Молодцы! Молодцы!» Летят цветы, и ты счастлив, что сделал всё что мог и подарил болельщикам эти захватывающие минуты восторга. Победа — это, пожалуй, ни с чем непередаваемое чувство! Победа!!!

В кассу стадиона стояли длинные очереди за билетами, и стадион не мог вместить всех желающих. Зрители сидели на заборах, на столбах, взбирались на крыши, куда только можно залезть. Ходили семьями, компаниями, отцы с сыновьями. Каждая гонка была событием, о ней возвещала очередная афиша у входа на стадион, и местная пресса освещала её итоги заметкой. Теперь вы понимаете, как любили в городе спидвей, как нас любили, и какой силы была эта любовь.

Слава любила меня, но не баловала. В командных гонках мне везло, и приносил я команде долгожданные победные очки, а в личных — то мотоцикл сломается, то ещё что-нибудь приключится. Наверное, это тот чёрный не давал мне насладиться славой в полной мере. А может, это моя рубашка оберегала меня от медных труб под названием «слава». Тяжёлая эта ноша — слава. Толпы фанатов и поклонниц, желающих пообщаться с тобой, прикоснуться к славе. Да и сам вид спорта рискованный, скоростной, без травм, переломов не проживёшь, да и смертельные случаи у нас тоже были. А стресс чем снимать? В санатории нас не посылали, да и отцы наши, вернувшиеся с войны с покалеченной психикой, в спортзалы не ходили.

В капиталистические страны меня выступать не пустили, а вот в страны социалистического лагеря я был выездным. Польша запомнилась маленькими кафе, где по утрам можно было заказать большую кружку горячего молока с хрустящей выпечкой. Польскими болельщиками, которые пытались нас споить. Наивные, на следующий день мы выступали ещё лучше прежнего. Гаревыми дорожками, залитыми водой, куда наглым образом нас ставили. Помню, как на старте нам чуть ли не на глаза натягивали косынки со шлемов. Всё было, только наших спортивных чиновников от спорта в этот момент рядом не оказывалось, и понятно почему — заграница. Были они в походах по магазинам. Но всё это были мелочи жизни. Мы выезжали и выигрывали. Главное — я в сборной, молодой, успешный и столько ещё впереди.

Польша. Был обычный день соревнований. Старт — и полетели мы по треку. И тут мне в колесо, сзади, кто-то врезается и меняет траекторию движения моего мотоцикла. Можно сказать, траекторию моей жизни. Я врезаюсь в ограждение, чувствую резкую боль, пролетаю дальше, и всё как в замедленном сне. Подскакиваю, вижу бездыханный мотоцикл, который по инерции ещё крутит колёсами. Смотрю на свою руку и начинаю бежать к ограждению. Как будто сердце вырвали из груди. Там в сетке ограждения торчит мой большой палец руки. Я его вытаскиваю и кричу:

— Дайте лёд, дайте лёд, надо пришить, надо пришить!

Случись это со мной в России, мне бы палец пришили. Меня привезли в больницу, и спортивные советские чиновники решили не тратить иностранную валюту мне на операцию. Почему не сработала в тот момент медицинская страховка, я не знаю. Да и техника безопасности на стадионе была нарушена: не должно было быть там этой сетки. Мне зашили рану, и поехал я вместе со своей командой колесить по Европе дальше. Мой друг по команде и по жизни делал мне перевязки и давал таблетки, а я смотрел на руку и понимал, что моя спортивная карьера закончилась. Ох уж эта чёрная рубашка! Почему ж мне так не везёт?

Мы вернулись домой, и я ещё некоторое время гонялся. Вставлял в перчатку поролон, чудесным образом проходил медицинскую комиссию — и на трек. Каждый раз, как в последний, я выезжал на старт и наслаждался этими секундами полёта. Все уже знали, что я гоняюсь без пальца. Стадион приветствовал меня и купал в лучах заката моей спортивной карьеры, а я дарил болельщикам всё, что мог — радость победы.

Пришло осознание того, что я без мотоцикла, как лётчик без самолёта. Что надо что-то делать, идти дальше, иначе застряну в своей славе навечно, запутаюсь в этой чёрной рубашке и утону в жалости к себе.

