Бесплатный фрагмент - Алеманида. Грёзы о войне

Пролог

Люди познают мир в сравнении, поэтому не ценят уже имеющееся. Природа изначально подарила нам неравенство, сделав невозможным безмятежное сосуществование. Если физическая и интеллектуальная составляющие — переменчивы, то моральная — одинакова для всех.

На этих непрочных основаниях строились и рушились государства, создавались идеи и принципы. Во времена безумств, которые несет любая война, здравомыслящие люди понимали: причина кровопролития не в приобретении материальных благ, а в обычной алчности.

В минуты злобы мы сравниваем друг друга с животными, но зверь нападает лишь из голода или страха. Человек же убивает в угоду собственным амбициям. Большинство конфликтов — обычное самолюбование, от которого страдают миллионы невинных. Слаб тот правитель, кто вечно нуждается в подпитке извне и не способен черпать силы из собственного разума.

Когда люди забывали о своем предназначении, высший промысел являл миру людей, зацикленных на себе. Как правило, их призывы звучали высокопарно, а порой и с откровенной патетикой. Они называли себя целителями и спасителями рода людского, посланными для назидания и вразумления. Если не было повода, они придумывали себе знамения и пышные титулы, чтобы предстать перед потомками во славе. Пройдя сквозь кровь и пепел, мир обновлялся, чтобы простоять до пришествия очередного нарцисса.

Если плебея облачить в порфиру и одарить благами, он не станет патрицием, в то время как патриций без богатства легко сойдет за плебея. Разум делает нас царями и рабами. По необъяснимой закономерности жизнь часто пренебрегает устоями и помещает в сильное тело хилую душу.

Благодаря неравенству жизнь приобретает яркие краски и ценится по-настоящему. Если рассвет никогда не наступит, мы решим, что вечная тьма — вполне естественное явление.

Киприан Римлянин

Из пролога «История

завоеваний народов Запада»

Лошадь набирала ход и ровной поступью двигалась вдоль перелеска. В седле находился молодой ординарий [Ordinarius] Филипп по прозвищу Македонец. Побратимы окрестили его так, несмотря на греческое происхождение.

Военачальник направил коня на холм для осмотра местности. Скакун громко ржал, беспокойно дергал головой и прядал ушами, словно его вели не по той дороге. Из перелеска послышался шум ломаемых веток и крики, похожие на перебранку гуннов. Уже через пару стадиев Филипп заметил кровавые следы на мхе и корнях. Он присмотрелся и увидел двух удирающих легионеров. Ещё двое стояли подле старых вязов и осторожно выглядывали из-за стволов.

Пару дней назад из легиона сбежали шесть юнцов, которые не выдержали тягот походной жизни. Мода на службу быстро закончилась: Рим разбогател, войны превратились в обычное усмирение бунтов. Слабые поколения держались на крепком фундаменте, возведённом ещё отцами из династии Юлиев-Клавдиев и Антонинов. В нынешний век набирать рекрутов становилось все труднее. Казну растратили на подарки и подношения приближенным предшественники Диоклетиана, поэтому в последние годы все чаще возникали проблемы со снабжением армии в дальних провинциях.

Закончились добровольцы, мечтавшие разделить трудности легионерского быта. Ветеранов, получивших земли за выслугу лет и землевладельцев, обязали отправлять в легион своих детей и клиентов, либо вносить большой откуп. Большую часть легиона составляли варвары, которые по-прежнему видели в войне очарование и возможность получить деньги и должности.

В условиях гражданских войн, бесконечных восстаний в провинциях и кризиса тетрархии даже галльская молодежь агрессивно воспринимала воинскую повинность и увиливала от службы. На бегства легионеров в дальних провинциях обычно закрывали глаза, но в этот раз всё было иначе.

Перед самым побегом дезертиры насмерть забили двух германцев и трёх галлов. Трибун [Tribunus] II Парфянского легиона направил лазутчиков, чтобы найти убийц, но поиски оказались безрезультатными. Двое суток всадники рыскали в окрестных деревнях. Облазили леса и обошли ближайшие сёла. Разведка продолжалась до тех пор, пока от комита [Comes Rei Militaris] не поступило распоряжение о свёртывании лагеря.

