Бесплатный фрагмент - Дракула

Перевод: Творческая группа «Литературная мастерская»

ГЛАВА I

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

* (Ведётся стенографией) *

**3 мая. Бистриц.**

Покинул Мюнхен 1 мая в 8:35 вечера. В Вену прибыл ранним утром следующего дня — по расписанию в 6:46, но поезд опаздывал на час.

Буда-Пешт — удивительное место, насколько я успел разглядеть из окна поезда и за короткую прогулку по улицам. Я боялся далеко отходить от вокзала: мы приехали поздно, а отправляться должны были почти без задержки. Ощущение было такое, будто мы покидаем Запад и вступаем на Восток. Самый западный из великолепных мостов через Дунай — здесь он величественно широк и глубок — словно перенёс нас прямо в эпоху турецкого владычества.

Мы выехали почти вовремя и после наступления темноты прибыли в Клаузенбург. Там я заночевал в отеле «Рояль». На ужин — вернее, на поздний ужин — подали курицу, щедро приправленную красным перцем. Необыкновенно вкусно, но после неё невыносимо хочется пить. * (На память: взять рецепт для Мины.) * Я спросил у официанта, он сказал: «паприкаш». Это национальное блюдо, в любом месте в Карпатах его можно достать. Тут мне очень пригодилось моё жалкое знание немецкого — без него я бы пропал.

Пока был в Лондоне, нашёл время заглянуть в Британский музей и порылся в книгах и картах, касающихся Трансильвании. Я подумал, что хоть какое-то предварительное знание страны не помешает при общении с здешним дворянином. Узнал, что место, которое указал граф, лежит на крайнем востоке страны, на стыке трёх государств: Трансильвании, Молдавии и Буковины, посреди Карпатских гор, — одно из самых диких и наименее изученных мест в Европе. Мне не попалось ни одной карты, ни одного труда, где бы точно указывалось расположение замка Дракула: здешние карты куда грубее нашей топографической съёмки. Зато Бистриц, почтовый городок, названный графом, — место довольно известное. Занесу сюда некоторые заметки, чтобы освежить память, когда буду рассказывать Мине о путешествии.

В населении Трансильвании четыре отчётливые народности: саксы на юге, вперемешку с валахами — потомками даков; мадьяры на западе; секеи на востоке и севере. Я еду как раз к последним, которые ведут свой род от Аттилы и гуннов. Может, так оно и есть — когда в XI веке мадьяры завоевали эту страну, гунны уже там обитали. Читал я также, что все известные в мире суеверия собрались в подкове Карпат, словно это центр какого-то воображаемого водоворота. Если так, моё пребывание здесь может быть очень занимательным. * (На память: расспросить обо всём этом графа.) *

Спал я плохо, хотя постель была удобная. Мне снились всякие странные сны. Всю ночь под окном выла собака — может, из-за неё. Или из-за паприки: я выпил всю воду из графина, а жажда не прошла. Под утро я уснул, но меня разбудил непрерывный стук в дверь — значит, спал я тогда довольно крепко. На завтрак снова была паприка, а ещё каша из кукурузной муки — они называют её «мамалыга», — и фаршированный мясом баклажан, очень вкусное блюдо под названием «имплетата». * (На память: взять и этот рецепт.) * Завтракать пришлось второпях: поезд отправлялся около восьми, точнее, должен был отправиться, потому что я примчался на вокзал в 7:30, а потом больше часа просидел в вагоне, прежде чем мы тронулись. Мне кажется, чем дальше на восток, тем поезда менее пунктуальны. Что же тогда делается в Китае?

Весь день мы словно нехотя плыли по стране необычайной красоты. То и дело попадались городки или замки на крутых холмах — совсем как на страницах старинных часословов. Порой мы ехали вдоль рек и ручьёв — по широким каменистым берегам было видно, что их часто затапливает. Немало нужно воды и силы, чтобы вычистить русло до самого края. На каждой станции — группы людей, иногда целые толпы, в самых разных одеждах. Некоторые совсем как наши крестьяне или те, кого я видел во Франции и Германии: короткие куртки, круглые шляпы, домотканые штаны. Но другие выглядели очень живописно. Женщины издали казались хорошенькими, но вблизи — какими-то тяжеловатыми в поясе. У всех какие-то широкие белые рукава, у большинства — широкие пояса, от которых свисало множество лент, как в балетных костюмах, но под ними, конечно, были нижние юбки. Самыми странными казались словаки — более дикие, чем остальные. Огромные войлочные шляпы, широкие мешковатые штаны грязно-белого цвета, белые льняные рубахи и тяжеленные кожаные пояса шириной чуть ли не в ладонь, утыканные латунными гвоздями. Сапоги высокие, штаны заправлены внутрь, волосы длинные чёрные, усы — густые чёрные. Выглядят очень живописно, но не сказать чтобы привлекательно. На сцене их сразу бы приняли за шайку восточных разбойников. Однако, говорят, они безобидны и даже несколько застенчивы.

Мы прибыли в Бистриц уже в тёмных сумерках. Город очень старый и интересный. Поскольку он практически на границе (через Боргоский перевал отсюда идёт дорога в Буковину), его история была очень бурной — и следы этого заметны. Пятьдесят лет назад здесь случилась серия больших пожаров — они пять раз наводили страшные разрушения. А в начале XVII века город выдержал трёхнедельную осаду, потерял 13 000 человек — и это не считая военных потерь, к которым добавились голод и болезни.

Граф Дракула велел мне остановиться в гостинице «Золотая Корона». К моей великой радости, она оказалась совершенно старомодной — я ведь хотел увидеть как можно больше местных обычаев. Меня, видимо, ждали: когда я подошёл к дверям, меня встретила приветливая пожилая женщина в обычной крестьянской одежде — белая нижняя рубаха и длинный двойной фартук из цветной ткани спереди и сзади, который сидел так плотно, что даже нескромно. Когда я приблизился, она поклонилась и спросила: «Господин англичанин?» — «Да, — ответил я, — Джонатан Харкер». Она улыбнулась и что-то передала пожилому мужчине в белой рубашке с закатанными рукавами, который вышел за ней следом. Он ушёл и сразу вернулся с письмом:

> «Друг мой, — добро пожаловать в Карпаты. С нетерпением жду вас. Этой ночью выспитесь хорошо. Завтра в три часа дилижанс отходит в Буковину; место для вас оставлено. На Боргоском перевале вас будет ждать моя карета, она доставит вас ко мне. Надеюсь, путешествие из Лондона было приятным, и вы насладитесь пребыванием в моём прекрасном краю.

>

> Ваш друг,

> Дракула».

**4 мая.**

Оказалось, что хозяин гостиницы получил от графа письмо с распоряжением взять для меня лучшее место в карете. Но когда я стал расспрашивать о подробностях, он что-то замямлил и сделал вид, что не понимает моего немецкого. Не могло этого быть — до сих пор он понимал всё отлично, по крайней мере отвечал точно по делу. Он и его жена, та самая старушка, что встречала меня, переглянулись с испугом. Хозяин пробормотал, что деньги прислали письмом, и больше он ничего не знает. Когда я спросил, знаком ли он с графом Дракулой и может ли что-нибудь рассказать о его замке, они оба перекрестились, сказали, что ничего не знают, и наотрез отказались продолжать разговор. До отправления оставалось так мало времени, что расспрашивать кого-то ещё я уже не успевал. Всё это было очень таинственно и совсем не обнадёживало.

Прямо перед отъездом старуха поднялась в мою комнату и сказала почти истерично:

— Неужели вы должны ехать? О, молодой господин, ну неужели?

Она так разволновалась, что, видимо, растеряла весь свой немецкий, перемешав его с каким-то другим языком, которого я вообще не знал. Я едва понимал её, задавая кучу вопросов. Когда я сказал, что должен ехать немедленно, что меня ждёт важное дело, она спросила снова:

— А вы знаете, какой сегодня день?

Я ответил, что четвёртое мая. Она покачала головой:

— О да, я знаю это! Знаю! Но знаете ли вы, какой сегодня день?

Я признался, что не понимаю, к чему она клонит. И она продолжила:

— Сегодня канун дня святого Георгия. Неужели вы не знаете, что сегодня ночью, когда часы пробьют полночь, вся нечисть в мире обретёт полную власть? Знаете ли вы, куда едете и зачем?

Она была так явно расстроена, что я попытался её успокоить — без толку. Наконец она упала на колени и стала умолять меня не ехать, по крайней мере обождать день-два. Всё это было очень нелепо, но мне стало не по себе. Однако дело есть дело, и я не мог позволить ничему помешать. Я попытался поднять её и сказал как можно серьёзнее, что благодарен, но долг зовёт — я должен ехать. Тогда она встала, вытерла глаза, сняла с шеи распятие и протянула его мне. Я растерялся: как англиканин, я был воспитан считать такие вещи чуть ли не идолопоклонством, но с другой стороны, отказать пожилой женщине, которая так добра ко мне и так взволнована, было бы просто неучтиво. Она, наверное, заметила сомнение на моём лице, потому что сама надела мне на шею чётки и сказала: «Ради вашей матери», — и вышла. Я пишу эту часть дневника, пока жду карету (которая, разумеется, опаздывает). Чётки всё ещё на мне. Не знаю, то ли это страх старухи, то ли здешние жуткие предания, то ли само распятие — но на душе у меня далеко не так спокойно, как обычно. Если этот дневник попадёт к Мине раньше меня — пусть он станет моим прощанием. А вот и карета!

**5 мая. Замок.**

Серая предрассветная мгла рассеялась. Солнце стоит высоко над далёким горизонтом, который кажется зубчатым — то ли от деревьев, то ли от холмов, не пойму: далеко, крупное и мелкое сливается. Спать не хочется, а так как меня не разбудят, пока не проснусь сам, я, естественно, пишу, пока сон не придёт. Нужно записать много странного. И чтобы читающий не подумал, будто я слишком сытно поужинал перед отъездом из Бистрица, опишу ужин точно. Я поужинал тем, что они называют «разбойничий шницель»: кусочки бекона, лука и говядины, щедро посыпанные красным перцем, нанизанные на палочки и жареные на огне — напоминало лондонскую еду для кошек! Вино было «Медиаш золотистый» — оно странно пощипывает язык, но это не противно. Я выпил всего два стакана, и больше ничего.

Когда я сел в карету, возница ещё не был на своём месте. Я видел, как он разговаривал с хозяйкой. Говорили они, очевидно, обо мне — то и дело поглядывали в мою сторону. К ним подходили и прислушивались некоторые из людей, сидевших на скамье у дверей (они называют её словом, означающим «носитель вестей»), и тоже смотрели на меня — большинство с сочувствием. Я уловил много странных слов; в толпе было полно разных народностей. Я потихоньку достал из сумки свой многоязычный словарь и перевёл их. Должен сказать, радости мне это не прибавило. Среди них были: *«ордог»* — сатана, *«покол»* — ад, *«стрегойка»* — ведьма, *«вролок»* и *«влкослак»* — оба означают одно и то же, один на словацком, другой на сербском: не то оборотень, не то вампир. * (На память: надо расспросить об этих суевериях графа.) *

Когда мы тронулись, толпа у дверей гостиницы к тому времени уже изрядно выросла, и все присутствующие осенили себя крестом и показали в мою сторону два пальца. С большим трудом я уговорил одного попутчика объяснить, что это значит. Сначала он не хотел отвечать, но, узнав, что я англичанин, пояснил: это защита от дурного глаза. Очень приятно, ничего не скажешь, — отправляться в неведомое место к неведомому человеку. Но все они выглядели такими добрыми, такими печальными, такими сочувствующими, что меня это не могло не тронуть. Я никогда не забуду, как в последний раз оглянулся на гостиничный двор и эту толпу живописных фигур — все крестились, стоя под широкой аркой, за которой виднелась густая листва олеандров и апельсиновых деревьев в зелёных кадках, плотно составленных в центре двора. Затем наш возница — его широченные полотняные штаны закрывали всё переднее сиденье целиком; они называются *«гоца»* — щёлкнул огромным кнутом над четвёркой своих маленьких лошадей, бежавших гуськом, и мы отправились в путь.

Вскоре я потерял из виду и из памяти всякие призрачные страхи — такая красота открывалась вокруг. Хотя если бы я знал язык, вернее, языки, на которых говорили мои попутчики, возможно, отделаться от них было бы не так легко. Перед нами лежала зелёная холмистая земля, полная лесов и рощ, там и сям поднимались крутые холмы, увенчанные пятнами деревьев или хуторами, глухая стена которых выходила на дорогу. Вокруг — сбивающее с толку изобилие цветущих деревьев: яблони, сливы, груши, вишни. Когда мы проезжали мимо, я видел под деревьями зелёную траву, усыпанную лепестками. Дорога вилась среди этих зелёных холмов — здесь их называют *«Миттель Ланд»* — теряясь за травянистым поворотом или скрываясь за редеющими краями сосновых лесов, которые то там, то тут спускались по склонам, как языки пламени. Дорога была ухабистой, но мы словно летели по ней с лихорадочной поспешностью. Тогда я не понимал, к чему такая спешка, но было ясно: возница твёрдо намерен не терять ни минуты по пути к Борго-Прунду. Мне сказали, что летом эта дорога прекрасна, но после зимних снегов её ещё не привели в порядок. В этом она отличается от большинства карпатских дорог — тут старая традиция не слишком хорошо их содержать. В старину господари их не чинили, чтобы турки не подумали, будто они готовятся ввести иностранные войска, и тем самым не ускорили войну, которая и так всегда висела на волоске.

За зелёными холмами Миттель Ланда поднимались могучие лесные склоны к высоким кручам самих Карпат. Они высились справа и слева от нас, залитые полуденным солнцем, которое выявляло все великолепные краски этого прекрасного хребта: глубокую синеву и пурпур в тенях пиков, зелень и коричневый там, где смешивались трава и камень, и бесконечную перспективу зубчатых скал и заострённых утёсов, пока они сами не терялись вдали, где величественно поднимались заснеженные вершины. Там и сям в горах виднелись глубокие расселины — когда солнце начинало садиться, в них временами вспыхивал белый блеск падающей воды. Один из моих спутников коснулся моей руки, когда мы огибали подножие холма и перед нами открылась высокая, покрытая снегом вершина; казалось, пока мы извивались по серпантину дороги, она была прямо перед нами.

— Смотри! *Иштен сек!* — «Божье кресло!» — и он благоговейно перекрестился.

Пока мы вились по бесконечной дороге, солнце садилось всё ниже и ниже за нашими спинами, и вечерние тени начали подкрадываться к нам. А заснеженные вершины всё ещё держали закат — они словно светились нежным, прохладным розовым. Мы то и дело встречали чехов и словаков — все в живописных нарядах, но я заметил, что зоб здесь до боли распространён. У дороги стояло много крестов, и когда мы проносились мимо, мои спутники все крестились. Там и сям попадались крестьяне или крестьянки на коленях перед часовней; они даже не оборачивались, когда мы приближались, — казалось, в самоотречении молитвы у них нет ни глаз, ни ушей для внешнего мира. Многое было для меня ново: например, стога сена на деревьях; то тут, то там — очень красивые заросли плакучей берёзы, чьи белые стволы блестели, как серебро, сквозь нежную зелень листвы. Время от времени нам попадалась *лейтер-фурманка* — обычная крестьянская телега с длинным, змееподобным хребтом, устроенным так, чтобы смягчать неровности дороги. На ней непременно сидела целая группа возвращающихся домой крестьян: чехи в белых овчинах, словаки в цветном; последние несли свои длинные посохи с топориком на конце наподобие копий. Когда наступил вечер, стало очень холодно. Надвигающиеся сумерки как будто слили в одну тёмную мглу мрачную листву дубов, буков и сосен, хотя в долинах, глубоко залегавших между отрогами гор, когда мы поднимались по перевалу, тёмные пихты то тут, то там выделялись на фоне позднего снега. Иногда, когда дорога была прорублена сквозь сосновые леса, которые во тьме словно надвигались на нас, большие массивы серости, кое-где усыпавшие деревья, создавали особенно жуткий и торжественный эффект — он подхватывал мысли и мрачные фантазии, зародившиеся раньше, вечером, когда заходящее солнце причудливо высвечивало призрачные облака, что среди Карпат, кажется, бесконечно вьются по долинам. В иных местах склоны были так круты, что, несмотря на спешку возницы, лошади едва плелись. Мне захотелось выйти и подняться пешком, как мы делаем дома, но возница и слышать об этом не желал.

— Нет, нет, — сказал он. — Здесь нельзя ходить: собаки слишком злые.

И добавил, оглянувшись на остальных в поисках одобрительной улыбки, — то, что он, видимо, считал мрачной шуткой:

— Да вы и так натерпитесь такого, прежде чем уснуть.

Единственная остановка, которую он сделал, — на мгновение, чтобы зажечь фонари.

Когда стемнело, среди пассажиров началось волнение. Они один за другим заговаривали с возницей, словно подгоняя его. Он нещадно хлестал лошадей своим длинным кнутом, с дикими криками подбадривания понукая их на новые усилия. И тогда впереди, в темноте, я заметил серое пятно — словно расселина в горах. Волнение пассажиров росло; карета раскачивалась на своих огромных кожаных рессорах и моталась, как лодка в бурном море. Мне пришлось вцепиться. Дорога стала ровнее, и мы, казалось, летели вперёд. Горы будто приближались к нам с обеих сторон и хмурились сверху: мы въезжали в Боргоский перевал. Один за другим несколько пассажиров предложили мне подарки — они вручали их с такой настойчивостью, что отказаться было невозможно. Подарки оказались странными и разнообразными, но каждый был сделан с искренней верой, добрым словом, благословением и теми странными движениями, которые я уже видел у гостиницы в Бистрице: крестное знамение и защита от дурного глаза. Затем, когда мы летели дальше, возница наклонился вперёд, а пассажиры с обеих сторон, перегнувшись через край кареты, вглядывались в темноту. Было очевидно: либо что-то очень захватывающее происходит, либо ожидается. Но сколько я ни спрашивал, никто не дал мне ни малейшего объяснения. Это волнение продолжалось некоторое время, и наконец мы увидели впереди перевал, открывающийся с восточной стороны. Над нами клубились тёмные облака, в воздухе висела тяжёлая, давящая предгрозовая духота. Казалось, горный хребет разделил две атмосферы, и теперь мы попали в грозовую. Я уже сам высматривал экипаж, который должен был отвезти меня к графу. Я ждал, что вот-вот в черноте блеснут фонари, — но было темно. Единственный свет — мерцающие лучи наших собственных фонарей, в которых пар от загнанных лошадей поднимался белым облаком. Теперь мы видели песчаную дорогу, белую перед нами, — но на ней не было никакого экипажа. Пассажиры откинулись назад со вздохом облегчения, который, казалось, насмехался над моим собственным разочарованием. Я уже думал, что мне делать, когда возница взглянул на часы и сказал остальным что-то едва слышное. Мне почудилось: «На час меньше, чем время». Затем он повернулся ко мне и сказал на немецком, который был хуже моего:

— Здесь нет экипажа. Господина, выходит, не ждали. Вы поедете дальше в Буковину, а вернётесь завтра или послезавтра. Лучше послезавтра.

Пока он говорил, лошади начали ржать, фыркать и бешено метаться, так что вознице пришлось их сдерживать. И тут — под общий крик крестьян и всеобщее крестное знамение — к нам сзади подъехал лёгкий экипаж, запряжённый четвёркой лошадей, обогнал нас и остановился рядом с каретой. При вспышке наших фонарей я разглядел: лошади были вороные, великолепные животные. Правил ими высокий человек с длинной коричневой бородой и большой чёрной шляпой, которая скрывала от нас его лицо. Я видел только блеск пары очень ярких глаз — они казались красными в свете лампы, когда он повернулся к нам. Он сказал вознице:

— Ты сегодня рано, друг мой.

Тот замялся и ответил:

— Английский господин торопился.

Незнакомец ответил:

— Поэтому, полагаю, ты и хотел отправить его дальше в Буковину. Меня не обманешь, друг мой. Я слишком много знаю, а кони у меня быстрые.

Говоря это, он улыбнулся, и свет фонаря упал на его жёсткий рот с очень красными губами и острыми зубами — белыми, как слоновая кость. Один из моих спутников прошептал другому строку из «Леноры» Бюргера:

*«Denn die Todten reiten schnell»* — «Ибо мёртвые скачут быстро».

Странный возница, видимо, услышал эти слова, потому что поднял взгляд со сверкающей улыбкой. Пассажир отвернулся, выставив два пальца и перекрестившись.

— Дайте багаж господина, — сказал неznakomets.

С невероятной поспешностью мои сумки были выгружены и помещены в экипаж. Затем я спустился из кареты — экипаж стоял вплотную. Неznakomets помог мне рукой, которая схватила мою ладонь стальной хваткой: сила у него была, должно быть, огромная. Не говоря ни слова, он натянул вожжи, лошади развернулись, и мы умчались в темноту перевала. Оглянувшись, я увидел при свете фонарей пар от лошадей кареты, а на его фоне — фигуры моих недавних спутников, осенявших себя крестом. Затем возница щёлкнул кнутом, крикнул лошадям, и они унеслись прочь по дороге в Буковину. Когда они скрылись во тьме, меня охватил странный холод и чувство одиночества. Но мне на плечи накинули плащ, колени укрыли пледом, и возница сказал на отличном немецком:

— Ночь холодная, герр. Мой хозяин, граф, велел всячески заботиться о вас. Под сиденьем фляжка сливовицы — местной сливовой водки, если понадобится.

Я не стал пить, но всё же было приятно знать, что она там. На душе было странно — скорее страшно, чем нет. Будь у меня выбор, думаю, я бы предпочёл не пускаться в эту неизвестную ночную поездку. Экипаж быстро ехал прямо, затем мы сделали полный поворот и покатили по другой прямой дороге. Мне показалось, что мы просто кругами едем по одному и тому же месту. Я отметил некоторые ориентиры — так и оказалось. Мне хотелось спросить возницу, что всё это значит, но я боялся. Я подумал: в моём положении любой протест не возымел бы действия, если бы они намеревались меня задержать. Однако мне стало любопытно, сколько времени прошло. Я зажёг спичку и при её свете взглянул на часы. До полуночи оставалось несколько минут. Меня словно ударило: все эти разговоры о полночной нечисти усилились моими недавними переживаниями. Я замер в тоскливом ожидании.

И тут где-то далеко внизу по дороге, в одном из хуторов, завыла собака — долгий, мучительный вой. Звук подхватила другая собака, затем ещё и ещё — пока, несомая ветром, который теперь тихо вздыхал над перевалом, не начался дикий вой, казалось, доносившийся со всей округи, насколько можно было охватить её воображением сквозь мрак ночи. При первом же вое лошади напряглись и встали на дыбы, но возница заговорил с ними ласково, и они успокоились — однако дрожали и потели, будто после внезапного испуга. Затем далеко в горах по обе стороны от нас раздался более громкий и резкий вой — волчий. Он подействовал и на лошадей, и на меня одинаково: я хотел выпрыгнуть из экипажа и бежать, а лошади снова встали на дыбы и заметались так, что вознице пришлось напрячь все силы, чтобы удержать их от бегства. Однако через несколько минут мои уши привыкли к звуку, а лошади настолько успокоились, что возница смог слезть и встать перед ними. Он гладил их, успокаивал, что-то шептал им на ухо — как я слышал о лошадиных заклинателях, — и с необычайным эффектом: под его лаской они снова стали почти послушными, хотя всё ещё дрожали. Возница снова сел, натянул вожжи и помчался дальше. На этот раз, доехав до дальнего края перевала, он внезапно свернул на узкую дорогу, которая круто уходила вправо.

Вскоре нас стиснули деревья, местами нависавшие над дорогой аркой, так что мы ехали как по туннелю. И снова грозные скалы сурово встали по бокам. Хотя мы были в укрытии, слышно было, как ветер набирает силу — он завывал и свистел среди скал, а ветки деревьев сталкивались друг с другом, когда мы проносились мимо. Становилось всё холоднее, и начал падать мелкий, как мука, снег. Вскоре мы и всё вокруг оказались покрыты белым одеялом. Резкий ветер всё ещё доносил собачий вой, хотя по мере нашего движения он становился тише. Волчий вой звучал всё ближе и ближе, будто они смыкали кольцо вокруг нас со всех сторон.

Мне стало жутко — по-настоящему, до онемения в пальцах, — и лошади разделяли мой страх. Возница же, казалось, нисколько не тревожился. Он поворачивал голову то влево, то вправо, но в темноте я ничего не мог разглядеть.

Вдруг далеко слева я увидел слабое мерцание синего пламени. Возница заметил его в тот же миг. Он тотчас осадил лошадей, спрыгнул на землю и исчез в темноте. Я не знал, что делать, тем более что вой волков становился всё ближе. Но пока я раздумывал, возница внезапно появился снова, молча сел на место, и мы продолжили путь.

Должно быть, я задремал — или же происходящее само по себе походило на сон, — потому что эта сцена повторялась снова и снова. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: то был сплошной жуткий кошмар наяву. Однажды пламя вспыхнуло так близко к дороге, что даже в темноте я смог разглядеть движения возницы. Он быстро направился туда, где поднималось синее пламя — оно было очень слабым, почти не освещало землю вокруг, — нагнулся, собрал несколько камней и сложил их в какой-то узор. И тут случилось нечто странное: когда он встал между мной и огнём, пламя не исчезло — я по-прежнему видел его призрачное мерцание сквозь его фигуру. Меня бросило в дрожь. Но эффект длился лишь мгновение, и я решил, что глаза обманули меня, устав вглядываться в темноту.

Затем некоторое время синих огней не было. Мы неслись сквозь тьму, а вокруг выли волки — казалось, они двигались вместе с нами в каком-то живом, сжимающемся кольце.

Наконец возница ушёл дальше, чем раньше. Пока его не было, лошади начали дрожать сильнее прежнего, фыркать и издавать испуганные крики. Я не видел причины: волчий вой совершенно стих. Но как раз тогда луна, продираясь сквозь чёрные тучи, выглянула из-за зубчатого гребня нависающей, поросшей соснами скалы. При её свете я увидел вокруг нас кольцо волков. Белые клыки, свисающие красные языки, длинные жилистые лапы, косматая шерсть — и ни звука. В грозном безмолвии они были в сотню раз страшнее, чем когда выли. Что до меня — меня словно парализовало. Только когда человек оказывается лицом к лицу с таким ужасом, он понимает его истинный вес.