Создал спортивно-технический клуб и перешёл на тренерскую работу. Клуб зарабатывал на курсах вождения, а на заработанное покупалась техника и всё необходимое к ней. Набрал команду ребят. Стали тренироваться, выезжать на соревнования по кроссу. Хотелось развиваться дальше и вывести команду ещё и на гаревую дорожку, но было одно большое «Но» — нужен был свой стадион, а лучше два: тренировочный за городом и зрелищный в городе.

Родилась мечта. Было у меня за плечами восемь классов образования и рабочая специальность. Времени я даром не терял и, как только расстался с большим спортом, понял: надо учиться, и… окончил строительно-педагогический техникум. И теперь профессия мне позволяла самому воплотить свою мечту в жизнь.

Слава моя мне очень помогла найти людей, которые поддержали мою идею, поверили мне, ведь директора заводов, командующий флотом тоже были заядлыми болельщиками мотоциклетного спорта. Были найдены два красивейших места на берегу моря, и закипели стройки. Сначала был построен тренировочный трек, здание ещё достраивалось, а тренировки уже шли. Большой стадион тоже строился с опережением графика.

Моя команда уже заявила о себе и на гаревом треке и уже успела стать бронзовым призёром чемпионата страны среди клубных команд первой лиги. Выступала она за профсоюз Тихоокеанского флота и называлась «Вымпел». И тут случилось непредвиденное — началась перестройка. Ну что ты будешь делать с этой чёрной рубашкой?! Первыми пострадали военные, и финансирование строек прекратилось. Была найдена другая организация, которая выкупила стадионы, но и она недолго продержалась на плаву.

Начались тяжёлые времена. Здание тренировочного стадиона растащили по кирпичику, а на городской положили глаз лихие ребята. Больно место было хорошее для автомобильного рынка. Сначала отвезли на кладбище пугать, и было страшно, но тут уличная закалка не подвела, оберег помог и мой друг со своими связями. Лихие люди тоже поняли, что за образованием будущее, и со временем надели маски добропорядочных граждан и поменяли тактику. На кладбище уже не возили, но появились статьи в газетах, репортажи по телевидению и жалобы от жителей во все инстанции, что стадион под боком им не нужен. К власти пришли уже другие люди, и стройка мототрека была запрещена. Я не сдавался, вёл курсы и строил стадион в надежде, что времена изменятся к лучшему. Ведь нужен стадион городу, нужен спорт пацанам!

Как-то полез проверить ремонт кровли, и лестница поехала, а я сломал ногу. Вроде бы пустяшный перелом пятки, а в результате начавшейся гангрены остался я без ноги. Просто по иронии судьбы сосудистый хирург в городской больнице ушёл в отпуск и никого за себя не оставил. Ну невезучая эта чёрная рубашка! Хотя, как сказать. Попал я в больницу в самый дефолт. Вся страна обеднела в один день в разы. Все пребывают в шоке. Сбережения в банках заморожены, зарплаты выдают кастрюлями да сковородками, кто что производил, а кому-то и вовсе перестали выдавать зарплату.

Жена приезжает узнать, как у меня дела, что надо купить, какие медикаменты, а ей спокойно говорят:

— Больной в реанимации, белок в крови, больной умирает.

— А может, сделать переливание крови? — предложила жена.

— Крови в больнице нет, — ответил врач.

— Доктор, но ведь мой муж ещё живой, давайте сделаем переливание крови, давайте ещё поборемся? — уговаривала она врача.

— Ну хорошо, — сделал одолжение доктор. — Покупайте, привозите, но предупреждаю, что вам деньги никто возвращать не будет.

Так что оберег сработал, мог я и умереть, а так только ногу потерял.

И вот выписали меня из больницы.

Что ж ты меня так тормозишь, Чёрная? То палец оторвала, то ногу? Или от чего оберегаешь? Что теперь делать-то?

И опять мой верный друг пришёл на помощь, поддержал меня. Помог сделать протез и вспомнить о своей мечте.