Филипп не ставил себе цели разыскать беглых новобранцев. Трибун Арминий подрядил Македонца вередарием в Дакию для передачи важных документов. Филипп уже возвращался в лагерь, когда встретил дезертиров.

Всадник взглянул на тёмные капли крови и тронулся в обратную сторону. Это не его солдаты и не его война — так бы выразился побратим Кустодиан. Филипп решил не вмешиваться в происходящее: обычно переговоры с дезертирами ничем путным, как правило, не увенчивались. Он берёг силы: до ближайшей остановки были сутки конной езды. Когда пегая набирала ход, из лесной чащи вырвался душераздирающий крик. Филипп выругался, развернул коня и поскакал к кровавым следам, что вели в лес.

Через полмили он наткнулся на труп в изорванной легионерской тунике с пробитой головой. Рядом валялась расшнурованная лорика хамата.

— Зверьё поганое! Руки вам оторвать!

Филипп не хотел гнаться за беглецами. Кобыла ещё какое-то время топталась на месте и тревожно водила ноздрями. Македонец не искал проблем на свою голову и не хотел тратить время впустую. Но тело в листве навело Филиппа на странные мысли: он подумал, что меч истосковался по мерзавцам. Македонец сплюнул, извлёк гладий и во весь опор помчался по протоптанной лесной тропе.

Спустя пару минут Филипп вышел к ручью, что впадал в Данувий. В низине на камне топтались четыре легионера. Едва появился всадник, как трое бросились наутёк. Но четвертый даже не сдвинулся с места.

Глазами малоазиатского кочевника юноша посмотрел на Филиппа, его прочную кирасу и обнажённый клинок. Дезертир неторопливо опустился на колени и принялся мыть руки, по плечи запачканные землёй вперемешку с кровью.

Филипп медленно направил коня к парню. Он не сводил с него глаз и не убирал меч. Македонец считал себя опытным воином, изрядно поднаторевшим. Он искренне не понимал, почему на лице мальца не отражается страх? Вид паренька обескуражил Филиппа. Юноша выглядел лет на пятнадцать.

— Долго же вы нас искали, — поднялся дезертир на ноги и вытер губы. — Весь лес вспахали копытами. Что будешь делать?

Филипп чуть заметно улыбнулся и подвёл коня ближе.

— Для лишения жизни нужно иметь право или желание. У меня нет ни того, ни другого, хотя второе поначалу было. Я смотрю, у тебя неплохо получается рубить головы. Мы же не на войне, чтобы попусту убивать, тем более соратников. Почему вы в строю против квадов так не геройствуете? Все вы легки на подъём, когда надо побратима подставить. Поедешь со мной, в мой лагерь, и там будешь тянуть жребий.

— Децимация? За дезертирство? — паренёк ухмыльнулся. — В твоём легионе это наказание?

— Не только в моём, — Филипп посуровел. — Децимацию вспоминают в худшие дни. Десяток-другой беглецов отлавливают ежедневно, и если всех забивать палками, то служить будет некому. Бей своих, чтобы чужие боялись, знаешь, да? Для римского легионера это не простые слова, мой юный друг. Во всех легионах установлен один вид наказаний, который мы не вправе нарушать. Если не согласен, могу отдать твою наглую рожу трибуну. Как убийцу тебя подвергнут бичеванию, а потом распнут, как жалкого преступника. И не посмотрят, что ты трудился на благо Рима!

— Не желаю такого позора, — юноша стащил изорванную тунику. — Выполни долг здесь и сейчас! Или как у вас, римлян, это называется?

Филипп удивился подобной покорности и готовности к смерти. Македонец спрыгнул с коня и жестом усадил юнца на колени. Приговорённый всё с тем же невозмутимым видом выполнил приказ. Македонец схватил парня за голову, приложил меч к его ключице и упёрся в рукоять.

— Тебе оказано великодушие. Не каждый легионер попадает в руки паромщика с головой на плечах. Хоть ты и дезертир, убью тебя как воина. Ты не страшишься боли и смерти, но всё равно сбежал из легиона. Как твоё имя?

— Вале́нт, — прошептал дезертир.