Внезапно волки завыли — будто лунный свет подействовал на них как спусковой крючок. Лошади запрыгали, встали на дыбы и заметались, их глаза болезненно выпучены, в них читалась беспомощная жуть. Но живое кольцо сжималось со всех сторон — им оставалось только метаться внутри. Я закричал вознице, чтобы он возвращался: мне казалось, единственный шанс — прорваться через кольцо и помочь ему добраться до экипажа. Я кричал и колотил по стенке, надеясь шумом отпугнуть волков с этой стороны.

Не знаю, как он оказался рядом, но я услышал его голос — властный, повышенный до команды. Повернувшись на звук, я увидел, что он стоит на дороге. Он развёл длинные руки, словно отодвигая нечто неосязаемое, — и волки отступили. Отступили ещё дальше. В тот же миг тяжёлое облако наползло на луну, и мы снова провалились в темноту.

Когда я снова смог видеть, возница уже забирался в экипаж, а волки исчезли. Всё это было так странно и жутко, что меня охватил такой ужас, будто холодная рука сжала сердце. Я боялся говорить, боялся шевелиться.

Время тянулось бесконечно. Мы неслись по дороге — теперь уже почти в полной темноте, потому что катящиеся облака то и дело закрывали луну. Мы всё поднимались, изредка случались короткие спуски, но в основном — только вверх.

И вдруг я осознал: возница останавливает лошадей во дворе огромного разрушенного замка. Из его высоких чёрных окон не пробивалось ни луча света. Зубцы разрушенных стен прочерчивали неровную линию на фоне залитого луной неба.

— —

*Конец первой главы.*

ГЛАВА 2

**Дневник Джонатана Харкера** * (продолжение) *

**5 мая.** — Должно быть, я задремал, потому что, бодрствуй я по-настоящему, непременно заметил бы приближение к столь необыкновенному месту. В сумерках двор казался просторным, а так как в него вело несколько тёмных проходов под большими круглыми арками, он, возможно, выглядел больше, чем был на самом деле. Я пока не видел его при дневном свете.

Когда экипаж остановился, возница спрыгнул на землю и протянул мне руку, помогая выйти. Я снова не мог не заметить его неимоверную силу — его рука и впрямь походила на стальные тиски, способные раздавить мою, если бы он только захотел. Затем он достал мои вещи и поставил их на землю рядом со мной. Я стоял у огромной двери — старой, утыканной крупными железными гвоздями, — врезанной в массивный каменный портал. Даже в тусклом свете было видно, что камень богато изрезан резьбой, но время и непогода сильно её истрепали. Пока я стоял, возница снова вскочил на своё место, натянул вожжи, лошади рванули вперёд, и экипаж вместе с ними исчез в одном из тёмных проёмов.

Я молча стоял на месте, не зная, что делать. Ни звонка, ни молотка не было и в помине; сквозь эти хмурые стены и тёмные оконные провалы мой голос вряд ли мог пробиться. Время ожидания казалось бесконечным, меня обступили сомнения и страхи. В какое же место я попал, среди каких людей? В какую мрачную авантюру я ввязался? Неужели такова обычная жизнь клерка у солиситора, которого послали объяснить покупку лондонского имения иностранцу? Клерк у солиситора! Мине бы это не понравилось. Солиситор — потому что как раз перед отъездом из Лондона я получил известие, что экзамен сдан, и теперь я полноправный солиситор! Я начал тереть глаза и щипать себя, чтобы проверить, не сплю ли. Всё это походило на жуткий кошмар; я ждал, что вот-вот проснусь и окажусь дома, где в окна пробивается рассвет, как иногда бывало по утрам после дня переутомления. Но боль была настоящей, и глаза меня не обманывали. Я и вправду бодрствовал — и находился в Карпатах. Всё, что мне оставалось, — терпеть и ждать утра.

Только я пришёл к этому заключению, как услышал тяжёлые шаги за дверью и сквозь щели увидел приближающийся свет. Затем загремели цепи, лязгнули засовы. Ключ повернулся с громким скрежетом долгого бездействия, и массивная дверь распахнулась внутрь.

На пороге стоял высокий старик — чисто выбритый, если не считать длинных белых усов, — одетый в чёрное с головы до ног, без единого цветного пятнышка. В руке он держал старинную серебряную лампу; пламя горело без колпака и стекла, отбрасывая длинные дрожащие тени, когда оно мерцало на сквозняке. Старик пригласил меня войти правой рукой — учтивым жестом — и произнёс на отличном английском, но со странной интонацией:

— Добро пожаловать в мой дом! Входите свободно и по своей воле!

Он не сделал ни шага навстречу, стоял как изваяние — словно сам жест окаменил его. Но как только я переступил порог, он порывисто двинулся вперёд, протянул руку и сжал мою с такой силой, что я поморщился. Ощущение усугублялось тем, что его рука была ледяной — походила на руку мертвеца, а не живого человека. Он повторил:

— Добро пожаловать в мой дом. Входите свободно. Уходите в безопасности. И оставьте частицу счастья, что приносите с собой!

Сила рукопожатия была столь схожа с той, что я заметил у возницы (чьё лицо я так и не видел), что на мгновение я усомнился, не с тем ли самым человеком говорю. Чтобы убедиться, я вопросительно произнёс:

— Граф Дракула?

Он учтиво поклонился:

— Я — Дракула. Приветствую вас, мистер Харкер, в моём доме. Входите, ночной воздух холоден, вам нужно поесть и отдохнуть.

С этими словами он поставил лампу на кронштейн в стене, вышел наружу и забрал мой багаж — я не успел его опередить. Я запротестовал, но он настоял:

— Нет, сударь, вы мой гость. Уже поздно, мои слуги недоступны. Позвольте мне самому позаботиться о вашем удобстве.

Он настоял на своём и понёс мои вещи по коридору, затем вверх по широкой винтовой лестнице, затем по другому длинному коридору, где на каменном полу наши шаги гулко отдавались. В конце этого коридора он распахнул тяжёлую дверь — и я с радостью увидел ярко освещённую комнату с накрытым столом для ужина. В огромном камине весело пылал только что пополненный огонь из целых поленьев.

Граф остановился, опустил мои сумки, закрыл дверь, пересёк комнату и открыл другую, которая вела в небольшую восьмиугольную комнату, освещённую одной лампой и, судя по всему, вовсе лишённую окон. Пройдя через неё, он открыл ещё одну дверь и жестом пригласил меня войти. Это было отрадное зрелище: большая спальня, хорошо освещённая и обогреваемая другим камином (дрова тоже недавно подбросили — верхние поленья были свежими), который посылал глухой рёв вверх по широкому дымоходу. Граф сам занёс мой багаж внутрь и удалился, сказав перед тем, как закрыть дверь:

— После дороги вам нужно освежиться и привести себя в порядок. Надеюсь, вы найдёте всё необходимое. Когда будете готовы, проходите в ту комнату — там вас ждёт ужин.

Свет, тепло и учтивый приём графа, казалось, развеяли все мои сомнения и страхи. Я понял, что ужасно голоден; быстро приведя себя в порядок, я отправился в ту самую комнату.

Ужин уже был накрыт. Мой хозяин стоял у одного из краёв огромного камина, опираясь на каменную кладку, и изящным жестом указал на стол:

— Прошу вас, садитесь и ужинайте, как вам угодно. Надеюсь, вы извините меня за то, что я не составлю вам компанию, — я уже отужинал и не ужинаю по вечерам.

Я вручил ему запечатанное письмо, которое доверил мне мистер Хокинс. Он вскрыл его, серьёзно прочёл, а затем с очаровательной улыбкой протянул мне — прочесть самому. По крайней мере один отрывок доставил мне удовольствие:

> *«К сожалению, приступ подагры — болезни, от которой я постоянно страдаю, — абсолютно не позволяет мне путешествовать в ближайшее время; но я счастлив сообщить, что могу послать вам достойную замену — человека, в котором я полностью уверен. Это молодой человек, полный энергии и таланта в своей области, очень верного нрава. Он сдержан и молчалив, вырос на моей службе. На время своего пребывания он будет готов сопровождать вас и выполнять все ваши указания»*.

Граф сам подошёл и снял крышку с блюда — я немедленно набросился на превосходного жареного цыплёнка. С ним подали сыр, салат и бутылку старого токайского, из которого я выпил два бокала — это и был мой ужин. Пока я ел, граф задавал мне много вопросов о путешествии, и я постепенно рассказал ему обо всём, что пережил.

К тому времени я закончил ужинать, и по желанию хозяина придвинул кресло к камину и закурил предложенную сигару (он извинился, что сам не курит). Теперь у меня была возможность его рассмотреть — и я нашёл его лицо весьма примечательным.

Он был сильным — очень сильным: орлиный профиль, тонкая переносица, особенно изогнутые ноздри; высокий куполообразный лоб, редеющие у висков, но густые повсюду остальные волосы. Брови массивные, почти сходились над носом, с густой растительностью, которая, казалось, вилась от обилия. Рот — насколько его можно было разглядеть под тяжёлыми усами — казался жёстким и довольно жестоким, с необычайно острыми белыми зубами; они выдавались над губами, чья примечательная красноватость указывала на удивительную жизненную силу в столь почтенном возрасте. Что до остального: уши бледные и на концах чрезвычайно заострённые; подбородок широкий и сильный, щёки твёрдые, хотя и худые. Общее впечатление — необычайная бледность.

До того я замечал тыльные стороны его рук, когда они лежали на коленях при свете камина — они казались довольно белыми и изящными; но теперь, видя их вблизи, я не мог не заметить, что они грубоваты: широкие, с коренастыми пальцами. Как ни странно, на ладонях росли волоски. Ногти длинные и тонкие, острижены в острый кончик. Когда граф наклонился ко мне и его руки коснулись меня, я не сдержал дрожи. Возможно, от него исходил тяжёлый дух, но меня охватила тошнота — как я ни старался, я не мог её скрыть. Граф, заметив это, отодвинулся и с мрачной усмешкой, при которой его выступающие зубы показались ещё острее, снова сел на свою сторону камина. Мы оба молчали какое-то время; и когда я посмотрел в окно, я увидел первые тусклые полосы наступающего рассвета. Всё вокруг, казалось, замерло в странной тишине; но когда я прислушался, до меня донёсся — словно из глубокой долины — вой множества волков. Глаза графа сверкнули, и он произнёс:

— Слушайте их — детей ночи. Какую музыку они творят!

Вероятно, он заметил на моём лице какое-то незнакомое ему выражение, потому что добавил:

— Ах, сударь, вы, жители городов, не можете понять чувств охотника.

Затем он поднялся и сказал:

— Но вы, должно быть, устали. Ваша спальня готова, завтра вы можете спать сколько угодно. Мне придётся отсутствовать до полудня. Так что спите хорошо и смотрите хорошие сны!

С учтивым поклоном он сам открыл мне дверь в восьмиугольную комнату, и я вошёл в свою спальню…

Я словно в море чудес, сомнений и страхов. Я думаю странные вещи, которые не смею признать даже в собственной душе. Господь, храни меня — хотя бы ради тех, кто мне дорог.

— —

**7 мая.** — Снова раннее утро, но я отдохнул и насладился последними двадцатью четырьмя часами. Я проспал до позднего утра и проснулся сам. Одевшись, я прошёл в комнату, где мы ужинали, и нашёл холодный завтрак; кофе оставался горячим, потому что кофейник стоял на очаге. На столе лежала карточка: *«Мне придётся ненадолго отлучиться. Не ждите меня. — Д.»*

Я принялся за еду и плотно позавтракал. Закончив, я поискал звонок, чтобы сообщить слугам, что закончил, но не нашёл ни одного. В доме определённо есть странности, учитывая необычайные свидетельства богатства, что меня окружают. Столовые приборы — золотые, так искусно выкованы, что должны стоить огромных денег. Шторы, обивка кресел и диванов, покрывала на моей постели — из драгоценнейших тканей; когда их соткали, они, должно быть, стоили баснословно, ведь им несколько веков, хотя они в отличном состоянии. Я видел нечто подобное в Хэмптон-корте, но там они были истёрты, потрёпаны и изъедены молью. Однако ни в одной из комнат нет зеркала. На моём столе даже нет туалетного зеркала, и мне пришлось достать из сумки маленькое зеркальце для бритья, чтобы побриться или причесаться. Я до сих пор нигде не видел слуг и не слышал возле замка ни звука, кроме воя волков.

Спустя некоторое время после еды (не знаю, называть ли это завтраком или обедом — было около пяти-шести часов) я огляделся в поисках чего-нибудь почитать, потому что не хотел бродить по замку без разрешения графа. В комнате не было абсолютно ничего — ни книг, ни газет, ни даже письменных принадлежностей. Тогда я открыл другую дверь и обнаружил нечто вроде библиотеки. Дверь напротив моей я попробовал, но она оказалась заперта.

В библиотеке, к моей великой радости, я нашёл огромное количество английских книг — целые полки, а также подшивки журналов и газет. Стол в центре был завален английскими журналами и газетами, правда, ни одного свежего номера. Книги были самые разнообразные: история, география, политика, политическая экономия, ботаника, геология, право — и всё это касалось Англии, английской жизни, обычаев и манер. Были даже такие справочники, как лондонский справочник, «Красные» и «Синие» книги, альманах Уитакера, списки армии и флота, а также — и это как-то согрело мне сердце — Список адвокатов.

Пока я рассматривал книги, дверь открылась, и вошёл граф. Он сердечно поприветствовал меня и выразил надежду, что я хорошо выспался. Затем он продолжил:

— Я рад, что вы нашли сюда дорогу, уверен, здесь многое вас заинтересует. Эти спутники, — он положил руку на некоторые книги, — были мне добрыми друзьями; последние несколько лет, с тех пор как у меня возникла мысль отправиться в Лондон, они доставили мне много, много часов удовольствия. Благодаря им я узнал вашу великую Англию; а узнать её — значит полюбить. Я жажду пройти по многолюдным улицам вашего могучего Лондона, оказаться в водовороте и толчее человечества, разделить его жизнь, его перемены, его смерть — всё, что делает его таким, какой он есть. Но увы! Пока я знаю ваш язык только по книгам. И я надеюсь, мой друг, что с вашей помощью научусь на нём говорить.

— Но, граф, — сказал я, — вы и так прекрасно знаете английский и говорите на нём!

Он серьёзно поклонился.

— Благодарю вас, мой друг, за вашу слишком лестную оценку, но боюсь, что я ещё только в начале пути, который хотел бы пройти. Да, я знаю грамматику и слова, но я не умею их произносить.

— Право же, — сказал я, — вы говорите отлично.

— Это не так, — ответил он. — Я знаю: если я буду двигаться и говорить в вашем Лондоне, каждый сразу поймёт, что я иностранец. А для меня этого недостаточно. Здесь я — дворянин, я боярин; простые люди знают меня, я — господин. Но чужак в чужой стране — это никто; его не знают, а не знать — значит и не заботиться о нём. Я буду доволен, если стану как все, чтобы никто не останавливался, увидев меня, и не запинался в разговоре, услышав мои слова: «Ха-ха, иностранец!» Я слишком долго был господином, чтобы перестать им быть — или, по крайней мере, чтобы кто-то другой стал господином надо мной. Вы пришли ко мне не только как агент моего друга Питера Хокинса из Эксетера, чтобы рассказать всё о моём новом имении в Лондоне. Я надеюсь, вы немного погостите у меня, и в наших беседах я смогу освоить английскую интонацию; и я прошу вас поправлять меня, даже в самой малой ошибке, когда я говорю. Мне жаль, что сегодня мне пришлось так долго отсутствовать; но вы, я знаю, простите того, у кого столько важных дел.

Разумеется, я сказал всё, что полагается, о своей готовности помочь, и спросил, могу ли я заходить в эту комнату, когда захочу. Он ответил: «Да, конечно», — и добавил:

— Вы можете ходить куда угодно в замке, кроме тех дверей, что заперты, — туда вам, естественно, и не захочется идти. Всё устроено так, как устроено, по причине; и если бы вы видели моими глазами и знали моим знанием, вы бы, возможно, лучше поняли.

Я сказал, что не сомневаюсь в этом, и тогда он продолжил:

— Мы в Трансильвании, а Трансильвания — не Англия. Наши обычаи не ваши обычаи, и вам встретится много странного. Более того, судя по тому, что вы мне уже рассказали о своих переживаниях, вы уже знаете кое-что о том, что здесь может быть странного.

Мы долго разговаривали. Поскольку было ясно, что он хочет говорить хотя бы ради самого процесса, я задал ему много вопросов о вещах, которые уже случились со мной или попались мне на глаза. Иногда он уклонялся от темы или делал вид, что не понимает, чтобы перевести разговор; но в основном отвечал на всё с большой откровенностью. Со временем я осмелел и спросил его о некоторых странностях прошлой ночи — например, почему возница ездил к тем местам, где видел синие огни. Тогда он объяснил мне, что в народе верят: в определённую ночь года — той самой, прошлой ночью, когда всякая нечисть, как считается, действует без помех, — над любым местом, где зарыт клад, показывается синий огонь.

— Что в этой местности, через которую вы проезжали прошлой ночью, спрятаны сокровища, — продолжал он, — в этом едва ли можно сомневаться; веками здесь шла борьба между валахами, саксами и турками. Да что там, едва ли найдётся пядь земли во всей этой округе, которая не была бы удобрена кровью людей — патриотов или захватчиков. В старые времена здесь было неспокойно: австрийцы и венгры наступали полчищами, а патриоты выходили им навстречу — мужчины и женщины, старики и дети — и ждали их на скалах над перевалами, чтобы обрушить на них лавины. Когда захватчик побеждал, он находил немногое — всё, что могло быть, уже укрылось в дружественной земле.

— Но как же, — сказал я, — это могло оставаться так долго необнаруженным, если существует верный признак, стоит лишь потрудиться посмотреть?

Граф улыбнулся, и когда его губы раздвинулись, длинные острые клыки странно обнажились. Он ответил:

— Потому что ваш крестьянин в душе трус и дурак. Эти огни появляются только одну ночь; и в эту ночь ни один здешний человек, если может, не выйдет за дверь. А даже если бы и вышел, дорогой сударь, он бы не знал, что делать. Даже тот крестьянин, о котором вы мне рассказывали, что пометил место огня, и тот не смог бы днём найти то место — даже свою собственную метку. Могу поспорить, даже вы не смогли бы отыскать эти места снова.

— Тут вы правы, — сказал я. — Я знаю о том, где их искать, не больше, чем мертвец.

Затем мы перешли к другим вещам.

— Ну же, — сказал он наконец, — расскажите мне о Лондоне и о доме, который вы для меня приобрели.

Извинившись за свою медлительность, я пошёл в свою комнату за бумагами из сумки. Пока я раскладывал их по порядку, в соседней комнате послышался звон фарфора и серебра; проходя через неё, я заметил, что стол уже убрали, а лампу зажгли — к тому времени уже стемнело. Лампы горели и в кабинете, или библиотеке, — и я застал графа лежащим на диване за чтением… не поверите: английского путеводителя по железным дорогам Брэдшо. Когда я вошёл, он убрал со стола книги и бумаги; и вместе с ним мы погрузились в планы, купчие и цифры самого разного рода. Его интересовало решительно всё; он задал мне мириады вопросов о самом месте и его окрестностях. Было видно, что он заранее изучил всё, что только мог раздобыть по этой теме, потому что в итоге знал гораздо больше меня. Когда я это заметил, он ответил:

— Что ж, мой друг, разве мне не следует? Когда я туда приеду, я буду совсем один, и мой друг Харкер Джонатан — простите, я впадаю в привычку своей страны ставить фамилию на первое место, — мой друг Джонатан Харкер не будет рядом, чтобы поправлять и помогать мне. Он будет в Эксетере, за много миль отсюда, и, вероятно, будет работать над юридическими бумагами с моим другим другом Питером Хокинсом. Так-то!

Мы досконально разобрали вопрос о покупке имения в Пурфлите. Когда я рассказал ему все факты, получил его подпись под необходимыми документами и написал письмо мистеру Хокинсу, которое собирался отправить вместе с ними, он начал спрашивать, как я наткнулся на такое подходящее место. Я прочёл ему заметки, которые сделал тогда, и которые привожу здесь:

> *«В Пурфлите, на проселочной дороге, я наткнулся на место, которое, казалось, отвечало всем требованиям; там висела ветхая табличка о том, что поместье продаётся. Оно окружено высокой стеной старинной постройки из тяжёлых камней и не ремонтировалось много лет. Ворота заперты, они из тяжёлого старого дуба и железа, всё изъедено ржавчиной.*

>

> *Поместье называется Карфакс — несомненно, искажённое Quatre Face, поскольку дом четырёхугольный, сориентированный по сторонам света. Всего в нём около двадцати акров, полностью обнесённых вышеупомянутой каменной стеной. На территории много деревьев, местами она мрачна; есть также глубокий, тёмный пруд или маленькое озеро — видимо, питаемое родниками, вода в нём чистая и вытекает в довольно широкий ручей. Сам дом очень велик и, я бы сказал, относится к разным эпохам, вплоть до средневековья: одна его часть сложена из невероятно толстого камня, с несколькими высоко расположенными окнами, зарешечёнными железом. Она напоминает часть крепостной башни и примыкает к старой часовне или церкви. Я не мог войти внутрь, у меня не было ключа от двери из дома, но сделал снимки с разных точек своим кодаком. Дом многократно пристраивался, но очень хаотично, и я могу лишь гадать о его площади — она должна быть огромной. Поблизости мало домов; один из них — очень большой, недавно расширенный и превращённый в частную лечебницу для душевнобольных. Однако из-за стен усадьбы его не видно»*.

Когда я закончил, он сказал:

— Я рад, что он старый и большой. Я сам из старинного рода, и жить в новом доме меня бы убило. Дом нельзя сделать обитаемым за один день; да и много ли дней составляют столетие? Я также рад, что там есть старая часовня. Мы, трансильванские дворяне, не хотим, чтобы наши кости лежали среди общей мертвечины. Я не ищу веселья или смеха, ни яркой чувственности солнечного света и искрящихся вод, которые так радуют молодых и беззаботных. Я больше не молод; и моё сердце, сквозь унылые годы оплакивания умерших, не настроено на веселье. К тому же стены моего замка разрушены; теней много, и ветер холодно дышит сквозь разбитые зубцы и оконные рамы. Я люблю тень и сумрак и хочу быть наедине со своими мыслями, когда смогу.

Как ни странно, его слова и его взгляд не вполне соответствовали друг другу — либо же склад его лица придавал улыбке злобный и мрачный оттенок.

Вскоре он извинился и покинул меня, попросив собрать все мои бумаги. Его не было некоторое время, и я начал рассматривать книги вокруг себя. Одна из них была атлас — он раскрылся сам собой на Англии, словно эту карту часто использовали. Вглядевшись, я заметил на ней маленькие кружки, помеченные в определённых местах; один из них был возле Лондона, с восточной стороны — очевидно, там находилось его новое имение; другие два — Эксетер и Уитби на йоркширском побережье.

Вернулся граф не раньше чем через час.

— Ага! — сказал он. — Всё ещё за книгами? Хорошо. Но не следует работать постоянно. Идёмте; мне сказали, что ваш ужин готов.

Он взял меня под руку, и мы перешли в соседнюю комнату, где на столе меня ждал превосходный ужин. Граф снова извинился, сказав, что отужинал, пока был в отъезде, но сел, как и прошлой ночью, и болтал, пока я ел. После ужина я курил, как в прошлый вечер, а граф оставался со мной, болтая и расспрашивая обо всём мыслимом и немыслимом час за часом. Я понимал, что уже очень поздно, но ничего не говорил, ибо чувствовал себя обязанным во всём угождать хозяину. Спать мне не хотелось — долгий вчерашний сон придал мне сил; но я не мог не ощутить того озноба, который охватывает человека перед рассветом — вроде поворота прилива. Говорят, что люди, близкие к смерти, обычно умирают на рассвете или во время поворота прилива; и всякий, кто, утомлённый и прикованный к своему посту, испытывал эту перемену в атмосфере, хорошо может этому поверить. Вдруг мы услышали крик петуха — с неестественной пронзительностью, донёсшийся сквозь утренний воздух. Граф Дракула вскочил на ноги и сказал:

— Однако, снова утро! Как же я невнимателен, что позволил вам так долго не спать. Вам нужно сделать ваши рассказы о моей новой дорогой стране Англии менее интересными, чтобы я не забывал, как летит время.

И с учтивым поклоном он быстро покинул меня.

Я вошёл в свою комнату и отдёрнул шторы, но смотреть было почти не на что: моё окно выходило во двор; всё, что я увидел, — это тёплую серость набирающего силу неба. Поэтому я снова задёрнул шторы и записал события этого дня.

— —

**8 мая.** — Когда я писал в этом дневнике, меня начал мучить страх, что я становлюсь слишком многословен; но теперь я рад, что с самого начала вдавался в подробности, ибо в этом месте и во всём, что его окружает, есть нечто столь странное, что я не могу не испытывать тревогу. Хотел бы я уже быть в безопасности, подальше отсюда, или чтобы я никогда сюда не приезжал. Может быть, этот странный ночной образ жизни сказывается на мне; но если бы только это было всё! Если бы здесь был хоть кто-то, с кем можно поговорить, я бы выдержал, но здесь никого нет. Я могу разговаривать только с графом. А он!.. Боюсь, что я здесь — единственная живая душа во всём этом месте. Позвольте мне быть прозаичным, насколько это возможно, — это поможет мне держаться; воображение не должно брать надо мной верх. Если это случится, я погиб. Позвольте мне сразу описать, в каком я положении — или кажусь себе.

