Бесплатный фрагмент - Домохранители

«ДОМОХРАНИТЕЛИ»

Это история о семье, дружбе и о волшебстве, которое прячется под кроватью.

Аннотация: Каникулы в деревне превращаются в невероятное приключение, когда Федя и Ксю обнаруживают, что в старом бабушкином доме живут настоящие монстры — добрые, смешные и очень голодные. Но идиллии угрожает двойная опасность: застройщик, мечтающий снести дом, и древний грозный монстр Безликий, таящий обиду в сердце. Чтобы спасти родное гнездо, детям предстоит не только поверить в чудо, но и объединить всех обитателей дома в одну команду.

2026

Пролог. Сказка на ночь

Деревня спала, но не тем сладким, безмятежным сном из рекламы, а тяжелым, влажным забвением под одеялом летнего ливня. Дождь стучал по жестяным крышам стареньких домов, как нетерпеливые пальцы, и смывал в чёрные канавы последние краски солнечного настроения. Вспышка молнии на мгновение выхватывала из темноты покосившийся забор, лужи на разбитой дороге, одинокую скамейку у пруда, и снова погружала всё в густую, бархатную тьму. Гром ворчал где-то за лесом, нехотя перекатываясь по спинам холмов.

Словно следуя за невидимой нитью, дождь стекал к одному-единственному дому на окраине. Дому, который притягивал к себе взгляды всех, кто когда-либо проходил мимо. Двухэтажный, резные ставни, похожие на морщины вокруг глаз, и труба, из которой даже в такую погоду вился тонкий, едва уловимый дымок. Он пах старым деревом, яблоками в подвале и памятью. Множеством маленьких, теплых воспоминаний, которые, казалось, пропитали каждую доску.

А на втором этаже, в комнате под самой крышей, было светло, и пахло не памятью, а воском от свечей и детским азартом. В камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены пляшущих оранжевых великанов. Между двух кроватей, на лоскутном одеяле, сидели трое детей, ослепляя друг друга лучами фонариков. Вика, строгая четырнадцатилетняя командирша, её сестрёнка Ника с двумя вечно растрёпанными хвостиками, и их двоюродный брат Вася, который впивался в край одеяла так, будто от этого зависела его жизнь.

И был с ними ещё один. Он не отбрасывал тени, потому что сам был частью тени, вылезшей из-под кровати и принявшей удобную для беседы форму. Дети видели лишь смутный силуэт, но им этого было более чем достаточно.

— И тогда из темноты, — голос у силуэта был низким, бархатисто-зловещим, таким, каким говорят о самых страшных тайнах вселенной, — раздался тихий скрежет…

Зелёная Рука (ибо это был он) сделал паузу, наслаждаясь всеобщей полной тишиной. Вася вжался в плечо Ники.

— …скрежет становился всё громче и громче! Он подползал все ближе… и ближе…

В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как за окном с ветки упала тяжелая капля. И тогда Рука взметнулась вверх, изобразив нечто огромное и ушастое.

— И тут он прыгнул! Этот огромный, ушастый… КОМАР! Да-да! Но он не смог улететь, потому что наелся досыта и стал слишком тяжёлым! И тогда я его — хрясь! — тапком! А он мне — бзззыыынь!

Он развёл «ладони» в стороны, изображая взрыв. Дети засмеялись. Вася, утирая слезу от радости, вдруг притих. Его взгляд, полный ещё не растаявшего веселья, упёрся в тёмный силуэт. Что-то щёлкнуло в его детской, дотошной голове.

« — Эту историю я слышал уже сто раз», — сказал Вася, и в его голосе зазвучала подозрительность профессионального критика. — И концовка там в прошлый раз была другая. Страшная. А у тебя есть история не придуманная? Настоящая?

Зелёная Рука замер. Он мог, конечно, рассказать про паука в ванной размером с тапок, но это была байка для начинающих. Или про то, как Пиковая Дама заставила его отскребать варенье с потолка целую неделю — но это было скорее постыдным. Дети ждали подлинного ужаса. А подлинный ужас, как и настоящее счастье, всегда один.

Он вздохнул — звук, похожий на шелест высохших листьев.

— Есть. Одна. Самый страшный кошмар, что стучался в эти стены. История о том, как я спас этот дом. От одного… коварного злодея.

— Точно ты спас? — Вася прищурился.

— Ну, ладно-ладно, вернее, как мы его спасли, — сдался Рука, — Я и мои друзья-монстры. Ну, хорошо-хорошо… и ваши родители тоже… Тогда, они были совсем юными…

« — Только предупреждаю сразу», — сказала Зелёная Рука, устраиваясь поудобнее — История долгая. Буду останавливаться. И не усните раньше времени, а то я обижусь и не расскажу самую страшную часть.

— А она правда страшная? — спросила Ника.

— Правда, — серьёзно кивнул Рука. — Там даже я плакал. Ну, почти.

Он придвинулся ближе, и тёплый свет огня скользнул по его… ну, скажем так, запястью. Оно было цвета мха после дождя, и на нём виднелась царапина — память о Великой Вареньевой Войне.

— Всё началось с одного визита. Приезда человека, который был уверен, что за деньги можно купить всё что угодно. Даже чужую память. Даже чужой дом.

И Рука начал рассказ. И пока он говорил, комната вокруг детей растворилась, сменившись ясным, пронзительно-золотым утром. Таким, каким оно было много лет назад.

Солнце в тот день было на редкость наглым и ярким. Оно ярко освещало пыльную деревенскую улицу, выбеленные стены домов, кур, лениво роющихся в пыли. И было в этой идиллии что-то фальшивое, будто сама природа затаила дыхание в ожидании беды.

Беда приехала на колёсах. Большой, глянцевый, в цвета воронова крыла внедорожник медленно, словно брезгуя, плыл по проселочной дороге. Он выглядел здесь чужеродным существом, инопланетным кораблём, заблудившимся во времени. Он остановился у калитки того самого дома, и безмолвие после заглохшего двигателя стало вдруг оглушительным.

Из машины вышел Роман Романович Гольдштейн. Костюм сидел на нём так идеально, будто вырос вместе с ним из земли, а не был сшит портным. Усы уложены с геометрической точностью. В руке — кожаный саквояж, дорогой и неприступный. Он окинул взглядом палисадник, дом, старый сарай, и на его лице промелькнуло что-то среднее между снисхождением и легкой тошнотой. Поправив кончики усов, он уверенной походкой, отмеряющей шаги будущих миллионов, направился к двери и постучал — твёрдо, настойчиво, как стучат в кабинет к подчинённому.

«О, как же он ошибался, — мысленно усмехнулась Зелёная Рука, наблюдая тогда за ним из-за занавески. — Думал, его деньги откроют любую дверь. Он не знал, что наши двери открываются совсем другими ключами.

Дверь отворилась, и в проёме возникла Вера Семёновна. Невысокая, в простом платье, с седыми волосами, убранными в пучок. Но в её осанке, в спокойном взгляде была такая непоколебимая твердыня, что Гольдштейн на мгновение инстинктивно выпрямился.

— У меня очень вкусное малиновое варенье есть, — сказала бабушка, и её голос звучал как продолжение утреннего тепла. — Может, хотите чай с вареньем?

— Благодарю, нет. Я ненадолго, — отрезал Гольдштейн, переступив порог.

Гостиная встретила его шкафами-великанами, старинными книгами, семейными фотографиями в рамочках, выцветшими коврами и тишиной, которая не была пустотой — она была наполнена жизнью, уже прожитой.

Гольдштейн окинул комнату оценивающим взглядом аукциониста. Он уже видел здесь не диван с протёртой обивкой, а квадратные метры, не книжные полки, а несущую стену. Сделав уверенный шаг вперёд, он внезапно почувствовал, как нога его, одетая в блестящий дорогой ботинок, предательски скользнула. Мир опрокинулся. С глухим, мягким (и оттого особенно унизительным) звуком Роман Романович Гольдштейн растянулся на полу, успев лишь мельтеша руками, как перевёрнутый жук.

Боль в локте и колене смешалась с яростью. Что это было? Он, не поднимаясь, заглянул под ближайшее кресло, пытаясь найти виновника — камень, игрушку.

Из темноты под креслом на него смотрели два огромных, светящихся алым углем глаза. Не моргая. Просто смотрели. В них не было ни злобы, ни страсти — только бездонное, древнее любопытство. Кровь застыла в жилах у Гольдштейна. Он быстро моргнул, протёр глаза ладонью, затем снова заглянул.

Темнота. Пустота. И лишь небольшая лужица чего-то влажного и блестящего, медленно впитывающаяся в половицу.

Сердце колотилось где-то в горле. Он отполз, поднялся, отряхнул дорогой костюм, на котором уже красовалось пятно непонятного происхождения.

— Вы знаете, я, пожалуй, всё же воспользуюсь вашим предложением, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — На кухне будет… удобнее.

На кухне всё было по-другому. Там пахло свежезаваренным чаем, тёплой выпечкой и тем самым малиновым вареньем, которое стояло в центре стола, как главный аргумент в споре. Солнечный зайчик играл на крышке банки, и это почему-то раздражало Гольдштейна не меньше, чем красные глаза под креслом.

Он изложил своё предложение. Голос его звучал плавно и убедительно, как диктор в рекламном ролике. Деревня умирает. Будущее — за проектами. Спортивные школы, цифровые технологии… Он щёлкнул замками портфеля, и на стол легла пачка документов и плотный, туго набитый конверт. Деньги. Много денег. Они лежали на столе немым укором всем этим дурацким воспоминаниям и старым книгам.