— С подобной дерзостью ты мог бы дослужиться и до сотника. Прощай, Валент, обречённый сын Рима.

Филипп крепче сжал рукоять, готовый нанести удар. Неподалеку раздалось рычание. Македонец насторожился, а Валент впал в ступор. Звук приближался и становился громче. Из-за полугнилого тополя вышел тигр.

Македонец никогда не видел полосатых котов, но догадался, что перед ним именно тигр. От неестественно яркой шерсти и хищного оскала у Филиппа зарябило в глазах, а от размеров покрылась холодом спина. Тигр был настолько чудовищных размеров, что лев на его фоне выглядел бы щенком с конской гривой.

Испуганный Валент отпихнул Филиппа назад, выискивая камни для защиты. Паренёк широченными глазами смотрел на зверя, который остановился в десяти локтях от него. Тигр играл хвостом и издавал мерный рык, сверля людей взглядом. Юноша на четвереньках полз к хищнику и не отводил глаз от необъятной пасти.

— Стой! — шикнул Филипп. — Он разорвет тебя, как тряпку. Силу внутри почувствовал?

Воин не испугался зверя. В конце концов, в руке он держал острый гладий, а на его поясе висел ещё меч и крепилось два кинжала. Да и на войне он насмотрелся вещей похуже, чем внезапное появление большой кошки в лесу.

Филиппа больше насторожило то, что в перелесках Дакии тигры вовсе не водились. Он привык пересекаться лишь с волками да лисами. Даки даже зайцев переловили, а встреча с медведем считалась настоящим событием. Тигров привозили единственно на гладиаторские арены или для развлечения императорских отпрысков. Македонец подумал, что огромный зверь сбежал от бестиариев, но ближайшая арена взрастала в девяти сотнях миль отсюда.

Он вытащил второй меч и приготовился либо отразить атаку, либо спасти свою жизнь и сбежать. Едва тигр услышал звук лязгающего металла, как оскалился и решительно двинулся к угрозе.

— Только не убегай, — сквозь зубы проговорил Валент. — Тигры не атакуют противника в лицо.

— Ты откуда знаешь? — огрызнулся Филипп, стараясь не показывать страха.

— Это повадки любого хищника, если ты не знал.

Валент посмотрел гиганту в глаза, силясь не моргать. Пытливые глаза зверя сошлись с напряжённым взглядом человека. Тигр раскрыл пасть, в которую с лёгкостью бы поместилась голова Валента, прорычал и обнюхал парня.

Зверь долго ходил вокруг да около, а потом резко взмахнул хвостом и убрался восвояси, словно решил отобедать в другом месте. Силуэт животного медленно скрылся за тополем. На листве остались следы лап невообразимых размеров.

Македонец вспомнил, как два года назад они вчетвером атаковали медведя. Раздразненного зверя обуяла такая жажда крови, что троих легионеров он растерзал до неузнаваемости. Тигр же был раза в два больше, чем медведь, о котором вспомнил Филипп.

— Кто ты? — спросил Македонец, скрывая дрожь в руках.

Юноша унял собственный тремор и посмотрел на воина:

— Валент.

— Да я не об этом! Как ты прогнал его?

— Так ведут себя хищники, когда встречаются в лесу. Равный на равного не нападает.

Валент повернулся спиной к Македонцу и снова встал на колени, чтобы продолжить несостоявшуюся казнь. Минуты сменяли одна другую: Филипп думал, как поступить. Он убрал меч в ножны и поднял парня с колен.

— Сегодня не лучший день, чтобы вершить правосудие. Только что я увидел знак, посланный самим Зевсом. Греки — странный народец. Мы во всем видим символизм.

— Мы, римляне, тоже.

— Не похож ты на римлянина. Полукровка, видать. На дака смахиваешь или на фракийца. Поедешь со мной. Попытаешься сбежать — убью.

Филипп достал из-под седла верёвку и связал Валенту руки. Всё-таки парень натворил немало бед, и Македонец не доверял ему. Он усадил его на лошадь и расположился рядом.

Скакун промчался мимо тополя и вышел на тропу. Филипп напряжённо оглядывался по сторонам в ожидании рокового прыжка тигра. Едва они покинули лес, как Македонец понял, что зверь не оставил после себя следов, словно земли и не касался. Филипп мог поклясться на алтаре Артемиды, что следы лап массивной туши испарились. Он крутил головой во все стороны, так и не увидев намека на присутствие хищника. Его появление словно было фантомом.

