Бесплатный фрагмент - Доула. Часть III. Исполнение.

Глава 1. Желание на Рождество

Мое детство прошло в кровати. На Новый год я всегда болела, начиная числа с 19—20, с высоченной температурой, с бредом и галлюцинациями. Скорая помощь привозила кислородный баллон, через пропитанную спиртом марлю я дышала, постепенно засыпая. К 31 декабря я уже могла ходить по квартире, с температурой, но мне нельзя было ни кислого, ни солёного, ни холодного, ни сладкого, на все у меня была аллергия, часто был отёк Квинке. В результате, моим блюдом на Новый год был куриный бульон или овощное рагу. Но это все не имело значения, самой главной была ёлка, московские куранты и Голубой огонёк. Но это было поздним вечером. А утром, проснувшись, сквозь прикрытые веки я видела, как мама быстро крестится и разговаривает шепотом с иконами, которые принесла прабабушка, мамина бабушка Оля, Ольга Автономовна. Ей было столько же лет, какой был год, это было очень удобно — если год 1977, значит, прабабушке 77 лет.

Икон было три, на одной была женщина с младенцем, на второй красивый старик с высокой шапкой на голове, а третья была почти чёрная, треснутая в нескольких местах, но именно её мама иногда прикладывала ко лбу. Я боялась таких моментов, потому что мама становилась незнакомая, её улыбающееся обычно лицо выглядело испуганным и горестным, отрешенным, и у меня было ощущение, что она спит, и она быстро что-то шептала.

В тот Новый год у меня несколько дней стояла температура, и она не снижалась ни от меда, ни от анальгина с аспирином. Было не праздников. Каждый день надеялись, что станет лучше — но становилось хуже. В один из таких дней вечером поднялась температура 41. Я видела, что градусник почти кончился (цифры я все знала от сестры, я вместе с ней выучила азбуку, когда мне было четыре года), и сказала: «Ну вот, в следующий раз будет уже 42! И градусник кончится!»

Мама закричала, словно я сказала что-то очень глупое, чтобы я замолчала, затем заплакала, вызвала скорую по телефону, села рядом со мной и стала что-то шептать. Лицо её превратилось в плач. Слезы текли по щекам, глаз совсем не было видно, а скривившиеся губы что-то беззвучно пытались выговорить. Мне было ужасно её жалко, я подумала, что если я вдруг умру, то она точно умрет от горя, и я сказала:

— Я же дышу, вот, послушай, значит, я живая!

Мама снова заплакала, и украдкой меня перекрестила, чтобы папа не видел. А я стала громко вдыхать и выдыхать, чтобы мама видела, что я дышу.

Скорая приехала, сделала мне несколько уколов, а я продолжала делать громкие вдохи и выдохи, чтобы мама не сомневалась. Врачи скорой велели маме положить на меня холодные мокрые полотенца, но они очень быстро нагревались. Я продолжала старательно дышать, и ничего больше не могла думать: вдох, задержка, чтобы мама увидела, как поднимается мой живот, потом выдох… Наконец, я устала, и стала вся мокрая, врачи поставили мне под мышку Градусник, он показал 38,5.

— Слава Богу! — вскрикнула мама. Врачи собрали свои чемоданчики и ушли, но велели не закрывать окно. Морозный воздух свободно наполнял комнату, мама ежилась от холода, кутаясь в длинную старую кофту, но не закрывала окно.

— А кто это, Бог? — спросила я, когда скорая уехала.

— Это тот, кто может исполнить любую просьбу, — всхлипывая, ответила мама.

— Любую? А тогда, почему никто не просит?

— Потому, что нужно верить. Например, был человек, у которого температура была 42, но он верил, что выздоровеет, и не умер.

— Верить, — задумалась я. И попросила у неизвестного Бога, чтобы я выздоровела, и чтобы мама стала радостная.

Утром я проснулась с нормальной температурой, только руки и ноги были ватные, а язык совсем сухой. А к нам в гости пришла бабушка Валя, мамина мама, и они полдня стояли на коленях перед полкой с тремя иконами, и кланялись все время. А к вечеру, незадолго до прихода папы с работы, все иконы с полки мама спрятала. Это было 7 января.

С тех пор я, когда болела, просила у Бога, чтобы я скорее выздоровела, чтобы мама не плакала… Это было, кажется, мое единственное постоянное желание в детстве: чтобы мама не плакала. Через много лет, во время тяжёлых родов, когда мне было 24 года, 20 декабря я умерла от потери крови. Дышать стало очень легко, и вдруг я поняла, что я и не дышу вообще… Я с недоумением слушала, как анестезиолог говорит хирургу: «Нет реакции на свет!», заглядывая мне в зрачки, держа веко двумя пальцами. В смысле, нет реакции, я же все вижу и слышу? Голоса, лица, и боль в животе… Хотя нет, боли нет, хотя я вижу, что руки хирурга что-то делают во мне… Я закрыла глаза. Но это не имело никакого значения. Я продолжала все видеть, однако помимо обычной реальности, добавилась еще одна, наложенная поверх этой. Много-много разных миров, как медовые соты, и я с ребенком на огромной скорости лечу сквозь них…, по каким-то коридорам-трубам, очень долго и при этом мгновенно… Увидев яркий, как солнце свет, я обратилась к нему: «Иду к Тебе, Господи, прими меня!» И в тот момент мне было жалко только маму, но уже все было понятно, уже нужно было отпустить все…

И вдруг, я полетела обратно. Но одна! А где мой ребенок? Очень холодно, невыносимо холодно, просто мучительно… Я очнулась на носилках.

Потом уже я узнала, что через 20 минут клинической смерти, констатированной бригадой из четырех опытных врачей, я ожила, и врачи развернули носилки, и понесли меня в палату. Лёжа в реанимации, в палате на одного, с диагнозом «заражение крови», я написала маме записку: «Мамочка, мне уже гораздо лучше, я выздоравливаю!»