Каждое утро я вставал и, несмотря на фантомные боли, шёл в гараж, садился в машину и ехал строить свою мечту — свой стадион. Трудно сказать, кто в ком больше нуждался: он во мне или я в нём.

Потерянная нога стреляла так, что никакие таблетки не помогали. Я научился жить с болью. Ты не оставила мне выбора, Чёрная! Несмотря на запрет, мне удалось провести одно соревнование на стадионе. Это был мотокросс. Насыпали мы трамплинов, и какое это было зрелище! Такого кросса наш город ещё не видел. А милиционеры стояли, смотрели и… бездействовали, потому что они тоже люди, тоже болельщики и мотоспорт для них родной с самого детства.

Времена и вправду скоро стали меняться в лучшую сторону, но тут пришла беда, откуда не ждали. Решили в нашем городе провести большой международный форум. Построили массу важных и нужных городу объектов, только объездная трасса с чьей-то лёгкой руки прошла прямо по моей мечте. Не смог я уже сдвинуть эту руку — мощи не хватило. Да и не местной была эта рука.

Стали люди забывать о знаменитых стальных скакунах, и, быть может, вскоре останутся они жить только в местных легендах. Обрезали мне крылья — не взлечу я больше. Сижу я дома в своём большом кресле, смотрю целыми днями телевизор, запертый, как конь в стойле. В углу стоят мои костыли, а над входом в комнату висят мои вымпелы, медали, значки с мест выступлений, стоят кубки, и изменщица слава согревает мои последние дни. Двадцать семь лет я строил свой стадион мечты, и не случилось. Сам бы я, в одиночку, не преодолел бы этот путь. Спасибо единомышленникам: жене, друзьям и любимым болельщикам.

— Обидно? — спросите вы.

— Очень.

«А может, надо было построить десяток коттеджей, обогатиться и жить спокойно?» — спрашиваю я себя. И сам себе отвечаю: «Можно было их и построить, но почему-то мне хотелось возвести именно стадион и создать свою команду мечты».

— Больно?

— Уже нет. Перестаралась ты, Чёрная.

А может быть, когда-нибудь родится в нашем городе такой же мальчишка, как я. Влюбится в спорт. Будет мечтать и смело воплощать свои мечты в жизнь. Построит в нашем городе самый лучший мототрек в мире. И вернутся в город стальные скакуны и заржут. Что там заржут! Бешено заревут, возвещая о своём прибытии. Опьяняющий запах спирта и гари вновь ударит в носы болельщиков, и понесутся скакуны, даря влюблённой публике эти незабываемые секунды счастья.

Только пусть он родится в белой рубашке и пусть ему повезёт чуть-чуть больше, чем мне.

Когда мне будет 100 лет

Мало кто в детстве задумывается, каким он будет, когда ему будет сто лет. О чём он будет думать, о чём мечтать? Чем он будет заниматься? Да и планка в сто лет — это какой-то космос, который дано перепрыгнуть только избранным. Это ведь целый век, целая историческая эпоха. Да и важно не просто прожить — чтобы жизнь радовала и благость не покидала душу.

Среди моих предков были долгожители. Мне не посчастливилось пообщаться с ними, но мне судьба позволила соприкоснуться с женщиной, которая прожила без малого сто лет. Её звали Аннушкой. Она, как роза в цветнике, благоухала в окружении своих близких: детей, внуков, правнуков. Все её любили, берегли и заботились о ней.

Аннушка, несмотря на возраст, не пожелала переехать к кому-нибудь из детей и до конца своих дней проживала одна в своей однокомнатной квартире. Сама себе режиссёр, сама себе хозяйка. Дом был пятиэтажный без лифта, и последние пятнадцать лет Аннушка не покидала свою квартиру.

Дети, а их у Аннушки было трое — сын и две дочери, сами уже были бабушками и дедушками, но это им не помешало организовать уход за своей мамой: обеспечить хорошим питанием, заботой и любовью. Аннушка в своей скромной солнечной квартире выращивала на подоконниках цветы, любила петь песни. Память ближе к ста годам стала подводить, и иногда она переставала узнавать некоторых своих внуков и спрашивала их: «Ты кто?» Те, по глупости своей, смеялись, а Аннушка всех любила и прощала.