Вера Семёновна посмотрела на конверт, потом на него. В её взгляде не было ни жадности, ни страха. Была лишь лёгкая, почти научная печаль, как при виде человека, который упорно называет синее — красным.

— Дом не продаётся, Роман Романович. А коттеджи — вон за лесом стройте, там места много», — сказала она тихо. — Этот дом — не недвижимость. Это память. Он не продаётся.

Она протянула ему кружку чая и варенье. Жест был так естественен, так далёк от их разговора, что Гольдштейн на секунду опешил. Потом снисходительно усмехнулся.

— Сказки кончились, Вера Семёновна. Настало время взрослых решений.

Он встал, чтобы эффектно удалиться, дать ей прочувствовать всю тяжесть его ухода. И в этот момент раздался звук. Громкий, липкий, отвратительно звук отлипающей от поверхности жвачки. Его новые брюки, только что отглаженные, намертво прилипли к сиденью стула.

Последующее происходило как в дурном сне. Неловкий рывок, предательский, раздирающий душу хруст ткани — и на безупречном материале брюк появилась огромная, только что порванная дыры.

Лицо Гольдштейна из розового стало багровым, потом землисто-серым. В глазах бушевал ураган из ярости, унижения и животного, неосознанного страха перед этим местом, где законы его мира переставали работать.

— Я дам вам два дня на размышления, — прошипел он, прикрывая портфелем позор. — Потом я буду разговаривать с вами по-плохому.

И он выбежал, неловко семеня, с клочьями дорогой ткани, болтающимися на колене. Вера Семёновна не стала его провожать взглядом. Она подошла к окну, за которым удалялся глянцевый внедорожник, и тронула пальцем банку с вареньем. Крышка была вылизана до блеска.

— Ну что, наглец, доволен? — тихо спросила она пустой кухне.

Из-под стола донеслось довольное, чавкающее урчание. А на полу, рядом с ножкой стула, где только что сидел Гольдштейн, мирно лежала аккуратно снятая жевательная резинка.

— И тогда, — голос Зелёной Руки в детской снова стал зловещим, — он пообещал вернуться. И мы знали — он сдержит слово. Потому что люди, которые верят только в деньги, всегда возвращаются за тем, что не смогли купить с первого раза. А самое страшное было впереди. Потому что в тот момент в доме, кроме нас, уже спали двое других. Двое, кто ещё не знал, что чудеса — не выдумка. И что самое большое чудо иногда начинается с самого ужасного кошмара… под собственной кроватью.

Рука замолк. Огонь в камине треснул, выбросив охапку искр. Вася, Вика и Ника не дышали, заворожённые. За окном дождь, давно стихший, снова принялся стучать. На этот раз его стук звучал как предостережение. Или как начало долгой, очень важной истории.

Глава 1. Дорога в деревню

В детской под самой крышей повисла тишина, густая и сладкая, как только что остывший кисель. Искры в камине улеглись, превратившись в рубиновые угольки. Вика и Ника ещё тихо похихикивали, представляя важного господина с дырой на штанах. А Вася смотрел на Зелёную Руку с таким обожанием, в котором смешались восторг перед супергероем и научный интерес биолога, впервые увидевшего динозавра.

— Круто! — выдохнул он наконец. — Так ты сразу понял, что он плохой?

Рука заерзал на месте, явно польщённый таким вниманием к своей персоне.

— Монстры, дружок, фальшь чувствуют за версту. Она пахнет… как перестоявшийся бульон и дешёвый одеколон. А я уже тогда, пока он усы поправлял, подложил ему сюрприз под булочки. — Он многозначительно пошевелил «пальцами».

Молчание в комнате снова стало задумчивым. Вася уставился в огонь, и его брови, светлые и редкие, сошлись в одну заинтересованную линию. Мысль, зреющая в его голове, была слишком важной, чтобы вот так вот взять и высказать её сразу в лицо Зеленой Руке.

— А где в этой истории мой папа? — спросил он наконец, и голос его прозвучал неуверенно. — Он ведь там же был?

— А наша мама? — тут же подхватила Вика, как будто только и ждала этого вопроса.

Зелёная Рука замер. Он смотрел на эти три пары глаз, широко раскрытых и полных абсолютного доверия, и что-то внутри него, твёрдое и колючее, как скорлупа ореха, размягчилось и растаяло. Ох уж эти дети. От них, как от сквозняка в старом доме, никуда не спрячешься.

— Ладно-ладно, — сдался он, и голос его стал тише, теплее. — От вас ничего не утаишь. Ваши родители были там. Они и были главными героями. Просто тогда… они были совсем другими. Совсем юными.

Он замолк, погружаясь в ворох воспоминаний. Они были не такими чёткими, как картинки в книге, а скорее похожими на сны — яркими пятнами запахов, звуков и чувств. Дети, затаив дыхание, ждали. Огонь в камине снова потрескивал, будто подбрасывая в него дров для следующей истории.

— Вася, — начал Рука, обращаясь к мальчику, — твой папа был… ну, примерно с тебя ростом. Но глаза у него были такие же, как сейчас у тебя: всё видящие и всё понимающие больше, чем кажется. А ваша мама, девчонки… — он повернулся к сёстрам, — Она была абсолютно другой. Не то что сейчас. Она была… бурей в розовых кроссовках. И оба они тогда даже не подозревали, что их ждёт.

И пока дети в доме пытались представить своих родителей детьми, сама история, словно повинуясь щелчку невидимого проектора, отмотала время назад. Не в дождливую ночь и не в солнечное утро визита Гольдштейна, а в обычный городской день, в многоэтажку на окраине спального района большого города.

Комната Ксю напоминала место преступления после нашествия стихийного бедствия под названием «выбор образа». Весь пол был усеян одеждой: чёрные кожаные штаны боролись за место под солнцем с бархатными платьями, а майки с кричащими принтами образовали подобие абстрактной картины под названием «Отчаяние подростка». На стенах, как идолы в маленьком храме, красовались плакаты с усатыми и нахальными лицами поп-звёзд. В центре этого хаоса, на кровати, возлежала сама жрица — четырнадцатилетняя Ксю. В руках у неё был телефон на селфи-палке, а на экране — лицо подруги, искажённое скептицизмом.

— Точно! — вещала Ксю, прикладывая к груди розовый топ с перьями, от которого в приличном обществе двадцать лет назад упали бы в обморок. — Чёрные кожаные штаны и этот топ! Он просто ОБЯЗАН меня заметить!

— Да ладно, Ксю, — из телефона донёсся голос, полный здорового цинизма. — Он тебя не выберет. Он же МС Краш! У него фанаток миллион.

Ксю фыркнула, и это был не просто фырк, а целая философская декларация.

— А я не одна из миллиона! В прошлый раз он из всей толпы автограф поставил только мне! — Она вскочила и подошла к плакату, где усатый красавец с выбритыми висками свысока взирал на её беспорядок. — Надпись была: «Малышке Ксю». Видишь? «Малышке»! Это же очевидно! Это знак!

Знаком оказался резкий скрип открывающейся двери. В комнату вошла Анна, мама Ксю и Феди. Она была одета в элегантное пальто и деловые туфли, и весь её вид кричал о мире взрослых, где нет места розовым топам и усатым кумирам.

— Ксюша, ты чего ещё не готова? Мы уезжаем через полчаса.

Голос Анны был спокоен, но в нём вибрировала та самая стальная струна, которая не терпит возражений. Ксю, не отрываясь от экрана, сделала вид, что сигнал внезапно ухудшился и она просто не расслышала.

— Готова к чему? — спросила она, широко раскрыв глаза в безупречной маске непонимания.

— Мы обсуждали. К бабушке. В деревню. На неделю.

Слова падали, как тяжелые булыжники, в тихий пруд её подросткового мира. Ксю медленно, отвела телефон от лица. На её обычно оживлённых чертах появилось выражение такого неподдельного, животного ужаса, будто ей только что предложили отправиться в открытый космос без скафандра.

— Что?.. Нет! — вырвалось у неё, и голос сорвался на визгливую ноту. — Мам, ты с ума сошла! Я через четыре дня иду на концерт МС Краша! Я не могу его пропустить! Это… это предательство!

— Доча, мы договорились, — Анна устало провела рукой по лбу. — Бабушка уже ждёт. Она тебя не видела четыре года.

— Я не поеду! — Ксю заломила руки, и вся её фигура выражала высшую степень драматического протеста. — Это моя жизнь! Ты её просто не понимаешь! Я останусь у Лизы!

Анна смотрела на дочь. В её глазах плескалась усталость — не от сегодняшнего дня, а от всех этих бесконечных битв за стрижки, оценки, время у экрана. Но под этой усталостью, как гранитная плита, лежала твёрдая, непоколебимая решимость.

— Собирай вещи. У тебя двадцать минут.

Она развернулась и вышла, закрыв дверь не хлопком, а мягким, но окончательным щелчком замка. Этот звук для Ксю прозвучал громче любого хлопка. Она замерла на секунду, а потом со всей силой швырнула телефон на кровать. Он мягко утонул в груде одежды, не разделив её ярости.

— Я тебя ненавижу! — прошипела она в пустоту, но в комнате уже не было того, кому это могло бы повредить. Только усатый красавец с плаката смотрел на неё с немым, глумливым одобрением.

В то время как в комнате Ксю бушевал эмоциональный ураган, в соседней комнате царила атмосфера спокойствия. Комната Феди была её полной противоположностью: книги на полках стояли ровными рядами, как солдаты на параде, модели самолётов замерли в идеально сбалансированном полёте, а на стене висела карта звёздного неба с люминесцентными созвездиями. Сам Федя, десяти лет от роду, с серьёзностью полководца перед битвой укладывал в рюкзак самое необходимое: фонарик, мяч, блокнот для наблюдений и… спасательный жилет.