Вся больница читала эту записку, передавая из рук в руки, и вся больница поверила, что я выздоравливаю. Когда мама вечером пришла навестить меня, с мешком шприцев и капельниц, врач отдала ей эту записку. И в тот же вечер мой градусник показал температуру 36,6.

Потом я узнала, что мама молилась Николаю Чудотворцу все три дня, пока я рожала. Она верила, и я, чудом, выжила…

С тех пор, Он, Бог, стал для меня единственным смыслом, а Библия на несколько лет стала моей единственной книгой. А дальше, выучив Библию наизусть, но все равно не понимания ясно многих смыслов, я догадалась, что нужно искать Учителя во плоти. И начался мой Путь…

***

Когда Олеся рассказала мне, что Александр приехал уже в Питер, но не сказал ей о своём приезде, я подумала, что мы все очень боимся потерять надежду. Боимся этого сильнее, чем потерять что-то конкретное, даже больше, чем потерять отношения. Оба они, Олеся и Александр, боялись ошибиться и сделать что-то неправильно. И шагали навстречу друг другу очень осторожно, как по тонкому льду. И от этого общались почти телепатически, не произнося самых важных слов, и не задавая самых важных для них обоих вопросов. Мечта о семейном праздновании Рождества стала серебряной нитью их отношений, закодированным квестом на подтверждение реальности, с которой они боялись соприкоснуться обожженными сердцами. И я ведь такая же, я тоже боюсь звонить важным для меня людям, и сказать, что я скучаю и мечтаю о встрече. А ведь нам всем очень нужно, чтобы кто-то мечтал о встрече с нами…

Олеся волновалась. Дорогу в квартиру Мирославы она знала, как свои пять пальцев, и шла туда всегда, с первого дня их знакомства, с очень ясным ощущением, что она очень, очень нужна здесь! Но сегодня был не просто день. Сегодня было Рождество, 7 января. Как много раз в своей жизни Олеся представляла, что празднует Рождество в семейном кругу, в обнимку с любимым мужем и счастливыми детьми! Но ни разу не было рядом с ней в Рождество того мужчины, которого она считала своим. Это стало уже каким-то грустным предзнаменованием: Рождество с детьми, а мужчина где-то там, далеко, и после Рождества начинался новый отсчёт Олесиного одиночества. Она прекрасно понимала, что если мужчина в Новый год и Рождество не с ней, то это вряд ли «её» мужчина. Потому что именно эти праздники определяют чувство близости, даже сильнее, чем день рождения.

Дома у Олеси Рождество не праздновали, но, когда отец после развода с матерью отдал Олесю в детский дом, именно Новогодняя, она же Рождественская ëлка, особенно сильно напоминала о том, что бывает другая жизнь. У воспитателей не было времени и сил интересоваться эмоциональным состоянием детей, и тем более брать на себя груз их переживаний. Но с середины декабря до 7 января витал в воздухе ветер Надежды. И это была не просто сказка — много малышей забирали именно в этот период, и это знали все лето, и взрослые тоже надеялись. У Олеси официально отец оставался опекуном, и у неё не было надежды, что её возьмут в новую семью. Но она, в свои 12 лет, когда попала в детдом, уже и не об этом мечтала. Она хотела свою семью, мечтала о добром веселом суде и детях. И о Рождестве, в своей семье. Где никого не нужно усыновлять, где все уже родные и близкие.

В этот раз, она так боялась, что опять утонула в своих фантазиях, в своих ожиданиях Чуда, что даже не спрашивала Александра: когда именно он приедет? Она очень боялась, что он скажет — не смогу, не приеду. Про Новый год все было понятно, зав отделением сам себе поставил новогоднее дежурство, потому что он был единственный одинокий и бездетный работник на своём отделении. Кроме того, маленькие пациенты, оставшиеся в отделении лор хирургии на праздники, очень нуждались в самом настоящем Дедушке Морозе. Новогодняя ночь для медиков очень тревожное время, и Александр понимал, что в этот момент должны оставаться у руля самые надежные и опытные врачи: зачастую пьяные родители слишком поздно обнаруживали, что ребенок глотнул уксуса или проглотил осколок игрушки, или задыхается от отёка Квинке, наевшись стиральной порошка. В отличие от обычных будней, в Новый год эйфория и приготовления к праздничному столу отвлекает взрослых людей, а выпитый алкоголь ещё сильнее ослабляет внимание. Для детей это самое опасное — остаться без присмотра.

Но на Рождество Александр твердо решил ехать в Санкт-Петербург. Особой набожностью он не отличался, в церковь заходил иногда, не зная даже, когда пост, а когда праздник, и как зовут этого конкретного святого на иконе. Бог у него был, как некий свод принципов, он верил, что есть высшая воля и порядок вещей. Но этот праздник, Рождество, Александр чтил с искренним благоговением, и чувствовал, понимал глубинный смысл рождения Иисуса Христа, как свет неиссякаемой надежды, и даже уверенности, что есть между людьми и Богом прикосновение через простую и чистую потребность в прощении, доверии и защите, как у детей к отцу.

С того момента, как Олеся упомянула, что мечтает встретить счастливое семейное Рождество, Александр начал готовиться к этому дню, как к полёту в космос. Эта была точка, где сошлись их очень разные судьбы: каждый по-своему, но оба с одинаковой детской очарованностью и надеждой, возлагали свои упования о счастливой семье именно на этот конкретный день.

Приехав в Питер, Александр не стал звонить Олесе, а решил сперва все подготовить. Мирослава уже штудировала учебники, надеясь к осени продолжить учёбу, трёхмесячная Дашка радовала добродушным характером и толстыми щечками. Вся кухня коммуналки, где Мирослава снимала большую солнечную комнату, была завешана пеленками, ползунками и кофточками, как новогодними флажками, и от этого радость растекалась по всему телу и по всей жизни Александра. Он в своей племяннице Мирославе души не чаял, а Дашку просто с рук не спускал, и рыжая малышка заливисто хохотала, «летая» в его крепких руках.