Филипп никогда не видел тигров, а сегодня встретил сразу двух.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Мильвийский мост

Благоразумному подобает всё испробовать, прежде чем прибегать к оружию.

Публий Теренций Арф

Каждому человеку свойственно ошибаться, но только глупцу свойственно упорствовать в ошибке.

Марк Туллий Цицерон

Невозможно, чтобы люди, занятые государственными делами, были всегда непогрешимы, равно как неправдоподобно и то, чтобы они постоянно заблуждались.

Полибий

Если человеку не лезет в рот кусок хлеба без специй, значит, на пороге война.

Неизвестный автор

ГЛАВА I. Римский лагерь

Октябрь 312 — январь 313

Кампидоктор [Campidoctor] Кустодиа́н стоял посреди каструма и смотрел на стройные ряды палаток. По очереди оглядел шатёр принципия, развевающийся штандарт II Италийского легиона с изображением кабана и лабарум, возвышающийся над римским знаменем. Перед каждым сражением Кустодиан до самого заката бродил по лагерю и приводил мысли в порядок. Он осматривал равнину, которой на следующий день предстояло стать местом брани. Вспоминал былые битвы и прикидывал, сможет ли уцелеть в этот раз.

Блики от костра плясали на фалерах иссекавших кирасу и на паникеллиях Кустодиана. Его уставший взгляд упал на вычищенного легионского орла и наспех отлитый крест, торчавший возле знамён. За пару недель армия проделала колоссальную работу по укреплению позиций. Галльские легионеры под Арелатом не осилили бы и половины.

Если раньше со стен Рима открывался прекрасный вид на Аримин, его окрестности и засеянные поля, то в последние дни пейзаж преобразился. Палатки заняли территорию каструма на многие мили вокруг, её изрыли защитными рвами. Бесконечное ржание лошадей в загонах смешивалось с галльской и алеманнской руганью. Теперь каждое утро жители Рима просыпались под звук горна, марш легионеров и топот эквитов вдоль крепостных стен.

Кустодиан поправил ножны на поясе и побрёл в сторону претория, который установили на тракте. При приближении прославленного военачальника легионеры привставали и кланялись. Кампидоктора в армии уважали больше, нежели самого матёрого трибуна. Но Кустодиан не замечал солдат. Его голову занимала одна-единственная мысль: он мог объяснить любую войну, но только не гражданскую.

Не первый раз римляне пришли убивать римлян. Не нужно было иметь великий ум, чтобы понимать ход событий. Август Константин привёл войско, чтобы вынудить узурпатора Августа Максе́нция сдать город и снять с себя порфиру. Как и следовало ожидать, узурпатор царские регалии добровольно снимать отказался.

Константин обвинил Максенция в неумелом правлении отведённой ему западной частью обширной Римской империи и узурпации власти. Что было чистой правдой. Под этим предлогом Константин выступил из Галльской префектуры, чтобы усмирить западного Августа.

Весной 312 года от Рождества Христова Константин созвал под знамена войско, состоящее из галлов, бриттов, германцев и солдат-регуляров. Служба в легионах считалась престижной среди варваров, поэтому даже высшие посты теперь занимали выходцы с галльских провинций. Пёстрая армия под управлением Константина окончательно превратилась в полунаёмную. Так началось ещё при его отце — Констанции Хлоре.

Приближенные императора с недовольством замечали: Константин намеренно ослабил Галлию, забрав отборные легионы для войны с Максенцием. Сенатор Антигон называл это сильным упущением и жестом слабого человека. По его мнению, ставка Августа на гражданские распри в будущем могла дорого обойтись. В Галлии уже зарождался мятеж Аттала.

Но Константин никого не слушал и уверенно шёл к намеченной цели. Войско маршировало в сторону Рима, барабаны били бой, трубы разгоняли тишину Альп. Плебс наблюдал величественную картину, не зная, что в армии Константина едва насчитывалось пятьдесят тысяч солдат. Поэтому ни одно донесение не расстраивало Максенция — он располагал практически стотысячным войском. Прочные стены, набитые продовольствием погреба и бесконечные закрома зерновых позволяли Риму выдержать длительную осаду.