Когда я лёг в постель, я проспал всего несколько часов, почувствовал, что больше не могу спать, и встал. Я повесил своё зеркальце для бритья на окно и как раз начинал бриться. Внезапно я почувствовал руку на своём плече и услышал голос графа: «Доброе утро». Я вздрогнул — меня поразило, что я не заметил его приближения, ведь отражение в зеркале покрывало всю комнату позади меня. От неожиданности я порезался, но в тот момент не обратил на это внимания. Ответив на приветствие графа, я снова повернулся к зеркалу, чтобы понять, в чём ошибся. На этот раз ошибки быть не могло: граф стоял прямо за мной, и я видел его через плечо. Но в зеркале его отражения не было! Передо мной была вся комната позади меня, но в ней не было никаких признаков присутствия мужчины — кроме меня самого. Это было ошеломляюще; и, накладываясь на множество других странностей, начало усиливать то смутное ощущение неловкости, которое я всегда испытываю, когда граф рядом.

Но тут я заметил, что порез немного кровоточит и кровь стекает по подбородку. Я положил бритву и повернулся вполоборота, чтобы поискать пластырь. Когда граф увидел моё лицо, его глаза вспыхнули какой-то демонической яростью, и он внезапно схватил меня за горло. Я отшатнулся, и его рука коснулась нитки с распятием, что была у меня на шее. Это мгновенно изменило его: ярость прошла так быстро, что я едва мог поверить, что она вообще была.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Будьте осторожны, когда бреетесь. Это опаснее, чем вы думаете, в этой стране.

Затем он схватил зеркальце для бритья и продолжил:

— И вот эта мерзкая вещь наделала бед. Гнусная безделушка, порождённая человеческим тщеславием. Прочь её!

Одним рывком своей страшной руки он распахнул тяжёлое окно и выбросил зеркальце наружу. Оно разлетелось в тысячу осколков о камни двора далеко внизу. Затем он удалился, не сказав ни слова. Это очень досадно: я не представляю, как я теперь буду бриться, разве что в крышке от часов или на дне моей банки для бритья — благо она металлическая.

Когда я вошёл в столовую, завтрак был накрыт, но графа нигде не было. Я позавтракал в одиночестве. Странно, что до сих пор я ни разу не видел, как граф ест или пьёт. Должно быть, он очень необычный человек!

После завтрака я немного исследовал замок. Я вышел на лестницу и нашёл комнату, выходящую на юг. Вид был великолепный, и с того места, где я стоял, его можно было полностью оценить. Замок находится на самом краю страшной пропасти. Камень, упавший из окна, пролетел бы тысячу футов, ни за что не зацепившись! Насколько хватает глаз — море зелёных крон деревьев, и лишь кое-где глубокие расселины там, где есть ущелья. Там и сям — серебряные нити рек, вьющихся в глубоких ущельях сквозь леса.

Но мне не до описаний красот, потому что, насладившись видом, я продолжил исследование. Двери, двери, двери повсюду — и все заперты и задвинуты. Нет ни одного выхода, кроме как через окна в замковых стенах.

Замок — настоящая тюрьма, а я — узник!

ГЛАВА III

**Дневник Джонатана Харкера** * (продолжение) *

**5 мая (продолжение).** — Когда я понял, что я узник, меня охватило какое-то дикое чувство. Я метался вверх и вниз по лестницам, пробовал каждую дверь, выглядывал из каждого окна, до которого мог дотянуться; но вскоре осознание собственного бессилия подавило все остальные чувства. Оглядываясь назад, спустя несколько часов, я думаю, что тогда, должно быть, был безумен — вёл себя точно крыса в западне. Однако когда до меня дошло, что я беспомощен, я тихо сел — тише, чем когда-либо в жизни, — и начал размышлять, что лучше предпринять. Я размышляю до сих пор и пока не пришёл к определённому выводу. Я уверен только в одном: нет смысла делиться своими мыслями с графом. Он прекрасно знает, что я в заточении; и поскольку он сам это устроил и, несомненно, имеет на то свои причины, он только обманет меня, если я доверю ему факты. Насколько я понимаю, мой единственный план — держать свои знания и страхи при себе, а глаза — открытыми. Я знаю: либо я обманываюсь, как младенец, собственными страхами, либо я в отчаянном положении; и если верно последнее, мне понадобятся — и понадобятся все — мои мозги, чтобы выбраться.

Едва я пришёл к этому заключению, как услышал, что внизу захлопнулась большая дверь, — и понял, что граф вернулся. Он не пошёл сразу в библиотеку, поэтому я осторожно направился в свою комнату и застал его за тем, что он застилал постель. Это было странно, но только подтвердило то, что я подозревал с самого начала: в доме нет слуг. Когда позже я увидел его в щель между дверными петлями — он накрывал на стол в столовой, — я убедился в этом окончательно. Если он сам выполняет всю эту чёрную работу, значит, некому её делать. Это меня испугало: если в замке никого нет, значит, возницей, который привёз меня сюда, был сам граф. Это страшная мысль. Потому что если так, то что же это значит, что он мог управлять волками — просто молча подняв руку? Почему все в Бистрице и в карете так боялись за меня? Что означало дарение распятия, чеснока, дикой розы, рябины? Благослови Бог ту добрую, предобрую женщину, которая повесила мне на шею крест! Каждый раз, когда я к нему прикасаюсь, он даёт мне утешение и силу. Странно, что вещь, которую меня учили считать чуть ли не идолопоклонством, в час одиночества и беды приходит на помощь. Есть ли в самой сути этой вещи нечто такое, или же она просто служит проводником, осязаемой помощью, передающей воспоминания о сочувствии и утешении? Когда-нибудь, если получится, я должен буду изучить этот вопрос и прийти к какому-то решению. А пока я должен выяснить всё, что смогу, о графе Дракуле — это поможет мне понять. Сегодня ночью он, возможно, заговорит о себе, если я направлю разговор в ту сторону. Однако я должен быть очень осторожен, чтобы не пробудить его подозрений.

**Полночь.** — У меня был долгий разговор с графом. Я задал ему несколько вопросов по истории Трансильвании, и он чудесно оживился. Говоря о событиях и людях, особенно о битвах, он рассказывал так, будто присутствовал на всех. Позже он объяснил это тем, что для боярина гордость своим родом и именем — это его собственная гордость, их слава — его слава, их судьба — его судьба. Всякий раз, говоря о своём роде, он говорил «мы» — почти во множественном числе, как говорит король. Жаль, что я не могу записать всё, что он сказал, точно так, как он сказал, — для меня это было невероятно увлекательно. В его словах, казалось, заключалась целая история страны. Он возбуждался, говоря, расхаживал по комнате, теребил свои длинные белые усы, хватал всё, до чего дотягивался, будто хотел раздавить это голыми руками. Одно он сказал — я постараюсь передать как можно точнее, потому что оно по-своему рассказывает историю его расы:

«Мы, секеи, имеем право гордиться: в наших жилах течёт кровь многих отважных народов, которые сражались, как львы, за господство. Здесь, в водовороте европейских рас, угорское племя принесло из Исландии боевой дух, который даровали им Тор и Один, — тот самый дух, который их берсеркеры с такой ужасной целью явили на побережьях Европы, да, и Азии, и Африки тоже, так что народы думали, будто явились сами оборотни. И здесь же, когда они пришли, они нашли гуннов, чья воинственная ярость пронеслась по земле, как живое пламя, так что умирающие народы верили: в их жилах течёт кровь тех древних ведьм, которые, изгнанные из Скифии, совокуплялись с дьяволами в пустыне. Глупцы, глупцы! Какой дьявол или какая ведьма была столь же велика, как Аттила, чья кровь течёт в этих жилах?» — он поднял руки. — «Удивительно ли, что мы были расой завоевателей, что мы были горды, что когда мадьяры, лангобарды, авары, болгары или турки высылали тысячи на наши границы — мы отбрасывали их назад? Странно ли, что когда Арпад со своими легионами прошёл по венгерской отчизне, он нашёл нас здесь, у границы; что Хонфоглалаш — обретение родины — завершилась именно там? А когда венгерский поток хлынул на восток, победившие мадьяры признали секеев роднёй, и нам на века доверили охрану границы Турецкой земли — да, и более того, бесконечную пограничную стражу, ибо, как говорят турки, „вода спит, а враг не спит“. Кто охотнее нас, Четырёх Наций, принимал „кровавый меч“ или по его воинскому зову быстрее стекался под знамя короля? Когда был искуплен тот великий позор моего народа, позор Кассовы, когда знамёна валаха и мадьяра пали под полумесяцем? Кто же, как не один из моего же рода, будучи воеводой, перешёл Дунай и побил турка на его собственной земле? Вот это был настоящий Дракула! Горе, что его недостойный брат, когда тот пал, продал его народ туркам и принёс им позор рабства! Разве не этот Дракула вдохновил другого из того же рода, который в более поздние времена снова и снова водил свои силы через великую реку в Турецкую землю; который, когда его отбрасывали назад, приходил опять, и опять, и опять — даже если ему приходилось возвращаться одному с кровавого поля, где его войско было перебито, ибо он знал: только он один может в конце концов победить! Говорили, что он думал только о себе. Тьфу! Что толку в крестьянах без вождя? Чем кончится война без мозга и сердца, которые её ведут? И снова: после битвы при Мохаче, когда мы сбросили венгерское иго, мы, кровь Дракулы, были среди их вождей — ибо наш дух не терпел, чтобы мы не были свободны. Ах, юный господин, секеи — а Дракула как их кровь от крови, их мозг и их меч — могут похвастаться родословной, которой грибам-однодневкам вроде Габсбургов и Романовых никогда не достичь. Воинственные дни кончились. Кровь — слишком драгоценная вещь в эти дни бесчестного мира; и славы великих рас — не более чем рассказанная сказка».

К этому времени уже почти наступило утро, и мы отправились спать. * (На полях: этот дневник ужасно напоминает начало «Тысячи и одной ночи» — всё приходится прерывать на крике петуха. Или призрака отца Гамлета.) *

— —

**12 мая.** — Позвольте начать с фактов — голых, скудных фактов, подтверждённых книгами и цифрами, в которых не может быть сомнений. Я не должен смешивать их с переживаниями, которые будут опираться только на мои собственные наблюдения или память о них.

Вчера вечером, когда граф вышел из своей комнаты, он начал с вопросов о юридических делах и о том, как ведутся некоторые виды операций. Я провёл день утомительно за книгами и, просто чтобы занять ум, просмотрел некоторые из тех дел, которые изучал в Линкольнс-Инне. В вопросах графа ощущалась некая система, поэтому я постараюсь изложить их последовательно — знание это может когда-нибудь и как-нибудь пригодиться мне.

Во-первых, он спросил, может ли человек в Англии иметь двух или более солиситоров. Я ответил, что может хоть дюжину, если захочет, но неразумно нанимать больше одного солиситора для одной сделки — одновременно может действовать только один, а смена солиситора непременно повредит его интересам. Он, казалось, прекрасно понял и продолжил спрашивать, не будет ли практических трудностей в том, чтобы поручить одному человеку, скажем, банковские дела, а другому — отгрузку, если в месте, далёком от местонахождения банковского солиситора, потребуется местная помощь. Я попросил его объяснить подробнее, чтобы случайно не ввести его в заблуждение, и он сказал:

— Я приведу пример. Ваш и мой друг, мистер Питер Хокинс, из-под сени вашего прекрасного собора в Эксетере (который далеко от Лондона), покупает через вас, любезнейший, моё поместье в Лондоне. Хорошо! Здесь позвольте мне сказать откровенно, чтобы вы не сочли странным, что я обратился к услугам столь удалённого от Лондона человека, а не к кому-нибудь из местных: мой мотив был в том, чтобы никакой местный интерес не обслуживался, кроме моего собственного желания; а поскольку у лондонского резидента могла быть своя цель или цель его друга, я пошёл искать агента вдалеке, чьи труды должны служить только моим интересам. Теперь предположим, что я, у кого много дел, хочу отправить товары, скажем, в Ньюкасл, или Дарем, или Харидж, или Дувр. Не могло ли бы быть удобнее препоручить это кому-нибудь в этих портах?

Я ответил, что, безусловно, так было бы удобнее всего, но у нас, солиситоров, существует система взаимного представительства, так что местную работу может выполнять местный специалист по поручению любого солиситора; клиенту достаточно просто обратиться к одному человеку, и тот выполнит все его пожелания без лишних хлопот.

— Но, — сказал он, — я мог бы распоряжаться сам. Не так ли?

— Конечно, — ответил я. — Так часто поступают деловые люди, которым не нравится, чтобы все их дела были известны одному лицу.

— Хорошо, — сказал он и затем принялся расспрашивать о способах отправки грузов, о необходимых формальностях, о всевозможных трудностях, которые могут возникнуть, но предусмотрительностью можно предотвратить. Я объяснил ему всё это как мог; он, безусловно, оставил у меня впечатление, что из него вышел бы замечательный солиситор — он продумал и предусмотрел всё. Для человека, который никогда не был в этой стране и, по-видимому, не занимался активно делами, его знания и проницательность были поразительны.

Когда он удовлетворил своё любопытство по этим пунктам, а я проверил всё, как мог, по доступным книгам, он внезапно встал и спросил:

— Вы писали после того первого письма нашему другу мистеру Питеру Хокинсу или кому-нибудь ещё?

С некоторой горечью на сердце я ответил, что нет, что до сих пор у меня не было возможности отправить кому-либо письма.

— Тогда напишите сейчас, мой юный друг, — сказал он, положив мне на плечо тяжёлую руку. — Напишите нашему другу и любому другому. И скажите, если вам будет угодно, что вы останетесь у меня до месяца отныне.

— Вы хотите, чтобы я оставался так долго? — спросил я, ибо сердце моё похолодело от этой мысли.

— Я очень этого желаю. Более того — я не приму отказа. Когда ваш хозяин, работодатель, или как вы там его назовёте, нанял кого-то приехать от его имени, было подразумеваемо, что будут приниматься во внимание только мои нужды. Я не поскупился. Не так ли?

Что мне оставалось, кроме как поклониться в знак согласия? Это были интересы мистера Хокинса, а не мои; я должен был думать о нём, а не о себе. И кроме того, пока граф Дракула говорил, в его глазах и в его осанке было нечто, что напоминало мне: я пленник, и если бы даже я хотел иначе, у меня нет выбора.

Граф увидел свою победу в моём поклоне и свою власть над моим встревоженным лицом — и немедленно начал их использовать, но в своей обычной гладкой, неотразимой манере:

— Прошу вас, мой добрый юный друг, не рассуждайте в своих письмах ни о чём, кроме дел. Вашим друзьям, без сомнения, будет приятно узнать, что вы здоровы и что вы с нетерпением ждёте возвращения домой, к ним. Не так ли?

С этими словами он протянул мне три листа почтовой бумаги и три конверта. Они были из самой тонкой иностранной бумаги. Я посмотрел на них, потом на него — заметил его тихую улыбку, острые клыки, лежащие на красной нижней губе — и понял так же ясно, как если бы он сказал вслух: я должен быть осторожен в том, что пишу, потому что он сможет это прочесть. Поэтому я решил написать теперь только формальные записки, но подробно написать мистеру Хокинсу тайно, а также Мине — ей я мог писать стенографией, что поставило бы графа в тупик, если бы он её увидел.

Когда я написал оба письма, я тихо сидел и читал книгу, пока граф писал несколько записок, сверяясь с какими-то книгами на своём столе. Затем он взял мои два письма, положил их вместе со своими и убрал письменные принадлежности. Как только дверь за ним закрылась, я наклонился и посмотрел на письма — они лежали на столе лицевой стороной вниз. Я не чувствовал угрызений совести, делая это, — при данных обстоятельствах я должен защищать себя всеми возможными способами.

Одно из писем было адресовано Самуэлю Ф. Биллингтону, Кресент, 7, Уитби; другое — господину Лойтнеру, Варна; третье — «Куттс и К°», Лондон; четвёртое — господам Клопшток и Билройт, банкирам, Буда-Пешт. Второе и четвёртое были незапечатаны. Я уже собрался было заглянуть в них, как увидел, что дверная ручка движется. Я откинулся на спинку стула, едва успев положить письма как было и снова взять книгу, прежде чем граф — в руке у него было ещё одно письмо — вошёл в комнату. Он взял письма со стола и тщательно их запечатал, затем повернулся ко мне:

— Надеюсь, вы простите меня, но сегодня вечером у меня много личной работы. Вы, надеюсь, найдёте всё, как вам угодно.

У двери он обернулся и после минутной паузы сказал:

— Позвольте мне посоветовать вам, мой дорогой юный друг — более того, позвольте предупредить вас со всей серьёзностью: если вы покинете эти комнаты, ни в коем случае не засыпайте ни в какой другой части замка. Он стар, и у него много воспоминаний, и тем, кто неразумно засыпает, снятся дурные сны. Будьте предупреждены! Если сон — сейчас или в любое другое время — одолеет вас или будет одолевать, то спешите в свою комнату или сюда — там ваш отдых будет в безопасности. Но если вы не будете осторожны в этом отношении, тогда…

Он закончил свою речь жутким жестом — повёл руками, будто мыл их. Я прекрасно понял. Моё единственное сомнение заключалось в том, может ли какой-нибудь сон быть страшнее той неестественной, ужасной паутины мрака и тайны, которая, казалось, смыкалась вокруг меня.

**Позже.** — Подтверждаю последние написанные слова, но на этот раз сомнений нет. Я не побоюсь спать в любом месте, где его нет. Я повесил распятие над изголовьем кровати — думаю, мой отдых теперь свободнее от снов; и оно там останется.

Когда он ушёл, я отправился в свою комнату. Немного погодя, не услышав ни звука, я вышел и поднялся по каменной лестнице туда, откуда можно было смотреть на юг. В этом огромном просторе, хоть он и был для меня недоступен, было какое-то чувство свободы по сравнению с узкой темнотой двора. Глядя на него, я чувствовал, что я действительно в тюрьме; мне захотелось глотка свежего воздуха, пусть даже ночного. Я начинаю ощущать, как эта ночная жизнь сказывается на мне. Она разрушает мои нервы. Я вздрагиваю от собственной тени, меня переполняют всякие ужасные фантазии. Бог знает, что у меня есть основания для ужаса в этом проклятом месте!

Я смотрел на прекрасный простор, залитый мягким жёлтым лунным светом — почти таким же ярким, как дневной. В мягком свете далёкие холмы словно таяли, а тени в долинах и ущельях были бархатисто-чёрными. Одна только красота, казалось, ободряла меня; в каждом вздохе были покой и утешение. Когда я высунулся из окна, моё внимание привлекло движение этажом ниже и чуть левее — там, где, как я предположил по расположению комнат, должны были выходить окна самого графа. Окно, у которого я стоял, было высоким и глубоким, с каменными переплётами, хоть и выветрившимися, но всё ещё целыми; но было ясно, что рамы здесь не было уже много дней. Я отступил за каменную кладку и осторожно выглянул.

То, что я увидел, было головой графа, высовывающейся из окна. Лица я не видел, но узнал его по шее, по движению спины и рук. В любом случае я не мог ошибиться в руках — у меня было столько возможностей их изучить. Сначала я был заинтригован и даже немного позабавлен — удивительно, какая мелочь может заинтересовать и позабавить человека в заточении. Но мои чувства сменились отвращением и ужасом, когда я увидел, как он весь медленно выползает из окна и начинает ползти вниз по стене замка над этой страшной бездной — лицом вниз, а плащ распростёрся вокруг него, словно огромные крылья. Сначала я не поверил своим глазам. Я подумал, что это какой-то трюк лунного света, странный эффект теней; но я продолжал смотреть — это не могло быть иллюзией. Я видел, как его пальцы рук и ног цепляются за углы камней, вытертых от раствора многолетним напряжением, и, используя каждый выступ и неровность, он движется вниз с довольно большой скоростью — точно ящерица по стене.

Что это за человек — или что это за существо в облике человека? Чувство страха перед этим ужасным местом охватывает меня; я в страхе — в ужасном страхе — и нет мне спасения; я окружён ужасами, о которых боюсь даже думать…

— —

**15 мая.** — Я снова видел, как граф уходил по-ящеричьи. Он двигался вниз наискось, футов на сто, и довольно далеко влево. Он исчез в какой-то дыре или окне. Когда его голова скрылась, я высунулся, чтобы постараться разглядеть больше, но безрезультатно — расстояние было слишком велико для нужного угла обзора. Я знал, что теперь он покинул замок, и подумал использовать возможность, чтобы исследовать больше, чем смел до сих пор. Я вернулся в комнату, взял лампу и попробовал все двери. Они были заперты, как я и ожидал, замки сравнительно новые; но я спустился по каменной лестнице в зал, через который вошёл. Я обнаружил, что могу легко отодвинуть засовы и отцепить большие цепи; но дверь была заперта, а ключ исчез! Этот ключ, должно быть, в комнате графа; я должен следить, не отопрётся ли его дверь, чтобы я мог взять ключ и бежать. Я продолжил тщательный осмотр различных лестниц и коридоров, пробуя двери, которые из них выходили. Одна-две маленькие комнаты возле зала были открыты, но в них не на что было смотреть, кроме старой мебели, пыльной от времени и изъеденной молью. Наконец, однако, я нашёл одну дверь наверху лестницы, которая, хоть и казалась запертой, поддавалась при нажатии. Я нажал сильнее и обнаружил, что она на самом деле не заперта, а сопротивление возникает из-за того, что петли просели и тяжёлая дверь лежит на полу. Это была возможность, которая могла не представиться снова, поэтому я напрягся, и после многих усилий отодвинул её настолько, чтобы войти.

Теперь я был в крыле замка дальше вправо, чем комнаты, которые я знал, и этажом ниже. Из окон я мог видеть, что анфилада комнат тянется к югу от замка, а окна последней комнаты выходят и на запад, и на юг. С той и с другой стороны была огромная пропасть. Замок был построен на углу большой скалы, так что с трёх сторон он был совершенно неприступен, и здесь были устроены большие окна, куда не могли достать ни праща, ни лук, ни пищаль, — следовательно, свет и комфорт, невозможные в позиции, которую приходится охранять, здесь были обеспечены. К западу простиралась большая долина, а затем, далеко в вышине, поднимались великие зубчатые горные твердыни, пик на пике, с голыми скалами, усеянными рябиной и тёрном, чьи корни цеплялись за трещины и расселины камня. Это, очевидно, была часть замка, которую в былые времена занимали дамы, — мебель здесь была удобнее, чем любая, что я видел. Окна были без штор, и жёлтый лунный свет, заливавший комнату через ромбовидные стёкла, позволял различать даже цвета, одновременно смягчая богатство пыли, лежавшей повсюду, и отчасти скрадывая следы времени и моли. Моя лампа, казалось, мало помогала в ярком лунном свете, но я был рад, что она со мной, — в этом месте была такая пугающая одинокость, что она холодила сердце и заставляла нервно дрожать. Тем не менее это было лучше, чем жить одному в комнатах, которые я возненавидел из-за присутствия графа. Немного поработав над своими нервами, я почувствовал, как на меня снисходит мягкое спокойствие. Вот я сижу за маленьким дубовым столиком, за которым в старину, возможно, какая-нибудь прекрасная дама сидела, чтобы с мыслями и румянцем начертить своё безграмотное любовное письмо, — и записываю в свой дневник стенографически всё, что случилось с тех пор, как я его закрыл в последний раз. Это уж точно девятнадцатый век — современный до мозга костей. И всё же, если чувства меня не обманывают, у старых веков были и есть свои собственные силы, которые одной лишь «современностью» не убить.

— —

**Позже: утро 16 мая.** — Господь, сохрани мой рассудок — вот до чего я дошёл. Безопасность и уверенность в безопасности остались в прошлом. Пока я живу здесь, есть только одно, на что можно надеяться: чтобы я не сошёл с ума, если, конечно, я уже не сошёл. Если я в своём уме, то от одной мысли можно обезуметь: из всех мерзких тварей, что таятся в этом ненавистном месте, граф — наименее ужасен для меня; что только у него одного я могу искать безопасности, пусть даже лишь пока я служу его целям. Великий Боже! Милосердный Боже! Дай мне успокоиться, потому что иначе — это и есть безумие.

Я начинаю по-новому понимать некоторые вещи, которые ставили меня в тупик. До сих пор я никогда до конца не понимал, что имел в виду Шекспир, когда заставлял Гамлета говорить: «Мои таблички, быстро, вот — записывать необходимо…» и т. д. Потому что теперь, чувствуя, будто мой собственный мозг расшатался, или будто пришёл удар, который должен кончиться его разрушением, я обращаюсь к дневнику за покоем. Привычка к точным записям должна помочь меня успокоить.

Таинственное предупреждение графа напугало меня тогда; сейчас, когда я думаю о нём, оно пугает меня ещё больше, потому что отныне он имеет надо мной ужасающую власть. Я буду бояться сомневаться в том, что он скажет!

Когда я закончил писать в дневнике и, к счастью, убрал книгу и перо в карман, меня одолела сонливость. Предупреждение графа пришло мне на ум, но я с удовольствием ослушался его. Сон навалился на меня, а вместе с ним — упрямство, которое сон приносит как своего предвестника. Мягкий лунный свет успокаивал, а широкий простор снаружи давал чувство свободы, которое освежало меня. Я решил не возвращаться сегодня в эти омрачённые мраком комнаты, а спать здесь — там, где в старые времена дамы сидели, пели и жили сладкой жизнью, пока их нежные сердца печалились о мужчинах, ушедших в беспощадные войны. Я вытащил большой диван из его угла и поставил так, чтобы, лёжа, я мог смотреть на прекрасный вид на восток и юг, и, не думая о пыли и не заботясь о ней, устроился спать. Должно быть, я заснул; я надеюсь на это, но боюсь, потому что всё, что последовало, было поразительно реальным — настолько реальным, что теперь, сидя здесь при ярком полном утреннем солнце, я ничуть не могу поверить, что это был сон.