Когда позвонила Олеся, уже вся комната Мирославы превратилась в сказочный портал. Стены были украшены снежинками, дедами морозами, гномами, шариками, хлопушки, и конечно же — картиной рождения Иисуса Христа. Ёлку Александр тоже поставил и нарядил, яркими шарами всех цветов и размеров, а под елкой сделал «снег», и положил коробки с подарками, обернутые в блестящую бумагу и завязанные разноцветными атласными лентами.

По периметру балконной двери переливались гирлянды в три ряда, а все балконное окно было занавешено «тюлью» из гирлянд, спускающихся до самого пола. Проектор создавал лучом на стене иллюзию кружащихся снежинок, а с потолка светили фосфорецирующие звезды…

Чтобы не утомлять никого приготовлениями праздничного стола, Александр составил список любимых блюд всех участников праздника, и заранее договорился об их приготовлении в хорошем, на его взгляд, месте, в кафе «Два Гуся». Жареная картошечка с шампиньонами, курица по-французски, свиная отбивная, сердечки в сливочном соусе, салаты — оливье, крабовый, селедка под шубой и капустный, запеченная рыба, и даже запеканка… Форель он засолил сам, а три торта («Наполеон», «Пломбирный» и «Прага») заказал купить и привезти знакомому таксисту, с которым познакомился в октябре. Подарки для Олеси и её дочек он выбирал с большим волнением, вкладывая в них смысл и надежду…

Олеся, как только узнала, что Александр приехал на Рождество, как и обещал, разволновалась не на шутку. До праздника оставалось полтора дня, и хотя она очень надеялась и ждала, но боялась верить, что все сбудется. А теперь, некогда было мечтать и верить — надо было уже прямо жить в этом моменте!

Олеся достала все свои платья, брюки, пиджаки, все перемерила, и пришла к выводу, что ничего из её гардероба не достойно этого свершения. Вместе с дочками, она отправилась искать подходящее платье в торговом центре. Через четыре часа примерок и обсуждений, Олеся, румяная от духоты и волнения, смотрела на себя в большое зеркало примерочной. В нежно-голубом перламутровом платье с роскошной юбкой и ослепительным декольте Олеся выглядела, как голливудская актриса. Цена платья была тоже почти голливудская, но девочки хором поддержали маму в этом выборе, и большой глянцевый бумажный пакет с надписью фирменного магазина и веревочными ручками, почти касаясь пола, поплыл, раскачиваясь, в Олесиных руках. Ей казалось, что весь мир смотрит на этот пакет, что его видно прямо из космоса, такой большой и блестящий, пакет с её Мечтой…

И вот наступило 7 января.

Все готово, Александр с Мирославой и Дашкой ждут Олесю с дочками к 16 часам, в это время просыпается Дашка… Под макияжем не видно, какая сала бледная Олеся, поднимаясь по лестнице, которую знает уже наизусть. Могла ли она представить, разговаривая с лавочки с рыдающей девушкой на балконе, что, поднявшись к ней в квартиру, она здесь найдет вот это все — Мирославу, Дашку, Александра, Рождество…

Перед дверью Олеся остановилась, стараясь успокоиться. Дверь распахнулась — Александр открыл, не дожидаясь звонка. Смотрел ей прямо в глаза. Испуганно и радостно. Наверное, так он смотрел на свою маму, когда ждал её долго? Откуда такая мысль, удивилась на себя Олеся… Александр улыбнулся, и Олеся упала в его свитер с оленями, вдыхая запах счастья… Девочки вежливо улыбались, дожидаясь, пока мама вернется из объятий. Александр двумя руками подал каждой руку, с благодарностью вглядываясь в их сияющие лица.

Мирослава раскладывала на столе тарелки и приборы, расставляла блюда. Ананасы уже были нарезаны, апельсины почищены и выложены дольками, яблочный пирог с румяными косичками занимал центральное место.

— Шарлотку я сделал сам, — радостно гудел Александр, — бабушка на Рождество всегда шарлотку делала, и копеечку в неё кидала. Кому достанется копеечка, у того задуманное сбудется!

— А сколько копеечек ты в неё запек? — с подозрением наигранно прищурилась Олеся.

— Она тебя раскусила! — радостно засмеялась Мирослава, повиснув из-за спины на плечах Александра.

— Сколько?.. — Александр улыбнулся, словно раздвинул невидимые стены, которые все ещё отделяли их друг от друга. — Там… Семь копеек. Бабушка так делала. Чтобы всем досталось. На счастье…

Глава 2. Он здесь

Настя, дочь Олеси, быстро посчитала по головам:

— А почему семь? Нас тут шестеро, вместе с Дашкой!

— Да, почему семь?.. — эхом повторила Олеся, потеряв тут же мысль, что именно семь, и ошарашенно осматриваясь, поворачивая голову налево, направо, вверх, снова налево. В тот момент, когда Александр рассказывал про шарлотку, она вдруг увидела на стене летающие тени, и поняла, что в комнате идет снег… тут же запрокинула голову: дыра, что ли, в потолке?! И тут поняла, что потолок стал звёздным небом, и на нём светит Звезда, та самая, которая извещает, что Иисус родился… А в углу комнаты имитация хлева, а вот и волхвы с посохами! А вот кудрявая овечка, и коза с козленком… и Богородица с младенцем! Она понимала, что вся эта сказка тут не за полчаса появилась, что это профессиональные театральные декорации, и стоят они и денег, и времени.

— Кто же это делал, такую красоту? — почти шепотом спросила Олеся, в переливающейся гирляндами тишине.

— Это я сам делал. Я с детства люблю игрушки сам делать, а когда понял, что мы будем встречать Рождество вместе, решил, что все будет по-настоящему, — Александр сиял гордостью, что смог ошеломить своим мастерством.

Растерянная Олеся с трудом сдерживала шквал разных чувств. Помимо восторга и удивления, она чувствовала сильную тревогу, которую сама себе объяснить не могла.

— Девочки, все можно трогать, это все папье-маше!

— А снег? — все же спросила Олеся.

— Проектор! — Александр был очень доволен эффектом. Улыбаясь, он протянул руку, указывая за спину Олеси на маленький проектор, накрытый бумажным колпаком с пушистой кисточкой из новогоднего «дождика».