Безвольный и неопытный в военном ремесле Максенций рассчитывал на численный перевес, выгодное стратегическое положение и крепкие стены Рима. Да и почти два десятка легионов, большинство которых состояло из преторианских когорт и тяжеловооруженных катафрактов, одолеть было непросто.

Опасения советников и полководцев по вопросу свержения врага мало волновали императора. Он совершил дерзкий и стремительный марш. Константин перевалил через Альпы, как некогда сделал Ганнибал во время Пунической войны, и двинулся прямиком к Риму.

Войско спустилось с гор, овладело Сюзами и вышло на Турин, где произошло ожесточенное сражение с катафрактами. Армия Максенция превосходила соперника численностью. Не раз испытанная в бою, с ног до головы закованная в броню, она не выдержала напора галльских легионов. Максенций неожиданно проиграл, в то время как Константин укрепился духом и убедился в правоте собственных действий.

Константин с триумфом вошёл в Медиолан. После провёл очередной дерзкий маневр: форсировал реку Адидже и разбил легионы неприятеля у Вероны. Дорога на Рим открылась. Максенций боялся снова познать горечь поражения и более не высовывал нос из города, чтобы не вступать в открытое сражение.

Константин подвёл армию к Мильвийскому мосту, перекинутому через Тибр, и установил внушительный каструм. В ответ на это Максенций разрушил мост. Суеверный и глупый правитель ещё не понимал, какие выгоды ему сулило положение соперника.

Константин же обрекал войско на верную гибель: Тибр оказался за спиной — путь к отступлению был отрезан. Август расположил лагерь на правом берегу реки и теперь ждал рассвет, чтобы выступить в бой.

Кустодиан приблизился к шатру. С окраин каструма доносились отзвуки старой песни о войне Рима и Карфагена. Для легионера это была тема на века. Кустодиан задержался у входа в шатёр, фальшиво промычал мелодию и нырнул в проём.

Трибун Арминий едва успел прикрыть глаза, как в шатре возникла фигура Кустодиана. Он отбил кулаком по кирасе и поклонился военачальнику.

— Достопочтенный Гай Арминий, все приказы и поручения выполнены: караулы, передовые посты выставлены, фрурионы оборудованы, — отчеканил Кустодиан. — Оборонительные валы укрепили, протейхизмы не ставили: вероятность осады отсутствует.

— Кустодиан, тебе не кажется, что при отступлении мы попадём в свои же ямы? Какого Мелькарта настругали столько ловушек?

— На то была воля комита Домициана, — ответил Кустодиан.

— Мнения разнятся, но спрошу у тебя: есть ли хоть малая вероятность, что мы выстоим завтра? Ты считаешь, Август правильно поступает, что идёт на Рим? Это настоящее кощунство!

— Полагаю, завтра у моста развернётся решительное сражение — у государя Константина уже иссякло терпение. И отступать нам некуда. По слухам перебежчиков, простому люду надоели беззакония преторианцев. Если завтра клубок не развяжется, то у нас один путь — на городские стены. Максенцию, думаю, лагерь возле Тибра тоже проел плешь. Напор будет сильный, в этом я не сомневаюсь, но всё же нам есть, куда отступать. Легионеры обезопасили караульные посты частоколами, заготовили триболы против конников и нарубили лес кольев. Каждый наш солдат знает опознавательные знаки ям-ловушек, клинки их наточены, сбруя вычищена, знамена выглажены. Даю слово легионера из центурии ланциариев, — он снова отбил кулаком по кирасе, — лагерь обезопасили всеми способами и защитили, словно девственницу в храме Весты. В случае отступления вражеские катафракты и нумидийская конница завязнет. А вот задача наступления — не моя забота. Для раздумий существуют светлые головы трибунов.

— Тебе разрешены вольности, в отличие от твоих соратников. Ты себя уже проявил, так что думать тебе всё же нужно!

Кустодиан не ответил, помолчал минуту и спросил:

— Вы позволите идти?