Я был не один. Комната была та же, ничуть не изменившаяся с тех пор, как я вошёл; я видел на полу, в ярком лунном свете, свои собственные следы там, где я потревожил долгое накопление пыли. В лунном свете напротив меня стояли три молодые женщины — по одежде и манерам, дамы. Тогда я подумал, что, должно быть, вижу сон, потому что, хотя луна светила им в спину, они не отбрасывали тени на пол. Они подошли ко мне, некоторое время смотрели на меня, затем зашептались. Две были темноволосыми, с высокими орлиными носами, как у графа, и большими тёмными пронзительными глазами, которые казались почти красными в сравнении с бледно-жёлтой луной. Третья была светловолосая — насколько возможно, с огромными волнистыми массами золотистых волос и глазами цвета бледного сапфира. Я словно бы узнавал её лицо — и связывал его с каким-то смутным страхом, но в тот момент не мог припомнить, где и как. У всех троих были ослепительно белые зубы, блестевшие, как жемчуг, на фоне рубиновых чувственных губ. В них было нечто, что вызывало у меня беспокойство — какая-то тоска и одновременно смертельный страх. В моём сердце горело греховное, жгучее желание, чтобы они поцеловали меня этими красными губами. Нехорошо это записывать — чтобы когда-нибудь это не попало на глаза Мине и не причинило ей боль, — но это правда. Они пошептались, а затем все трое рассмеялись — таким серебристым, музыкальным смехом, но таким жёстким, словно этот звук никогда не мог исходить из мягкости человеческих губ. Он был похож на невыносимо звенящую сладость хрустальных бокалов, когда по ним водят искусной рукой.

Светловолосая девушка кокетливо покачала головой, и двое других подначивали её. Одна сказала:

— Давай! Ты первая, мы последуем; тебе право начинать.

Другая добавила:

— Он молод и силён; поцелуев хватит на всех.

Я лежал тихо, глядя из-под ресниц в мучительном упоении ожидания. Светловолосая девушка приблизилась и наклонилась надо мной, так что я почувствовал движение её дыхания на себе. Оно было сладким в одном смысле — медово-сладким, и посылало то же покалывание по нервам, что и её голос, но со сладким смешивалась горечь, горькая омерзительность — как запах крови.

Я боялся поднять веки, но видел прекрасно из-под ресниц. Девушка опустилась на колени и наклонилась надо мной, просто пожирая глазами. В ней была намеренная чувственность, одновременно волнующая и отвратительная; она выгнула шею и облизала губы, как животное, так что в лунном свете я видел влагу, блестевшую на алых губах и на красном языке, когда он лизал острые белые зубы. Всё ниже и ниже опускалась её голова, губы скользнули ниже уровня моего рта и подбородка и, казалось, готовы были вцепиться мне в горло. Затем она замерла, и я услышал чавкающий звук её языка, лижущего зубы и губы, и почувствовал горячее дыхание на шее. Затем кожа на моём горле начала покалывать, как покалывает плоть, когда рука, которая должна её пощекотать, приближается — ближе. Я ощутил мягкое, трепещущее прикосновение губ к сверхчувствительной коже горла и твёрдые вмятины двух острых зубов — они только коснулись и замерли там. Я закрыл глаза в томной экстатической истоме и ждал — ждал с бьющимся сердцем.

Но в тот же миг другое ощущение пронзило меня, быстрое, как молния. Я осознал присутствие графа — и то, что он словно купался в буре ярости. Когда мои глаза непроизвольно открылись, я увидел, как его сильная рука схватила тонкую шею светловолосой женщины и с гигантской силой отбросила её назад; её голубые глаза исказились яростью, белые зубы скрежетали от гнева, а нежные щёки пылали красным от страсти. Но граф! Никогда я не мог вообразить такой злобы и ярости даже у демонов преисподней. Его глаза буквально пылали. Красный свет в них был зловещим, словно за ними полыхало адское пламя. Лицо его было мертвенно-бледным, черты заострились, как натянутая проволока; густые брови, сходившиеся над носом, теперь казались пульсирующей полосой раскалённого добела металла. Резким взмахом руки он отшвырнул женщину от себя, а затем жестом приказал другим отступить — тем же властным жестом, который я видел, когда он усмирял волков. Голосом, который, хоть и низким, почти шёпотом, казалось, прорезал воздух, а затем зазвенел по всей комнате, он сказал:

— Как вы смеете касаться его, любая из вас? Как вы смеете смотреть на него, когда я запретил? Назад, говорю вам всем! Этот человек принадлежит мне. Берегитесь вмешиваться в него, иначе будете иметь дело со мной.

Светловолосая девушка с грубым кокетливым смехом обернулась к ним:

— Ты сам никогда не любил! Ты никогда не любишь!

К ней присоединились другие женщины, и такой безрадостный, жёсткий, бездушный смех разнёсся по комнате, что мне стало дурно его слушать; он походил на ликование демонов. Тогда граф, пристально посмотрев на моё лицо, повернулся и сказал тихим шёпотом:

— Да, я тоже могу любить. Вы сами можете вспомнить по прошлому. Не так ли? Что ж, теперь я обещаю вам: когда я закончу с ним, вы сможете целовать его сколько захотите. А теперь ступайте! Ступайте! Я должен разбудить его — есть работа.

— Неужели нам сегодня ничего не достанется? — сказала одна из них с низким смехом, указывая на мешок, который он бросил на пол и который двигался, словно внутри было что-то живое.

В ответ он кивнул. Одна из женщин прыгнула вперёд и открыла мешок. Если мои уши меня не обманули, раздался всхлип и тихий жалобный плач — как у полузадушенного ребёнка. Женщины сомкнулись вокруг, а я остолбенел от ужаса; но когда я посмотрел, они исчезли, и вместе с ними — ужасный мешок. Рядом с ними не было двери, и они не могли бы пройти мимо меня, чтобы я не заметил. Они просто, казалось, растворились в лунных лучах и вышли в окно — потому что я видел снаружи смутные, тенистые формы на мгновение, прежде чем они совсем исчезли.

Тогда ужас охватил меня, и я без чувств опустился на пол.

ГЛАВА IV

**Дневник Джонатана Харкера** * (продолжение) *

**16 мая (продолжение).** — Я очнулся в своей собственной постели. Если это был не сон, значит, граф перенёс меня сюда. Я пытался найти убедительное доказательство, но не смог прийти к однозначному выводу. Конечно, были кое-какие мелкие признаки: например, моя одежда была сложена и положена не так, как я обычно это делаю. Мои часы не были заведены — а у меня строгая привычка заводить их перед самым сном, — и множество других подобных мелочей. Но всё это не доказательства: они могут свидетельствовать лишь о том, что мой рассудок был не в порядке и что по той или иной причине я был сильно расстроен. Мне нужны доказательства. Одному я рад: если граф переносил меня сюда и раздевал, он, должно быть, очень спешил, потому что мои карманы нетронуты. Я уверен, что этот дневник был бы для него загадкой, которую он бы не потерпел. Он бы забрал его или уничтожил. Оглядывая эту комнату — хотя она была для меня полна страха, — я теперь вижу в ней некое убежище, потому что ничто не может быть страшнее тех ужасных женщин, которые были — и которые есть — и ждут, чтобы высосать мою кровь.

— —

**18 мая.** — Я спустился вниз, чтобы взглянуть на ту комнату при дневном свете: я должен узнать правду. Когда я добрался до дверного проёма наверху лестницы, дверь оказалась закрытой. Её с такой силой прижало к косяку, что часть деревянной обшивки расщепилась. Я видел, что засов замка не задвинут, но дверь заперта изнутри. Боюсь, это был не сон, и я должен действовать, исходя из этого.

— —

**19 мая.** — Я определённо попал в сети. Прошлой ночью граф самым вкрадчивым тоном попросил меня написать три письма: одно — что моя работа здесь почти закончена и что я отправлюсь домой через несколько дней; другое — что я выезжаю на следующее утро после написания письма; и третье — что я покинул замок и прибыл в Бистриц. Я бы с радостью взбунтовался, но чувствовал, что при нынешнем положении дел безумием было бы открыто ссориться с графом, когда я так полностью в его власти; отказаться — значит вызвать его подозрения и гнев. Он знает, что я знаю слишком много и что я не должен жить, иначе я буду опасен для него; мой единственный шанс — тянуть время. Может случиться что-то, что даст мне возможность бежать. Я видел в его глазах проблеск той самой нарастающей ярости, которая проявилась, когда он отшвырнул от себя ту светловолосую женщину. Он объяснил мне, что почта здесь редкая и ненадёжная, и что моё письмо сейчас успокоит моих друзей; и он заверил меня с такой внушительностью, что позже отменит более поздние письма, которые будут задержаны в Бистрице до надлежащего срока, на случай, если обстоятельства позволят мне продлить моё пребывание, — что противиться ему значило бы вызвать новые подозрения. Поэтому я притворился, что согласен с его доводами, и спросил, какие даты мне поставить на письмах. Он минуту посчитал, а затем сказал:

— Первое должно быть от 12 июня, второе — от 19 июня, третье — от 29 июня.

Теперь я знаю срок своей жизни. Господи, помоги мне!

— —

**28 мая.** — Есть шанс бежать или, по крайней мере, послать весточку домой. В замок пришла банда цыган и расположилась лагерем во дворе. Это цыгане-сигани; у меня есть о них заметки в книге. Они характерны для этой части света, хотя и родственны обычным цыганам во всём мире. Их тысячи в Венгрии и Трансильвании, и они почти вне закона. Обычно они примыкают к какому-нибудь великому дворянину или боярину и называют себя его именем. Они бесстрашны и не имеют религии, кроме суеверий, и говорят только на своих разновидностях цыганского языка.

Я напишу несколько писем домой и постараюсь, чтобы они их отправили. Я уже заговаривал с ними из окна, чтобы начать знакомство. Они сняли шляпы, поклонились и подали множество знаков, которые я, впрочем, понял не больше, чем их разговорную речь…

Я написал письма. Мине — стенографически, а мистера Хокинса я просто прошу связаться с ней. Ей я объяснил своё положение, но без тех ужасов, о которых могу только догадываться. Если бы я открыл ей своё сердце, это шокировало бы и напугало бы её до смерти. Если письма не дойдут, тогда граф не узнает ни моей тайны, ни того, насколько много я знаю…

Я отдал письма; я бросил их сквозь прутья моего окна вместе с золотой монетой и делал все возможные знаки, чтобы их отправили. Человек, взявший их, прижал их к сердцу, поклонился, а затем положил в свою шапку. Большего я сделать не мог. Я прокрался обратно в кабинет и начал читать. Так как граф не пришёл, я пишу здесь…

Граф пришёл. Он сел рядом со мной и своим самым вкрадчивым голосом, открывая два письма, сказал:

— Сигани отдали мне вот это. Откуда они их взяли, я не знаю, но, разумеется, я позабочусь о них. Смотрите! — он, должно быть, взглянул. — Одно от вас, моему другу Питеру Хокинсу; другое… — тут он заметил странные символы, открывая конверт, и тёмная тень легла на его лицо, а глаза злобно вспыхнули. — Другое — мерзость, оскорбление дружбы и гостеприимства! Оно не подписано. Что ж! Значит, для нас оно не имеет значения.

И он спокойно подержал письмо и конверт в пламени лампы, пока они не сгорели дотла. Затем продолжил:

— Письмо Хокинсу я, разумеется, отправлю — раз оно ваше. Ваши письма для меня священны. Простите меня, друг мой, что я невольно сломал печать. Не прикроете ли вы её снова?

Он протянул мне письмо и с учтивым поклоном вручил чистый конверт. Мне оставалось только надписать его заново и молча отдать ему. Когда он вышел из комнаты, я услышал, как тихо повернулся ключ. Минуту спустя я подошёл и попробовал — дверь была заперта.

Час или два спустя, когда граф тихо вошёл в комнату, его приход разбудил меня — я уснул на диване. Он был очень учтив и очень весел в своей манере и, увидев, что я спал, сказал:

— Итак, мой друг, вы устали? Идите в постель. Там самый верный отдых. Мне, возможно, не придётся удовольствия беседовать с вами сегодня вечером — у меня много трудов; но вы, молю, поспите.

Я прошёл в свою комнату и лёг, и, как ни странно, спал без сновидений. У отчаяния есть свои спокойствия.

— —

**31 мая.** — Сегодня утром, проснувшись, я подумал, что надо взять из сумки бумагу и конверты и держать их в кармане, чтобы иметь возможность писать, если представится случай, — но снова сюрприз, снова удар!

Не осталось ни клочка бумаги, а вместе с ними — все мои заметки, мои записи, касающиеся железных дорог и путешествий, моё аккредитивное письмо, словом, всё, что могло бы мне пригодиться, окажись я за пределами замка. Я сидел и размышлял некоторое время, затем меня осенила мысль, и я обыскал свой саквояж и гардероб, куда положил одежду.

Костюм, в котором я путешествовал, исчез, а также моё пальто и плед; нигде не осталось и следа. Это походило на какой-то новый злодейский замысел…

— —

**17 июня.** — Сегодня утром, когда я сидел на краю кровати, ломая голову, я услышал снаружи треск кнутов, топот и скрежет лошадиных копыт по каменистой тропе за двором. С радостью я бросился к окну и увидел, как во двор въезжают две большие лейтер-фуры, каждая запряжённая восемью крепкими лошадьми, а во главе каждой пары — словак в широкополой шляпе, огромном поясе, утыканном гвоздями, грязной овчине и высоких сапогах. В руках у них были длинные посохи. Я подбежал к двери, намереваясь спуститься и попытаться присоединиться к ним через главный зал — я думал, что для них этот путь откроют. Снова удар: моя дверь была заперта снаружи.

Тогда я подбежал к окну и закричал им. Они тупо посмотрели на меня и показали пальцами, но как раз в этот момент вышел цыганский «гетман» и, увидев, что они показывают на моё окно, сказал что-то, отчего они засмеялись. С тех пор никакие мои усилия, никакие жалобные крики или мучительные мольбы не заставляли их даже взглянуть на меня. Они решительно отворачивались. В лейтер-фурах были большие квадратные ящики с ручками из толстой верёвки; они были явно пусты — по тому, с какой лёгкостью словаки с ними управлялись, и по тому, как они звенели, когда их небрежно двигали. Когда всё было выгружено и свалено в большую кучу в одном углу двора, цыгане дали словакам денег; те, плюнув на них для удачи, лениво пошли каждый к голове своей лошади. Вскоре я услышал, как треск их кнутов затих вдали.

— —

**24 июня, перед рассветом.** — Прошлой ночью граф ушёл от меня рано и заперся в своей комнате. Как только я осмелился, я взбежал по винтовой лестнице и выглянул из окна, выходящего на юг. Я решил подождать графа — что-то происходит. Цыгане расквартированы где-то в замке и занимаются какой-то работой. Я знаю это, потому что время от времени слышу приглушённый звук кирки и лопаты; и что бы это ни было, это должно быть концом какой-то безжалостной злодеянии.

Я простоял у окна меньше получаса, когда увидел, как из окна графа что-то появилось. Я отступил и внимательно посмотрел — и увидел, как он весь вышел наружу. Новым шоком для меня стало то, что на нём был тот самый костюм, который я носил во время путешествия сюда, а через плечо у него висел тот ужасный мешок, который я видел уносимым женщинами. Не было сомнений в цели его похода — и ещё в моей одежде! Так вот в чём его новый злой замысел: он позволит другим увидеть меня — как им покажется, — чтобы оставить свидетельства того, что меня видели в городах или деревнях, где я отправляю свои письма, и чтобы любые злодеяния, которые он совершит, местные жители приписали мне.

Меня охватывает ярость при мысли, что это продолжается, а я заточён здесь, настоящий узник, без той защиты закона, которая является правом и утешением даже для преступника.

Я решил подождать возвращения графа и долго сидел, упрямо уставившись в окно. Затем я начал замечать странные маленькие пятнышки, плавающие в лунных лучах. Они были похожи на мельчайшие пылинки; они кружились и собирались в скопления каким-то туманным образом. Я смотрел на них с чувством успокоения, и на меня снизошло некое спокойствие. Я откинулся в амбразуре в более удобную позу, чтобы лучше наслаждаться этим воздушным танцем.

Что-то заставило меня встрепенуться — низкий, жалобный вой собак где-то далеко в долине внизу, скрытой от моего взгляда. В ушах он, казалось, звенел всё громче, и плавающие пылинки под этот звук принимали новые очертания, танцуя в лунном свете. Я почувствовал, что пытаюсь проснуться по зову какого-то инстинкта; более того, моя душа боролась, и мои полузабытые чувства стремились ответить на этот зов. Я поддавался гипнозу! Всё быстрее и быстрее танцевала пыль; лунные лучи, казалось, дрожали, проходя мимо меня в массу мрака за окном. Всё больше и больше их собиралось, пока они не начали принимать смутные призрачные очертания. И тут я вздрогнул — совершенно проснулся, в полном сознании, — и с криком побежал прочь от этого места. Призрачные очертания, постепенно материализовавшиеся из лунных лучей, были тремя призрачными женщинами, которым я был обречён. Я бежал и чувствовал себя несколько безопаснее в своей комнате, где не было лунного света и где ярко горела лампа.

Когда прошло несколько часов, я услышал какое-то движение в комнате графа — что-то вроде резкого, быстро подавленного вопля; а затем наступила тишина — глубокая, жуткая тишина, от которой меня пробрал холод. С бьющимся сердцем я попробовал дверь, но был заперт в своей тюрьме и ничего не мог поделать. Я сел и просто заплакал.

Когда я сидел, я услышал во дворе звук — мучительный крик женщины. Я бросился к окну, распахнул его и выглянул между прутьями. И действительно, там была женщина с растрёпанными волосами, прижимавшая руки к сердцу, как человек, обессиленный бегом. Она прислонилась к углу ворот. Когда она увидела моё лицо в окне, она бросилась вперёд и закричала голосом, полным угрозы:

— Чудовище, отдай мне моего ребёнка!

Она упала на колени, подняла руки и закричала те же слова тоном, разрывавшим мне сердце. Затем она рвала на себе волосы, била себя в грудь и предалась всем неистовствам чрезмерной страсти. Наконец она бросилась вперёд, и, хотя я не мог её видеть, я слышал, как её голые руки колотили в дверь.

Где-то высоко надо мной, вероятно, на башне, я услышал голос графа, зовущий своим резким, металлическим шёпотом. На его зов, казалось, откликнулись отовсюду воем волки. Не прошло и нескольких минут, как стая их хлынула — словно прорвавшая плотину вода — через широкий вход во двор.

Женщина не издала ни звука, и вой волков был недолгим. Вскоре они разбрелись поодиночке, облизывая губы.

Я не мог жалеть её, потому что теперь я знал, что случилось с её ребёнком, и ей было лучше умереть.

Что мне делать? Что я могу сделать? Как мне бежать от этой ужасной вещи ночи, мрака и страха?

— —

**25 июня, утро.** — Никто не знает, пока не настрадается от ночи, как сладко и как дорого его сердцу и глазу может быть утро. Когда сегодня утром солнце поднялось так высоко, что коснулось вершины больших ворот напротив моего окна, эта освещённая точка показалась мне той самой ветвью, на которую опустился голубь из ковчега. Страх спал с меня, словно был облачной одеждой, растаявшей в тепле. Я должен действовать, пока на мне мужество дня. Прошлой ночью одно из моих писем с отложенной датой было отправлено — первое из того рокового ряда, который должен стереть с лица земли сами следы моего существования.

Не будем об этом думать. Действие!

Меня всегда тревожили или угрожали мне, или я так или иначе оказывался в опасности или в страхе именно по ночам. Я ещё ни разу не видел графа при дневном свете. Не может ли быть, что он спит, когда другие бодрствуют, и бодрствует, когда они спят? Если бы мне только проникнуть в его комнату! Но нет никакой возможности. Дверь всегда заперта, никакого пути для меня.

Да, есть путь, если осмелиться его пройти. Туда, куда отправилось его тело, почему не может отправиться другое тело? Я сам видел, как он выползал из своего окна. Почему бы и мне не подражать ему и не войти через его окно? Шансы отчаянные, но моя нужда ещё отчаяннее. Я рискну. В худшем случае это просто смерть; а смерть человека — не смерть телёнка, и пугающее «потом» может быть ещё открыто для меня. Господи, помоги мне в моей задаче! Прощай, Мина, если я не справлюсь; прощай, мой верный друг и второй отец; прощайте все, и в последнюю очередь — Мина!

— —

**Тот же день, позже.** — Я совершил попытку, и Бог, помогая мне, благополучно вернулся в эту комнату. Я должен записать каждую подробность по порядку.

Я пошёл, пока моя храбрость была свежа, прямо к окну на южной стороне и тотчас же выбрался наружу на узкий каменный карниз, который тянется вокруг здания с этой стороны. Камни большие, грубо обтёсанные, и раствор со временем вымылся между ними. Я снял ботинки и отважился выйти на этот отчаянный путь. Я заглянул вниз один раз, чтобы убедиться, что внезапный взгляд в жуткую глубину не одолеет меня, но после этого держал глаза подальше от неё. Я довольно хорошо знал направление и расстояние до окна графа и направился к нему как мог, сообразуясь с доступными возможностями. У меня не кружилась голова — я был слишком взволнован, — и время показалось нелепо коротким, пока я не оказался стоящим на подоконнике, пытаясь поднять раму. Однако меня охватило волнение, когда я наклонился и скользнул в окно ногами вперёд.

Затем я огляделся в поисках графа, но — к удивлению и радости — сделал открытие. Комната была пуста! В ней была скудная обстановка из каких-то странных вещей, которые, казалось, никогда не использовались; мебель была примерно того же стиля, что и в южных комнатах, и покрыта пылью. Я искал ключ, но его не было в замке, и нигде я не мог его найти. Единственное, что я нашёл, — это большую кучу золота в одном углу: золото всех видов — римские, британские, австрийские, венгерские, греческие и турецкие монеты, покрытые плёнкой пыли, словно долго лежали в земле. Ни одна из тех, что я заметил, не была моложе трёхсот лет. Там были также цепи и украшения, некоторые с драгоценными камнями, но все старые и потускневшие.

В одном углу комнаты была тяжёлая дверь. Я попробовал её, потому что, раз уж я не мог найти ключ от этой комнаты или ключ от внешней двери (что было главной целью моих поисков), я должен был продолжить осмотр, иначе все мои усилия были бы напрасны. Дверь была открыта и вела через каменный коридор к круглой лестнице, которая круто уходила вниз. Я спустился, внимательно следя за дорогой, потому что лестница была тёмной, освещённой только бойницами в толстой каменной кладке. Внизу был тёмный, туннелеобразный проход, откуда доносился мертвенный, тошнотворный запах — запах старой земли, которую только что перевернули. Когда я шёл по проходу, запах становился всё гуще и тяжелее. Наконец я распахнул тяжёлую дверь, стоявшую приоткрытой, и оказался в старой разрушенной часовне, которую, очевидно, использовали как кладбище. Крыша была проломлена, и в двух местах были ступени, ведущие в склепы, но земля недавно была перекопана, а земля уложена в большие деревянные ящики — те самые, которые привезли словаки. Никого поблизости не было, я обыскал всё в поисках другого выхода, но его не было. Затем я обшарил каждый дюйм земли, чтобы не упустить ни единого шанса. Я спустился даже в склепы, куда едва проникал тусклый свет, хотя душа моя трепетала от страха. В два из них я заходил, но ничего не увидел, кроме фрагментов старых гробов и куч пыли; зато в третьем я сделал открытие.

Там, в одном из больших ящиков — всего их было пятьдесят — на груде свежевырытой земли лежал граф! Он был либо мёртв, либо спал — я не мог сказать, что именно: глаза были открыты и остекленевшие, но без той стеклянности, что бывает при смерти, — и в щеках сквозь всю бледность чувствовалось тепло жизни; губы были красны, как всегда. Но не было никаких признаков движения, ни пульса, ни дыхания, ни сердцебиения. Я наклонился над ним и попытался найти какой-нибудь признак жизни, но тщетно. Он не мог лежать здесь долго — запах земли рассеялся бы через несколько часов. Рядом с ящиком лежала его крышка, кое-где продырявленная. Я подумал, что, возможно, ключи у него, но когда я подошёл, чтобы обыскать его, я увидел мёртвые глаза — и в них, хоть они и были мертвы, была такая ненависть, хотя он не сознавал ни меня, ни моего присутствия, — что я бежал прочь из этого места и, покинув комнату графа через окно, снова вскарабкался по стене замка. Вернувшись в свою комнату, я бросился, задыхаясь, на кровать и попытался думать…

— —

**29 июня.** — Сегодня дата моего последнего письма, и граф предпринял шаги, чтобы доказать его подлинность: я снова видел, как он покинул замок через то же окно — и в моей одежде. Когда он спускался по стене по-ящеричьи, я пожалел, что у меня нет ружья или какого-нибудь смертоносного оружия, чтобы уничтожить его; но боюсь, что никакое оружие, созданное одной лишь человеческой рукой, не возымеет на него действия. Я не осмелился ждать его возвращения — я боялся увидеть тех жутких сестёр. Я вернулся в библиотеку и читал там, пока не уснул.

Меня разбудил граф. Он посмотрел на меня так мрачно, как только может смотреть человек, и сказал:

— Завтра, мой друг, мы должны расстаться. Вы возвращаетесь в вашу прекрасную Англию, я — к некоторой работе, которая может закончиться так, что мы больше никогда не встретимся. Ваше письмо домой отправлено; завтра меня здесь не будет, но всё будет готово к вашему путешествию. Утром придут цыгане — у них здесь свои работы, а также придут словаки. Когда они уйдут, моя карета придёт за вами и отвезёт вас на Боргоский перевал, где вы сядете на дилижанс из Буковины в Бистриц. Но я надеюсь ещё увидеть вас в замке Дракула.

Я заподозрил его и решил проверить его искренность. Искренность! Кажется кощунством писать это слово в связи с таким чудовищем. Поэтому я спросил прямо:

— Почему я не могу уехать сегодня ночью?

— Потому что, дорогой сударь, мой кучер и лошади уехали по поручению.

— Но я с удовольствием пойду пешком. Я хочу убраться отсюда немедленно.

Он улыбнулся — такой мягкой, гладкой, дьявольской улыбкой, что я понял: за его гладкостью кроется какой-то трюк. Он сказал:

— А ваш багаж?

— Мне всё равно. Я пришлю за ним в другой раз.

Граф встал и сказал с такой сладкой учтивостью, что я протёр глаза — настолько реальной она казалась:

— У вас, англичан, есть поговорка, которая близка моему сердцу, ибо её дух правит нашими боярами: «Радуйся приходящему, торопи уходящего гостя». Идите со мной, мой дорогой юный друг. Ни часу не останетесь вы в моём доме против вашей воли, хотя я печалюсь о вашем уходе и о том, что вы так внезапно его пожелали. Идёмте!