— Так почему — семь копеек?! Кто еще придет? — громко спросила Настя.

— Кто-то! — запальчиво ответила Мирослава, и все взгляды устремились на неё. Она прижала к себе румяную после сна Дашку, поцеловала её рыжие волосики, и передала её Олесе:

— Понянькай, ладно? Я на стол накрою, пока все горячее!

— Я помогу! — Настя с лучезарной улыбкой метнулась за Мирославой, выведывать тайну седьмого гостя, и за руку утащила сестру за собой.

— Олеся! — Александр взял её лицо в ладони. Сглотнул. Молча стояли и разглядывали друг друга.

— Это — правильное Рождество?

— Это… невероятное… Рождество… У меня нет слов, словно я в фильме снимаюсь, а не свою жизнь живу.

— А почему у тебя слезы-то в глазах? Я что-то не то сделал? — Александр продолжал удерживать лицо Олеси, пытаясь угадать, где она сейчас — с ним, или опять улетела в страшное прошлое?

— Потому что… мне надо переодеться, в праздничное платье… это во-первых, — Олеся, наконец, справилась с голосом, — а во-вторых… я просто не могу представить, как с таким человеком кто-то мог расстаться… и я боюсь… что ты теперь будешь сравнивать… меня… со своей женой… и может быть, разочаруешься… и я боюсь верить, что это мое Рождество! Вот…

Теперь Олеся смотрела ему в глаза спокойно, не сдерживая текущих по щекам слез.

Александр снял свои ладони с её головы, и двумя руками взял осторожно за ладонь:

— А давай, ты переоденешься в своё платье, праздничное, и войдешь в СВОЁ РОЖДЕСТВО, как ты мечтала. И клетчатый плед у меня тоже приготовлен, вот, смотри! Мы будем смотреть фильмы, укрывшись одним пледом. Нравится?

Бело-сине-красный широченный шарф был расстелен на спинке маленького дивана, который выдвигался вперёд, и на котором пару раз спала Олеся, когда Мирослава болела с высокой температурой. Диван был тот же, и все же совершенно другой, как будто из нового фильма…

— Пожалуйста, переоденься в праздничное платье! Я с утра не ел, очень хотел успеть все установить к твоему приходу. А теперь очень хочу поесть! — Он улыбнулся, крепкими белыми зубами, с щелочкой между передними, и, тихонько сжав своими ладонями, отпустил Олесину руку. Она вытерла пальцами щеки, улыбнулась радостно, кивнул, и молча вышла из комнаты. Когда дверь за ней закрылась, Александр шагнул к небольшой иконе, которая стояла на полке в том же углу, где он сделал рождественские декорации. Зажег свечку зажигалкой с длинным соплом, и молча застыл, вглядываясь в лики Богородицы и младенца.

— Пожалуйста… Будь здесь, Господи! Милостив буди мне, грешному! — едва слышно приговорил он, вдруг вспомнив эти слова из молитвы…

В его семье молилась открыто только бабушка. Родители много ездили по всему миру, то в Бангладеш, то в Японию, то в Египет… Они оба были врачи. Его воспитывала бабушка и сестра. Маму он не видел месяцами. Бабушка укладывала детей спать, закрывала дверь своей комнаты, в котором они проводили большую часть времени, и что-то тихо говорила. Однажды, ему захотелось узнать, с кем она говорит. Он босиком прокрался по коридору, и приоткрыл щель в её комнату. Бабушка стояла на коленях возле обеденного стола, на котором стояла толстая свеча в подсвечнике, а рядом — небольшая картина в металлическом обрамлении. Он испугался:

— Бабушка! Ты упала? Тебе больно? Не можешь встать?!

Бабушка перекрестилась, смеясь тихонько, не спеша поднялась, обняла его и повела его обратно в детскую:

— Не упала, родной мой, все хорошо, не переживай, Сашенька.

— С кем ты говорила сейчас? Там нет никого!

— Там нет никого из людей, это правда, но я говорила сейчас не с людьми, а с Богом.

— А где он?

— А везде ОН!

— Как это?!

— Вот так, где о нём подумают, там он и есть.

— А если в разных местах о нём подумают?

— Во всех местах сразу и будет.

— То есть как воздух, что ли?

— Да, точно, как воздух!

— И я дышу его?

— Да, родной, дышишь им!

— А ему это не больно? Когда его вдыхают и выдыхают?

— Нет, не больно, что ты! Он же и даёт нам и жизнь, и хлеб!

— А если я не хочу хлеб есть?

— Так и не ешь! Хлеб, это любая пища, и не только такая, которую ложкой едят.

— А какая ещё?

— Это — книги, например, умные книги.

— А музыка, тоже?

— Музыка тоже, да, как хлеб, даже как лекарство, хорошая музыка может вылечить, в войну люди голодные музыку слушали, и это из воодушевляло.

— Как это? Они принимали душ под музыку?

— Что-то вроде того, они становились бодрыми и смелыми, как после душа.

— А я могу поговорить с ним?

— Можешь, если сердцем его узришь!

— Сердцем? Так ведь сердце у меня внутри, и там темно!

— Ну вот ты когда спишь, в комнате темно, но ты ведь сны видишь? И утром мне рассказываешь.

— То есть он мне приснится?

— Может и приснится, а может без всякого образа ангела пришлет.

— Пришлет? В посылке?

— Нет, не в посылке. С неба пришлет.

— На парашюте, что ли?

— Ну да, примерно так, на парашюте. Ложись спать, завтра договором!

Саша залез под одеяло, зажмурился, и попытался представить, как ангел-парашютист спускается к нему прямо через окно. Саша приветственно помахал ему рукой:

— Я тут, прилетай! Только не перепутай, ко мне прилетай, а не к соседям!

А как же ангел поймет, в какое окно влетать? Надо завтра метку к стеклу приклеить, чтоб видно было издалека! Отражатель в виде смайлика — тогда сразу понятно, что вот сюда точно, здесь ждут!