Дверь приоткрылась, впуская Анну. Она выглядела помятой, как будто только что вышла из небольшого, но очень шумного шторма.

— Феденька, ты готов? — спросила она, и в её голосе прозвучала нота надежды на островок спокойствия. Федя обернулся. Его лицо, обычно задумчивое, сейчас светилось изнутри чистым, ничем не омрачённым восторгом.

— Почти! — отрапортовал он. — Я взял фонарик, мяч, блокнот для записей… на всякий случай спасательный жилет.

Анна не смогла сдержать улыбки. Она села на край кровати, и напряжение в плечах слегка отпустило.

— Спасательный жилет? Федя, мы едем в деревню, а не на море.

— А вдруг у бабушки разольётся молоко? — совершенно серьёзно парировал Федя, а потом, увидев её улыбку, смущённо признался: — Шутка. Я его выну.

Он достал оранжевый жилет, и Анна с теплотой смотрела на него — на этого странного, чудесного мальчика, живущего в мире, где важно быть готовым ко всему, даже к потопу молока.

— Ты не забыл свою любимую книгу? Чтобы в дороге не скучать?

Лицо Феди озарилось так, будто ей предложили не книгу, а ключ от сокровищницы. Он торжественно, двумя руками, снял с полки потрёпанный том в темном переплёте. «Невероятные истории о монстрах» Ивана Чернова. Книга была зачитана до состояния реликвии: корешок подклеен скотчем, страницы покрылись характерным налётом времени и множества прикосновений. Он бережно, как хрупкий артефакт, положил её поверх всего в рюкзаке. Это был не просто сборник сказок. Это был компас, карта и заветное заклинание, всё в одном.

Прихожая стала полем битвы двух реальностей. Федя в куртке и с рюкзаком за спиной, набитым приключениями, уже представлял себя исследователем на пороге неизведанного континента. Анна, поправляя причёску в зеркале, пыталась собрать воедино осколки своего расписания и терпения.

— Ну вот, кажется, всё, — сказала она, больше себе, чем ему. — Готов к большому приключению?

— Как Христофор Колумб! — бодро кивнул Федя, и его глаза блестели. Анна улыбнулась, взяла ключи. — Ксюша! Выходи, поехали!

В ответ повисла гробовая тишина. Та самая, что бывает перед извержением вулкана.

— Ксения! Я сказала — выходи!

Из глубины квартиры донёсся крик, обструганный до острых, режущих граней:

— Я никуда не поеду!

Дорога стала продолжением этой битвы, только перенесённой в салон автомобиля. Анна за рулём была островом молчаливого напряжения. На заднем сиденье образовались два чётких климатических пояса. Возле левого окна — зона тропического восторга: Федя, прилипший к стеклу, с жадностью глотал мелькающие поля, перелески, одинокие деревья. На его коленях лежала раскрытая книга, и он водил пальцем по строчкам, шепча что-то про «тропинки, по которым могли ходить лесные духи».

Возле правого окна располагалась зона арктического отчуждения. Ксю, надувшись, вцепилась в свой телефон, как потерпевший кораблекрушение — в обломок мачты. Наушники на её ушах были не просто аксессуаром, а гермошлемом, отгораживающим от ненавистного мира взрослых, полей и этого невыносимого брата-фантазёра.

Федя, переполненный открытиями, не выдержал. Он потянулся через сиденье, ткнув пальцем в книгу, и его голос, сорвавшись с шёпота, прозвучал слишком громко и радостно для ледяной вселенной сестры.

— Смотри, Ксю! Вот этот, Гроб на Колёсиках, дедушка написал, что он по ночам скрипит и пугает людей, но на самом деле он просто любит джаз! Круто же? Представляешь?

Ксю сняла один наушник, и её взгляд был холоднее февральского ветра.

— Ты серьёзно? Ты ещё в эти детские сказки веришь? — она фыркнула, и этот звук был похож на лопнувший пузырь. — Монстров не существует, Федя. Так же, как и Деда Мороза, и Зубной Феи. Ты что, маленький?

Слова ударили Федю не в лоб, а куда-то глубоко под рёбра, в то самое место, где прячется вера во всё самое важное и хрупкое. Он сжался, и всё его лицо залила густая, болезненная краска обиды. Он прижал книгу к груди так сильно, будто пытался защитить её, а заодно и весь свой мир.

— Они существуют! — выдохнул он, и голос его задрожал. — Дедушка не мог просто так придумать! Он же знал!

— Он был пи-са-те-лем, — растянула Ксю, и каждое слово было отравленной иглой. — Он их выдумал, гений. Чтобы пугать таких же маленьких и наивных, как ты.

Она снова надела наушники, всем видом показывая, что дискуссия окончена. Но для Феди она только началась. Обида перекипела в отчаянную потребность доказать. Он снова потянулся и ткнул книгой ей в бок.

— А вот и нет! Вот смотри! Тут же всё нарисовано!

Это была последняя капля. Ксю взорвалась. Она рванула наушники, одним движением выхватила книгу из его рук.

— Отстань от меня со своими дурацкими монстрами!

Она замахнулась, чтобы швырнуть книгу на пол машины. В глазах Феди мелькнул настоящий ужас. Он бросился на неё, цепляясь за книгу, за рукав, за что попало.

— Отдай!

Началась типичная, безобразная и отчаянная детская потасовка. Книга мялась, волосы путались, раздавались всхлипы и шипение: «Отдай мою книгу!» — «Прекрати, ты мне все волосы вырвешь!»

Резкий, визгливый звук тормозов врезался в этот хаос. Машина резко дернулась и встала на обочине. Анна развернулась. На её лице не было ни гнева, ни раздражения. Там была просто предельная, каменная усталость и та самая решимость, которая двигает горы и утихомиривает ссорящихся детей.

— Немедленно прекратите! — её голос прозвучал тихо, но с такой силой, что оба замерли. — Ксюша, отдай ему книгу. Федя, отпусти её волосы. Сейчас же.

Ксю, фыркнув с выражением презрительной победы, швырнула книгу Феде. Тот схватил её, прижал к лицу, и по его щекам потекли горькие и солёные слёзы.

— Хватит, — Анна посмотрела прямо на Ксю, и её взгляд был тяжелее любого крика. — Я понимаю, что ты не в восторге. Но твоё поведение отвратительно. Бабушка очень по вам скучала. Она одна. Для неё ваш приезд — огромное событие.

Она перевела взгляд с одного на другого, пытаясь найти в их испачканных лицах хоть крупицу понимания.

— Я прошу вас продержаться там всего одну неделю. Всего семь дней. Ведите себя прилично, будьте добры к ней. Это совсем не много для того, чтобы сделать близкого человека счастливым. Ясно?

Дети молча кивнули. Ксю снова уткнулась в безмолвный экран телефона. Федя, всхлипывая, гладил ладонью помятый переплёт, будто пытался загладить причинённую боль. Анна тяжело вздохнула, повернулась к рулю и тронулась с места. Остаток пути они ехали в полной тишине, нарушаемой только шуршанием шин по асфальту. В этой тишине уже зрело что-то новое — не примирение, а хрупкое, неустойчивое перемирие, подписанное на условиях полного взаимного непонимания.

Дом появился внезапно, как декорация из другого спектакля. Машина свернула с асфальта на ухабистую грунтовку и остановилась у знакомой, покосившейся калитки. Воздух, ворвавшийся в салон, когда открылись двери, был другим. Федя жадно вдохнул его, и его обида чуть отступила, уступая место любопытству. Ксю же, выйдя, первым делом судорожно тыкала в экран телефона, пытаясь поймать хоть одну палочку сигнала. Её лицо, и так мрачное, исказилось гримасой чистого, немого ужаса.

— Нет! — простонала она. — Только не это! Нет сети вообще!

— Ты неделю не сможешь прожить без лайков? — устало спросила Анна, доставая сумки из багажника. — В твоём возрасте мы в куклы играли.

— Не смогу, — с надрывом ответила Ксю, и это была не поза, а искреннее отчаяние. Это конец. Все мои подписчики отпишутся от меня. Я умру.

В этот момент скрипнула калитка. Скрип был долгим, мелодичным, как приветствие очень старого, но крепкого дерева. И из этого скрипа, будто из самой земли, возникла она — Вера Семёновна. Невысокая, в простом ситцевом платье и фартуке, с седыми волосами, убранными под платок. Но на её лице была такая тёплая, лучистая радость, что даже вечерний воздух вокруг неё казался светлее.

— Наконец-то мои птенчики прилетели! — сказала она.

Она обняла сначала Федю, и он буквально утонул в этом объятии, в запахе свежего хлеба, лаванды и чего-то бесконечно родного. Потом она обняла Анну, и в их молчаливом прикосновении было столько не проговорённого, что даже воздух загустел. Потом она подошла к Ксю. Та нехотя приняла объятие, однорукое и небрежное, продолжая смотреть на экран, как на единственную нить, связывающую её с жизнью.

— Бабушка, привет, — буркнула она. — А у вас тут вай-фай есть?

Вера Семёновна приложила ладонь к уху, искренне озадаченная.

— Какой флай-вай, милая? Может, молоток или грабли нужны?

Федя фыркнул, зажав рот ладонью. Ксю посмотрела на него, как на идиота, а потом с глубоким страданием в голосе объяснила:

— Бабуль, это интернет такой. Беспроводной.

— А-а-а! — лицо бабушки прояснилось. — Нет, родная, у нас тут провода только на столбах висят. Да и те для электричества.

На лице Ксю словно рухнула последняя надежда её мира. Оно стало пустым и плоским, как выключенный экран. Анна, посмотрев на часы, поцеловала Федю в макушку, ещё раз обняла свою тещу.