С величавой важностью он с лампой в руках пошёл впереди меня вниз по лестнице и через зал. Внезапно он остановился.

— Слушайте!

Совсем близко раздался вой множества волков. Казалось, этот звук возник от взмаха его руки — точно так же, как музыка большого оркестра словно взлетает под палочкой дирижёра. Помедлив мгновение, он величаво проследовал к двери, отодвинул тяжёлые засовы, отцепил тяжёлые цепи и начал открывать дверь.

К моему величайшему изумлению, дверь оказалась незапертой. Подозрительно я огляделся, но нигде не увидел никакого ключа.

Когда дверь начала открываться, вой волков снаружи стал громче и злее; их красные пасти с клацающими зубами и тупокогтистые лапы в прыжке просунулись в открывающуюся дверь. Тогда я понял, что бороться с графом в этот момент бесполезно. С такими союзниками под командой я ничего не мог поделать. Но дверь всё медленно открывалась, и только тело графа стояло в проёме. Внезапно меня осенило: возможно, это и есть момент и средство моей погибели — меня отдадут волкам, и по моей собственной инициативе. В этой мысли было дьявольское злодейство, вполне достойное графа, и, как последний шанс, я закричал:

— Закройте дверь! Я подожду до утра!

И закрыл лицо руками, чтобы скрыть слёзы горького разочарования. Одним взмахом своей мощной руки граф захлопнул дверь, и тяжёлые засовы, вставая на место, лязгнули и эхом разнеслись по залу.

Молча мы вернулись в библиотеку, и через минуту-другую я отправился в свою комнату. В последний раз, когда я видел графа Дракулу, он посылал мне рукой поцелуй; в его глазах горел красный свет торжества, и на лице была улыбка, которой мог бы гордиться сам Иуда в аду.

Когда я был в своей комнате и уже собрался лечь, мне почудился шёпот у моей двери. Я тихо подошёл и прислушался. Если уши меня не обманывали, я слышал голос графа:

— Назад, назад, к себе! Ваше время ещё не пришло. Ждите! Имейте терпение! Эта ночь — моя. Завтрашняя ночь — ваша!

Раздался тихий, сладкий перелив смеха, и в ярости я распахнул дверь и увидел снаружи трёх ужасных женщин, облизывающих губы. Когда я появился, они все вместе рассмеялись жутким смехом и убежали.

Я вернулся в свою комнату и бросился на колени. Неужели конец так близок? Завтра! Завтра! Господи, помоги мне и тем, кто мне дорог!

— —

**30 июня, утро.** — Возможно, это последние слова, которые я когда-либо напишу в этом дневнике. Я спал до самого рассвета, а когда проснулся, бросился на колени, ибо решил: если придёт Смерть, она должна застать меня готовым.

Наконец я почувствовал ту неуловимую перемену в воздухе и понял, что наступило утро. Затем раздался желанный крик петуха, и я почувствовал себя в безопасности. С радостным сердцем я открыл дверь и побежал вниз, в зал. Я видел, что дверь не заперта, и теперь бегство было передо мной. Руками, дрожащими от нетерпения, я отцепил цепи и отодвинул массивные засовы.

Но дверь не поддавалась. Отчаяние охватило меня. Я тянул и тянул дверь, тряс её — и, несмотря на её массивность, она загремела в своей коробке. Я видел, что засов задвинут. Дверь заперли после того, как я ушёл от графа.

Тогда меня охватило дикое желание достать этот ключ любой ценой, и я решил снова вскарабкаться по стене и проникнуть в комнату графа. Он мог убить меня, но смерть теперь казалась счастливейшим выбором из зол. Не медля ни секунды, я бросился к восточному окну и, как прежде, спустился по стене в комнату графа. Она была пуста, как я и ожидал. Нигде не было видно ключа, но куча золота осталась на месте. Я прошёл через дверь в углу, спустился по винтовой лестнице, по тёмному коридору — к старой часовне. Теперь я достаточно хорошо знал, где искать чудовище, которое искал.

Большой ящик был на том же месте, вплотную к стене, но крышка была положена сверху, не прибита, хотя гвозди уже стояли на своих местах, готовые к забиванию. Я знал, что должен добраться до тела, чтобы найти ключ, поэтому поднял крышку и прислонил её к стене; и тогда я увидел нечто, наполнившее мою душу ужасом. Там лежал граф, но выглядел так, словно его молодость наполовину возродилась: белые волосы и усы сменились тёмно-стальными; щёки стали полнее, и под белой кожей проступал рубиново-красный румянец; рот был краснее прежнего, ибо на губах были капли свежей крови, сочившиеся из уголков рта и стекавшие по подбородку и шее. Даже глубокие горящие глаза, казалось, сидели в припухшей плоти — веки и мешки под ними были одутловатыми. Казалось, всё это ужасное создание просто объелось кровью. Он лежал, как грязная пиявка, обессиленный от своего пресыщения.

Я содрогнулся, наклоняясь, чтобы коснуться его; каждое моё чувство восставало против этого прикосновения, но я должен был обыскать его, иначе я погиб. Наступающая ночь могла увидеть моё собственное тело пиршеством для тех троих ужасных. Я обшарил всё тело, но нигде не нашёл ключа. Тогда я остановился и посмотрел на графа. На одутловатом лице застыла насмешливая улыбка, которая, казалось, сводила меня с ума. Вот существо, которому я помогал перебраться в Лондон, где, возможно, на столетия вперёд, среди его кипящих миллионов, он сможет насытить свою жажду крови и создать новый, всё расширяющийся круг полу-демонов, чтобы они жирели на беспомощных. Одна эта мысль сводила меня с ума. На меня напало ужасное желание избавить мир от такого чудовища.

Под рукой не было смертоносного оружия, но я схватил лопату, которую рабочие использовали для наполнения ящиков, поднял её высоко и ударил ребром вниз по ненавистному лицу. Но в тот же миг голова повернулась, и глаза уставились прямо на меня — со всем своим василисковым ужасом. Это зрелище, казалось, парализовало меня; лопата повернулась в моей руке, скользнула по лицу, оставив лишь глубокую рану над лбом. Лопата выпала из моей руки поперёк ящика, и когда я её вытаскивал, край лезвия зацепил край крышки; крышка снова упала и скрыла от меня ужасную вещь. Последнее, что я увидел, — это одутловатое лицо, залитое кровью, застывшее в гримасе злобы, которая удержалась бы и в преисподней.

Я думал и думал, что мне делать дальше, но мой мозг, казалось, горел, и меня охватывало всё более отчаянное чувство. Пока я ждал, я услышал вдалеке цыганскую песню, которую пели весёлые голоса, всё приближаясь; сквозь их пение доносились гул тяжёлых колёс и треск кнутов. Шли цыгане и словаки, о которых говорил граф. Бросив последний взгляд вокруг и на ящик, содержавший мерзкое тело, я побежал прочь из этого места, добрался до комнаты графа и решил выскочить наружу в тот самый момент, когда дверь откроется. Напрягая слух, я услышал внизу, как ключ заскрежетал в большом замке и как тяжёлая дверь отвалилась назад. Должно быть, существовал какой-то другой способ войти, или у кого-то был ключ от одной из запертых дверей. Затем раздался звук множества шагов, затихающих в каком-то коридоре, откуда донёсся звенящий эхо. Я повернул, чтобы снова бежать вниз, к склепу, где мог найти новый вход; но в этот момент, казалось, налетел сильный порыв ветра, и дверь на винтовую лестницу с грохотом захлопнулась — так, что пыль с притолоки полетела во все стороны. Когда я подбежал, чтобы открыть её, она оказалась безнадёжно запертой. Я снова был узником, и сеть судьбы смыкалась вокруг меня всё туже.

Пока я пишу, в коридоре внизу слышен звук множества тяжёлых шагов и грохот опускаемых тяжестей — несомненно, ящиков с их грузом земли. Слышен стук молотков — забивают гвоздями ящики. Теперь я слышу, как тяжёлые шаги снова топают по залу, а за ними следуют другие, праздные шаги.

Дверь закрывается, звенят цепи; слышен скрежет ключа в замке; я слышу, как ключ вынимают; затем другая дверь открывается и закрывается; слышен скрип замка и засова.

Слушайте! Во дворе и вниз по каменистой дороге — гул тяжёлых колёс, треск кнутов и хор цыган, удаляющихся вдаль.

Я один в замке с этими ужасными женщинами. Тьфу! Мина — женщина, и с ними у неё нет ничего общего. Они — дьяволы преисподней!

Я не останусь с ними наедине. Я попытаюсь взобраться по стене замка выше, чем пытался до сих пор. Я возьму с собой немного золота, на случай, если оно мне понадобится позже. Я могу найти путь из этого ужасного места.

А затем — домой! К самому быстрому и ближайшему поезду! Прочь от этого проклятого места, от этой проклятой земли, где дьявол и его дети до сих пор ходят земными ногами!

По крайней мере, милосердие Бога лучше, чем милосердие этих чудовищ, а пропасть крута и глубока. У её подножия человек может уснуть — как человек. Прощайте все! Мина!

ГЛАВА V

**Письмо мисс Мины Мюррей к мисс Люси Вестенра**

*9 мая*

Моя дорогая Люси,

Прости, что так долго не писала, но я просто погребена под работой. Жизнь помощницы школьной учительницы порой бывает утомительна. Я мечтаю оказаться с тобой у моря, где мы сможем свободно болтать и строить воздушные замки.

Последнее время я работаю очень усердно, потому что хочу не отставать от Джонатана в учёбе. Я прилежно практикуюсь в стенографии. Когда мы поженимся, я смогу быть полезной Джонатану: если я достаточно хорошо овладею стенографией, то смогу записывать всё, что он захочет сказать, а затем перепечатывать для него на машинке — на этом я тоже очень усердно тренируюсь. Мы иногда пишем друг другу письма стенографией, а он ведёт стенографический дневник своего путешествия за границу.

Когда я буду с тобой, я тоже заведу такой же дневник. Я имею в виду не один из этих «две страницы на неделю, а воскресенье втиснуто в уголок» дневников, а настоящий журнал, в котором я смогу писать, когда мне захочется. Не думаю, что там будет много интересного для других людей, но он не для них предназначен. Когда-нибудь я, может быть, покажу его Джонатану, если там найдётся чем поделиться, но на самом деле это просто рабочая тетрадь. Я попробую делать то, что, как я вижу, делают женщины-журналистки: брать интервью, писать описания и стараться запоминать разговоры. Мне говорили, что с небольшой практикой можно запомнить всё, что происходит за день или что слышишь.

Впрочем, посмотрим. Я расскажу тебе о своих маленьких планах, когда мы встретимся.

Я только что получила несколько торопливых строк от Джонатана из Трансильвании. Он здоров и вернётся примерно через неделю. Мне не терпится узнать все его новости. Наверное, это так прекрасно — видеть чужие страны. Интересно, увидим ли мы их когда-нибудь вместе? Я имею в виду мы с Джонатаном.

Бьёт десятичасовой колокол. Прощай.

Твоя любящая

Мина

P.S. Расскажи мне все новости, когда будешь писать. Ты давно ничего мне не рассказывала. Я слышу слухи, особенно о каком-то высоком красивом мужчине с вьющимися волосами?

— —

**Письмо Люси Вестенра к Мине Мюррей**

*Чатэм-стрит, 17*

*Среда*

Моя дорогая Мина,

Должна сказать, ты очень несправедливо упрекаешь меня в том, что я плохо пишу. Я написала тебе два письма с тех пор, как мы расстались, а твоё последнее было только вторым. К тому же мне нечего тебе рассказывать. Право, нет ничего, что могло бы тебя заинтересовать.

В городе сейчас очень приятно: мы часто ходим в картинные галереи, гуляем и катаемся верхом в парке.

Что касается высокого мужчины с вьющимися волосами — полагаю, это тот, кто был со мной на последнем балу. Кто-то явно любит посплетничать. Это мистер Холмвуд. Он часто бывает у нас, и они с мамой прекрасно ладят — у них так много общих тем для разговора.

Некоторое время назад мы познакомились с одним человеком, который отлично подошёл бы тебе, если бы ты уже не была помолвлена с Джонатаном. Он прекрасная партия: красив, состоятелен, хорошего рода. Он доктор и действительно умён. Только представь! Ему всего двадцать девять, а он уже заведует огромной лечебницей для душевнобольных. Мистер Холмвуд представил его мне, он заходил к нам, и теперь часто приходит. Я думаю, это один из самых решительных людей, которых я когда-либо видела, и в то же время самый спокойный. Он кажется совершенно невозмутимым. Могу представить, какой удивительной властью он должен обладать над своими пациентами.

У него странная привычка смотреть прямо в лицо, словно пытаясь прочитать твои мысли. Он очень часто это со мной проделывает, но я льщу себе, что ему достался крепкий орешек. Я знаю это по своему зеркалу. Ты когда-нибудь пробовала читать собственное лицо? Я пробовала, и могу тебе сказать — это занятие не из лёгких, и доставляет больше хлопот, чем ты можешь себе представить, если никогда не пробовала. Он говорит, что я представляю для него любопытное психологическое исследование, и я смиренно полагаю, что это так.

Я, как ты знаешь, не интересуюсь нарядами настолько, чтобы описывать новые моды. Одежда — это скука. Это опять сленг, но неважно; Артур говорит так каждый день.

Вот, я всё выложила. Мина, мы с тобой с детства делились всеми секретами; мы спали вместе, ели вместе, смеялись и плакали вместе; и теперь, хотя я уже сказала, мне хочется сказать больше. О, Мина, неужели ты не догадалась? Я люблю его. Я краснею, когда пишу, потому что, хотя мне кажется, он любит меня, он не сказал мне этого словами. Но, о Мина, я люблю его! Люблю, люблю! Вот, мне стало легче.

Как бы я хотела быть с тобой, дорогая, сидеть у камина, раздеваясь, как мы, бывало, сиживали; и я попыталась бы рассказать тебе, что чувствую. Я сама не знаю, как я пишу это даже тебе. Я боюсь остановиться — иначе разорву письмо, а останавливаться не хочу, потому что мне так хочется рассказать тебе всё.

Ответь мне немедленно и напиши всё, что ты об этом думаешь. Мина, я должна остановиться. Спокойной ночи. Помяни меня в своих молитвах; и, Мина, молись о моём счастье.

Люси

P.S. Только никому не говори. Ещё раз спокойной ночи.

Л.

— —

**Письмо Люси Вестенра к Мине Мюррей**

*24 мая*

Моя дорогая Мина,

Спасибо, спасибо и ещё раз спасибо за твоё милое письмо. Как приятно было рассказать тебе и получить твоё сочувствие.

Дорогая моя, беда никогда не приходит одна. Как же верны старые пословицы! Вот я, которой в сентябре исполнится двадцать, и до сегодняшнего дня у меня не было ни одного предложения — ни одного настоящего, — а сегодня у меня было три. Только представь! ТРИ предложения за один день! Разве это не ужасно? Мне жаль, искренне жаль двоих бедняг. О, Мина, я так счастлива, что сама не знаю, куда себя деть. И три предложения! Но ради всего святого, не рассказывай никому из девушек, а то они нафантазируют себе чёрт знает что и вообразят, будто их обидели и обделили вниманием, если в первый же день дома им не сделают как минимум шесть предложений. Некоторые девушки такие тщеславные! Мы с тобой, Мина дорогая, уже помолвлены и скоро остепенимся, став скучными старыми замужними женщинами, и можем презирать тщеславие.

Что ж, я должна рассказать тебе об этих троих, но ты должна хранить тайну, дорогая, ото всех, кроме, разумеется, Джонатана. Ему ты расскажешь, потому что я бы на твоём месте непременно рассказала Артуру. Женщина должна рассказывать мужу всё — тебе не кажется, дорогая? — я должна быть справедливой. Мужчинам нравится, когда женщины — особенно их жёны — так же справедливы, как они сами; а женщины, боюсь, не всегда бывают такими справедливыми, как следовало бы.

Итак, дорогая моя, номер первый появился как раз перед ленчем. Я рассказывала тебе о нём — доктор Джон Сьюард, тот самый, из лечебницы для душевнобольных, с сильной челюстью и прекрасным лбом. Он был очень спокоен внешне, но нервничал всё равно. Видимо, он натаскивал себя на всяких мелочах и помнил о них; но он чуть не сел на свой шёлковый цилиндр — чего мужчины обычно не делают, когда они спокойны, — а затем, желая выглядеть непринуждённо, начал вертеть в руках ланцет так, что я чуть не закричала.

Он говорил со мной, Мина, очень прямо. Он сказал, как я дорога ему, хоть он и знает меня так мало, и какой была бы его жизнь, если бы я помогала ему и радовала его. Он уже собирался сказать, как был бы несчастлив, если бы я не испытывала к нему чувств, но, увидев, что я плачу, сказал, что он грубиян и не станет усугублять моё нынешнее горе. Затем он оборвал себя и спросил, смогу ли я полюбить его со временем; а когда я покачала головой, его руки задрожали, и он с некоторым колебанием спросил, не люблю ли я уже кого-то другого. Он спросил очень деликатно, сказав, что не хочет выпытывать у меня признание, но хочет лишь знать, потому что если сердце женщины свободно, у мужчины есть надежда.

И тогда, Мина, я почувствовала себя обязанной сказать ему, что есть кое-кто. Я сказала только это, а он встал и, глядя очень сильно и очень серьёзно, взял обе мои руки в свои и сказал, что надеется на моё счастье, и что если мне когда-нибудь понадобится друг, я должна считать его одним из лучших. О, Мина дорогая, я не могу удержаться от слёз; и ты должна извинить меня за то, что письмо всё в кляксах. Получать предложения — это, конечно, очень приятно и всё такое, но это совсем не радостно, когда ты видишь, как бедный парень, который, ты знаешь, искренне тебя любит, уходит с разбитым сердцем, и понимаешь, что, что бы он ни говорил в этот момент, ты навсегда уходишь из его жизни.

Дорогая моя, я должна на этом прерваться — мне так грустно, хотя я так счастлива.

*Вечер*

Артур только что ушёл, и я чувствую себя бодрее, чем когда остановилась, так что могу продолжить рассказ о сегодняшнем дне.

Итак, дорогая моя, номер второй появился после ленча. Он такой славный — американец из Техаса. Он выглядит таким молодым и таким свежим, что почти невозможно поверить, что он столько где бывал и пережил столько приключений. Я сочувствую бедной Дездемоне, когда ей вливали в уши такую опасную историю, даже если рассказчиком был чернокожий. Наверное, мы, женщины, такие трусихи, что думаем, будто мужчина спасёт нас от страхов, и выходим за него замуж. Теперь я знаю, что бы я делала, если бы была мужчиной и хотела влюбить в себя девушку. Нет, не знаю — потому что мистер Моррис рассказывал нам свои истории, а Артур никогда ничего не рассказывал, и всё же… Дорогая моя, я несколько забегаю вперёд.

Мистер Куинси П. Моррис застал меня одну. Похоже, мужчина всегда застаёт девушку одну. Нет, не всегда — потому что Артур дважды пытался улучить момент, и я помогала ему чем могла; мне не стыдно в этом признаться теперь.

Должна предупредить тебя заранее: мистер Моррис не всегда говорит на сленге — то есть он никогда не говорит так с незнакомцами или в их присутствии, потому что он очень хорошо образован и обладает изысканными манерами, — но он обнаружил, что меня забавляет, когда он говорит на американском сленге, и всякий раз, когда я была рядом и никого не было, кого это могло бы шокировать, он рассказывал такие смешные вещи. Боюсь, дорогая, ему приходится всё это выдумывать, потому что сленг так точно вписывается во всё, что он хочет сказать. Но такова уж природа сленга. Я сама не знаю, буду ли я когда-нибудь говорить на сленге; не знаю, нравится ли он Артуру — я пока ни разу не слышала, чтобы он его использовал.

Итак, мистер Моррис сел рядом со мной, выглядел настолько счастливым и весёлым, насколько возможно, но я всё равно видела, что он очень нервничает. Он взял мою руку в свою и сказал так нежно:

— Мисс Люси, я знаю, я не достаточно хорош, чтобы управляться с пряжками ваших маленьких башмачков, но, полагаю, если вы станете ждать мужчину, который будет достаточно хорош, то присоединитесь к тем семи девушкам с лампадами, когда уйдёте. Не хотите ли просто пристегнуться ко мне, и мы отправимся в долгую дорогу вместе, в упряжке из двоих?

Он выглядел таким добродушным и таким весёлым, что отказывать ему было не вполовину так тяжело, как бедному доктору Сьюарду; поэтому я сказала как можно легкомысленнее, что ничего не смыслю в пристёгивании и что меня ещё ни разу не запрягали в упряжку. Тогда он сказал, что говорил в лёгкой манере, и надеется, что если он ошибся, сделав так на столь серьёзном, столь важном для него событии, я его прощу. Он действительно выглядел серьёзным, когда говорил это, и я не могла не почувствовать себя немного серьёзной тоже — я знаю, Мина, ты сочтёшь меня ужасной кокеткой, — но я не могла не ощутить некоторого ликования от того, что он стал вторым за один день.

И тогда, дорогая моя, прежде чем я успела сказать хоть слово, он начал изливать настоящий поток признаний, кладя к моим ногам своё сердце и душу. Он выглядел таким искренним, что я никогда больше не буду думать, будто мужчина должен быть всегда игривым и никогда серьёзным только оттого, что он временами весел. Должно быть, он увидел в моём лице что-то, что его остановило, потому что он внезапно замолчал и сказал с такой мужественной страстью, что я могла бы полюбить его за это, будь я свободна:

— Люси, ты девушка с честным сердцем, я знаю. Меня бы здесь не было, и я не говорил бы с тобой так, если бы не верил, что ты настоящий алмаз, до самой глубины души. Скажи мне, как хороший товарищ товарищу: есть ли кто-то ещё, кого ты любишь? И если есть, я больше ни на волосок не побеспокою тебя, но буду, если ты позволишь, очень верным другом.

Моя дорогая Мина, почему мужчины так благородны, когда мы, женщины, так мало их достойны? Вот я почти насмехалась над этим великодушным, истинным джентльменом. Я разрыдалась — боюсь, дорогая, ты сочтёшь это письмо очень слезливым, и не в одном смысле, — и мне стало очень стыдно. Почему они не могут позволить девушке выйти замуж за троих мужчин, или за скольких захочет, и избавить себя от всех этих хлопот? Но это ересь, и я не должна так говорить.

Я рада сообщить, что, хотя я и плакала, я смогла взглянуть в смелые глаза мистера Морриса и сказать ему прямо:

— Да, есть тот, кого я люблю, хотя он ещё не сказал мне, что любит меня.

Я правильно поступила, говоря с ним так откровенно, потому что его лицо прямо просветлело, он протянул обе руки и взял мои — мне кажется, я сама вложила их в его — и сказал сердечно:

— Вот это моя смелая девочка. Опоздать ради шанса завоевать тебя стоит больше, чем прийти вовремя ради любой другой девушки на свете. Не плачь, моя дорогая. Если это из-за меня — я крепкий орешек; и я принимаю это стоя. Если тот другой парень не знает своего счастья, что ж, ему лучше поторопиться его найти, иначе ему придётся иметь дело со мной. Маленькая девочка, твоя честность и смелость сделали меня другом, а это реже, чем возлюбленный; во всяком случае, это бескорыстнее. Дорогая моя, меня ждёт довольно одинокая прогулка между этим местом и Царством Небесным. Не подаришь ли ты мне один поцелуй? Это будет хоть что-то, чтобы разгонять тьму время от времени. Ты можешь, ты знаешь, если захочешь — потому что тот другой хороший парень (он, должно быть, хороший парень, дорогая моя, и замечательный, иначе ты не могла бы его любить) ещё не сказал ни слова.

Это окончательно покорило меня, Мина — потому что это было смело и мило с его стороны, и благородно по отношению к сопернику, не правда ли? — и он такой печальный; поэтому я наклонилась и поцеловала его.

Он встал, держа обе мои руки в своих, и, глядя на меня сверху вниз (боюсь, я очень сильно покраснела), сказал:

— Маленькая девочка, я держу твою руку, и ты поцеловала меня, и если эти вещи не сделают нас друзьями, то ничто никогда не сделает. Спасибо тебе за твою милую честность со мной, и прощай.

Он пожал мне руку, взял шляпу и вышел из комнаты, не оглядываясь, без слезинки, без дрожи, без паузы; а я плачу как ребёнок. О, почему такой человек должен быть несчастным, когда вокруг полно девушек, которые боготворили бы землю, по которой он ступает? Я знаю, что я бы так делала, будь я свободна — только я не хочу быть свободной.

Дорогая моя, это меня совсем расстроило, и я чувствую, что не могу писать о счастье сразу после того, как рассказала тебе об этом; и я не хочу рассказывать о номере третьем, пока всё не станет совсем счастливым.

Вечно твоя любящая

Люси

P.S. О, насчёт номера третьего — мне не нужно рассказывать тебе о номере третьем, правда? К тому же всё было так сбивчиво; казалось, прошло лишь мгновение с того момента, как он вошёл в комнату, до того, как обе его руки обвились вокруг меня и он целовал меня. Я очень-очень счастлива, и я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить это. Я должна лишь постараться в будущем показать, что я не неблагодарна Богу за всю Его доброту ко мне — за то, что Он послал мне такого возлюбленного, такого мужа и такого друга.

Прощай.

— —

**Дневник доктора Сьюарда**

* (Записывается на фонограф) *

**25 мая.** — Сегодня отлив в аппетите. Не могу есть, не могу отдыхать — вместо этого дневник. После вчерашнего отказа у меня какое-то чувство пустоты; ничто в мире не кажется достаточно важным, чтобы стоило его делать…

Поскольку я знал, что единственное лекарство от такого состояния — это работа, я спустился к пациентам. Я выбрал одного, который давно предоставляет мне возможность интереснейшего исследования. Он настолько причудлив, что я полон решимости понять его как можно глубже. Сегодня я, кажется, приблизился к разгадке его тайны ближе, чем когда-либо.