— Саша…

Александр очнулся от воспоминаний, обернулся. Обомлел. Перед ним стояла переливающаяся в свете гирлянд Олеся, которую легко было спутать с феей из фантастической истории о полётах в другие миры.

— Оооо-гоооо! — удивленно воскликнул Александр, рассматривая поблескивающие кудри Олеси, спадающие на изящное декольте.

— Вот это да!!!! Это оно! Точно оно!

— Оно? Что, оно? — растерялась Олеся.

— Платье! Это платье! Я его тебе подарил на Рождество! Оно под елкой лежит, в коробке с голубой лентой! Представляешь? Я его тебе подарил, а ты в нём пришла! Разве такое бывает случайно? Это все знаки Вселенной!

— Знаки чего? — смутилась Олеся. Она подумала, что он, может, выпил уже?

— Знаки Рождества! — Александр не удержался и обнял Олесю, прижимая к груди.

— Это — настоящее Рождество, и Он точно здесь!

— Кто?! — Олеся слегка испугалась, что ей придется знакомится с кем-то, а она совершенно не планировала сегодня новых знакомых, хотела быть в кругу близких.

— Бог! Он здесь. Он меня слышит! Я узрел его сердцем! — и Александр снова прижал Олесю к груди.

— Ты так искренне веришь в Бога? — шепотом спросила Олеся.

— Знаешь, сегодня я не верю, сегодня я слышу Бога! — так же шепотом ответил Александр, и уткнулся в ароматные волосы Олеси…

***

Слушая рассказ Олеси про еë мечты, горести, обиды и неожиданные чудесные исполнения, я вдруг увидела такие важные невидимые связи, которые мне никогда не приходили в голову! После её рассказа про то, какой праздник устроил ей Александр, и как она плакала от страха, что это все он делает только потому, что принимает её за кого-то совсем другого, кем она точно никогда не сможет стать, например, его первую жену… я вдруг решила помириться с папой, с которым почти не общалась уже год, после зимней поездки в Ярославль. Почему-то я его неожиданно простила, словно Александр, по какой-то волшебной случайности именно из Ярославля, своим горячим сердцем искупил все грехи всех обидевших меня мужчин, и в том числе моего насмешливого и ехидного, порой до слез жалящего своим языком, и все равно родного, отца…

Глава 3. Самый счастливый

Дверь комнаты распахнулась, и сначала вошёл поднос с едой, а затем Мирослава, и дальше ещё два подноса, в руках Олесиных дочек. По лицам было видно, что тайна седьмого гостя раскрыта внутри этой троицы, лица были радостные и торжественные, а глаза — веселые и даже немножко хитрые, как и бывает у счастливых людей, которые тщетно стараются скрыть своё счастье.

Стол быстро накрыли шесть проворных девичьих рук, и Александр понял, что Олеся принесла с собой столько еды, что им придется тут праздновать три дня или неделю. Или всю жизнь…

— Вот это да! Пир на весь мир! Девочки, дорогие, зачем же вы столько наготовили, я ведь сказал, что для каждого будет любимое блюдо! И любимый торт! Как мы это съедим все?!

— Так нас же семеро! Справимся! — рассмеялась Настена.

— А, кстати, почему ты своего парня не взяла с собой? Точно знаю, что он есть! — Александр лукаво подмигнул.

— Нууууу… мысль такая была… ещё не поздно, я могу позвонить, он сразу прилетит! — глаза Насти сверкнули, она повернулась к Олесе.

— Мам? Ты как?

— Солнце мое, я всегда за! Конечно, звони Мише! — Олеся лучезарно улыбнулась, и с благодарностью прижалась к плечу Александра. Он расхохотался, как ребенок, что угадал её желание. Семейное Рождество!

— Тоже Миша?! — вскинулась радостно Мирослава.

— В смысле — «тоже»? А у кого ещё Миша? У тебя есть парень?! — удивилась Олеся. Она думала, что знает про Мирославу все-все-все. Но, кажется, она ошибалась?

— Тоже, потому что мой… жених! Миша… скоро к нам присоединиться. У него сегодня дежурство… в роддоме.

Мирослава замолчала и обвела всех взглядом. Потом посмотрела в глаза Олесе.

— Прости, я от тебя это скрывала. Я не могла разобраться, это все по-настоящему, или я просто кинулась в объятия того, кто оказался рядом. Я проверяла, и себя, его. И он все выдержал. Он меня понял. И я теперь чувствую, что хочу с ним, дальше. Долго. Самое главное… он Дашку называет «моя рыжуха»! Вот это, самое главное!

Александр залюбовался племянницей, нежно провёл ладонью по её голове:

— Миша надежный, мне очень понравился.

— Как?! И ты знал?! И мне ни слова?! — Олеся искренне расстроилась. — Чем же я вам так насолила, что именно от меня — все скрыли? Все самое хорошее?!

— Олеся! Что ты, такое говоришь? Это же… как снег, понимаешь? Оно тает, пачкается, если много людей по нему ходит! И получается слякоть, серая такая, скользкая, и становится потом льдом. А если просто молча смотреть, тогда, красиво все, чисто, как свадебное платье! Понимаешь? — Мирослава спешила объяснить, почему хранила в тайне свои новые отношения, она очень боялась потерять дружбу Олеси. Но ещё больше она боялась потерять дружбу и любовь Михаила, того самого доктора, который дежурил в день рождения Дашки.

Олеся растерянно сглотнула, засунула в рот дольку апельсина, стала жевать. Все смотрели на нее. Кажется, знали все, кроме неё?.. И вдруг… она вспомнила!!!

— А знаешь… Я ведь это знала раньше тебя! Да! Он же… пришел ко мне, сам, и спрашивал про тебя. И я тогда уже знала, что все у вас получится. Но я не сказала тебе, чтобы… чтобы снег был чистый, как ты это называешь, чтобы чужих следов на нём не было. Вот ведь как! Я скрыла от тебя, а ты — скрыла от меня!

Олеся виновато улыбнулась, и протянула руки к плечам Мирославы.

— Дай обниму! Вот так Рождество! Чудеса настоящие! Все желания исполняются!