— Вера Семёновна, я, к сожалению, даже зайти не могу. Работа-работа. Вы уж сами тут устраивайтесь, а я через неделю приеду.

Она подошла к Ксю, взяла её за подбородок и заглянула в глаза, пытаясь найти там того ребёнка, которого помнила.

— Держись, дочка. Всего неделя.

Ксю ничего не ответила. Она просто смотрела куда-то сквозь мать, сквозь дом, сквозь весь этот кошмарный, лишённый цифрового сигнала мир, и тихо, но очень чётко сказала:

— Я сбегу. Я не шучу. Я дойду пешком до города.

Анна лишь вздохнула, поцеловала её в холодную щёку и села в машину. Окно опустилось.

— Слушайтесь бабушку! Люблю вас!

Машина тронулась, оставляя за собой облачко пыли. Ксю смотрела ей вслед. И на её лице, в тени от старого дома, была не детская обида, а самое настоящее, взрослое горе. Горе человека, которого только что высадили на необитаемый остров. Остров под названием «прошлое», где нет WI-FI, но, как ей казалось, в избытке водятся скука, и этот невыносимый брат с его дурацкой книжкой.

Федя стоял рядом, всё ещё прижимая к себе свой рюкзак. Он смотрел на сестру, потом на бабушку, которая ласково улыбалась, глядя на них обоих, и ему вдруг стало не по себе. Он не понимал, что он чувствует, ведь он наконец-то приехал к бабушке, где раньше писал и творил Иван Чернов, тот самый автор его любимой книги про монстров и по совместительству его дедушка.

Глава 2. Первые знаки

Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком, отрезав их от мира с машинами, асфальтом и шаткой надеждой на сигнал. Они остались в прихожей, и дом принял их в свои объятия. Ксю, наконец оторвав взгляд от экрана, сморщила нос.

— Фу, как тут пахнет… — прошептала она, и в её голосе было искреннее отвращение. — Пылью. И чем-то старым. Как в музее, куда водят на экскурсии и нельзя трогать экспонаты.

Федя ничего не ответил. Он стоял, заворожённый.

— Ты слышала? — спросил он шёпотом.

— Что?

— Тихий скрип… — Федя замер, вслушиваясь. — Как будто кто-то прошел наверх. Очень осторожно.

Ксю напряглась, на несколько секунд превратившись в одно большое ухо. Но в доме царила та самая, музейная тишина. Только где-то вдали тикали часы, отмеряя время, которое здесь текло медленнее, чем в городе.

— Тебе показалось, — буркнула она, снова с недоверием глядя на индикатор сети — Отстань со своими глупостями!

И в этот самый момент, будто дом решил вступить в спор, на стене в конце длинного, слабо освещенного коридора без всякой видимой причины качнулась и замерла старая фотография в тяжёлой деревянной рамке. На ней была молодая пара — мужчина с умными, смеющимися глазами и женщина, прижавшаяся к его плечу. Они качнулись плавно, как на качелях, один раз, и застыли, смотря на детей из прошлого века.

Ксю и Федя переглянулись. В глазах Ксю промелькнуло не страх, а скорее раздражение, как на назойливую муху. Мол, и это тоже? Федя же почувствовал, как у него по спине пробежал холодок, но не от ужаса, а от жгучего, щекочущего нервы любопытства. В этот момент в дом следом зашла Вера Семеновна.

— Проходите, чувствуйте себя как дома — приветливо сказала бабушка.

Комната, которую Вера Семёновна показала Ксю, была светлой и просторной. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, танцевали в облачках пыли, которые Ксю подняла, бросив свою сумку на кровать с резной спинкой.

— Вот твоя комната, Ксюшечка. Как тебе? — спросила бабушка, с надеждой глядя на внучку.

Ксю окинула пространство критическим взглядом профессионального обозревателя интерьеров. Обои с нежным, выцветшим узором, массивный комод с зеркалом, на котором стоял старомодный проигрыватель с пластинками, и письменный стол у окна, за которым, вероятно, ещё её папа делал уроки.

— Обои те ещё… — вздохнула она. — В прошлый раз, когда я тут была, мне было одиннадцать. Кажется, с тех пор тут ничего не поменялось. Вообще ничего.

Это «ничего» для неё означало пустоту, застой. Она жила в мире, где всё должно обновляться ежедневно: ленты новостей, сторис, модные тренды. Эта комната была воплощением кошмара — места, где время остановилось.

Сдавленное фырканье за дверью выдало Федю, который тайком наблюдал за процедурой заселения. Ксю проигнорировала его. Она с решительным видом раскрыла сумку и извлекла оттуда свёрнутый в трубку плакат — свой щит и знамя. Развернув его, она открыла взорам усатое, самодовольное лицо МС Краша в ярких неоновых тонах. Прицепив его на стену скотчем, прямо над кроватью, она совершила акт обновления: вот он, её мир, её божество, в самом сердце этой древней крепости.

Бабушка подошла ближе, прищурилась, внимательно изучая изображение.

— А это кто такой усатый? — спросила она с искренним любопытством. — Новый председатель колхоза?

Ксю фыркнула уже громче, на этот раз с оттенком презрительного снисхождения.

— Это МС Краш, бабушка. Самый крутой исполнитель.

— Ба, — послышался голос из-за двери, — это рэпер для девочек. Они в него влюбляются. Ксю, не оборачиваясь, сделала резкий выпад рюкзаком в сторону дверного проёма. Федя ловко отпрыгнул, спрятавшись за косяк.

— Понятно, — кивнула Вера Семёновна, и в её глазах мелькнула весёлая искорка. — Ну, как Высоцкий, только современный. Включишь как-нибудь, послушаем.

Ксю обернулась к ней. На её лице расцвела ядовитая, убийственная ирония.

— Ахахах! Нет, бабушка, ты всё равно ничего не поймёшь. Там про «бэнгер» и «хайп». Ты спросишь, что это за взрыв такой.

Бабушка не оскорбилась. Она лишь загадочно улыбнулась, поправила край занавески, и ласково сказала:

— Располагайся. Чуть погодя пойдём хозяйство смотреть.

И вышла, оставив Ксю наедине с её плакатом и безжалостно пустым экраном телефона. Ксю плюхнулась на кровать, и пыль снова тихо взметнулась в лучах солнца. Она снова тыкала в экран, как в заклинание, которое никак не хотело срабатывать. А в углу комнаты, на комоде, проигрыватель молчал, храня в себе целые миры другого звука — тёплого, потрескивающего, живого. Миры, о которых она пока и не думала.

Комната Феди была меньше, но в ней было столько всего, что меньше она не казалась. Она была похожа на капитанскую каюту или кабинет учёного-первооткрывателя. Полки, доверху забитые книгами в потёртых переплётах, модели парусников с парусами из пожелтевшей бумаги, глобус, на котором уже не было некоторых современных стран. И запах… Здесь он был самым концентрированным: дерево, клей, старые чернила.

— Это была комната твоего папы, когда он был мальчиком, — сказала Вера Семёновна, и её голос прозвучал тихо, почти благоговейно. — Нравится?

Федя не смог вымолвить ни слова. Он зашёл внутрь, как в храм. Его пальцы сами потянулись к одному из корабликов, осторожно коснулись мачты. Он подошёл к окну, из которого открывался вид на старую яблоню, её ветви, тяжёлые от плодов, почти касались стекла.

— Очень! — наконец выдохнул он. — Здесь пахнет… приключениями.

И он немедленно приступил к обустройству своей базы. Блокнот для наблюдений и ручка — на столе. Книга «Невероятные истории о монстрах» — на тумбочке у кровати, чтобы быть под рукой в случае ночных исследований. Каждый предмет занял своё стратегически важное место.

Бабушка наблюдала за ним, и её глаза стали влажными. Она подошла, положила руку на его светлые, непослушные волосы.

— Вылитый дед. Такой же мечтатель. Он бы тобой гордился.

Эти слова наполнили Федю таким теплом и чувством принадлежности, что все страхи отступили. Он не был здесь чужим. Он был наследником. И наследство это пахло тайной.

Хозяйство оказалось целым отдельным государством со своими законами и жителями. Федя шёл за бабушкой, широко раскрыв глаза. Вот сарай, из которого доносилось довольное кудахтанье и гоготание. Вот грядки, где ещё были поздние ягоды. А вот и королева этого государства — корова Маруся, огромная, бархатистая, с большими влажными глазами, в которых отражалось чистое, ясное небо.

— Красавица, — с любовью сказала Вера Семёновна.

Федя, не раздумывая, рванул к загону. И на полпути его нога воткнулась во что-то твёрдое и почти невидимое в траве. Он споткнулся, едва не грохнувшись на землю.

— Ой!

— Осторожнее, Феденька! — бабушка поддержала его за локоть. — Это Иван Михайлович, твой дед, намудрил тут со своей системой полива. Говорил, на всякий пожарный случай. Только она ни разу не пригодилась, слава Богу.

Федя кивнул, отряхнул колени и сразу же забыл о непонятном железном люке. Его ждала Маруся! Он осторожно протянул руку, и тёплый, шершавый язык коровы лизнул его ладонь. Он рассмеялся от восторга.

Ксю, наблюдая за этой идиллией с порога дома, скривила губы.

— Фу, как тут пахнет, — пробормотала она, хотя запах свежего сена и земли был чистым и здоровым. — Я пошла в комнату. Мне тут неинтересно.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и скрылась в доме. Вера Семёновна посмотрела ей вслед, и в её глазах на мгновение мелькнула та самая лёгкая грусть, что бывает, когда видишь, как кто-то добровольно закрывает окно в солнечный день. Но потом она ободряюще положила руку на плечо Феде.