Я расспросил его подробнее, чем когда-либо прежде, с целью овладеть фактами его галлюцинации. В моей манере вести допрос, как я теперь понимаю, была некоторая жестокость. Я, казалось, хотел удержать его в точке его безумия — того, чего я избегаю с пациентами, как избегал бы пасти ада.

* (На полях: при каких обстоятельствах я* не *стал бы избегать пасти ада?* Omnia Romæ venialia sunt.* [^1] У ада есть своя цена!* Verb. sap.* [^2] Если за этим инстинктом что-то стоит, будет полезно проследить это впоследствии точно, так что я лучше начну это делать, следовательно…) *

*Р. М. Ренфилд, 59 лет.* — Сангвинический темперамент; большая физическая сила; болезненная возбудимость; периоды уныния, заканчивающиеся какой-то навязчивой идеей, которую я не могу разгадать. Предполагаю, что сам сангвинический темперамент и тревожащее влияние заканчиваются психически завершённым состоянием; возможно, опасный человек, вероятно опасен, если бескорыстен. У эгоистичных людей осторожность служит надёжной бронёй как для их врагов, так и для них самих. Я думаю об этом вот что: когда фиксированной точкой является собственное «я», центростремительная сила уравновешивается центробежной; когда фиксированной точкой является долг, какое-то дело и т.п., последняя сила преобладает, и только случайность или серия случайностей может её уравновесить.

— —

**Письмо Куинси П. Морриса достопочтенному Артуру Холмвуду**

*25 мая*

Мой дорогой Арт,

Мы травили байки у костра в прериях; перевязывали друг другу раны после попытки высадки на Маркизских островах; и пили за здоровье на берегу Титикаки. Осталось ещё много баек, которые нужно рассказать, другие раны — залечить, и ещё одно здоровье — выпить. Не позволишь ли ты мне сделать это у моего костра завтра вечером? Я не колеблясь приглашаю тебя, поскольку знаю, что некая леди приглашена на некий званый ужин, и ты свободен. Будет только один гость — наш старый кореец Джек Сьюард. Он тоже придёт, и мы оба хотим смешать наши слёзы с винными чашами и от всего сердца выпить за здоровье счастливейшего человека во всём широком мире, который завоевал благороднейшее сердце, когда-либо созданное Богом, и самое достойное завоевания. Обещаем тебе сердечный приём, любовное приветствие и здравицу такую же верную, как твоя собственная правая рука. Мы оба поклянёмся оставить тебя дома, если ты выпьешь слишком много за одну пару глаз. Приходи!

Твой, как всегда и навечно,

Куинси П. Моррис

— —

**Телеграмма от Артура Холмвуда к Куинси П. Моррису**

*26 мая*

Можешь рассчитывать на меня всегда. Я привезу вести, от которых у вас обоих уши разгорятся.

Арт.

— —

[^1]: *Omnia Romæ venialia sunt* (лат.) — «В Риме всё продаётся».

[^2]: *Verb. sap.* — сокращение от *verbum sapienti sat est* («умному достаточно слова»). Сьюард цинично намекает, что у ада есть цена, и если за этим инстинктом что-то стоит, это надо отследить.

ГЛАВА VI

**Дневник Мины Мюррей**

**24 июля.** Уитби. — Люси встретила меня на вокзале — она выглядела милее и прекраснее, чем когда-либо, — и мы поехали к дому на Кресент, где они сняли комнаты. Это восхитительное место. Речушка Эск течёт по глубокой долине, которая расширяется ближе к гавани. Через неё перекинут огромный виадук на высоких быках; из-под него вид кажется каким-то более далёким, чем на самом деле. Долина чудесно зелена и так крута, что, находясь на высоком берегу с любой стороны, вы смотрите прямо поперёк неё, разве только подойдёте достаточно близко, чтобы заглянуть вниз. Дома старого города — на той стороне, что от нас, — все с красными крышами и громоздятся как попало, один над другим, словно на картинках с изображением Нюрнберга.

Прямо над городом возвышаются руины Уитбийского аббатства, разграбленного датчанами; оно служит местом действия в «Мармионе», где девушку замуровали в стену. Это благороднейшие развалины, огромные, полные красивых и романтичных уголков; ходит легенда, что в одном из окон показывается Белая Дама. Между аббатством и городом стоит ещё одна церковь, приходская, а вокруг неё — большое кладбище, всё уставленное надгробиями. По-моему, это самое лучшее место в Уитби: оно находится прямо над городом, оттуда видна вся гавань и весь залив до того места, где мыс, называемый Кеттлнесс, вдаётся в море. Склон над гаванью такой крутой, что часть берега обвалилась, и некоторые могилы разрушились. В одном месте каменная кладка могил нависает над песчаной дорожкой далеко внизу. По всему кладбищу проложены дорожки со скамейками; люди приходят и сидят там целыми днями, любуясь прекрасным видом и наслаждаясь бризом. Я и сама буду часто приходить сюда и работать. Собственно, я и сейчас пишу — с книгой на коленях, слушая разговор трёх стариков, которые сидят рядом. Кажется, они ничего не делают целыми днями, только сидят здесь и болтают.

Гавань лежит внизу подо мной; на той её стороне длинная гранитная стена тянется в море, с изгибом наружу на конце, а посреди изгиба — маяк. Тяжёлая морская стена идёт вдоль внешней стороны. На ближней стороне морская стена образует обратный изгиб, и на её конце тоже маяк. Между двумя молами есть узкий проход в гавань, который затем внезапно расширяется.

В полную воду здесь красиво; но когда отливает, вода мелеет почти до нуля, и остаётся только поток Эска, бегущий между песчаными берегами с торчащими там и сям камнями. Снаружи гавани, с этой стороны, примерно на полмили тянется большой риф; его острый край идёт прямо из-за южного маяка. На конце рифа — буй с колоколом, который раскачивается в непогоду и посылает по ветру печальный звон. Здесь ходит легенда, что когда тонет корабль, в море слышат колокола. Надо расспросить об этом старика; он идёт сюда…

Он забавный старик. Должно быть, ужасно старый — его лицо всё в морщинах и перекошено, как кора дерева. Он говорит, что ему почти сто лет и что он был матросом в гренландской рыболовной флотилии, когда произошла битва при Ватерлоо. Он, боюсь, очень скептичный человек: когда я спросила его о колоколах в море и о Белой Даме в аббатстве, он сказал очень резко:

— Не стала бы я, барышня, забивать себе голову этими россказнями. Всё это давно повывелось. Не то чтобы я говорил, что их никогда не бывало, но я говорю, что в моё время их не было. Они хороши для приезжих да туристов, всяких таких, но не для такой славной молодой леди, как вы. Эти пешеходы из Йорка да Лидса, которые вечно жрут копчёную селёдку, пьют чай да высматривают, где бы дёшево купить гагат, — те поверят во что угодно. Я сам удивляюсь, кому охота им врать — даже газетам, которые полны дурацкой болтовни.

Я подумала, что он — хороший источник интересных историй, поэтому спросила, не расскажет ли он мне что-нибудь о китобойном промысле в старые времена. Он уже усаживался поудобнее, чтобы начать, как вдруг часы пробили шесть; тогда он с трудом поднялся и сказал:

— Мне надо теперь ковылять домой, барышня. Моя внучка не любит, когда её заставляют ждать, раз чай готов, а мне нужно время, чтобы вскарабкаться по лестнице — их там много; и, барышня, я уже здоровь как есть хочу.

Он заковылял прочь, и я видела, как он торопился, насколько мог, вниз по ступеням. Ступени — одна из главных достопримечательностей здешних мест. Они ведут от города вверх к церкви; их сотни — я не знаю, сколько именно — и они поднимаются изящной дугой; склон такой пологий, что лошадь могла бы легко по ним пройти вверх и вниз. Думаю, изначально они как-то связаны с аббатством. Я тоже пойду домой. Люси уехала с визитами вместе с матерью, а так как это были только обязательные визиты, я не поехала. К этому времени они уже вернутся.

— —

**1 августа.** — Я пришла сюда час назад вместе с Люси, и у нас состоялся очень интересный разговор с моим старым знакомцем и двумя другими, которые всегда к нему присоединяются. Он, очевидно, для них местный оракул; думаю, в своё время он был очень властным человеком. Он ничего не признаёт и всех осаживает. Если не может переспорить, то задирает, а затем их молчание принимает за согласие со своими взглядами. Люси выглядела восхитительно хорошенькой в своём белом батистовом платье; с тех пор как она здесь, у неё появился прекрасный цвет лица. Я заметила, что старики не теряли времени даром — как только мы сели, они подошли и устроились рядом с ней. Она так мила с пожилыми людьми; думаю, они все в неё влюбились на месте. Даже мой старик сдался и не стал с ней спорить, зато отыгрался на мне вдвойне. Я навела его на тему легенд, и он сразу же начал целую проповедь. Постараюсь запомнить и записать:

«Всё это дурацкие россказни — от начала до конца, и больше ничего. Эти привидения, да призраки, да оборотни, да домовые — всё это годится только чтоб дети да глупые бабы ревели. Они — пузыри на воде. Все эти жути, да знамения, да предупреждения выдумали попы, да учёные книжники, да железнодорожные зазывалы, чтобы пугать и отваживать молодёжь, да заставлять людей делать то, на что они без того не склонны. Меня аж зло берёт, как подумаю о них. Им мало печатать ложь на бумаге да проповедовать её с амвонов, так они ещё хотят вырезать её на надгробиях. Поглядите вокруг — куда ни глянь. Все эти камни, которые держат голову повыше из гордости, просто разваливаются под тяжестью лжи, что на них написана: „Здесь покоится тело“ или „Светлой памяти“ на каждом, а в доброй половине из них никаких тел и вовсе нет; а их памяти никто не дорожит и щепоткой табаку, не то что светлой. Всё ложь, одна ложь, так или иначе! Ей-богу, будет забавная кутерьма в Судный день, когда они повылезут в своих саванах, сплочённые в кучу, и попытаются утащить с собой свои надгробия, чтоб доказать, какие они были хорошие; некоторые из них трясутся и дрожат, руки у них онемели и скользкие оттого, что лежали в море, так что они даже удержать их не могут».

Я видела по самодовольному виду старика и по тому, как он оглядывался в поисках одобрения своих приятелей, что он «рисуется», поэтому я вставила словечко, чтобы поддержать его:

— О, мистер Свейлз, вы не можете говорить серьёзно. Неужели все эти надгробия — ложь?

— Ну да! Может, и найдётся жалкая горстка не ложных, разве что они приписывают покойным слишком много хорошего; потому что есть люди, которые думают, что их собственная лоханка — это море. Всё это ложь. Вот вы пришли сюда чужая, видите это кладбище. — Я кивнула — решила, что лучше согласиться, хотя не совсем понимала его говор. Я поняла только, что это как-то связано с церковью. Он продолжал: — И вы воображаете, что все эти камни лежат на людях, которых здесь схоронили, аккуратненько так? — Я снова кивнула. — Вот где ложь-то и кроется. Да здесь дюжины могил пусты, как старая табакерка дядюшки Дана в пятницу вечером. — Он подтолкнул локтем одного из своих приятелей, и все засмеялись. — И ей-богу, как им быть иначе? Вон тот, что позади всех, за катафалковым пригорком: прочтите-ка!

Я подошла и прочла:

*«Эдвард Спенсло, капитан дальнего плавания, убит пиратами у берегов Андра, апрель 1854, 30 лет от роду». *

Когда я вернулась, мистер Свейлз продолжил:

— Кто ж его привёз домой, интересно, чтобы схоронить здесь? Убит у берегов Андра! А вы вообразили, что его тело лежит под этим камнем! Да я могу назвать вам дюжину, чьи кости покоятся на дне Гренландского моря вон там — он указал на север — или где их течениями разнесло. Вон камни вокруг вас. Вы своими молодыми глазами можете отсюда прочесть мелкий шрифт лжи. Вот Брейтуэйт Лоури — я знал его отца, он пропал на «Лайвли» у берегов Гренландии в двадцатом; или Эндрю Вудхауз, утонул в тех же морях в 1777-м; или Джон Пакстон, утонул у мыса Фарвель годом позже; или старый Джон Роулингз, чей дед плавал со мной, утонул в Финском заливе в пятидесятом. Думаете, всем этим людям придётся мчаться в Уитби, когда зазвучит труба? У меня насчёт этого свои соображения! Я вам говорю: когда они сюда доберутся, они будут толкаться и пихаться так, что это будет почище драки на льду в старые времена, когда мы колошматили друг друга от зари до темноты и пытались перевязать свои раны при свете северного сияния.

Это, очевидно, было местной шуткой — старик захихикал, а его приятели с удовольствием подхватили.

— Но, — сказала я, — вы, наверное, не совсем правы, потому что вы исходите из предположения, что всем бедным людям или их душам придётся брать с собой в Судный день свои надгробия. Вы думаете, это действительно необходимо?

— Ну, а для чего же ещё они нужны, эти надгробия? Ответьте мне на это, барышня!

— Чтобы радовать их родственников, полагаю.

— Чтобы радовать их родственников, полагает она! — сказал он с величайшим презрением. — Какая же это радость для родственников — знать, что над ними написали ложь и что все вокруг знают, что это ложь? — Он указал на камень у наших ног, который был положен как плита, на которую опиралась скамейка, у самого края обрыва. — Прочтите ложь на этой плите, — сказал он.

Буквы с того места, где я сидела, были для меня перевёрнуты, но Люси сидела напротив, поэтому она наклонилась и прочла:

*«Светлой памяти Джорджа Кэнона, скончавшегося в надежде на славное воскресение 29 июля 1873 года в результате падения со скал в Кеттлнессе. Сей памятник воздвигла скорбящая мать своему горячо любимому сыну. „Он был единственным сыном своей матери, и она была вдовой“». *

— Право же, мистер Свейлз, я не вижу в этом ничего смешного! — Она произнесла свой комментарий очень серьёзно и даже строго.

— Вы не видите ничего смешного! Ха-ха! Это потому, что вы не знаете: скорбящая мать была ведьмой, которая его ненавидела, потому что он был кривой — настоящий калека, — а он ненавидел её так сильно, что покончил с собой, чтобы она не получила страховку, которую оформила на его жизнь. Он снёс себе полбашки старым мушкетом, которым они пугали ворон. Только не ворон он тогда пугал — он накликал на себя оводов и стервятников. Вот как он упал со скал. А насчёт надежды на славное воскресение — я сам часто слышал, как он говорил, что надеется попасть в ад, потому что его мать такая святоша, что непременно отправится в рай, а он не хотел бы оказаться там, где она. Ну что, разве этот камень — он постучал по нему тростью — не враньё от начала до конца? И разве Гавриил не покатится со смеху, когда Джорджи прибежит, пыхтя, по ступеням с надгробием на горбу и попросит принять его в качестве улики?

Я не знала, что сказать, но Люси перевела разговор, вставая:

— О, зачем вы нам это рассказали? Это моё любимое место, я не могу его покинуть; и теперь я должна сидеть на могиле самоубийцы.

— Вам это не повредит, моя красавица; а бедному Джорджи, может, будет приятно, что такая ладная девушка сидит у него на коленях. Это вам не повредит. Я вот сидел здесь то и дело почти двадцать лет, и мне это никакого вреда не принесло. Не забивайте вы себе голову теми, кто под вами лежит, или кто не лежит! Вам будет время испугаться, когда увидите, как все надгробия разбегутся, а место станет голым, как жнивьё. Вон часы, мне пора. Моё почтение, леди!

И он заковылял прочь.

Мы с Люси посидели ещё немного; всё вокруг было так прекрасно, что мы сидели, взявшись за руки; и она снова рассказала мне об Артуре и об их предстоящей свадьбе. Мне стало немного больно — я не получала вестей от Джонатана целый месяц.

— —

**Тот же день.** — Я пришла сюда одна, потому что мне очень грустно. Для меня не было письма. Надеюсь, с Джонатаном ничего не случилось. Часы только что пробили девять. Я вижу огни, разбросанные по всему городу — иногда рядами, где проходят улицы, а иногда поодиночке; они тянутся вверх по Эску и замирают в изгибе долины. Слева от меня вид заслоняет чёрная линия крыши старого дома рядом с аббатством. Овцы и ягнята блеют в полях у меня за спиной, а по мостовой внизу цокают копыта осла. На молу оркестр играет грубый вальс в хорошем темпе, а дальше по набережной, в переулке, Армия Спасения проводит собрание. Ни один оркестр не слышит другого, но здесь, наверху, я слышу и вижу их обоих. Интересно, где сейчас Джонатан и думает ли он обо мне? Как бы я хотела, чтобы он был здесь.

— —

**Дневник доктора Сьюарда**

**5 июня.** — Случай Ренфилда становится всё интереснее по мере того, как я глубже понимаю этого человека. В нём в высокой степени развиты некоторые качества: эгоизм, скрытность и целеустремлённость. Хотел бы я узнать, в чём состоит его цель. У него, кажется, есть какой-то свой продуманный план, но какой — я пока не знаю. Его искупающее качество — любовь к животным, хотя эта любовь принимает у него такие странные обороты, что я порой думаю, не просто ли он ненормально жесток. Его питомцы необычны. Сейчас его хобби — ловить мух. У него сейчас такое их количество, что мне пришлось сделать замечание. К моему удивлению, он не взорвался яростью, как я ожидал, а отнёсся к вопросу с простой серьёзностью. Он подумал минуту, а затем сказал: «Можно мне три дня? Я их уберу». Разумеется, я сказал, что это подойдёт. Я должен за ним наблюдать.

**18 июня.** — Теперь он переключился на пауков и завёл несколько очень крупных экземпляров в коробке. Он постоянно кормит их своими мухами, и количество последних заметно уменьшилось, хотя он тратит половину своей еды, чтобы приманивать в комнату новых мух снаружи.

**1 июля.** — Теперь его пауки стали таким же бедствием, как и мухи; сегодня я сказал ему, что он должен от них избавиться. Он очень опечалился, поэтому я сказал, что он должен убрать хотя бы некоторых. Он весело согласился, и я дал ему тот же срок, что и в прошлый раз. Он вызвал у меня сильное отвращение, пока я был с ним: когда в комнату влетела мерзкая мясная муха, раздутая от какой-то падали, он поймал её, подержал с торжеством между пальцами, а затем, прежде чем я понял, что он собирается делать, отправил её в рот и съел. Я отругал его за это, но он спокойно возразил, что это очень вкусно и очень полезно; что это жизнь, сильная жизнь, и она даёт жизнь ему. Это навело меня на мысль — или на зародыш мысли. Я должен понаблюдать, как он будет избавляться от своих пауков. У него, очевидно, есть какой-то глубинный замысел: он держит маленькую записную книжку, куда постоянно что-то вписывает. Целые страницы заполнены массой цифр — обычно отдельных чисел, сложенных в группы, а затем суммы снова сложены в группы, словно он «выверяет» какой-то счёт, как говорят аудиторы.

**8 июля.** — В его безумии есть метод, и зародыш мысли в моей голове растёт. Скоро это станет целой мыслью, и тогда, о бессознательное мозговое усилие! тебе придётся уступить дорогу своему сознательному брату. Я не подходил к своему другу несколько дней, чтобы заметить, есть ли какие-то перемены. Всё осталось по-прежнему, за исключением того, что он расстался с некоторыми своими питомцами и завёл нового. Ему удалось раздобыть воробья, и он уже частично приручил его. Его способ приручения прост: пауков уже поубавилось. Однако те, что остались, хорошо питаются — он всё ещё заманивает мух своей едой.

**19 июля.** — Мы прогрессируем. У моего друга теперь целая колония воробьёв, а его мухи и пауки почти истреблены. Когда я вошёл, он подбежал ко мне и сказал, что хочет попросить меня об огромном одолжении — очень, очень огромном; и, говоря это, он вилял передо мной, как собака. Я спросил, в чём дело, и он сказал с чем-то вроде восторга в голосе и в движениях:

— Котёнка! Хорошенького, маленького, гладкого, игривого котёнка, чтобы я мог с ним играть, учить его и кормить — и кормить, и кормить!

Я был не совсем не готов к этой просьбе — я замечал, как его питомцы всё увеличивались в размерах и живости, — но мне не хотелось, чтобы его милое семейство ручных воробьёв было истреблено так же, как мухи и пауки; поэтому я сказал, что подумаю, и спросил, не хочет ли он лучше кошку, чем котёнка. Его нетерпение выдало его, когда он ответил:

— О да, я бы хотел кошку! Я попросил котёнка только из страха, что вы откажете мне в кошке. Но никто не откажет мне в котёнке, правда?

Я покачал головой и сказал, что пока, боюсь, это невозможно, но я подумаю. Его лицо вытянулось, и я увидел в нём предупреждение об опасности — внезапный свирепый, искоса взгляд, который означал убийство. Этот человек — недоразвившийся гомицидальный маньяк. Я испытаю его на его нынешней тяге и посмотрю, что из этого выйдет; тогда я узнаю больше.

**10 вечера.** — Я снова навестил его и застал сидящим в углу в раздумьях. Когда я вошёл, он бросился передо мной на колени и умолял позволить ему взять кошку; что его спасение зависит от этого. Однако я был твёрд и сказал, что он не может её получить; тогда он без единого слова пошёл и сел, грызя пальцы, в том же углу, где я его нашёл. Я навещу его рано утром.

**20 июля.** — Навестил Ренфилда очень рано, до того как санитар начал обход. Застал его на ногах — он напевал какую-то мелодию. Он раскладывал на подоконнике сэкономленный сахар и явно начинал ловить мух заново — и начинал весело, с доброй охотой. Я огляделся в поисках его птиц; не найдя их, спросил, где они. Он ответил, не оборачиваясь, что все улетели. По комнате валялось несколько перьев, а на подушке было пятнышко крови. Я ничего не сказал, но пошёл и велел смотрителю докладывать мне, если в течение дня заметит что-нибудь странное в его поведении.

**11 утра.** — Санитар только что был у меня и сказал, что Ренфилда сильно тошнило и его вырвало целой кучей перьев. «Я так полагаю, доктор, — сказал он, — что он съел своих птиц, и съел их живьём, сырыми!»

**11 вечера.** — Я дал Ренфилду сильное снотворное, достаточное, чтобы усыпить даже его, и забрал его записную книжку, чтобы посмотреть. Мысль, которая в последнее время жужжала в моём мозгу, завершилась, и теория подтвердилась. Мой гомицидальный маньяк — особого типа. Мне придётся изобрести для него новую классификацию и назвать его зоофагическим (пожирающим жизнь) маньяком; он жаждет поглотить как можно больше жизней и устроил всё так, чтобы достичь этого кумулятивным способом. Он скормил много мух одному пауку, много пауков — одной птице, а теперь хотел кошку, чтобы съесть много птиц. Каковы были бы его дальнейшие шаги? Почти стоило бы довести эксперимент до конца. Это можно было бы сделать, будь для этого достаточный повод. Люди насмехаются над вивисекцией, а посмотрите на её результаты сегодня! Почему бы не продвинуть науку в самом трудном и жизненно важном её аспекте — в познании мозга? Если бы я обладал секретом хотя бы одного такого ума — если бы я держал ключ к фантазиям хотя бы одного сумасшедшего — я мог бы продвинуть свою отрасль науки на такую высоту, по сравнению с которой физиология Бердона-Сандерсона или мозговедение Феррье показались бы ничтожеством. Если бы только был достаточный повод! Я не должен слишком много думать об этом, иначе меня может искусить; хороший повод мог бы склонить чашу весов — ведь и у меня, возможно, исключительный мозг, врождённо?

Как хорошо рассуждает этот человек; сумасшедшие всегда хорошо рассуждают в пределах своей области. Интересно, сколькими жизнями он оценивает жизнь человека — или только одной? Он закрыл счёт очень точно и сегодня начал новую запись. А сколько из нас начинают новую запись с каждым днём своей жизни?

Мне кажется, только вчера вся моя жизнь закончилась вместе с моей новой надеждой — и я воистину начал новую запись. Так будет продолжаться, пока Великий Регистратор не подведёт итог и не закроет мой бухгалтерский счёт с балансом — в прибыль или убыток. О, Люси, Люси, я не могу сердиться на тебя, и я не могу сердиться на моего друга, чьё счастье — это твоё счастье; но я должен лишь ждать, безнадёжно, и работать. Работать! Работать!

Если бы у меня был такой же сильный повод, как у моего бедного безумного друга, — хороший, бескорыстный повод, чтобы заставить меня работать, — это было бы истинным счастьем.

— —

**Дневник Мины Мюррей**

**26 июля.** — Я тревожусь, и меня успокаивает возможность высказаться здесь; это похоже на то, как если бы я шептала сама себе и одновременно слушала. К тому же в стенографических знаках есть что-то, что отличает это от обычного письма. Я неспокойна из-за Люси и из-за Джонатана. Я не получала от Джонатана вестей уже некоторое время и очень волновалась; но вчера дорогой мистер Хокинс, который всегда так добр, прислал мне письмо от него. Я писала ему, спрашивая, получал ли он вести, и он сказал, что приложенное только что получено. Это всего лишь строчка, датированная замком Дракула, где говорится, что он только что отправляется домой. Это не похоже на Джонатана; я не понимаю этого, и мне не по себе. Кроме того, Люси, хоть она и совершенно здорова, в последнее время вернулась к своей старой привычке ходить во сне. Её мать говорила со мной об этом, и мы решили, что я буду каждую ночь запирать дверь нашей комнаты. У миссис Вестенра есть идея, что лунатики всегда выходят на крыши домов и по краям обрывов, а затем внезапно просыпаются и падают вниз с отчаянным криком, эхо которого разносится повсюду. Бедняжка, она, естественно, тревожится о Люси; она рассказывает мне, что у её мужа, отца Люси, была та же привычка: он вставал ночью, одевался и выходил на улицу, если его не останавливали. Люси выходит замуж осенью и уже сейчас планирует свои платья и то, как будет обставлен её дом. Я сочувствую ей, потому что делаю то же самое, только мы с Джонатаном начнём жизнь очень скромно и нам придётся сводить концы с концами. Мистер Холмвуд — то есть достопочтенный Артур Холмвуд, единственный сын лорда Годалминга — должен приехать сюда очень скоро, как только сможет покинуть город, потому что его отец не совсем здоров; и я думаю, дорогая Люси считает минуты до его приезда. Она хочет подняться с ним на скамейку на церковном обрыве и показать ему красоту Уитби. Полагаю, именно ожидание её и тревожит; когда он приедет, всё будет в порядке.