Мирослава тут же кинулась к Олесе крепко прижала её к себе :

— Ты такая… классная!!! Рядом с тобой все исполняется!!!

В дверь позвонили.

— Я открою! — рванулась Настя, — это МОЙ МИША!

— Думаешь? А вдруг мой? — подхватилась Мирослава.

— Не, у твоего смена только через полтора часа закончится, это точно мой!

Все расхохотались, и это был и объединяющий смех, и одновременно разделяющий, снимающий и завесу тайных претензий, и будущие нескромные вопросы. В этот момент произошло невидимое глазами высвобождение, расслабление множества страхов и надежд, которые переполняли каждого в этой комнате, и осознание, что у каждого СВОЁ Счастье, СВОЁ Рождество, хотя все они в этот момент вместе, но каждый — со своими переживаниями…

Пришел, действительно, Настин парень, Миша. Высокий, на голову выше Александра. Сероглазый, с густой шапкой русых волнистых волос и длинными тонкими пальцами, в спортивном черно-бело-красном костюме «Каппа» и кожаной косухе с множеством ремешков и металлических звёздочек. В руках он держал мотоциклетный шлем, раскрашенный под голову дракона.

— Здрасьть! Я Миша! — протянул он руку Александру. Голос у него был неожиданно низкий, для его длинного худощавого тела. Он сразу понравился Александру, и тот с удовольствием пожал тонкую длинную ладонь, переглянулся с Олесей, и констатировал:

— А я — Александр, самый счастливый человек на свете! Наконец-то еще один мужчина в нашем девичьем царстве! Надеюсь, ты голодный?

— Ужасно голодный! — заулыбался Миша, и сразу стало светлее раз в десять.

— Вот и отлично! Поможешь мне справиться с запасами провизии! А то девчонки решили меня закормить, своими разносолами!

Все задвигались, заговорили почти одновременно, словно кто-то нажал на кнопку, и снял фильм с паузы. Олеся расспрашивала Мирославу про доктора Михаила, Настя повела своего Мишу мыть руки, Александр понёс Дашку в комнату менять памперс.

А старшая дочка Олеси, Арина, отошла к окну, отодвинула переливающуюся тюль-гирлянду, и, улыбаясь, смотрела во двор, на возню одетых в зимние комбинезоны малышей, которые, удерживаемые за капюшоны своими мамами, пытались пластмассовыми лопатками копать снег… такие они счастливые! Нет у них ни финансовых проблем, ни моральных, ни переживаний о карьере, ни сожалений о сказанных ни к месту жестоких откровений, ни разочарования в любви… Они крепко спят и с удовольствием уминают сладкую кашу, и доставшийся от сына двоюродного брата маминой подруги комбинезон вполне им нравится, потому что тёплый и не промокает, а какой он фирмы — это совершенно не важно… и ещё не важно, лётчиком или футболистом, а может быть флейтистом, станет этот румяный карапуз с соплями на верхней губе — он такой счастливый, с этой своей пластмассовой лопаткой, в сапожках, переданных через шестые руки, которые до него носили три девчонки и два мальчишки… для него этот цветной домик с горкой на детской площадке — это целый космос, и никакая пирамида Маслоу не может сравниться с его непосредственным интересом к жизни прямо сейчас, в этот самый момент, в этот волшебный Рождественский вечер!

Скоро и у неё, Арины, будет такой карапузик. Она уже знает, что будет мальчик, хотя на УЗИ ещё не видно. А сердцу — видно. И назовет она сегодня Антошкой. Но об этом пока никто не знает, даже её муж Витька, который сейчас служит. Они успели расписаться перед тем, как он ушёл осенью на срочную службу, после окончания колледжа. Никто не знает, что на этом Рождестве, на самом деле, на одного счастливого человека больше…

Глава 4. Быть или казаться?

— О чем ты думаешь? — спросил шепотом Александр, касаясь губами Олесиного виска.

— А ты хочешь знать?

— Очень хочу.

— Тогда… слушай. Я думаю про то, что я живу в Санкт-Петербурге. У меня тут дом, дети, работа, мои беременные женщины. Отец, какой уж есть. Друзья. Каждый сантиметр родной. А ты… живешь в Ярославле. У тебя там дом, работа, родственники, друзья. И я тебя жду… когда ты приедешь… А когда ты приезжаешь, я со страхом жду, что ты скоро уедешь. В общем, ты еще не уехал, а я уже снова жду, когда ты приедешь. И я не знаю, когда же, на самом деле, я с тобой? Когда жду и мечтаю о встрече, или когда мы встретились, а я уже боюсь, что скоро снова придется ждать… Весь день меня это мучает. Сначала я даже не могла понять: почему мне так тревожно, ведь все исполнилось именно так, как я мечтала! И даже ещё лучше! Но мне заранее страшно, что это будет только красивым Рождеством, а дальше… А что будет дальше?

Олеся, сидя в объятьях Александра под клетчатым пледом, запрокинула голову, подняв лицо близко к Алекандру. Он спокойно поцеловал её губы, задержался, прежде чем оторваться, и Олеся улыбнулась от этого. Стало легче. Стало радостно.

— Я это все чувствую. И понимаю, о чем ты говоришь. Я ехал обратно в Питер в том момент, когда ещё мы гуляли по осеннему парку. Я тоже очень боюсь этих расставания. И я не расставался с тобой. Я уезжаю с тобой в сердце. Обнимаю тебя, когда засыпаю. А когда просыпаюсь, то целую твои плечи, нюхаю волосы, прижимаюсь щекой к твоим лопаткам. Уходя на работу, я целую твои глаза, и говорю, что буду скучать весь день. А на работе я жду свободной минуты, чтобы позвонить тебе, или написать несколько строчек. Я радуюсь как ребенок, когда ты сразу берешь трубку или отвечаешь смайликом. А вечером, я рассматриваю город, по дороге домой, и рассказывают тебе, что это за церковь, в каком году построили в городе ТЮЗ, и как начинался Волковский театр. Я горжусь моим городом. И я точно знаю, что ты гордишься Питером, и я тоже обожаю его. Я ничего не боюсь менять в своей жизни, но я боюсь сделать что-то ненужное. Много раз в жизни я делал что-то ради того, чтобы заслужить чье-то одобрение. А потом я обнаруживал, что уже нет меня, что я растворился, потерялся, угождая другим. Поэтому, я теперь даю себе Время. Побыть. А ты? Даешь себе Время? Просто наслаждаться тем, как оно есть?