— Поможешь мне их покормить?

Федя радостно закивал. Насыпать зерно курам, наливать воду — это были не скучные обязанности, а важные ритуалы жизни этого маленького мира. Он выполнял их с серьёзностью ассистента волшебника.

— Ой, совсем из головы вылетело, — хлопнула себя по лбу бабушка, когда они закончили. — Феденька, сбегай, пожалуйста, в кабинет деда на чердаке. На его письменном столе должна лежать сантиметровая лента, мне надо замерить длину вольера. Федя замер. Кабинет деда — эти слова прозвучали для него как магическое заклинание, открывающее дверь в самое сердце тайны. Тот самый кабинет, из которого, по легендам, вышли все монстры. Смесь страха и невероятного, всепоглощающего любопытства сковала его. Страх шептал: «Там может быть что угодно». Любопытство кричало: «Именно поэтому ты должен это увидеть!»

— Конечно, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Одна нога тут, другая там.

Он бросил взгляд на дом. На окно на втором этаже, затянутое пыльной шторой. За ним была комната, которая ждала его с самого момента, как он взял в руки книгу. Сделав глубокий вдох, Федя двинулся навстречу приключению, которое уже перестало быть просто игрой.

Дверь в кабинет поддалась не сразу, словно нехотя впуская живого человека в мир, где время давно остановилось. Федя толкнул её сильнее, и он вошёл.

Комната действительно замерла во времени. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в тяжёлых портьерах, были густыми, золотистыми, как мёд. В них плясали миллионы пылинок — тихие, вечные хозяева этого пространства.

— Вааау… — прошептал Федя, и его голос затерялся в тишине.

Он стоял на пороге, осознавая, что ступил на священную землю. Это было святилище. Повсюду — книги. Они теснились на полках, лежали стопками на полу, покрывали письменный стол бесконечным бумажным слоем. Среди них, как артефакты забытых цивилизаций, стояли макеты замков из спичек, причудливые резные фигурки лесных духов, стеклянные шары с застывшими внутри фигурками.

Вспомнив о поручении, Федя начал искать сантиметр. Его взгляд скользил по хаотичному порядку стола: перьевые ручки, пузырьки с засохшими чернилами, какой-то кусок камня… И тогда он увидел это. На верхней полке, в узком просвете между стопкой фолиантов по мифологии и старой, покрытой паутиной чернильницей, лежала тетрадь. Небольшая, в кожаном переплёте, потёртая до белизны на углах. На корешке, выцветшими, но всё ещё различимыми чернилами, было выведено: «Мои монстры».

Сердце Феди заколотилось с такой силой, что ему стало трудно дышать. Оно будто выпрыгнуло из груди и застряло где-то в горле. Всё остальное перестало существовать. Шуршание за окном, голоса с улицы, даже собственный страх — всё растворилось. Была только эта тетрадь.

Он медленно, как в замедленной съёмке, потянулся к ней. Пальцы его дрожали. Он снял тетрадь с полки, и она оказалась на удивление тяжёлой, будто в неё были вплетены не только чернила, но и свинец тайн. Он провёл ладонью по обложке, ощущая шершавую кожу и тёплую, почти живую энергию, исходящую от неё. Он хотел открыть её. Он должен был открыть.

Аккуратно, как сапёр с миной, он приоткрыл потрёпанную обложку. Из-за неё выскользнул и упал на пол пожелтевший листок. Федя наклонился, чтобы поднять его. Это был рисунок. Детский, неуверенный, нарисованный не умелой рукой писателя, а скорее рукой ребёнка или… того, кто только учился чувствовать. На нём был изображён не ужасный монстр. Это был одинокий, бесформенный силуэт, сидящий в углу листа. Он смотрел на весёлый хоровод других существ — смешных, добрых, с глазами-точками и улыбками-закорючками. Силуэт в углу был один. И в его бесформенности читалась такая тоска, такая глубокая, вселенская грусть, что у Феди снова сжалось сердце, но уже по другой причине.

И в этот миг, прямо у него за спиной, громко, отчётливо скрипнула половица. Звук был таким резким и неожиданным в царящей тишине, что Федя вздрогнул всем телом. Ему показалось — нет, он как будто увидел краем глаза — как тени на стене, отброшенные книжными шкафами, дёрнулись и сдвинулись. Не от движения солнца, а сами по себе. И ему почудилось, что из-за громады письменного стола, из самой гущи теней, на него кто-то смотрит.

Паралич страха сковал его. Тетрадь в его руках внезапно стала раскалённым углём, жгущим пальцы. Он ахнул, бросил её обратно на стол, не глядя, не думая. Развернулся и пулей вылетел из кабинета, захлопнув дверь с такой силой, что с полки рядом упал и разбился маленький фарфоровый дракончик.

Федя прислонился к стене в коридоре, тяжело дыша. Перед глазами всё ещё стоял тот одинокий силуэт на рисунке. И ему было уже не важно, что он не нашёл сантиметр. Он нашёл нечто большее. И теперь он знал наверняка: в этом доме он не один.

Глава 3. Знакомство под кроватью

Вечер спустился на дом, как мягкая, тёплая птица, сложившая крылья. На кухне пахло гречневой кашей, топлёным молоком и тем самым малиновым вареньем, которое стояло в центре стола, почти пустое, как разграбленная сокровищница. Крышка от него лежала рядом, беззаботно и бессовестно.

Свеча в жестяном подсвечнике отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени от трёх сидящих за столом фигур. Бабушка доедала последнюю ложку, её движения были неторопливыми и точными. Федя ковырял кашу, всё ещё находясь под впечатлением от дневных открытий. Его взгляд то и дело скользил по углам, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась ему многослойной, как пирог: сверху — обычная ночная тишь, а под ней — целый мир скрипов, шорохов и чьего-то невидимого присутствия.

Ксю сидела, сгорбившись над своим телефоном, как над холодным очагом. Экран, лишённый сети, был для неё чёрным зеркалом, в котором отражалось лишь её собственное, искажённое обидой лицо.

— Спасибо тебе, Феденька, что помог с коровой, — нарушила тишину Вера Семёновна, и её голос прозвучал как одобрительное поглаживание. — Настоящий хозяин растёт.

Федя вспыхнул от гордости, но тут же сник, когда бабушка перевела свой тёплый, но теперь слегка укоризненный взгляд на Ксю.

— А ты, Ксюша, посуду поможешь помыть? А то сидишь, в своём телефоне копаешься, а он всё равно не работает.

Ксю подняла глаза. В них не было ни смущения, ни желания помочь. Только язвительная, отстранённая усталость.

— Я медитирую, — отрезала она. — Это сейчас модно и очень помогает снять напряжение.

Бабушка покачала головой, но спорить не стала. Вместо этого её взгляд упал на банку с вареньем. Она прищурилась, и на её лице появилось выражение, знакомое всем, кто когда-либо жил в старом доме с невидимыми сожителями — смесь досады, понимания и странной нежности.

— Ой, опять кто-то малиновое утащил! — воскликнула она, глядя не на детей, а куда-то в пространство над их головами, словно обращаясь к невидимому, проказливому духу. — Ну хоть бы крышку получше закрыл, а то засохнет!

И в этот момент Федя, сидевший напротив, увидел это. Его ложка замерла на полпути ко рту. Банка с вареньем стояла на столе. Крышка лежала в сантиметре от неё. И вдруг, без малейшего дуновения ветра, без толчка, сама собой, с тихим, но отчётливым щёлк, крышка приподнялась, провернулась на четверть оборота и плотно, аккуратно накрутилась на горлышко. Движение было быстрым, ловким и абсолютно самостоятельным.

Федя аж подпрыгнул на стуле.

— Вы… Видели? — выдохнул он, тыча пальцем в банку. — Банка закрылась сама?!

Ксю, оторвавшись от чёрного экрана, бросила на него взгляд, полный предельного сарказма.

— Ага, закрылась-открылась, видели! — передразнила она. — Ты, похоже, не только в монстров веришь, но и в призраков.

— Нет, правда! — настаивал Федя, его сердце снова забилось знакомым, щекочущим ритмом открытия. — Я видел!

Ксю закатила глаза, но внезапно в них мелькнула искорка нехорошего, ядовитого веселья. Ей нужно было сменить тему, и заодно — проучить этого фантазёра, из-за которого она оказалась в этой глуши. Она наклонилась к брату, и её голос стал сладким, медовым, каким говорят маленьким детям перед тем, как сообщить, что нужно сделать укол.

— Феденька, а ты знаешь, что в твоей новой комнате, под кроватью, живет Зелёная Рука?

Федя замер. Ложка выпала у него из пальцев и с грохотом упала на тарелку.

— Она такая длинная-предлинная… — продолжала Ксю, наслаждаясь эффектом, — зелёная и липкая, как варенье. Она ночью вылезает и хватает за ноги тех, кто плохо себя вел. И утаскивает их под кровать. Навсегда. Я сама её видела, когда маленькая в той комнате спала. Она тогда чуть меня не утянула, я только кричать успела.

Она говорила с таким леденящим спокойствием, с такой мнимой ностальгией, что даже бабушка нахмурилась. Федя побледнел. Весь его дневной опыт — качающаяся фотография, скрип половиц, одинокий силуэт на рисунке и вот эта самозакрывающаяся крышка — спрессовался в один плотный, невыносимый ком страха. Он уставился на бабушку умоляющими, полными доверия глазами.

— Бабушка… — голос его сорвался. — Можно я сегодня посплю в твоей комнате?

Вера Семёновна вздохнула и повернулась к Ксю. В её взгляде читался упрёк, но и некая стратегическая расчётливость.