Трибун кивнул. Кустодиан отсалютовал и покинул шатёр. Он направился к своей палатке, но воинский долг увёл его в другую сторону. Едва он прошёл принципий комита, как его окликнули: ­

— Эй, Кустодиан, посиди с нами!

Голос принадлежал побратиму Филиппу. Он руководил центурией на другом конце легиона.

— Проверю караульные посты и сразу приду, — крикнул в ответ Кустодиан.

Он решил, что можно обойтись без очередной дотошной проверки. В шатёр трибуна он как раз направился после вечернего обхода. Кампидоктор взглянул на все направления, которые не закрывали палатки воинов, и убедился в полной готовности сторожевых постов и сигнальных костров. Разведчики из города больше не досаждали вылазками в лагерь, после того как троих вздернули на центральных воротах Аримина.

Кустодиан вернулся к Филиппу. Тот сидел со своим опционом Василиском и рассуждал о важности возведения оборонительного вала подобного насыпи в Дакии. Два молодых военачальника-грека горячо спорили, разбавляя беседу поской. Кустодиан сел рядом и вклинился в разговор.

— Ты слишком совестливый, Кустодиан, — с улыбкой сказал Филипп после того, как спор утих. — Как же мне это в тебе не нравится. Каждый раз — одно и то же.

— Вот поэтому мне уже пора на покой, а я ещё только центурион.

— Истину говоришь, Кустодиан! — сказал Василиск. — Арминий кто? Трибун? А Теренций?

— Допустим, трибун. Он не боевой, как с него спрос? — сказал Филипп. — И что теперь?

— Арминию тридцать пять или где-то около того, а Теренцию всего двадцать шесть. Слышишь, Кустодиан? Он тебе в сыновья годится, а уже трибун. В чём дело? А я вам скажу! Теренций — самый бесчестный человек во всей армии. Преторианцы Максенция и то достойнее нашего проныры Теренция. Конечно же, не последнюю роль сыграла его дружба с комитом Домицианом. Говорят, он его усыновил, но врать не стану. К самому комиту вопросов нет. Хотя, думаю, одной дружбой с главарём комитов не обошлось. Уверен, парфяне посылают Теренцию на календы золотые мешочки.

Филипп положил руку на плечо Василиска и с улыбкой произнёс:

— Как ты в легионе очутился? Клянусь Аидом, Василиск! Таких болтунов и интриганов я ещё не встречал. Нам бы завтра шкуры свои жалкие спасти, а не гадать, кому парфяне посылают взятки.

— Теренций, небось, на короткой ноге с сенатом.

— Кто и как получает звания, нас не должно волновать. Пусть политики занимаются властью. Мы же займёмся войной.

— Вот именно, Филипп! А как достигается власть? Грядущая толчея возле Рима — это ли не стремление к господству? Константин упразднит тетрархию и сделается полновластным Августом. Как об этом не думать, если жизнь военачальника — помощь другому в обретении власти?

Кустодиан думал о своём, зачарованно глядя на блики огня. Филипп взглянул на соратника. Они покинули Альпы несколько месяцев назад, а постарели так, словно прошло два десятка лет. Особенно Кустодиан.

На вид ему было около пятидесяти, хотя пару месяцев назад исполнилось тридцать семь. Под туникой и изрезанным панцирем просматривалось коренастое тело. Его лицо с тёмными волосами, заплетёнными в жидкую косичку на затылке, кустистыми бровями с проседью и глубокими складками на лбу напоминало лики лучших сынов Лакедемона. Серьёзный взгляд бесстрастно взирал как на выходцев из варваров, так и на легионеров. Любую ситуацию Кустодиан держал под контролем, славился неспешностью, выдержкой и недюжинным умом.

— Пойду-ка я в палатку, — хмуро сказал Кустодиан. — Вы двое ходите по тонкому льду.

Глаза Василиска виновато забегали.

— Посиди ещё немного, а потом вместе пойдём.

— Нет, — Кустодиан отмахнулся рукой. — Хватит с меня разговоров о власти, ширине бедер проституток в Галлии и придворных интригах. Уверен, вы и без меня неплохо справитесь.

— А ты всё такой же, — произнёс Филипп и схватил Василиска за руку. — Сядь, пусть идёт. Придётся терпеть тебя в одиночестве. Кустодиан, как поживают твои бойцы? Есть способные ученики?