Олеся закрыла глаза, обняла Александра и затихла, слушая его дыхание и своё, которые слились в одном ритме, словно они оба уснули в один момент, и теперь сладко сопели, обнявшись…

— Слушай, — Олеся вынырнула из объятий Александра, — ты сейчас такую важную вещь сказал… Про то, что когда становишься удобным, то это вообще уже и не ты вовсе. Я сейчас поняла, что мои беды все из-за этого! Я всегда удобной старалась быть, чтоб не потерять. Именно потому и теряла!!! Потому что, уступала, уступала, сглатывала обиды, прятала слезы, надеялась, что оценят, а потом уже просто ничего не хотелось, просто исчезала и радость, и надежда, и все становилось чужим, ненужным, и словно сон дурацкий смотришь, и ждешь, когда уже проснешься…

— Хорошо, что ты сейчас это говоришь. Это даёт мне надежду, что мне ты не станешь угождать, а будешь собой. Самое дорогое — это Время, и если ты живешь в какой-то роли, обманывая и себя, и других, то когда же ты собираешься жить по-настоящему?

— А я и не знаю, какая я настоящая. Мне казалось раньше, что если я все отдаю, то и мне отдадут. И если я уступаю, то и мне уступят. И если я простила, то и мне простят! А теперь, я не понимаю. Это правда я такая добрая, или я просто слабая? И меня любят за что? Что я свои дела отложу, а чужие сделаю, за это? Или за то, что я могу то, что другие не могут? А вдруг у меня не получится, тогда — меня уже не будут любить? — Олеся почти выкрикнула, слезы выступили на глазах.

Александр обнял её голову и стал тихо целовать в губы. Олеся замолчала…

Засыпая на плече Александра, том самом, о котором так долго мечтала, и уже и не верила и не надеялась, Олеся вспоминала, сколько раз она предавала себя, надеясь заслужить чью-то похвалу. Вспоминать было больно, она поежилась, и прижалась покрепче к свитеру с оленями.

Вот ведь как, она всю жизнь так старалась заслужить любовь, а теперь вспоминает об этих моментах с ненавистью к себе. Вспомнилось, ни к месту совсем, как в детдоме она отдала альбом любимых марок, обменяла на стеклянный шарик, чтобы не расстраивать подружку. А та обменяла эти марки на другой день на новенький телефон мобильный у мальчика, которому дядя приносил новую технику в детдом. Скорее всего, на продажу и приносил, но мальчик хотел эти марки. Очень старые, достались они Олесе от мамы, а та говорила, что эти марки её дедушка собирал! Сама-то Олеся не отдала бы их ни за смартфон, ни за мерседес. Она подружку пожалела, та прямо плакала, просила… Дедушкины! Вот что жалко. Противно так вспоминать…

«Надо поспать, — думала Олеся, — а то по музеям будет тяжело ходить, невыспавшись… в театр Мариинский ещё наверное пойдем, если получится билеты достать…»

Но воспоминания будоражили её ум, как назло, подсовывая нелепые и трогательные моменты, когда она старалась быть хорошей, приятной, удобной, послушной, и все время был одинаковый, совершенно одинаковый конец! Ситуации были очень разные, люди были разные, а конец — одинаковый!

А какая она, Олеся, на самом деле? Быть настоящей — это как? Что на самом деле она делала от всего сердца, а что — для других, чтобы понравиться, чтобы привязать к себе? За похвалу, за звание «правильной», «нормальной», или даже «лучшей», «незаменимой»?

Дети — это вот настоящее желание Олеси. И медицина! А самое настоящее — это её нынешняя деятельность в качестве доулы. Как она это любит!

А что, если делать только то, что хочется? Можно ли заработать достаточно денег, если делать только то, что хочется? И можно ли стать счастливой, если общаться только с теми, кто нравится?

А может, надо просто полюбить то, что ты уже делаешь? И принять в сердце тех, кто рядом? Родственников, соседей, коллег — даже если они не такие уж приятные? Наверное, если при этом оставаться собой настоящей, то — можно. Тогда, надо найти, в чем она, Олеся, настоящая, а в чем — просто как будто надела плащ, как невидимка, чтобы с другими не спорить, не ссориться, не вступать в конфликты. Не потерять отношения… Надо над этим подумать… Когда уедет Александр…

А что, если он не уедет? Какая тогда станет жизнь? Может, как раз и станет она настоящей, если они будут вместе все время, каждый вечер, а не раз в три месяца?..

Вот об этом хочется подумать прямо сейчас, но ещё сильнее хочется спать…

Глава 5. Должен, надо, хочу

Звонок в дверь разбудил всех, кроме Дашки. Это Миша, жених Мирославы, наконец, закончил дежурство. Его ждали часам к девяти вечера, но он написал, что трудные роды. Поэтому, отложили продолжение празднования Рождества на утро. Вечером, от эмоционального возбуждения, радости встречи и в целом от долгого ожидания, ужинали с невероятным энтузиазмом, и после горячего и салатов места в животах для тортов и пирогов уже не осталось. Зато, ароматный чай пришлось заваривать в литровом чайнике пять раз, такой оказался вкусный!

На большом экране в полстены включили фильм с бесконечным количеством серий, с расчётом что кто не спит, тот и смотрит, и все расположились по доступным сидяче-лежачим местам. К счастью, в комнате Мирославы хватало и мебели, и всяких подушек и подушечек. Олеся с Александром на диванчике, Настена с Мишей-мотоциклистом расположились на полу, на надувном матрасе, Мирослава на кровати, Арина в кресле.