— Феденька, поспи сегодня в комнате Ксюши. А она пусть в твоей.

На лице Ксю отразилось самое настоящее, неподдельное возмущение.

— Что?! Нет! Я не буду спать в комнате с монстром! — в её крике было столько наигранного ужаса, что он стал почти комичным.

— Ксюша! — голос бабушки прозвучал твёрдо.

— Да пожалуйста! — вскрикнула Ксю, вскакивая. — Делайте что хотите! Меня всё равно завтра здесь не будет!

Она с таким грохотом поставила свой стакан, что тот едва не треснул, и выбежала из кухни, оставив за собой вихрь подросткового презрения.

Час спустя, когда дом улёгся спать, а бабушкина свеча погасла, Ксю ворвалась в свою комнату, как ураган. Она с силой швырнула на стол взятый из кухни календарь, приклеила его к стене скотчем рядом с плакатом МС Краша. Затем, с торжествующей мстительностью, взяла красный маркер и с размаху зачеркнула крестом первый день их пребывания. «Один», — словно сказал этот крест. Шесть осталось. Она повернулась к Феде, который робко стоял на пороге, прижимая к груди свою подушку.

— Не смей прикасаться к моему плакату и календарю, — прошипела она.

— Не больно и хотелось! — буркнул Федя, но голос его дрогнул.

Ксю вырвала из-под него свою подушку и с высоко поднятой головой проследовала через коридор в его комнату, хлопнув дверью. Федя остался один. Он медленно положил свою подушку на чужую кровать, залез под одеяло и уставился в потолок. Комната была наполнена тёплым мраком и тишиной, но теперь эта тишина звенела в ушах предупреждением сестры. Он лежал неподвижно, боясь даже повернуть голову. Прошло несколько долгих минут. Наконец, собрав всю волю в кулак, он протянул дрожащую руку и щёлкнул выключателем. Свет погас, и тьма навалилась на него сразу, плотно, как одеяло. Он зажмурился.

Сон пришёл почти сразу, но это был не отдых, а продолжение дневного кошмара. Феде снилось, что он бежит по бесконечно длинной, тёмной комнате, которая была похожа на его, но всё же не она. Пол под ногами был зыбким, как болото. А за ним, нарастая с каждой секундой, катился оглушительный, металлический скрип. Он обернулся и увидел Его.

Гроб на Колёсиках. Не смешной и музыкальный, как в книге, а ужасающий — огромный, тёмный, с крышкой, которая хлопала, как пасть голодного чудовища. Скрип превращался в пронзительный, диссонансный джазовый риф, который резал слух и сводил с ума. Гроб настигал его, неумолимый, отрезая все пути к отступлению…

Федя проснулся с тихим, захлёбывающимся вскриком. Он лежал на спине, весь в липком, холодному поту. Сердце колотилось где-то в висках, громко и беспорядочно. В комнате было тихо. Он не двигался, боясь пошевелиться, боясь подтвердить, что кошмар не кончился, а просто ждёт в темноте.

Но взгляд его, против его воли, как на магнитной тяге, потянулся к краю кровати. К той чёрной щели, откуда, по словам Ксю, могла вылезти Зелёная Рука. Он должен был посмотреть. Иначе этот страх съест его заживо.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, он сполз с кровати. Пол был холодным и шершавым под его босыми ногами. Он опустился на четвереньки, чувствуя себя не героем, а сапёром на минном поле. Затаив дыхание, он пополз к краю. Сердце стучало так громко, что, казалось, выдаст его с головой. Сделав последний, глубокий вдох, он медленно, миллиметр за миллиметром, наклонил голову и заглянул под кровать.

Там, в кромешной черноте, загорелись два огня. Два огромных, блестящих, как отполированные фары, глаза. Они смотрели прямо на него. И из этой тьмы раздался голос. Низкий, бархатный, баритональный. Голос, в котором была вся томная меланхолия саксофона и ритмичная чёткость контрабаса. Голос, диджея на волшебной джазовой волне, которая ловит только по ночам.

— Привет, малыш, — произнёс голос, и в нём звучала ленивая, дружелюбная усмешка. — Тут место занято.

Мир для Феди остановился. Весь воздух из комнаты будто выкачали. Его лицо, искажённое ужасом, стало маской из чистого, немого потрясения. Челюсть отвисла. Лёгкие судорожно вобрали в себя воздух для крика — того самого, древнего крика, который дан человеку для встречи с необъяснимым.

И он закричал. Это был душераздирающий, пронзительный вопль, в котором смешались все дневные страхи, ночной кошмар и шок от услышанного. Звук разнёсся по всему дому, сорвал пыль с балок и, казалось, на мгновение заставил замереть само время.

Свет резко, болезненно ярко взорвался в комнате. В дверях, щурясь от яркости, стояла Ксю. Сонная, в мятом халате, с растрёпанными волосами и лицом, на котором ярость боролась с недоумением. Она увидела Федю: он сидел на корточках в углу кровати, трясясь как в лихорадке, и одним дрожащим пальцем указывал под кровать.

— Он… он… там! — захлёбывался Федя, слёзы текли по его лицу сами собой. — Гроб! И он говорит!

Ксю тяжко вздохнула, подошла и, с выражением глубочайшего презрения, заглянула под кровать. Там лежали только пыльные комки и одинокий, закатившийся подальше носок.

— Ничего, — сказала она сухо. — Никакого гроба. Только твои страхи и пыль.

Она снова посмотрела на перепуганного, плачущего братишку. И на её лице расплылась широкая, довольная, безжалостная ухмылка.

— Ха-ха-ха! — её смех прозвучал в тишине громко и жестоко. — Ну ты и трусишка, Федька! Это тебе знак, чтобы ты сестру старшую не обижал и не донимал больше!

Она повернулась, чтобы уйти, всё ещё покатываясь со смеху. Но тут её окликнул тонкий, дрожащий голос:

— Стой! Оставь свет!

Ксю обернулась, улыбка не сходила с её лица. Она пожала плечами, оставляя свет гореть, и вышла, притворив дверь. Её смех ещё долго доносился из коридора.

Федя сидел на кровати, обхватив колени руками. Свет горел, разгоняя тени, но холодный ужас не отпускал. Он видел и слышал и это был не сон. Он снова посмотрел на чёрный провал под кроватью. Там теперь было пусто и нестрашно. Но он знает, что где -то здесь, в доме, в этих стенах, за этой дверью, жил тот, кто умеет говорить баритоном и занимает место под кроватью. И этот кто-то теперь знал о Феде. И Федя — о нём.

А в настоящем, в комнате под самой крышей, дождь всё ещё стучал по окнам, не давая истории прерваться

— Ого! — выдохнул Вася, ёрзая на лоскутном одеяле. — Я помню, как тоже испугался, увидев вас в первый раз. Я думал ты самый злой и страшный.

Зелёная Рука, до этого замершая в драматической позе, лениво шевельнула пальцами.

— Бро, во-первых, я совсем не страшный, а скорее наоборот очень даже ничего для своих лет. Во-вторых, я же сказал — не перебивайте на пустом месте. А в-третьих… — он театрально понизил голос, — самый страшный монстр — это Бука, когда ему голову не туда прикрутят.

Ника засмеялась в кулак. Вика строго нахмурилась, но уголки её губ предательски дрожали.

— Так вы до сих пор вместе? — спросила она с напускным равнодушием. — Ну, монстры?

— А куда мы денемся? — фыркнул Рука. — Дом большой, варенье вкусное. Я, может, и хотел бы в отставку, но Пиковая Дама говорит: «Трудовой стаж не выработан». Вот и ворую малиновое до сих пор.

Он помолчал, будто прислушиваясь к чему-то, чего дети не слышали.

— Ладно, хватит отвлекаться. Где мы остановились? А, да. Конфеты. И одна очень неудачная попытка сбежать…

Глава 4. Страх — это тёмная комната

Утро в комнате Ксю не собиралось никого обнимать. Свет сочился сквозь занавески скупо, неохотно, будто тоже хотел остаться в постели. Федя спал на её кровати, ворочался и бормотал что-то несвязное. Его лицо, освещённое всё ещё горящей лампой (он так и не нашёл в себе сил погасить её), было бледным и напряжённым. Он жил в своём тревожном сне, отгороженный от мира простыней и страхом.

Дверь приоткрылась без единого звука, будто её толкнуло само утро. В проёме возникла Ксю. Она была уже одета, её лицо выражало холодную, выверенную решимость. Она внимательно, почти клинически осмотрела спящего брата — не из жалости, а чтобы убедиться, что он не проснётся. Затем, встав на цыпочки, она призраком проскользнула в комнату. Её движения были отточенными и бесшумными, как у вора. Она осторожно, стараясь не скрипеть половицами (этими предательскими половицами!), собрала в рюкзак самое необходимое: телефон, пауэрбанк — тщетные символы связи с миром, — немного одежды.

Её взгляд скользнул по плакату МС Краша. Усатое лицо смотрело на неё с немым укором. «Малышке Ксю». Слова теперь казались не тайным знаком, а насмешкой. Она смотрела на плакат не с тоской, а с холодным прощанием. Прощанием с иллюзией, что там, за пределами этого дома, её кто-то ждёт. Но даже иллюзия была лучше этой реальности. Она решительно взметнула рюкзак на плечо, бросила последний, беглый взгляд на Федю — не на брата, а на помеху, которую она благополучно минует, — и бесшумно выскользнула из комнаты, затаив дыхание.

Улица встретила её звонкой, неприятной свежестью. Ксю быстрым, нервным шагом двигалась по проселочной дороге, сверяясь картой на телефоне. Крошечная иконка «нет сигнала» издевательски мигала в углу экрана. Она выглядела потерянной и чужой — городское существо в капюшоне и кроссовках на фоне покосившихся заборов и грядок с капустой.