**27 июля.** — Никаких вестей от Джонатана. Я начинаю очень беспокоиться о нём, хотя сама не знаю, почему; но мне очень хочется, чтобы он написал, хотя бы одну строчку. Люси ходит во сне больше, чем когда-либо; каждую ночь я просыпаюсь от того, что она движется по комнате. К счастью, погода такая жаркая, что она не может простудиться; но тем не менее тревога и постоянные пробуждения начинают сказываться на мне — я и сама становлюсь нервной и неспящей. Слава Богу, здоровье Люси держится. Мистера Холмвуда внезапно вызвали в Ринг к отцу, который серьёзно заболел. Люси огорчена отсрочкой встречи, но это не отражается на её внешности; она немного пополнела, и её щёки прекрасного розового цвета. Она потеряла тот анемичный вид, который был у неё. Молю Бога, чтобы это продолжалось.

**3 августа.** — Прошла ещё одна неделя, и никаких вестей от Джонатана — даже мистеру Хокинсу, от которого я получила письмо. О, я очень надеюсь, что он не болен. Он непременно написал бы. Я смотрю на то его последнее письмо, но почему-то оно меня не удовлетворяет. Оно не похоже на него, и всё же это его почерк. В этом нет сомнения. Люси на прошлой неделе ходила во сне не так много, но в ней появилась какая-то странная сосредоточенность, которую я не понимаю; даже во сне она, кажется, наблюдает за мной. Она пробует дверь и, обнаружив, что та заперта, ходит по комнате в поисках ключа.

**6 августа.** — Ещё три дня — и никаких новостей. Эта неизвестность становится ужасной. Если бы я только знала, куда написать или куда поехать, мне было бы легче; но никто не слышал ни слова о Джонатане после того последнего письма. Я должна лишь молить Бога о терпении. Люси более возбуждена, чем когда-либо, но в остальном здорова. Прошлая ночь была очень угрожающей, и рыбаки говорят, что надвигается шторм. Я должна попытаться понаблюдать за ним и выучить приметы погоды. Сегодня серый день; солнце, пока я пишу, скрыто за густыми облаками высоко над Кеттлнессом. Всё серое — кроме зелёной травы, которая кажется изумрудом среди этой серости; серый каменистый берег; серые облака, тронутые проблесками солнца на дальнем краю, нависают над серым морем, в которое песчаные косы тянутся, как серые пальцы. Море с рёвом накатывается на мелководье и песчаные отмели, рокот приглушён морскими туманами, плывущими вглубь суши. Горизонт теряется в серой дымке. Всё — безбрежность; облака громоздятся, как гигантские скалы; над морем стоит «гул», словно предвестье судьбы. Тёмные фигуры там и сям на пляже, иногда наполовину скрытые туманом, и кажутся «людьми, как деревья, идущими». Рыбацкие лодки мчатся к дому, вздымаются и ныряют в зыби, влетая в гавань, накренившись до самых шкафутов. Вон идёт старый мистер Свейлз. Он направляется прямо ко мне, и я вижу по тому, как он приподнимает шляпу, что хочет поговорить…

Перемена в старике меня тронула. Когда он сел рядом со мной, он сказал очень мягко:

— Я хочу кое-что сказать вам, барышня.

Я видела, что ему не по себе, поэтому взяла его бедную старую морщинистую руку в свою и попросила говорить откровенно; тогда он сказал, оставив свою руку в моей:

— Боюсь, голубушка, я, должно быть, шокировал вас всеми этими злыми словами, что говорил про покойников и всё такое, последние недели; но я не всерьёз их говорил, и я хочу, чтобы вы помнили это, когда меня не станет. Мы, старые люди, которые уже спятили и у которых одна нога в могиле, не больно-то любим об этом думать, и нам не хочется этого бояться; поэтому я и принялся всё это высмеивать, чтобы немножко подбодрить себя. Но, Господь с вами, барышня, я не боюсь смерти, ни капельки; только я не хочу умирать, если можно этого избежать. Мой час, должно быть, уже близок — я стар, а сто лет — это слишком много для любого человека; я так близко к этому, что Старик уже точит свою косу. Видите ли, я никак не могу сразу отвыкнуть болтать об этом; язык мелет, как привык. Скоро Ангел Смерти протрубит для меня. Но не горюйте и не плачьте, голубушка! — он увидел, что я плачу. — Если бы он пришёл даже сегодня ночью, я бы не отказался ответить на его зов. Потому что жизнь, в конце концов, только ожидание чего-то другого, чем то, чем мы заняты; а смерть — это единственное, на что мы можем по-настоящему положиться. Но я доволен, потому что она идёт ко мне, голубушка, и идёт быстро. Может, она придёт, пока мы смотрим и гадаем. Может, она в этом ветре из-за моря, который несёт с собой потери и крушения, и горькую беду, и печальные сердца. Смотрите! Смотрите! — вскричал он вдруг. — В этом ветре и в этом вое за ним есть что-то, что звучит, и выглядит, и на вкус, и на запах как смерть. Она в воздухе; я чувствую, она идёт. Господи, помоги мне ответить с радостью, когда придёт мой час!

Он благоговейно поднял руки, приподнял шляпу. Его губы шевелились, будто он молился. После нескольких минут молчания он встал, пожал мне руку, благословил меня, попрощался и заковылял прочь. Всё это тронуло меня и очень расстроило.

Я обрадовалась, когда подошёл береговой страж с подзорной трубой под мышкой. Он остановился поговорить со мной, как всегда, но всё время поглядывал на странный корабль.

— Не могу его разобрать, — сказал он. — По виду — русский; но он болтается самым странным образом. Он не знает, чего хочет, — кажется, видит приближающийся шторм, но не может решить, идти ли на север в открытое море или заходить сюда. Вон опять! Он управляется очень странно — он не обращает внимания на рулевого; меняет курс при каждом порыве ветра. Мы ещё услышим об этом корабле до завтрашнего времени.

ГЛАВА VII

**ВЫРЕЗКА ИЗ «ДЕЙЛИГРАФ» ОТ 8 АВГУСТА**

* (Вклеена в дневник Мины Мюррей) *

*От нашего корреспондента*

**Уитби.**

Только что здесь пережили один из сильнейших и внезапнейших штормов за всю историю наблюдений, с последствиями столь же странными, сколь и уникальными. Погода стояла довольно душная, но ничем не необычная для августа. Субботний вечер был прекрасен, как никогда, и множество отдыхающих наметили на вчерашний день поездки в Малгрейвские леса, бухту Робин Гуда, Риг-Милл, Рансвик, Стейтс и другие окрестности Уитби. Пароходы «Эмма» и «Скарборо» совершали рейсы вдоль побережья; наблюдался необычайный поток экскурсантов как в Уитби, так и из него.

День был необыкновенно хорош до самого полудня, когда некоторые из завсегдатаев, посещающих кладбище на Восточном утёсе и с этой господствующей высоты наблюдающих за широким простором моря к северу и востоку, обратили внимание на внезапное появление «жеребчиков» высоко в небе на северо-западе. Ветер тогда дул с юго-запада, слабой степенью, которая на барометрическом языке классифицируется как «№2: лёгкий бриз». Береговая охрана, бывшая на дежурстве, немедленно сделала доклад, а один старый рыбак, который более полувека наблюдал за погодными приметами с Восточного утёса, решительно предрёк приближение внезапного шторма.

Приближение заката было столь прекрасным, столь величественным в своих массах великолепно окрашенных облаков, что на дорожке вдоль утёса, на старом кладбище, собралось довольно много народу, чтобы насладиться красотой. Прежде чем солнце скрылось за чёрной массой Кеттлнесса, смело вздымающейся поперёк западного неба, его путь вниз был отмечен мириадами облаков всех закатных цветов — пламенного, пурпурного, розового, зелёного, фиолетового и всех оттенков золота; там и сям — массы не большие, но, казалось, совершенно чёрные, всех возможных форм, чётко очерченные, как колоссальные силуэты. Это зрелище не прошло даром для художников, и, без сомнения, некоторые этюды «Прелюдии к Великому Шторму» украсят стены Королевской Академии и Королевского Института в будущем мае. Более чем один капитан решил тут же на месте, что его «коббл» или «мьюл» — как здесь называют разные классы судов — останется в гавани, пока шторм не пройдёт.

К вечеру ветер совсем стих, а в полночь наступило полное безветрие, душная жара и та давящая напряжённость, которая перед грозой воздействует на людей чувствительных. В море виднелось мало огней: даже каботажные пароходы, которые обычно так и жмутся к берегу, держались далеко в море; и рыбацких лодок было видно немного. Единственным заметным парусником была иностранная шхуна под всеми парусами, шедшая, по-видимому, на запад. Безрассудство или невежество её офицеров служило обильной темой для комментариев, пока она оставалась в поле зрения; ей пытались сигналить, чтобы она убавила паруса перед лицом опасности. Прежде чем ночь сомкнулась, её видели с безвольно хлопающими парусами, тихо покачивающуюся на зыби,

*«Безжизненной, как нарисованный корабль на нарисованном океане»*.

Около десяти часов вечера неподвижность воздуха стала просто гнетущей, а тишина стояла такая явственная, что было отчётливо слышно блеяние овцы в глубине суши или лай собаки в городе; оркестр на молу с его бодрым французским мотивом звучал диссонансом в великой гармонии природы. Вскоре после полуночи над морем раздался странный звук, и высоко в небе воздух начал носить странный, слабый, глухой гул.

И тогда, без предупреждения, разразился шторм. С быстротой, казавшейся в тот момент невероятной и даже потом не поддающейся осмыслению, весь облик природы в одночасье пришёл в смятение. Волны поднимались во всё возрастающей ярости, каждая перехлёстывая через предыдущую, так что через несколько минут недавно стеклянное море превратилось в ревущее и пожирающее чудовище. Белогривые волны бешено били по ровным пескам и взбегали по крутым скалам; другие разбивались о молы и своей пеной сметали фонари маяков, возвышающихся на оконечностях обоих молов Уитбийской гавани. Ветер ревел, как гром, и дул с такой силой, что даже сильным мужчинам с трудом удавалось устоять на ногах или, судорожно вцепившись, удержаться за железные стойки. Оказалось необходимым очистить оба мола от толпы зрителей — иначе число жертв этой ночи увеличилось бы многократно.

В довершение трудностей и опасностей внутрь суши потянулись массы морского тумана — белые, влажные облака, проплывавшие призрачно, настолько сырые, влажные и холодные, что не требовалось особого усилия воображения, чтобы подумать: духи погибших в море касаются своих живых собратьев липкими руками смерти; и многие содрогались, когда мимо проносились клубы морской дымки. Временами туман рассеивался, и море на некоторое расстояние становилось видно при вспышках молний, которые теперь сыпались густо и часто, сопровождаемые такими внезапными раскатами грома, что всё небо над головой, казалось, дрожало под ударами шагов бури.

Некоторые из открывавшихся сцен были неизмеримо величественны и захватывающе интересны: море, вздымавшееся горами, швыряло к небу с каждой волной огромные массы белой пены, которую буря, казалось, выхватывала и уносила прочь в пространство; там и сям рыбачья лодка с лоскутом паруса, бешено мчавшаяся под шквалом в убежище; то и дело — белые крылья морской птицы, гонимой бурей. На вершине Восточного утёса новый прожектор был готов к испытанию, но ещё не испытан. Офицеры, ответственные за него, привели его в рабочее состояние и в промежутках между набегающими волнами тумана освещали им поверхность моря. Один или два раза его применение оказалось весьма эффективным — например, когда рыбацкая лодка с планширем под водой ворвалась в гавань, благодаря лучу спасительного света сумев избежать удара о молы. По мере того как каждая лодка достигала безопасной гавани, с берега раздавался крик радости — крик, который на мгновение, казалось, рассекал бурю, а затем уносился её порывом.

Вскоре прожектор обнаружил на некотором отдалении шхуну под всеми парусами — по-видимому, то же самое судно, которое было замечено ранее вечером. К тому времени ветер перешёл на восток, и среди наблюдателей на утёсе пробежала дрожь, когда они осознали, в какой ужасной опасности она теперь находится. Между нею и портом лежал большой плоский риф, на котором время от времени разбивалось столько хороших судов, и при ветре с его нынешней стороны было совершенно невозможно, чтобы она достигла входа в гавань. Был почти час полной воды, но волны были так велики, что в их ложбинах почти виднелись отмели у берега; а шхуна под всеми парусами неслась с такой скоростью, что, по словам одного старого моряка, «она должна приткнуться где-нибудь, хоть бы и в аду».

Затем набежал новый вал морского тумана — сильнейший из всех; масса сырой мглы, которая, казалось, окутала всё серым саваном, оставив людям только слух, ибо рёв бури, грохот грома и гул могучих валов доносились сквозь эту влажную пелену даже громче, чем прежде. Лучи прожектора были устремлены на вход в гавань у Восточного мола, откуда ожидали удар; люди затаили дыхание. Ветер внезапно перекинулся на северо-восток, и остатки морского тумана растаяли в шквале; а затем, *mirabile dictu* [^1], между молами, перепрыгивая с волны на волну на своей бешеной скорости, ворвалась перед шквалом странная шхуна под всеми парусами и достигла безопасной гавани. Прожектор последовал за ней; и всех, кто её увидел, пробрала дрожь, потому что к рулю был привязан труп с поникшей головой, страшно раскачивавшийся при каждом движении судна. На палубе больше не было видно ни души. Всех охватил великий трепет, когда они поняли, что корабль, словно чудом, сам нашёл гавань — неуправляемый, кроме как рукой мёртвого человека!

Однако всё произошло быстрее, чем это можно описать. Шхуна не остановилась, а пронеслась через гавань и налетела на скопление песка и гравия, намытое многими приливами и многими штормами в юго-восточном углу мола, выступающего под Восточным утёсом; это место известно под названием Мол Тейт-Хилл. Разумеется, когда судно врезалось в песчаную кучу, произошёл значительный удар. Все мачты, канаты и штаги натянулись, и часть «верхнего груза» рухнула вниз. Но самое странное — в тот самый миг, когда судно коснулось берега, из-под палубы, словно выброшенная ударом, выскочила огромная собака, бросилась вперёд, спрыгнула с носа на песок, устремилась прямо к крутому обрыву, где кладбище нависает над тропой к Восточному молу так круто, что некоторые плоские надгробия — «труфф-стинс», или «сквозные камни», как их называют по-уитбийски, — буквально нависают там, где поддерживающий утёс обвалился, — и исчезла в темноте, которая, казалось, сгущалась сразу за фокусом прожектора.

Так случилось, что в тот момент на Моле Тейт-Хилл никого не было: все, чьи дома поблизости, либо уже спали, либо находились на возвышенностях. Таким образом, береговой страж, дежуривший на восточной стороне гавани, который немедленно сбежал к маленькому молу, первым взобрался на борт. Люди, управлявшие прожектором, прочесав вход в гавань и ничего не увидев, направили луч на покинутое судно и держали его там. Береговой страж пробежал на корму и, подойдя к штурвалу, наклонился, чтобы осмотреть его, и тотчас отшатнулся, словно под действием внезапного потрясения. Это, по-видимому, возбудило общее любопытство, и довольно много народу бросилось бежать. От Западного утёса через Разводной мост до Мола Тейт-Хилл довольно далеко, но ваш корреспондент бегает неплохо и опередил толпу. Однако когда я прибыл, на молу уже собралась толпа; береговая охрана и полиция отказывались впускать кого-либо на борт. По любезности старшего лодочника мне, как корреспонденту, позволили подняться на палубу, и я был в числе небольшой группы, которая видела мёртвого моряка, привязанного к штурвалу.

Неудивительно, что береговой страж был удивлён, даже потрясён: нечасто можно увидеть такое зрелище. Человек был привязан руками, сложенными одна поверх другой, к спице штурвала. Между внутренней рукой и деревом находилось распятие — нитка чёток, на которой оно висело, обматывала оба запястья и штурвал, и всё это было крепко стянуто верёвками. Бедняга, возможно, когда-то сидел, но хлопанье и удары парусов передавались через румпель, и его таскало взад-вперёд, так что верёвки, которыми он был привязан, врезались в плоть до кости. Точная запись состояния вещей была сделана; доктор — хирург Дж. М. Каффин с Ист-Эллиот-Плейс, 33, прибывший сразу после меня, заявил после осмотра, что человек должен быть мёртв уже два дня. В кармане у него была бутылка, тщательно закупоренная, пустая, если не считать маленького свёртка бумаги, который оказался приложением к судовому журналу. Береговой страж сказал, что человек, должно быть, завязал свои собственные руки, затягивая узлы зубами. Тот факт, что на борт первым поднялся береговой страж, может избавить от некоторых осложнений в Адмиралтейском суде — стражи не могут претендовать на спасательное вознаграждение, которое по праву принадлежит первому штатскому лицу, ступившему на покинутое судно. Однако юридические языки уже распущены, и один молодой студент-правовед громогласно заявляет, что права владельца уже полностью утрачены, поскольку его собственность удерживается в нарушение статутов о «мёртвой руке», ибо румпель, как символ, если не доказательство, переданного владения, находится в мёртвой руке. Излишне говорить, что мёртвый рулевой был благоговейно удалён с места, где нёс свою почётную вахту и охрану до самой смерти — стойкость, столь же благородная, как у юного Казабьянки, — и помещён в морг для дознания.

Внезапный шторм уже проходит, его ярость утихает; толпы расходятся по домам; небо над Йоркширскими вересковыми пустошами начинает алеть. Я пришлю к вашему следующему выпуску дальнейшие подробности о покинутом судне, которое столь чудесным образом нашло путь в гавань во время шторма.

**Уитби, 9 августа.** — Последствия странного прибытия покинутого судна во время вчерашнего шторма почти ещё более поразительны, чем само событие. Оказывается, шхуна — русское судно из Варны под названием «Деметра». Она почти полностью загружена балластом из серебристого песка, с небольшим лишь количеством груза — несколькими большими деревянными ящиками, наполненными землёй. Этот груз был заказан уитбийскому солиситору мистеру С. Ф. Биллингтону с Кресент, 7; сегодня утром он поднялся на борт и официально принял груз, заказанный ему. Русский консул, действуя от лица фрахтователей, также официально принял судно и оплатил все портовые сборы и т. п. Ни о чём другом сегодня не говорят, кроме этого странного совпадения; чиновники Торговой палаты проявляют величайшую требовательность, следя за соблюдением всех существующих правил. Поскольку это дело должно стать «сенсацией на девять дней», они, очевидно, полны решимости не дать впоследствии повода для жалоб.

Немало интереса вызвала собака, сошедшая на берег при ударе судна; несколько членов Общества предотвращения жестокости к животным, которое очень сильно в Уитби, пытались приютить зверя. Однако, к общему разочарованию, её не нашли; кажется, она полностью исчезла из города. Возможно, она испугалась и убежала в пустоши, где до сих пор прячется в страхе. Некоторые взирают на такую возможность со страхом, опасаясь, что позднее она сама станет опасностью — это, очевидно, свирепый зверь. Сегодня утром большой пёс, полукровка-мастиф, принадлежавший угольному торговцу близ Мола Тейт-Хилл, был найден мёртвым на мостовой напротив двора своего хозяина. Он дрался, и, очевидно, имел свирепого противника: его горло было разорвано, а брюхо вспорото, словно диким когтем.

**Позже.** — По любезности инспектора Торговой палаты мне было разрешено просмотреть судовой журнал «Деметры», который был в порядке вплоть до последних трёх дней, но не содержал ничего особенно интересного, кроме фактов о пропавших людях. Однако величайший интерес представляет бумага, найденная в бутылке, которая сегодня была предъявлена на дознании; и более странного рассказа, чем тот, который разворачивают эти два документа вместе, мне не доводилось встречать. Поскольку нет причин для сокрытия, мне разрешено их использовать, и посему я пересылаю вам копию, опуская лишь технические подробности морского дела и обязанности суперкарго. Создаётся впечатление, будто капитана охватило какое-то безумие, прежде чем он вышел в открытое море, и это безумие неуклонно развивалось на протяжении всего плавания. Разумеется, к моему изложению следует отнестись *cum grano salis* [^2], поскольку я пишу под диктовку клерка русского консула, который любезно перевёл для меня за неимением времени.

**ЖУРНАЛ «ДЕМЕТРЫ»**

*Варна — Уитби*

**Написано 18 июля.** — Случаются такие странные вещи, что я буду вести точные записи отныне и до нашей высадки.

**6 июля.** — Закончили принимать груз: серебряный песок и ящики с землёй. В полдень снялись с якоря. Ветер восточный, свежий. Команда: пять человек… два помощника, кок и я (капитан).

**11 июля.** — На рассвете вошли в Босфор. Поднялись турецкие таможенники. Бакшиш. Всё в порядке. Снялись в 4 часа дня.

**12 июля.** — Прошли Дарданеллы. Ещё таможенники и флагманский катер охранной эскадры. Снова бакшиш. Работа чиновников тщательная, но быстрая. Хотят, чтобы мы убрались поскорее. В темноте вышли в Архипелаг.

**13 июля.** — Прошли мыс Матапан. Команда чем-то недовольна. Кажется, напуганы, но не говорят прямо.

**14 июля.** — Я несколько обеспокоен командой. Все парни — надёжные матросы, плавали со мной прежде. Помощник не может понять, в чём дело; они только говорят ему, что «что-то есть», и крестятся. Помощник сегодня потерял терпение с одним из них и ударил его. Я ожидал серьёзной ссоры, но всё было тихо.

**16 июля.** — Помощник утром доложил, что один из команды, Петрофски, пропал. Не может этого объяснить. Стоял на левой вахте восемь склянок прошлой ночью; его сменил Абрамов, но в койку он не пошёл. Команда ещё более удручена, чем прежде. Все говорят, что ожидали чего-то подобного, но не говорят больше ничего, кроме того, что на корабле что-то есть. Помощник теряет с ними терпение; боюсь, впереди неприятности.

**17 июля, вчера.** — Один из матросов, Олгарен, пришёл ко мне в каюту и с благоговейным страхом признался, что, по его мнению, на корабле находится чужой человек. Он сказал, что во время своей вахты укрывался от ливня за рубкой и увидел высокого худого человека, не похожего ни на кого из команды; тот поднялся по трапу, прошёл по палубе вперёд и исчез. Он осторожно последовал за ним, но, дойдя до бака, никого не нашёл, а люки были все закрыты. Он в панике от суеверного страха, и я боюсь, что эта паника может распространиться. Чтобы успокоить всех, я сегодня тщательно обыщу всё судно от носа до кормы.

**Позже в тот же день.** — Я собрал всю команду и сказал им: раз они, очевидно, считают, что на корабле кто-то есть, мы обыщем его от носа до кормы. Первый помощник рассердился; сказал, что это глупость, и что уступать таким дурацким идеям — значит деморализовать людей; сказал, что он ручается удержать их от беды ломом. Я позволил ему встать у штурвала, а остальные начали тщательный обыск, держась на одной линии, с фонарями; мы не оставили ни одного уголка необследованным. Поскольку там были только большие деревянные ящики, не было ни одного закутка, где мог бы спрятаться человек. Команда очень облегчённо вздохнула, когда обыск кончился, и вернулась к работе весело. Первый помощник нахмурился, но ничего не сказал.

**22 июля.** — Последние три дня плохая погода, все руки заняты парусами — некогда бояться. Люди, кажется, забыли свой страх. Помощник снова весел, все в хороших отношениях. Хвалил команду за работу в непогоду. Прошли Гибралтар и вышли из пролива. Всё хорошо.

**24 июля.** — Над этим кораблём, кажется, тяготеет рок. Уже одним человеком меньше, а мы входим в Бискайский залив, впереди дикая погода, и вот прошлой ночью ещё один человек пропал — исчез. Как и первый, он сменился с вахты, и его больше не видели. Команда в панике от страха; подали круговую петицию, прося поставить двойную вахту, потому что боятся оставаться одни. Помощник зол. Боюсь, будут неприятности — либо он, либо команда учинят насилие.

**28 июля.** — Четыре дня в аду, болтаемся в каком-то водовороте, ветер — настоящая буря. Никто не спал. Команда измотана. Едва знаю, как расставлять вахту — никто не годен. Второй помощник вызвался стоять у штурвала и на вахте, чтобы дать людям выспаться несколько часов. Ветер стихает; море всё ещё ужасное, но чувствуется меньше — корабль устойчивее.

**29 июля.** — Ещё одна трагедия. Сегодня ночью была одна вахта — команда слишком устала для двойной. Когда утренняя вахта вышла на палубу, не нашли никого, кроме рулевого. Подняли крик, все вышли на палубу. Тщательный обыск — никого не нашли. Теперь мы без второго помощника, команда в панике. Мы с помощником согласились отныне ходить вооружёнными и ждать любого признака причины.

**30 июля.** — Прошлой ночью. Радуемся, что приближаемся к Англии. Погода хорошая, все паруса поставлены. Ушёл отдыхать измотанный; спал крепко; разбудил помощник, сказав, что и вахтенный, и рулевой пропали. Остались только я, помощник и два матроса, чтобы управлять кораблём.

**1 августа.** — Два дня тумана, ни одного паруса в виду. Надеялся, когда будем в Ла-Манше, подать сигнал о помощи или зайти куда-нибудь. Не имея возможности управлять парусами, вынуждены идти по ветру. Не смею их убирать — не смогу потом поднять. Кажется, мы дрейфуем к какой-то ужасной участи. Помощник теперь более деморализован, чем кто-либо из матросов. Его более сильная натура, кажется, обратилась против него самого. Люди уже за пределами страха, работают тупо и терпеливо, примирившись с худшим. Они русские, он румын.

**2 августа, полночь.** — Проснулся от нескольких минут сна, услышав крик, казалось, за моим иллюминатором. В тумане ничего не видно. Выбежал на палубу и столкнулся с помощником. Говорит, что слышал крик и выбежал, но никаких следов вахтенного. Ещё один пропал. Господи, помоги нам! Помощник говорит, что мы, должно быть, прошли Дуврский пролив — в момент, когда туман приподнялся, он увидел Норт-Форленд, как раз когда услышал крик. Если так, то мы сейчас в Северном море, и только Бог может вести нас в этом тумане, который, кажется, движется вместе с нами; а Бог, похоже, нас оставил.