У Аннушки была любимая внучка, её назвали в честь неё. Бабушка звала её Анкой. Между бабушкой Аннушкой и её внучкой Анкой была незримая связь. Им и молча было приятно побыть друг с другом. Они друг друга понимали, жалели и любили. Для внучки бабушка была островом свободы, где тебя всегда любят, понимают и ждут.

Судьба забросила внучку на другой континент, в Америку. Она уже сама была мамой двух прекрасных детей, и бабушка Аннушка стала для них прабабушкой Нюсей. В свои короткие отпуска, прилетая домой, Анка всегда приезжала с гостинцами к бабушке. Проведать, поболтать, почувствовать себя внучкой.

Бабушке Аннушке было уже девяносто девять лет, и Анку жутко потянуло домой, к бабушке. Всё бросив, Анка прилетела в родной город и провела с бабушкой последний месяц её жизни. Казалось, что никто так не чувствует бабушку, как внучка.

— Бабуль, ногти красить будем? — спрашивала Анка.

— Будем! — отвечала Аннушка с улыбкой.

— А духами мазаться будем?

— Будем! — с радостью отвечала Аннушка.

— А причёску делать будем?

— Будем! И наряжаться тоже будем! — вторила в ответ Аннушка.

Как две маленькие девчонки, они сидели за кухонным столом, пели песни и радовались жизни, и время не властно было над ними. Аннушка любила положить голову внучке на грудь и просто посидеть в тишине.

Бабушка предпочитала жить одна, она уже уставала от долгого общения. В силу возраста она не любила, когда в квартире переставляют вещи. Остаться на ночёвку было проблемой, так как надо было расправлять диван. За несколько дней до смерти Анке удалось уговорить бабушку у неё переночевать. На улице стояла жара, и она переживала за бабушкино сердце. Хоть эта идея бабушке не нравилась, но внучке она пошла навстречу и оставила на ночёвку.

Аннушка спала плохо, среди ночи просыпалась и тихо произносила: «Я умираю. Я умираю», как будто разговаривала сама с собой. Через несколько дней Аннушка умерла во сне, не дожив до ста лет два месяца.

В день похорон был солнечный летний день. Хоронили Аннушку на старом кладбище, заросшем высокой горькой полынью. Священник отпел усопшую и удалился. Вдруг вылетел большой рой диких ос и закружил над ямой. «Вот ужас! Сейчас всех перекусают», — подумала я. Осы на удивление никого не тронули.

Когда тело Аннушки схоронили, то из травы выскочила мышка-полёвка и спокойно села у ног провожающих. Может, это душа Аннушки, погостив на этой грешной и прекрасной Земле сто лет, вышла попрощаться перед дорогой домой. За сто лет не очерствела душа Аннушки, не озлобилась, в ней по-прежнему жила любовь. Светлая была Аннушка. Царствие ей небесное!

А недавно Анка сама стала бабушкой, и её дочь с зятем назвали внучку Анной уже в её честь. Анна, несмотря на возраст, теперь самый серьёзный член семьи. Она удивлённо смотрит на окружающих её близких людей и ещё не понимает, почему ей все улыбаются.

Где живёт крокодил?

Как-то стала замечать, что поселился во мне крокодил. Зашёл так нагло, без спроса, и живёт себе припеваючи. Ему-то хорошо, а мне с ним что делать? Да и кто его приглашал? Кто впустил его в мой мир?

«Надо включить память и всё проанализировать», — подумала я. Когда он заехал ко мне, какого числа?

Так, мне пять лет — нет крокодила.

Мне десять лет — нет крокодила.

Мне тринадцать. Вот он. Вижу. Отец открыл ему дверь. Так и сказал маме на кухне: «Мита наша страшная как крокодил».

«Не говори так, это же твоя дочь и похожа она на тебя», — ответила мама.

Вот так — раз и вселился. Собрал все мои розовые бантики и выкинул за порог. Зачем бантики крокодилу? К тринадцати годам я вытянулась, стала несуразной, худой. И отец, как назло, зарядил: «Какая ты у нас худая. Какая ты у нас худая».