И тут, вдалеке, она увидела его. Старый, видавший виды автобус, цвета грязного весеннего снега, медленно, с надрывным пыхтением подкатывал к остановке у магазина. Её сердце ёкнуло, а в голове пронеслось паническое: «Нет-нет-нет!»

Она сорвалась с места. Рюкзак бил её по спине, кроссовки скользили по пыльной дороге. Она бежала, размахивая руками, как сумасшедшая.

— Эй! Постойте! Стойте!

Автобус, казалось, на мгновение задумался, выпустив из глушителя клуб чёрного, едкого дыма. Но затем его двери с тягучим стоном закрылись, и он, пыхтя, неумолимо тронулся с места, оставляя за собой шлейф выхлопа и разбитых надежд.

Ксю добежала до остановки, споткнулась и остановилась, тяжело дыша, обхватив руками колени. Она только что видела, как уплывает её спасательный шлюп. Шанс на свободу, на концерт, на нормальную жизнь. Глаза её застилали не слёзы, а бешеная, беспомощная ярость.

С лавочки на остановке поднялся местный дедушка, опираясь на резную трость. Он наблюдал за этой маленькой драмой с философским спокойствием человека, который видел, как уезжают и приезжают тысячи автобусов.

— Опоздала, милая? «Не горюй», — сказал он голосом, похожим на шелест сухой соломы. — Он завтра в это же время придёт.

— Завтра? — Ксю выдавила из себя, и в этом слове прозвучала вся пропасть отчаяния. Завтра — это вечность.

— Он у нас раз в день, как по расписанию, — кивнул дед, будто сообщая великую мудрость. — Никуда не денется.

Он ободряюще кивнул ей, словно сказал что-то очень утешительное, и медленно поплёлся по своим делам, постукивая тростью. Ксю смотрела ему вслед, и в её взгляде было немое отчаяние. Затем она с силой пнула лежащий на дороге камень. Тот отскочил и с глухим стуком ударился об остановку. Она развернулась и поплелась обратно, к бабушкиному дому, с опущенной головой и рюкзаком, который теперь казался невыносимо тяжёлым.

На кухне была совсем другая атмосфера — Федя и Вера Семёновна сидели за столом. Федя мрачно ковырял ложкой в тарелке, будто пытался отыскать в каше ответы на свои ночные кошмары. Тени под его глазами были явными, как фиолетовые синяки.

— Что-то ты сегодня невесёлый, Феденька, — ласково заметила бабушка, наливая ему парного молока. — Не выспался?

Федя поднял на неё глаза — большие, полные недетской усталости и растерянности.

— Бабушка… я хочу домой. Позвони маме, пожалуйста.

Вера Семёновна не стала читать нотации. Она просто обняла его за плечи, и её ладонь, тёплая и шершавая от работы, легла на его голову. Это прикосновение было крепче любых слов.

— Я понимаю, родной. Новое место, новые звуки… Всё это пугает. Но знаешь, твой дед говаривал, что страх — это просто тёмная комната. Самый страшный монстр — это незнакомое пространство. Войди в него — и увидишь, что там ничего нет. А если и есть… — А может быть там просто кто-то одинокий. Кто и сам боится. Может, даже больше тебя.

Федя притих, впитывая её слова. Они не развеяли страх, но придали ему другую, странную перспективу.

— Бабуль… а дедушка… он никогда не врал? В своих сказках?

Вера Семёновна откинулась на спинку стула, и её взгляд стал далёким, обращённым куда-то вглубь времени.

— Он не врал, внучек. Он видел мир… немного иначе, чем другие. Для него граница между выдумкой и правдой была тоньше паутины. И знаешь, я вижу в тебе его. Та же тяга к чудесам, та же потребность в них. Он оставил много неизданных историй, знаешь? Целые тетради. Прямо тут, в своём кабинете.

— Правда? — в голосе Феди снова вспыхнул интерес, затмив на мгновение страх.

— Правда-правда, — кивнула бабушка. — А что случилось-то? Расскажи.

Федя опустил глаза, разминая пальцами край скатерти.

— Мне опять… что-то приснилось. Будто под кроватью кто-то есть. Настоящий. Ксю говорит, что я ненормальный.

Бабушка налила ему чаю, и её глаза загадочно подмигнули, будто она делилась величайшим семейным секретом.

— А твой дед, бывало, говаривал: если ночью придут монстры — не спорь с ними, не кричи. Просто… угости их чем-нибудь сладким. Лучше всего — малиновым вареньем или конфеткой. У них, знаешь ли, сразу настроение улучшается, и вместо того, чтобы пугать, они начинают думать, не подружиться ли.

Федя уставился на неё, полностью ошарашенный. Он не мог понять — она говорит серьёзно или это такой особый бабушкин юмор, чтобы его успокоить? Но в её глазах не было ни капли насмешки. Была лишь тёплая, непоколебимая уверенность в том, что мир устроен именно так, а не иначе.

В этот момент в кухню вошла Ксю. Она пыталась изобразить на лице невозмутимость, будто только что вышла на балкон подышать, а не пыталась совершить побег. Но её сбитое дыхание, рюкзак, пыльные кроссовки и слишком небрежный тон выдавали её с головой.

— Ксюша, а ты где была? — спросила Вера Семёновна, и в её голосе не было упрёка, только лёгкое, понимающее любопытство. — Давай завтракать.

— На свежем воздухе гуляла, — буркнула Ксю, плюхаясь на стул и наливая себе чай, избегая встречных взглядов. — Так сказать, деревенским вайбом пропитывалась. Но не пропиталась.

Она сделала глоток, и её лицо скривилось — то ли от чая, то ли от собственной неудачной шутки. Федя и бабушка переглянулись. Все в этой комнате прекрасно понимали, что произошло. Но было заключено молчаливое перемирие: они делают вид, что верят. А Ксю делает вид, что её поймали не на побеге, а на простой прогулке.

В воздухе повисло хрупкое, неловкое спокойствие. Завтрак продолжался под тиканье старых часов и шорох ложек об тарелки. У Феди в голове звенели слова бабушки о сладком. У Ксю в кармане лежал мёртвый телефон и жила горькая обида на весь мир. А дом вокруг них тихо вздыхал, вбирая в себя это утро со всеми его провалами, страхами и странными, сладкими советами. Что-то изменилось, но никто из них ещё не знал, что именно, но точка невозврата была уже где-то позади.

Глава 5. Первая конфета

День на дворе разлился густым, почти осязаемым золотом. Воздух звенел от пчёл, стрекоз и довольного кудахтанья кур. Федя, закатав рукава и утонув по щиколотку в огромных бабушкиных резиновых сапогах, с важным видом таскал поленья к поленнице. Каждое бревно, каждое движение наполняли его чувством важности, которое он редко испытывал в городе. Он был здесь не просто гостем, а частью механизма этого места — пусть маленькой, но важной шестерёнкой.

На другом конце двора, в старом гамаке, растянулась Ксю. Она была похожа на яркую, но увядающую тропическую птицу, занесённую в чужие края. В ушах у неё торчали наушники, из которых не доносилось ни звука, а взгляд, полный тоски, был прикован к небу, как будто она пыталась разглядеть там спутник, передающий Wi-Fi.

— Федя, — окликнула его бабушка, вытирая руки о фартук. — Принеси, пожалуйста, из моей комнаты семена для сладких томатов. Там на конверте подписано «Южные томаты».

— Сейчас, бабуль! — Федя бросил последнее полено и рванул в дом, чувствуя себя уже не просто помощником, а доверенным лицом, посвящённым в важные сельскохозяйственные тайны.

Комната бабушки была светлой и прохладной. Высокая кровать с пуховой периной манила, как облако. Федя, оставшись один, не удержался. С разбегу он плюхнулся на неё и принялся подпрыгивать, заставляя старые пружины радостно и громко скрипеть в такт его смеху. Напрыгавшись, он спрыгнул и принялся искать семена на старом комоде. Найдя конверт с заветной надписью, он обернулся.

И замер. Кровать, которую он только что превратил в поле боя с помятыми простынями и сбившимися подушками, стояла идеально заправленной. Одеяло было аккуратно подвернуто под матрас, подушки лежали пухлыми и симметричными, будто здесь никто не прыгал последние десять минут.

Федя моргнул. Он подошёл и осторожно тронул одеяло — настоящее, тёплое от солнца. Неуверенно, уже без былого энтузиазма, он снова запрыгнул на кровать, старательно помяв безупречное бельё. Соскочил, сделал два шага к двери… и резко обернулся.

Кровать снова была безупречна. Будто по волшебству. И на идеально отглаженной поверхности одеяла, прямо по центру, лежала одна-единственная карта. Пиковая Дама. Она смотрела на него с картона строгим, не моргающим взглядом, и в этом взгляде читалось неодобрение, холодная элегантность и обещание порядка, который не терпит мальчишеского баловства. Феде стало не по себе — не страшно, а так, будто его застукали за чем-то постыдным. Он попятился к двери, не сводя глаз с карты, и вылетел в коридор, прижимая к груди конверт с семенами, который теперь казался ему пропуском из зоны, где действуют другие, очень строгие законы.

День тянулся медленно, как патока, но Федя ждал вечера с нетерпением, которого сам от себя не ожидал. Вечером они снова сидели в гостиной, погружённые в тишину, которая была не общей, а у каждого своей. Федя смотрел старый мультфильм по телевизору с крошечным экраном, но его мысли были далеко отсюда. Ксю бездумно листала журнал моды, и каждый шорох страницы звучал как упрёк скучающей цивилизации этой дикой глуши.