Дашка спала в своей кроватке, на удивление спокойно. Если только она начинала крехтеть и хныкать, Александр подскакивал, как пожарный, и кидался переодевать мокрый памперс, или поить водой из бутылочки, причем Мирослава не успевала даже проснуться, так быстро он это делал. Олеся это все подмечала, и думала: «Вот есть на свете эти мужчины, которые детей любят! Не только в моих фантазиях, на самом деле они есть!» При этом она делала вид, что спит, чтобы не смущать Александра…

Звонок в дверь повторился, но вставать никому не хотелось. Дверь пошел открывать Миша, и никто не подумал о том, какой это может иметь эффект. Слышно было, как щелкнули замки, потянуло сквозняком из подъезда.

— Привет!

— Привет! Ты кто?

— Я — Миша!

— Да? Интересно. А я тогда кто?

— Думаю, ты тоже Миша.

— Вот как? То есть ты обо мне знаешь?

— Конечно!

— И кем ты приходишься моей невесте?

— Не знаю, я в этом не разбираюсь! — усмехнулся, поняв сюжет, Михаил. В дверях стоял молодой мужчина с красиво постриженной бородой и бакенбардами, уложенными волосами, без шапки, в пальто и широком белом шарфе, перекинутом одним концом через правое плечо, а другим свисающим вдоль борта пальто. Его тёмно-каштановые глаза впились в Мишу снизу вверх. Миша понял, что его принимают за соперника, что Мирослава не предупредила, что гостей больше, чем планировалось.

— Ты это, расслабься, я тут со своей невестой, с Настей. Проходи, располагайся, мы тут спим все, до ночи кино смотрели и трындели, тебя все ждали.

Напряженное лицо доктора Михаила распалось в улыбку, он протянул тезке Михаилу руку:

— Понял! Будем знакомы! Михаил, хирург-гинеколог.

— Я знаю, ты Дашкин «папа»!

— Точно! Вот так теперь и буду представляться! — Михаил-хирург сверкнул гордой улыбкой, снял сперва обувь, потом пальто. Михаил-мотоциклист это отметил, спросил:

— А удобно так?

— Так ведь, на обуви больше всего грязи! Поэтому, сначала надо снять обувь!

— Надо… Интересно. Я просто вытираю. А снимаю, когда уже разделся сверху. Это, наверное, медицинские привычки? Что вот так «надо».

— Наверное, — доктор пожал плечами. — А какие у тебя привычки?

— У меня для обуви целый шкаф всякого, для меня обувь — это красиво и надёжно.

Он махнул рукой в сторону своих кожаных мотоциклетных сапог на меху. Сапоги, действительно, выглядели красивыми и надёжными. С пряжками, клепками, они притягивали взгляд.

— Ого! Так это твой железный конь под лестницей стоит?

— Мой! Красава, правда?

— Зачетный!

— Что вы застряли тут, я не понимаю? — вышла из комнаты завернувшаяся спросонья в покрывало Настя.

— Конференцию устроили! Давайте за стол, я сейчас кофе сварю.

Мужчины разошлись в разные двери — доктор в ванную, мыть руки, а юноша в кухню, помогать Насте варить кофе.

В это время Олеся обняла Александра, который только что сменил Дашке памперс и отдал её в руке Мирославе, чтобы покормила. Олеся шепотом спросила:

— Тебе, правда, хочется это делать? Или просто — надо, и ты делаешь?

— Хочешь или надо… Даже не знаю, что сказать тебе на это. Я это хочу, потому что это надо, я люблю делать то, что нужно делать.

— Но некоторые не любят ухаживать за детьми, хотя и делают это, пока их растят.

— Никогда об этом не думал. Я, сколько помню себя, с удовольствием делаю все, что я должен сделать.

— А что ты должен?

— Нууууу… Например, получить образование. Выбрать профессию, и стать в ней мастером. Стать больше, чем просто выпускником института. Создать что-то новое, полезное. Стать руководителем. Управлять людьми так, чтобы им хотелось делать то, что они должны делать. Чтобы они с удовольствием ходили на работу, и реализовались, раскрылись в своей профессии, в выбранной нише. Чтобы они гордились тем, что они делают.

— Интересно! У тебя хочу, нужно и должен — все в одной и той же точке.

— А у тебя? Ты делаешь то, что делать не хочешь?

— Иногда, приходится. Но в основном, я делаю то, о чем мечтала, если говорить именно о работе.

— А дома? Ты готовишь еду, потому что нужно, или потому что хочется?

— Иногда не хочется готовить, а надо.

— А почему то хочется, то не хочется?

— Ну, устала если, то не хочется.

— Так надо тогда сперва отдохнуть! И тогда, захочется.

— А кто приготовит еду, пока я отдохну?

— Нуууу… например, Настя!

— А Насте надо сделать уроки! Много уроков! И поспать успеть! И погулять, и в кино с подружкой сходить, и с Мишей на каток!

— А тебе — не надо? На каток, в кино с подружкой и погулять?

— Мне тоже надо, но я же мама, я и должна…

— Ты должна, была, когда Настя в пеленках лежала. А теперь, ты должна научиться делить обязанности. Если ты будешь все время усталая, и все равно будешь делать, то жить станет не вкусно.

— Бывает такое, когда не высплюсь несколько дней…

— И вот это ты, действительно, должна — выспаться! И погулять.

— Я не привыкла так думать. Мне кажется, что все должна сделать я, пока Настя не закончит образование.

— Ну, домашние дела тоже часть образования. И как я вижу, Настя прекрасно справляется! Слышишь, как пахнет кофе?

— Слышу! Она все умеет, просто времени мало.

— Времени у всех одинаково, 24 часа в сутках. Просто надо понять, что если ты делаешь что-то усталая, то ты будешь это все ненавидеть. Значит, прежде всего ты должна саму себя привести в порядок, наполниться, чтобы все делать с удовольствием!

— Это очень мудрый подход, мне никто раньше такого не говорил. Я когда устаю, я чувствую себя виноватой, что не могу сделать то, что нужно сделать.

— Это глупо! Просто надо отдохнуть, и само тогда все в руках горит!