Стала сутулиться, чтобы быть ближе к подружке. Подружка моя была невысокого роста и любила повторять: «Маленькие женщины созданы для любви, а большие для работы».

Господи, да что ж такое! Худой сутулый крокодил, созданный для работы. И это я, что ли?

Вскоре на лице выскочили подростковые проблемы.

Отец не мог не заметить, как покраснел крокодил: «Мита, да что ты такая прыщавая. Да протирай ты их чем-нибудь».

Тут родня собралась на праздники. И опять заиграла пластинка о моей «красоте». Да что ж такое. На мне что, свет клином сошёлся?! Господи, мне бы в страуса превратиться. Чтобы засунуть голову в песок и никого не видеть и не слышать.

«Крокодил, крокодил», — слышала я от отца.

Да что я тебе плохого сделала? Я что, виновата, что брат мой красавец в маму пошёл, а я в тебя? А ещё говорят, что примета есть: если дочь похожа на папу — это к счастью. Да уж, я что-то начинаю задыхаться от такого счастья.

Хожу в школу и пытаюсь быть тенью — серой неприметной мышкой. Кто влюбится в крокодила?

Мама, видя мою растерянность, решила меня поддержать и рассказала свою историю о белом лебеде. Что в детстве она была гадким утёнком, а в восемнадцать лет превратилась в белого красивого лебедя, как в сказке. И местные ребята стали спрашивать её: «А откуда вы к нам приехали?»

Ну что ж, лебедь — это тема. Надо хвататься за эту соломинку и держаться, а там как выплыву, все и обалдеют.

Вот и школа позади, и институт, и лицо очистилось. Казалось бы — живи и радуйся. А крокодил всё живёт во мне. Подойду к зеркалу, взгляну, а белого лебедя как не было, так и нет. Может, у меня что-то со зрением? Некрасиво вижу? Подружки уже вовсю замуж выскакивают, детей рожают. Где же ты, мой белый лебедь, просыпайся? Нужен ты мне.

Вроде и ребята на меня внимание обращают и знакомиться подходят, но тут вылезает из меня мой крокодил, и шарм мой пропадает куда-то.

Не красивая, не красивая, не красивая. Я сойду с ума, если ничего не придумаю. А что делать-то? Как дальше жить? Обидно жутко. Если бы не крокодил, была бы я красивой, любимой, счастливой, и жизнь по-другому сложилась. А так, кому я нужна? Придётся теперь всю жизнь мучить себя нелюбовью.

Так. Стоп. Я же уже не ребёнок. Я взрослая. Всё понимаю, но как из себя выгнать крокодила — не соображу. Почитала, что пишут психологи. В общем, картина понятная. Только отец крокодила уже не сможет забрать и цветок в горшке под названием женское самолюбие на подоконнике не вырастит. Поздно, поезд ушёл.

Попробую заняться самовнушением и поработать с воображением.

— На кого я похожа?

— На отца.

— А отец на кого похож?

— На бабушку.

— А бабушка была счастливой?

— Судя по фото — да.

— Полегчало?

— Нет.

Так, попробую найти точку опоры. С характером у меня всё в порядке, с умом — замечательно. Я не ленивая, целеустремлённая.

— Хорошо?

— Хорошо!

— Точка опоры есть?

— Есть!

— Крокодил ушёл?

— Нет.

Замкнутый круг какой-то. Не могу зацепиться и найти ручку от двери с табличкой «Выход». И посоветоваться вроде не с кем. Крокодил — это экзотика, и рассказывать про него не каждый осмелится. Вдруг не поймут, засмеют? Тут нужна женщина, которая смогла выгнать из себя крокодила. А где её найдёшь? Объявление ведь в газету не дашь. Ладно, будем искать.

Тут поклонник на горизонте появился. Стали встречаться.

— Вы похожи на английскую королеву, — говорит. — Ваша худоба и бледность очень даже аристократично выглядят. А какая у вас красивая шея.

Я посмотрела на своё отражение в стекло автобуса.

— У меня кадык торчит, что ж в ней красивого? — буркнул из меня крокодил.