**3 августа.** — В полночь я пошёл сменить человека у штурвала, но когда подошёл, никого не было. Ветер был ровный, и поскольку мы шли по ветру, рыскания не было. Я не смел оставить штурвал, поэтому закричал помощника. Через несколько секунд он выбежал на палубу в своём фланелевом белье. Глаза у него были дикие, лицо измождённое; я очень боюсь, что его рассудок помутился. Он подошёл ко мне вплотную и хрипло прошептал, прижавшись ртом к моему уху, словно боялся, что сам воздух может услышать: «Оно здесь. Я знаю это теперь. Вчера на вахте я видел Его — как человека, высокого и худого, мертвенно-бледного. Оно было на баке и смотрело наружу. Я подкрался сзади и всадил в Него нож; но нож прошёл сквозь Него, как сквозь пустоту». И, говоря это, он выхватил нож и яростно вонзил его в воздух. Затем продолжал: «Но Оно здесь, и я найду Его. Оно в трюме, возможно, в одном из этих ящиков. Я отвинчу их один за другим и посмотрю. Ты правь рулём». И, бросив предупреждающий взгляд и прижав палец к губам, он спустился вниз. Поднялся порывистый ветер, и я не мог оставить штурвал. Я видел, как он снова вышел на палубу с ящиком для инструментов и фонарём и спустился в передний люк. Он безумен, настоящий безумец в припадке буйства, и мне бесполезно пытаться остановить его. Он не может повредить эти большие ящики: в коносаменте они значатся как «глина», и ворочать их — самое безвредное занятие, какое он мог выбрать. Так что я остаюсь здесь, слежу за рулём и пишу эти заметки. Я могу лишь уповать на Бог а и ждать, пока туман рассеется. Тогда, если я не смогу при таком ветре зайти в какую-нибудь гавань, я уберу паруса, лягу в дрейф и подам сигнал о помощи…

Теперь почти всё кончено. Как раз когда я начал надеяться, что помощник выйдет успокоившимся — я слышал, как он что-то колотит в трюме, а работа ему на пользу, — из люка донёсся внезапный, испуганный вопль, от которого кровь застыла в жилах, и на палубу он вылетел, словно из пушки, — обезумевший, с закатившимися глазами, лицо искажено страхом. «Спаси меня! Спаси меня!» — закричал он, а затем оглядел пелену тумана. Ужас его перешёл в отчаяние, и ровным голосом он сказал: «Вам тоже лучше пойти, капитан, пока не поздно. Он там. Теперь я знаю секрет. Море спасёт меня от Него, и это всё, что осталось!» Прежде чем я успел сказать слово или двинуться, чтобы схватить его, он прыгнул на фальшборт и намеренно бросился в море. Полагаю, теперь и я знаю секрет. Это этот безумец избавился от людей одного за другим, а теперь и сам последовал за ними. Боже, помоги мне! Как я объясню весь этот ужас, когда приду в порт? Когда приду в порт! Приду ли?

**4 августа.** — Всё ещё туман, который не может пробить восход. Я знаю, что восход есть, потому что я моряк; почему ещё — не знаю. Я не смел спуститься вниз, я не смел оставить штурвал; поэтому я пробыл здесь всю ночь, и в темноте я видел Его — ЕГО! Прости меня, Господи, но помощник был прав, бросившись за борт. Лучше умереть как человек; умереть как моряк в синей воде — никто не может возразить. Но я капитан, и я не должен покидать свой корабль. Но я перехитрю этого дьявола или чудовище: я привяжу свои руки к штурвалу, когда силы начнут меня оставлять, а вместе с ними я привяжу то, чего Он — Оно! — не смеет коснуться; и тогда, будь ветер хороший или плохой, я спасу свою душу и свою честь капитана. Я слабею, и приближается ночь. Если Он снова посмотрит мне в лицо, у меня может не остаться времени на действия… Если мы потерпим крушение, возможно, эту бутылку найдут, и нашедшие поймут; если нет… что ж, тогда все узнают, что я был верен своему долгу. Господи, Пресвятая Дева и святые, помогите бедной невежественной душе, пытающейся исполнить свой долг…

Разумеется, вердикт был открытым. Нет никаких доказательств; и совершал ли человек убийства сам — теперь некому сказать. Здешние жители почти единодушно считают капитана просто героем, и ему будут устроены публичные похороны. Уже решено, что его тело отвезут на лодочной процессии вверх по Эску на некоторое расстояние, а затем вернут на Мол Тейт-Хилл и поднимут по аббатским ступеням; его похоронят на кладбище на утёсе. Владельцы более чем сотни лодок уже подали свои имена, желая сопровождать его к могиле.

Не найдено никаких следов огромной собаки; о чём многие сожалеют, ибо, при нынешнем состоянии общественного мнения, я полагаю, её бы удочерил весь город. Завтра состоятся похороны; и так закончится ещё одна «морская тайна».

— —

**Дневник Мины Мюррей**

**8 августа.** — Люси была очень беспокойна всю ночь, и я тоже не могла спать. Шторм был ужасен; когда он гулко гремел среди дымоходов, меня пробирала дрожь. При особенно резком порыве казалось, будто стреляет далёкая пушка. Как ни странно, Люси не просыпалась; но она дважды вставала и одевалась. К счастью, каждый раз я просыпалась вовремя и успевала раздеть её, не будя, и уложить обратно в постель. Это очень странное явление — лунатизм: как только её воле в чём-то физически препятствуют, её намерение, если оно было, исчезает, и она подчиняется почти точно обычному распорядку своей жизни.

Ранним утром мы обе встали и пошли в гавань — посмотреть, не случилось ли чего-нибудь за ночь. Народу было очень мало; и хотя солнце сияло ярко, а воздух был чист и свеж, большие, мрачные на вид волны, казавшиеся тёмными оттого, что покрывавшая их пена была бела, как снег, втискивались в узкое горлышко гавани — словно хулиган, пробивающийся сквозь толпу. Почему-то я обрадовалась, что Джонатан прошлой ночью был не в море, а на суше. Но, о, на суше он или на море? Где он и как? Я становлюсь до ужаса тревожна за него. Если бы я только знала, что делать, и могла бы что-то сделать!

**10 августа.** — Похороны бедного капитана были сегодня очень трогательными. Казалось, в гавани присутствовала каждая лодка; гроб несли капитаны всю дорогу от Мола Тейт-Хилл до кладбища. Люси пошла со мной, и мы пришли рано на наше старое место, пока процессия лодок поднималась вверх по реке к Виадуку и спускалась обратно. У нас был прекрасный вид, и мы видели процессию почти на всём пути. Беднягу похоронили совсем близко от нашей скамейки; когда настал момент, мы встали на неё и видели всё. Бедная Люси была очень расстроена. Она всё время была беспокойна и тревожна; я не могу не думать, что её ночные сновидения сказываются на ней. Она очень странна в одном: не признаётся мне, что есть какая-то причина для беспокойства; а если и есть, то она сама её не понимает.

Есть и дополнительная причина: бедного старого мистера Свейлза сегодня утром нашли мёртвым на нашей скамейке — у него была сломана шея. Как сказал доктор, он, очевидно, откинулся на скамейке в каком-то испуге — на его лице было выражение страха и ужаса, от которого, как говорили люди, бросало в дрожь. Бедный дорогой старик! Может быть, он видел Смерть своими умирающими глазами!

Люси так мила и чувствительна, что воспринимает влияния острее других людей. Только что она была очень расстроена одной мелочью, на которую я не обратила особого внимания, хотя сама очень люблю животных. Один из мужчин, который часто приходит сюда смотреть на лодки, пришёл со своей собакой. Пёс всегда с ним. Оба они спокойные люди; я никогда не видела мужчину злым и не слышала, чтобы собака лаяла. Во время службы пёс не подходил к хозяину, который сидел с нами на скамейке, а держался в нескольких ярдах, лая и воя. Хозяин заговаривал с ним ласково, затем строго, затем сердито; но пёс не подходил и не переставал шуметь. Он был в какой-то ярости, с дикими глазами, а вся шерсть у него встала дыбом, как кошачий хвост, когда кошка собирается драться. Наконец мужчина тоже рассердился, спрыгнул вниз, пнул собаку, затем схватил её за шкирку и наполовину оттащил, наполовину бросил на надгробную плиту, на которой была установлена скамейка. Как только пёс коснулся камня, бедняга мгновенно успокоился и весь затрясся. Он не пытался убежать, а прижался к земле, дрожа и съёживаясь, и был в таком жалком состоянии ужаса, что я попыталась утешить его, хотя безрезультатно. Люси была полна жалости, но не пыталась дотронуться до собаки, а смотрела на неё мучительно. Я очень боюсь, что у неё слишком чувствительная натура, чтобы пройти по жизни без неприятностей. Она будет видеть это во сне сегодня ночью, я уверена. Вся эта совокупность событий — корабль, ведомый в гавань мёртвецом; его поза, привязанного к штурвалу с распятием и чётками; трогательные похороны; собака, то свирепая, то объятая ужасом — всё это даст материал для её снов.

Думаю, лучше всего будет, если она ляжет спать физически утомлённой; поэтому я возьму её на длинную прогулку по утёсам до бухты Робин Гуда и обратно. Тогда у неё не должно быть особой склонности к лунатизму.

— —

[^1]: *mirabile dictu* (лат.) — «странно сказать».

[^2]: *cum grano salis* (лат.) — «с крупице ГЛАВА VIII

**Дневник Мины Мюррей**

**Тот же день, 11 часов вечера.** — О, как же я устала! Если бы я не сделала ведение дневника своей обязанностью, я бы не открыла его сегодня. У нас была чудесная прогулка. Люси, спустя некоторое время, стала очень весела — думаю, из-за нескольких милых коров, которые подошли к нам в поле у маяка и до смерти нас напугали. Я думаю, мы забыли обо всём, кроме, разумеется, личного страха, и это словно стёрло всё с доски и дало нам новый старт. Мы отлично «крепко почаёвничали» в бухте Робин Гуда в милой маленькой старомодной гостинице с эркерным окном прямо над заросшими водорослями скалами берега. Думаю, мы шокировали бы «Новую женщину» нашими аппетитами. Мужчины более терпимы, благослови их Бог! Затем мы пошли домой с некоторыми — вернее, многими — остановками для отдыха и с сердцами, полными постоянного страха перед дикими быками. Люси действительно устала, и мы собирались ускользнуть в постель как можно скорее. Однако зашёл молодой священник, и миссис Вестенра попросила его остаться на ужин. Мы с Люси обе боролись за это с пыльным мельником [^1]; знаю, что с моей стороны это была тяжёлая борьба, и я проявила настоящий героизм. Думаю, когда-нибудь епископы должны собраться и подумать о выведении нового класса священников, которые не ужинают, как бы их ни упрашивали, и которые знают, когда девушки устали. Люси спит и тихо дышит. Щёки у неё румянее обычного, и выглядит она, о, так мило. Если мистер Холмвуд влюбился в неё, видя её только в гостиной, интересно, что бы он сказал, если бы увидел её сейчас. Когда-нибудь некоторые из писательниц «Новой женщины» выдвинут идею, что мужчинам и женщинам следует разрешать видеть друг друга спящими до того, как делать предложение или принимать его. Но я полагаю, что Новая женщина в будущем не снизойдёт до того, чтобы принимать — она будет делать предложения сама. И славную работу она проделает! В этом есть некоторое утешение. Я так счастлива сегодня вечером, потому что дорогая Люси, кажется, чувствует себя лучше. Я действительно верю, что она переломила кризис, и что мы преодолели её беды со сновидениями. Я была бы совершенно счастлива, если бы только знала, что Джонатан… Боже, благослови и сохрани его.

— —

**11 августа, 3 часа утра.** — Снова дневник. Теперь не до сна, так что я могу и писать. Я слишком взволнована, чтобы спать. У нас было такое приключение, такой мучительный опыт. Я заснула, как только закрыла дневник… Внезапно я совершенно проснулась, села, охваченная ужасным чувством страха и каким-то ощущением пустоты вокруг. В комнате было темно, так что я не видела Люсиной постели; я перешла на цыпочках и нащупала её. Постель была пуста. Я зажгла спичку и обнаружила, что её нет в комнате. Дверь была закрыта, но не заперта, как я её оставила. Я боялась разбудить её мать, которая в последнее время болела больше обычного, поэтому накинула кое-какую одежду и приготовилась искать её. Выходя из комнаты, я подумала, что одежда, в которой она вышла, может дать мне ключ к её лунатическому намерению. Халат означал бы дом; платье — улицу. Халат и платье были на своих местах. «Слава Богу, — сказала я себе, — она не может быть далеко, раз она только в ночной рубашке». Я сбежала вниз и заглянула в гостиную. Там её не было! Затем я заглянула во все другие открытые комнаты дома, с растущим страхом, леденящим сердце. Наконец я подошла к входной двери и обнаружила, что она открыта. Не настежь, но замок не защёлкнулся. В доме всегда тщательно запирают дверь на ночь, поэтому я испугалась, что Люси вышла в том, в чём была. Не было времени думать о том, что может случиться; смутный, всепоглощающий страх заслонил все детали. Я взяла большую тяжёлую шаль и выбежала. Часы били час, когда я была на Кресенте, и ни души не было видно. Я побежала вдоль Северной Террасы, но не увидела никаких следов белой фигуры, которую ожидала. На краю Западного утёса над молом я посмотрела через гавань на Восточный утёс — в надежде или страхе, не знаю, — не увижу ли Люси на нашем любимом месте. Стояла яркая полная луна, по небу неслись тяжёлые чёрные облака, которые, проплывая, превращали всю сцену в быстро меняющуюся диораму света и тени. Мгновение-другое я ничего не видела — тень облака закрыла церковь Святой Марии и всё вокруг. Затем, когда облако прошло, стали видны руины аббатства; и по мере того как край узкой полосы света, острого, как разрез меча, двигался, церковь и кладбище постепенно становились видимыми. Что бы я ни ожидала, я не была разочарована: там, на нашем любимом месте, серебряный свет луны ударил в полулежащую фигуру, белоснежную. Облако набежало слишком быстро, чтобы я могла рассмотреть многое, — тень опустилась на свет почти сразу; но мне показалось, что за скамейкой, где сияла белая фигура, стояло что-то тёмное и наклонялось над ней. Что это было — человек или зверь, — я не могла сказать; я не стала ждать, чтобы взглянуть ещё раз, а слетела вниз по крутым ступеням к молу, затем вдоль рыбного рынка к мосту — единственному пути на Восточный утёс. Город казался вымершим — я не встретила ни души; я радовалась этому, потому что не хотела свидетелей жалкого состояния бедной Люси. Время и расстояние казались бесконечными; мои колени дрожали, дыхание стало тяжёлым, пока я карабкалась по бесконечным ступеням к аббатству. Должно быть, я шла быстро, и всё же мне казалось, что ноги у меня свинцовые, а каждый сустав в теле заржавел. Когда я почти достигла вершины, я увидела скамейку и белую фигуру — теперь я была достаточно близко, чтобы различить её даже сквозь порывы тени. Несомненно, что-то длинное и чёрное наклонялось над полулежащей белой фигурой. Я крикнула в страхе: «Люси! Люси!» — и что-то подняло голову, и оттуда, где я стояла, я увидела белое лицо и красные, блестящие глаза. Люси не ответила; я побежала ко входу на кладбище. Когда я вошла, церковь оказалась между мной и скамейкой, и на минуту-другую я потеряла её из виду. Когда я снова увидела её, облако прошло, и лунный свет ударил так ярко, что я увидела Люси полулежащей, с головой, откинутой на спинку скамейки. Она была совершенно одна, и вокруг не было никаких признаков живого существа.

Когда я наклонилась над ней, я увидела, что она всё ещё спит. Её губы были приоткрыты, и она дышала — не тихо, как обычно, а долгими, тяжёлыми вздохами, словно стараясь наполнить лёгкие при каждом вдохе. Когда я приблизилась, она во сне подняла руку и плотнее прижала воротник ночной рубашки к горлу. Делая это, она слегка вздрогнула, будто почувствовала холод. Я накинула на неё тёплую шаль и плотно закутала ей шею, боясь, как бы она не простудилась смертельно от ночного воздуха, будучи раздетой. Я боялась разбудить её сразу, поэтому, чтобы освободить руки и помочь ей, я закрепила шаль у её горла большой английской булавкой; но я, должно быть, была неуклюжа от волнения и уколола или защемила её, потому что, когда её дыхание стало спокойнее, она снова прижала руку к горлу и застонала. Когда я тщательно укутала её, я надела свои туфли ей на ноги и начала очень осторожно будить её. Сначала она не реагировала; но постепенно она становилась всё беспокойнее во сне, иногда стонала и вздыхала. Наконец, так как время быстро шло и по многим другим причинам я хотела доставить её домой немедленно, я потрясла её сильнее, пока она наконец не открыла глаза и не проснулась. Она, казалось, не удивилась, увидев меня — разумеется, она не сразу поняла, где находится. Люси всегда просыпается красиво, и даже в такое время, когда её тело, должно быть, окоченело от холода, а рассудок был несколько потрясён пробуждением раздетой на кладбище ночью, она не потеряла своей грации. Она слегка вздрогнула и прижалась ко мне; когда я сказала ей немедленно идти со мной домой, она встала без слов, с послушанием ребёнка. Когда мы шли, гравий ранил мне ноги, и Люси заметила, что я морщусь. Она остановилась и захотела настоять, чтобы я надела туфли; но я не согласилась. Однако, когда мы вышли на дорожку за кладбищем, где была лужа воды, оставшаяся после шторма, я вымазала ноги грязью, поочерёдно натирая одну о другую, так что, когда мы шли домой, никто — на случай, если бы мы кого-то встретили, — не заметил бы моих босых ног.

Удача благоволила нам, и мы добрались до дома, не встретив ни души. Один раз мы увидели мужчину, который казался не совсем трезвым, идущего по улице перед нами; но мы спрятались в дверях, пока он не исчез в одном из здешних проулков — крутых маленьких тупиков, или «винд», как их называют в Шотландии. Моё сердце билось так громко всё это время, что иногда я думала, что упаду в обморок. Я была полна тревоги за Люси — не только за её здоровье, чтобы она не пострадала от холода, но и за её репутацию, если эта история разойдётся. Когда мы вошли, вымыли ноги и вместе прочитали благодарственную молитву, я уложила её в постель. Прежде чем заснуть, она попросила — даже умоляла — меня не говорить ни слова никому, даже её матери, о её ночном приключении с лунатизмом. Я сначала колебалась, обещать ли; но, подумав о состоянии здоровья её матери и о том, как знание о таком случае расстроило бы её, а также подумав о том, как такая история могла бы исказиться — более того, непременно исказилась бы, — если бы просочилась наружу, я решила, что так будет благоразумнее. Надеюсь, я поступила правильно. Я заперла дверь, а ключ привязала к запястью, так что, возможно, меня больше не потревожат. Люси спит крепко; отблеск рассвета высоко и далеко над морем…

— —

**Тот же день, полдень.** — Всё хорошо. Люси спала, пока я её не разбудила, и, кажется, даже не перевернулась на другой бок. Ночное приключение, кажется, не повредило ей; напротив, оно пошло ей на пользу, потому что сегодня утром она выглядит лучше, чем за последние недели. Мне было жаль заметить, что моя неуклюжесть с булавкой причинила ей боль. Действительно, это могло быть серьёзно — кожа на её горле была проколота. Должно быть, я захватила кусочек свободной кожи и проткнула её, потому что там две маленькие красные точки, похожие на уколы булавкой, а на воротнике её ночной рубашки была капелька крови. Когда я извинилась и забеспокоилась об этом, она засмеялась, приласкала меня и сказала, что даже не почувствовала. К счастью, это не оставит шрама — он такой крошечный.

— —

**Тот же день, вечер.** — Мы провели счастливый день. Воздух был чистым, солнце ярким, дул прохладный ветерок. Мы взяли ланч в Малгрейвские леса: миссис Вестенра поехала дорогой, а мы с Люси пошли по тропе над обрывом и присоединились к ней у ворот. Мне было немного грустно — я не могла не чувствовать, как абсолютно счастливо было бы, если бы Джонатан был со мной. Но что поделать! Я должна быть терпеливой. Вечером мы гуляли по Террасе Казино, слушали хорошую музыку Шпора и Маккензи и легли спать рано. Люси, кажется, более спокойна, чем была в последнее время, и заснула сразу. Я запру дверь и спрячу ключ, как прежде, хотя сегодня ночью не ожидаю неприятностей.

— —

**12 августа.** — Мои ожидания обманулись: дважды за ночь меня будила Люси, пытавшаяся выйти. Она, казалось, даже во сне немного раздражалась, обнаружив дверь запертой, и с чем-то вроде протеста возвращалась в постель. Я проснулась на рассвете, услышала, как птицы щебечут за окном. Люси тоже проснулась, и, к моей радости, она чувствовала себя даже лучше, чем вчера утром. К ней, казалось, вернулась вся её прежняя весёлость; она подошла и прижалась ко мне и рассказала всё об Артуре. Я сказала ей, как тревожусь о Джонатане, и тогда она попыталась утешить меня. Что ж, ей это отчасти удалось — сочувствие не может изменить факты, но может помочь сделать их более сносными.

— —

**13 августа.** — Ещё один тихий день, и в постель с ключом на запястье, как прежде. Снова проснулась ночью и застала Люси сидящей в постели — всё ещё спящей, — указывающей на окно. Я тихо встала, отодвинула занавеску и выглянула. Стоял яркий лунный свет; мягкий эффект света над морем и небом — слившихся в одну великую безмолвную тайну — был прекрасен beyond words. Между мной и лунным светом металась большая летучая мышь, появляясь и исчезая в огромных кружащихся петлях. Один или два раза она подлетала совсем близко, но, должно быть, испугалась, увидев меня, и улетела через гавань в сторону аббатства. Когда я вернулась от окна, Люси снова легла и спала мирно. Она больше не шевелилась всю ночь.

— —

**14 августа.** — На Восточном утёсе, читала и писала весь день. Люси, кажется, так же полюбила это место, как и я; трудно увести её оттуда, когда приходит время возвращаться домой к ланчу, чаю или ужину. Сегодня днём она сделала забавное замечание. Мы шли домой к ужину, поднялись на вершину ступеней от Западного мола и остановились полюбоваться видом, как обычно. Низкое заходящее солнце только что опускалось за Кеттлнесс; красный свет падал на Восточный утёс и старое аббатство и, казалось, купал всё в прекрасном розовом сиянии. Мы помолчали некоторое время, и вдруг Люси прошептала, как бы про себя:

— «Его красные глаза снова! Они точно такие же».

Это было такое странное выражение, ни с того ни с сего, что оно меня совсем сбило с толку. Я слегка повернулась, чтобы хорошо видеть Люси, не глядя на неё в упор, и увидела, что она в полусонном состоянии, со странным выражением лица, которое я не могла разобрать; поэтому я ничего не сказала, но проследила за её взглядом. Она, казалось, смотрела на нашу скамейку, где сидела одна тёмная фигура. Я и сама слегка вздрогнула — на мгновение показалось, что у незнакомца огромные глаза, пылающие как огонь; но второй взгляд развеял иллюзию. Красный солнечный свет падал на окна церкви Святой Марии за нашей скамейкой, и когда солнце опустилось, произошло ровно такое изменение в преломлении и отражении, что свет, казалось, двинулся. Я обратила внимание Люси на этот странный эффект; она вздрогнула и пришла в себя, но всё равно выглядела печальной; возможно, она думала о той ужасной ночи там, наверху. Мы никогда не упоминаем о ней; поэтому я ничего не сказала, и мы пошли домой ужинать. У Люси разболелась голова, и она рано легла спать. Я убедилась, что она спит, и сама вышла немного прогуляться; я пошла по утёсам на запад, полная сладкой печали, потому что думала о Джонатане. Когда я возвращалась домой — был яркий лунный свет, такой яркий, что, хотя фасад нашей части Кресента был в тени, всё было хорошо видно, — я бросила взгляд на наше окно и увидела голову Люси, высунувшуюся наружу. Я подумала, что, возможно, она выглядывает меня, поэтому я раскрыла платок и помахала им. Она не заметила и не сделала никакого движения. В тот же момент лунный свет обогнул угол здания и упал на окно. Там отчётливо была Люси с головой, прислонённой к краю подоконника, и закрытыми глазами. Она крепко спала, и рядом с ней, сидящим на подоконнике, было что-то, похожее на крупную птицу. Я испугалась, что она может простудиться, поэтому побежала наверх, но когда я вошла в комнату, она уже двигалась обратно к своей постели — крепко спящая, тяжело дыша; она держала руку у горла, словно защищая его от холода.

Я не стала будить её, а тепло укутала; я позаботилась о том, чтобы дверь была заперта, а окно надёжно закреплено.

Она выглядит такой милой, когда спит; но она бледнее обычного, и под глазами у неё какой-то измождённый, осунувшийся вид, который мне не нравится. Боюсь, она о чём-то беспокоится. Хотела бы я узнать, о чём.

— —

**15 августа.** — Встала позже обычного. Люси была вялой и усталой и продолжала спать после того, как нас позвали. За завтраком нас ждал счастливый сюрприз. Отцу Артура стало лучше, и он хочет, чтобы свадьба состоялась поскорее. Люси полна тихой радости; её мать одновременно и рада, и печальна. Позже днём она рассказала мне причину. Ей жаль терять Люси как свою собственную, но она рада, что у неё скоро будет тот, кто станет её защищать. Бедная дорогая, милая леди! Она доверилась мне, что получила смертный приговор. Она не сказала Люси и взяла с меня обещание хранить тайну; доктор сказал ей, что через несколько месяцев, самое большее, она умрёт — её сердце слабеет. В любой момент, даже сейчас, внезапный шок почти наверняка убьёт её. Ах, как мудро мы поступили, скрыв от неё историю о той ужасной ночи, когда Люси ходила во сне.

— —