Кустодиан замер на месте, а потом медленно повернулся.

— Есть по-настоящему талантливые бойцы, а некоторые даже способны стать сносными ланциариями. Они все с недурным потенциалом, скажу я тебе. Через пару лет мне с ними уже не сладить.

— Что насчёт моей находки? — спросил Филипп.

— Ты про Валента? У тебя определённо большой талант находить ублюдков и лжецов. Я же готовлю следопытов, а не наёмных убийц.

— А ты думаешь, чем я занимался до легиона? — посмеялся Филипп. — Любой наёмник способен стать следопытом — сущая правда. Только в обратную сторону этот принцип обычно не работает.

Кустодиан пропустил шутку Филиппа мимо ушей.

— Мне кажется, чтение трактатов не идёт тебе на пользу — начинаешь мудрить не к месту. У парня есть задатки лидера, но он пока не может справиться с самим собой. Возможно, среди того отребья он — лучший боец. По правде говоря, не знаю, как обуздать его дикий нрав. Нельзя же быть настолько упрямым? Агесилай, наверное, уже втоптал ублюдка в грязь за непослушание. Однажды вывихнул ему кисть. Порка не всегда приносит пользу. Валент невыносим, но у меня на него большие планы.

— А кто этот Агесилай? — поинтересовался Василиск.

— Побратим Кустодиана, — ответил Филипп. — Тренирует сирот, пока мы тут задницы просиживаем. Валента остаётся только убить, если он не слушает старших собратьев. Не нравится мне твоя затея, Кустодиан. Вы же находитесь на территории Лициния. Ох, и получишь ты проблем на голову, если император прознает о вашей с Агесилаем авантюре. Но вашей парочке стоит отдать должное. Хватка у вас, братья мои, далеко не спартанская. В одной руке щит, в другой — стилус с монетами. Дела крутите, гладиаторов воспитываете.

— Ланиста почил в мире, мы с Агесилаем оказались на подхвате. Не пропадать же добру?

— Ещё хуже, если узнает комит Домициан. Ты же знаешь, как он тебя недолюбливает. Через месяц-другой легион расформируют, и куда ты пойдёшь со сворой гладиаторов? А если нас в Галлию отправят?

— В Галлию и отправят, полагаю. Время покажет. Планы строить — богов смешить!

— Простому центуриону не позволят шастать по галльским весям, — сказал Филипп.

— Звания меня не интересуют.

— Спартанцы, оказывается, ещё те лгуны.

— Я серьёзно. Если лично пожелаешь дать мне трибуна, откажусь — верну тебе обратно.

— Не смешно, Кустодиан.

— Ты меня знаешь. Увидимся на рассвете.

В пять утра над каструмом пронёсся заунывный звук трубы. В лагере поднялась страшная суматоха. Солдаты не слышали приказов ординариев. Заспанные солдаты бродили из палатки в палатку, жуя на ходу хлеб с сыром. Повсюду звучали бурные разговоры и крики, велись поиски заблудившихся товарищей. Спустя ещё час подъём превратился в настоящую вакханалию. Чтобы исправить положение, ординарии достали палки и принялись подгонять ими легионеров.

Кустодиан вышел из палатки в полном облачении, держа шлем под мышкой. Он отыскал Филиппа у палатки Василиска. Тот с присущей ему страстью отчитывал легионеров:

— Вы должны были сделать это ещё вчера! У вас есть полчаса, чтобы нанести рисунок на щиты. Посмотрите на других, — он окинул рукой вокруг себя, — всё войско выполнило приказ Августа, кроме вас. Выполнять!

— Что делаешь, Македонец? — спросил Кустодиан, приблизившись к Филиппу. — Неужели молодняк снова набедокурил в карауле?

— Сам знаешь, за оставление поста одним разговором не отделаться. А что до этих зелёных мо́лодцев, то им не гладий точить надо, а под мамкиным платьем укрываться. Не выполнили приказ Домициана, только и всего.

— Всё-таки, а чей это приказ? Августа или комита?