— Как что красивого? А я вижу длинную, красивую шею.

Взглянула дома в зеркало и впервые поймала себя на мысли, что нравлюсь себе.

— Я ж худая, — не сдавался крокодил.

— Не худая, а изящная. Посмотри, какие у тебя красивые линии.

И опять я взглянула в зеркало с любовью к себе. А какое это приятное чувство — любить себя, нравиться себе.

— А может, это мошенник? — не унимался мой крокодил. — А ты, глупая, клюёшь, как корюшка на поролон. Сейчас бдительность притупит комплиментами, квартиру обчистит и ищи-свищи.

— Может, и мошенник, но лёд-то тронулся! Ура! Я себе начинаю нравиться. «Свет мой, зеркальце, скажи и всю правду доложи. Я ль на свете всех белее, всех румяней и милее?»

— Ты прекрасна, спору нет, — ответило зеркало.

Я, кажется, люблю. Я чувствую себя единственной и неповторимой.

Я иду и чувствую себя такой красивой, как будто цветок расцвёл в груди такой огромный, тёплый, и нет там больше места для крокодила.

Соберу я тебе чемодан в дорогу, дорогой мой крокодил, брошу в него свои слёзы, и отправлю я тебя в Африку, на родину.

Ведь крокодил тоже имеет право на счастье.

Кривое зеркало

Легла спать и не могу уснуть. Мысли роятся, и на душе тяжело. Что же она всё не уймётся? Почему лезет в нашу жизнь? А ещё, вот новость: с нами жить хочет. Да она меня не любит! Надо же, внучку свою дочкой называет, а себя мамой её просит звать. Сумасшедший дом! Мол, первого ребёнка она потеряла и внушила себе, что Господь через внучку послал ей дочку. А муж злится на меня, не понимает. Она же семью нашу разрушить хочет! Я не знаю, что мне делать! У меня хотят забрать мужа и дочь. Уже и к гадалке сходила. Она мне так и сказала: «Никто тебе не поможет. Только ты сама сможешь себе помочь». А как я себе помогу? Выходит, я уже не нужна? Дочку им родила и свободна. Так, что ли? «Господи, отче наш, помоги мне, помоги, защити».

Проснулась я в подъезде. Стою и звоню в дверь. Слышу шаги. Дверь открылась, и я увидела свою дочь. Только она уже не маленькая девочка, а взрослая женщина.

— А, мама, проходи.

Слышу, кто-то из ванной кричит:

— Зина, кто там?

— Это мама пришла.

Понимаю, что это зять мой. Тут слышу, выбегает из комнаты девочка лет шести и с радостью бросается меня обнимать:

— Бабушка, бабушка пришла!

И я понимаю, что внучка это моя. А на душе так тепло, благостно.

— А что бабушка тебе принесла? — говорю я ей и достаю пакет с конфетами.

— Лида, иди к себе в комнату! Тебе заниматься надо, — как-то нервно сказал зять, выйдя из ванной.

— Хорошо, папа. Сейчас только бабулю поцелую и побегу.

— Мама, раздевайся. Сейчас чайку попьём. Я как раз печенья напекла.

Прохожу на кухню, сажусь и слышу перебранку в комнате.

— Почему твоя мама вечно без предупреждения приходит? Что, позвонить трудно? Я что, уже помыться спокойно в своём доме не могу?

— Тише. Да успокойся. Это же моя мама. Она ненадолго. Просто заскочила чаю попить, соскучилась.

— Ненадолго? Сейчас трындеть начнёт, не переслушаешь. У меня голова болит от её трескотни. А я устал. Я с работы. Имею я право отдохнуть спокойно? Ты и так по телефону с ней часами разговариваешь, так нет, ещё в гости припёрлась!

— Тише, нас мама услышит.

— Я в своём доме, пусть слышит.

Дочка вошла на кухню, включила чайник, достала из духовки печенье и стала выкладывать его на тарелку.

— Мама, ты не могла бы приходить к нам в гости, когда Николая нет дома. А то он раздражительный какой-то стал. Ругаемся с ним в последнее время по пустякам. Ему кажется, что ты вмешиваешься в нашу жизнь, всем всё про нас рассказываешь. Запрещает мне с тобой личным делиться. Говорит, сглазишь ты наше счастье. Лиду сильно балуешь.