— Слушай, а давай на сегодня опять поменяемся? — неожиданно предложила Ксю, не отрывая глаз от глянца. — Ты поспишь в моей комнате. Вдруг твой ужастик на колёсиках опять придет? Будет тебе праздник.

В её голосе не было заботы, только скука и лёгкая издёвка. Федя посмотрел на неё с недоверием.

— Нет… — твёрдо сказал он, вспоминая слова бабушки. — Я сегодня на своей кровати посплю.

— Трусишка, — протянула Ксю. — Не боишься, что Зелёная Рука за щиколотку схватит?

— Не боюсь! — выпалил Федя, и в его голосе прозвучала неподдельная решимость.

Он встал и подошёл к большой фарфоровой вазе, доверху наполненной конфетами в пёстрых фантиках. Не раздумывая, он набрал целую горсть и засунул в карман пижамных штанов. Карман оттянулся, забавно болтаясь. Ксю наблюдала за этим ритуалом с прищуром.

— А попа у тебя не слипнется от такой порции? — язвительно поинтересовалась она.

Федя ничего не ответил. Он молча повернулся и ушёл наверх, в свою комнату. Его план был в действии.

Ксю осталась одна. Она вернулась в свою комнату, взяла красный маркер и, уже без театрального вздоха, а с привычной, ритуальной обречённостью, зачеркнула в календаре второй день. Её взгляд упал на плакат. Она подошла, сняла его со стены и перевернула. На обратной стороне, чуть помятый, был тот самый автограф: «Малышке Ксю». Она провела пальцем по нацарапанной шариковой ручкой надписи. Тоска, сжала ей горло. Она прижала бумагу к груди и прошептала в тишину комнаты, уже не веря своим словам:

— Скоро мы увидимся.

Федя лежал в своей кровати в полной темноте, но не спал. Он был настороже, как часовой. В руке он зажал одну конфету — разменную монету для иного мира. Он пристально смотрел в чёрный провал под кроватью. Сердце колотилось, но это был не прежний дикий страх, а скорее нервное, щекочущее ожидание охотника, караулящего редкого зверя.

И зверь пришёл. Беззвучно, как тень, отделяющаяся от более тёмной тени, из-под кровати появилась Она. Зелёная Рука. Длинная, гибкая, цвета заплесневевшего мха, она пошевелила пальцами, издав тихий, костяной скрежет. Пальцы поползли по полу к кровати, к его ноге, нащупывая, изучая. Федя замер. Рука была в сантиметре от края одеяла…

И тут Федя резко сел. Он не закричал, не отпрянул. Он просто протянул руку с конфетой, лежащей на раскрытой ладони.

— На! «Держи!» — сказал он, и голос его дрогнул лишь чуть-чуть. — Не надо меня пугать.

Зелёная Рука замерла в сантиметре от сладости, выражая всем своим видом полнейший, абсолютный шок. Пальцы задергались в недоумении, потом осторожно, как хищник, пробующий незнакомую пищу, взяли конфету. Быстрым, ловким движением фантик был сдёрнут, и конфета исчезла в некоем подобии рта на самой ладони. Раздалось громкое, довольное «чавк».

— О! — воскликнул Рука, и его голос теперь звучал не зловеще, а восхищённо. Он был скрипучим, но полным жизни. — Разумный парень! А я уж думал, придётся по старой, проверенной схеме: напугать до икоты, а потом знакомиться. Приятно иметь дело с культурным человеком! А ещё есть?

Он весело замахал конфетным фантиком, как старый приятель машет платком. Федя, ободрённый, протянул вторую конфету. Страх сменился диким, ликующим любопытством.

— Ты… кто? — выдохнул он.

— Я? — Рука изобразил что-то вроде кокетливого жеста. — Я — душа компании! Художник по части розыгрышей и главный специалист по поеданию варенья! Зелёная рука-ручка-ручище-рууу…

— Понял, — Федя не мог сдержать улыбки. — А это на тебя постоянно ругается бабушка? Про варенье?

— Ну а что я могу с этим поделать? — Рука развёл пальцами, изображая беспомощность. — Если она готовит такое потрясно-восхитительно-вкусное малиновое варенье… Ой, зачем ты напомнил, опять захотелось. Есть ещё конфета?

Федя с готовностью выдал третью. Рука снова чавкнул, и это чавканье звучало уже чистейшим блаженством.

— М-м-м, как вкусно… А ты не будешь меня пугать? — спросил Федя уже почти по-дружески.

— Да я вообще редко пугаю! Это так, от скуки, — признался Рука. — Просто в этом доме давно не было детей, вот мы все и соскучились. Ох, и нашалили бы мы с тобой…

— Мы? — Федя насторожился. — Вас тут много?

— А-а, точно! Ты ж не в курсе! — воскликнул Рука, будто только что вспомнил. — Пойдём, познакомлю. Обещаю, пугать не будем. По крайней мере, пока есть конфеты. Федя с опаской, но с горящими глазами кивнул. Зелёная Рука радостно шевельнула пальцами, указывая путь, и они выскользнули из комнаты в тёмный коридор.

Гостиная ночью была другим миром. Лунный свет, пробиваясь сквозь окна, рисовал на полу причудливые серебряные узоры. Федя и его новый проводник замерли на пороге. — А у тебя есть имя, как тебя зовут? — шёпотом спросил Федя.

— Меня зовут Ужасно-Невероятный, Страшно-Привлекательный, Невозмутимо-Обаятельный Красавчик, — с пафосом объявил Рука, а потом рассмеялся своим скрипучим смехом. — Шучу. Просто Зелёная Рука. А тебя?

— Я Федя. Скажи, а вы только детей пугаете?

— Ага, прям до коликов! — фыркнул Рука и тут же смутился. — Ой, это жесть какая старая шутка, прости. Нет, конечно! Это просто такой… ритуал знакомства. Ну, знаешь, как собаки обнюхиваются? А мы пугаемся. Ну, раньше пугались. Сейчас народ какой-то слабонервный пошёл. Он указал на диван.

— Присаживайся, Федя. Сейчас команда подтянется.

Федя осторожно присел на самый край. И тут же из-под дивана раздалось недовольное, гнусавое ворчание.

— Сейчас ещё кто-то сядет… Меня тут совсем забудут… Где моя голова?

Из-под дивана выполз… что-то. Бесформенное, гладкое и глубоко несчастное на вид. Это был Бука. Он ощупал диван своими короткими лапками.

— Кто это? Рука, ты кого привела? Я спать хочу! Где моя голова?

— Не ворчи, Бука, — отмахнулся Рука. — Это внук Хозяина. Федя, знакомься, это наш местный пессимист. Вечно всем недоволен.

— Я не пессимист! — возмутился Бука, шаря вокруг. — Я реалист! И я без головы!

Федя, осмелев, заглянул под подушку дивана. Там, на боку, лежала голова Буки — с длинными волосами, с нахмуренными бровями и вечно недовольным выражением «лица».

— Вот, смотри! — сказал он.

Бука, не глядя, протянул руки, взял голову, с лёгким хрустом вкрутил её на место, и тут же принялся ощупывать, правильно ли она стоит.

— Спасибо, Федя, — пробурчал он уже из правильного рта, но тут же добавил: — Хотя теперь, наверное, сквозняк с этой стороны сильнее дуть будет…

В этот момент из-за кресла появился Чёрный Пёс. Он был огромен, лохмат, и из темноты светились два угольно-красных, добродушных глаза. Он радостно завилял хвостом, смахивая со столика журнал.

— А это Пёс! Наш охранник, — представил Рука. — Добряк, но немного неуклюжий.

Пёс, не сдерживая чувств, лизнул Федю с ног до головы одним махом огромного, шершавого языка. Федя рассмеялся и почесал его за ухом. Пёс издал счастливое, похожее на моторчик поскуливание.

И тут из тени за старым пианино выплыла Она. Пиковая Дама. Не женщина, а само воплощение порядка — строгая, элегантная, парящая в воздухе, словно её не касались законы тяжести.

— Рука, сколько раз я говорила — никаких собраний после полуночи! — её голос был звонким и холодным, как удар хрустального колокольчика. — Вы нарушаете распорядок!

— О, наша главная по правилам! — без тени страха ответил Рука. — Пиковая Дама, это Федя. Внук.

Пиковая Дама смягчилась. Она кивнула Феде, и в её движении была ледяная, но безупречная вежливость.

— Очень приятно, молодой человек. Прошу прощения за неподобающий вид некоторых присутствующих. Она с укором посмотрела на Буку, у которого голова снова слегка съехала набок, и на Пса, с которого капала слюна на чистый пол.

И в этот момент из-за угла с лёгким, мелодичным скрипом выкатился Гроб на Колёсиках. Тот самый. Но теперь он не казался ужасным. Он был… стильным. Старым, покрытым лаком, его крышка приподнялась в ритмичном, почти танцевальном приветствии.

— Эй, что за джем-сейшн без меня? О-о, знакомое лицо. Привет, малыш. Я — Гроб.

Федя, широко улыбаясь, помахал ему рукой.

— Привет! Я тебя помню.

— Вот и вся наша банда! — с гордостью объявила Зелёная Рука, обводя «собрание». — Мы — монстры-домохранители. Созданы твоим дедом.

И в этот самый момент на лестнице громко, предательски скрипнула ступенька. Эффект был мгновенным. Все монстры застыли, а затем просто растворились — Рука юркнула под диван, Пёс слился с тенью кресла, Пиковая Дама исчезла, будто её и не было, Гроб откатился в тёмный угол, а Бука просто сник, сделавшись похожим на старую, забытую мохнатую подушку.