А я сижу под впечатлением от услышанного и в себя прийти не могу. Это что же? Зять хочет украсть у меня моих кровинушек: дочку и внучку? Что я ему плохого сделала? Я ведь к нему всей душой.

— Я же люблю вас. Вы моя семья. Как же я без вас? У меня же кроме вас никого нет. Мне не к кому больше идти со своими радостями и горестями.

— Мама, ну ты же понимаешь, что я пытаюсь сохранить семью. Себе — мужа, дочке — отца. Ты же знаешь, как мы тебя с Лидой любим. Найди себе какое-нибудь занятие. Что-то по душе.

Тут зять на кухню заглянул.

— Я ещё долго чай ждать буду? — сказал он, взглянув на меня, как на пустое место.

Настроение пропало чай пить. Оделась. Не помню, как спустилась вниз. Вышла из подъезда. Ком к горлу подкатил. Значит, не нужна я стала, мешаю. Иду, а слёзы всё текут, текут. Села на скамейку и чувствую — падаю, проваливаюсь куда-то.

Очнулась у себя в кровати. Ух! Сон, что ли? Уже утро давно. Под боком сопит муж. Я обняла его, чмокнула в шею и тихо прошептала: «Я люблю тебя». После недолгих потягушек встала, тихонько заглянула в спальню дочки. Спит мой котёнок. Как я люблю утро по воскресеньям! Заварила себе кофе, взяла сушку из вазочки и задумалась над сном. Как будто камень с души упал. Куда-то делись все обиды. На душе легкость. Как прозрела: я люблю мужа, я люблю дочь, я люблю маму мужа — я люблю свою свекровь.

Тут звонок в дверь раздался. Открываю дверь — свекровь стоит. А я стою, воспоминания из сна нахлынули. Слёзы из глаз рвутся.

— Проходите, мама, — говорю.

А она смотрит на меня такими тревожными глазами. Села на пуфик в коридоре и говорит дрожащим голосом:

— Что случилось?

— Да ничего не случилось. Всё хорошо.

— А почему плачешь?

Она испуганная побежала, заглянула к нам в спальню, в детскую.

— Точно всё хорошо? Все живы, здоровы? А ты как себя чувствуешь? С тобой всё хорошо?

— Всё хорошо, — говорю. — Пойдёмте чай пить.

Сели на кухню, а она всё рассказывает, рассказывает. А всё слушаю, слушаю. И так мне хорошо, радостно. Тут чай у неё закончился.

— Вам подлить, мама? — Тяну руку к её кружке.

А она положила свою ладонь на мою, смотрит мне в глаза и говорит:

— Спасибо, дочка.

Оборачиваюсь — муж проснулся и настороженный стоит в дверном проёме, наблюдает. Спросонья не разобрался и говорит:

— Мама, я же просил, не надо про дочку.

Подошёл к нам, обнял, и плачем мы уже втроём.

А мама говорит:

— А ты ещё не знаешь, сынок, дочка у меня сегодня родилась, — и плачет.

А муж смотрит на мать, потом на меня.

— Я схожу с ума? Вы смерти моей хотите? Так ведь и до инфаркта довести можно.

А мы смотрим на него и смеёмся. Тут Лида проснулась. Услышала голоса.

— Мама, мама! — кричит.

Вбежала на кухню и замешкалась. Я напряглась. Смотрю на дочь такими глазами. А она подбежала и обняла нас двоих.

— Я твоя бабушка Лида. Называй меня бабушкой, — вдруг сказала свекровь.

Пошла в ванную машинку стиральную включить, а муж радостный пробегает, поцеловал меня, глаза счастливые.

— Мама, вы хотели к нам переехать, так переезжайте, наш дом всегда открыт для вас, — говорю я.

А свекровь на мгновенье задумалась и вдруг говорит:

— Побежала я, дети, дел у меня ещё много на сегодня. Спасибо за чай, дочка.

Так она к нам и не переехала. Говорит, тишину полюбила.