— Не могу знать, но поговаривают, что на первом щите доминус собственноручно начертил символ Плотника. Мне всё равно, что нарисуют на моём щите. Да пусть хоть орудует придворный писец, лишь бы прочности не утратил мой товарищ, — Филипп постучал по щиту.

Кустодиан нахмурился. Накануне боя Константин увидел в небе символ, который приписал к знамению христианского Бога, и отдал приказ нанести его на щиты. Весь вчерашний день римский стан судачил о приказе Августа, но не смел ослушаться. Теперь странная буквица красовалась на щитах всего войска.

Кустодиану приказ Августа также не пришёлся по душе: несмотря на происхождение, он поклонялся Юпитеру и Митре. Да и нынешняя завоевательная политика Константина немного не вязалась с его позывами к христианской добродетели.

— Август уже открыто покровительствует христианам?

— Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, мой друг! — Филипп похлопал побратима по плечу. — Плевать ему на всех богов и сатиров вместе взятых. Он пытается завоевать расположение народа. Пойдём перекусим. Не хочу умирать на голодный желудок.

Они вошли в палатку, где сидел Василиск и грыз сухари. При появлении соратников он вскочил и поприветствовал их.

— Как прошла ночь? — спросил Василиск. — Кто-нибудь спал?

— Жду не дождусь, когда проклятая труба сломается и я высплюсь хотя бы одно утро, — проворчал Филипп.

— Подобострастная Веста и меня лишила сна перед битвой, — протянул Василиск.

— Домициан сказал, у нас есть час, — сказал Филипп. — Потом идём в оговоренное место.

— Мы даже за два часа не соберемся, — сказал Василиск.

Кустодиан поспешно сел за грубо сколоченный стол. Филипп приткнулся возле Василиска и зачарованно уставился на сухари, так ловко залетающие в рот опциона.

— Ты так не налегай, иначе одышка появится в самый неподходящий момент, — сказал Кустодиан.

— Не переживай, Кустодиан, — сказал Филипп. — На прандий все равно не поспеем. Пообедаем уже в Элизиуме.

— Где Максенций? По-прежнему в городе? — поинтересовался Кустодиан.

— Неизвестно. Осады, по всей видимости, не будет, — бросил Василиск. — Этот горе-правитель разрушил мост, а потом обнаружил, что войско летать не умеет. Пришлось ему поднимать аж два легиона, чтобы построить хоть какое-то подобие понтона. Теренций сказал, что Максенций движется с войском к понтонной переправе у Тибра.

— Многие считают, что наш Август сглупил, поверив в Плотника на кресте. А я вам скажу, что Максенций и вовсе сошёл с ума, — Филипп нервно стучал пальцами. — Не образно, а в самом деле. Перебежчик из города поведал о сумасбродствах Августа-юнца. Он сказал, тот гадает на овечьих внутренностях, вспарывает животы беременным, изучает ауспиции жрецов и занимается прочей ересью. Кому великие боги отдадут предпочтение? По-моему, тут всё очевидно.

— Вообще перед битвой все правители так делают, — возразил Кустодиан.

— Но зашитая в живот кошка исход сражения, думаю не предскажет. Согласись?

— Я бы на месте Максенция сидел в Риме. Зачем давать бой? Самонадеянный глупец!

— Тысячи людей с той и другой стороны придерживаются подобного мнения, но Максенция словно околдовали. Ходят слухи, что Сивиллы предсказали ему чудо у стен города в день его рождения: мол, враг Рима будет убит. Вот он и выводит войска.

Прозвучал сигнал горна, возвещающий об общем сборе. Все трое повернулись в сторону звуков и молча вышли на линию шатров.

В лагере царила неразбериха на грани хаоса. Филипп с Василиском направились к левому крылу, где формировались когорты. Кустодиан пошёл в свою правофланговую центурию, состоящую из гастатов и опытных принципиев. Филипп вместе с Василиском находились в IX когорте в чинах младшего ординария и опциона.

Кустодиан посмотрел вслед товарищам, не зная, увидит ли их вновь, и поспешил к регулярам своей центурии. Его немного знобило. Он не считал, в скольких битвах участвовал, но знал, что такое непонятное состояние накатывает перед каждым боем. Оно длилось до тех пор, пока кампидоктор не сталкивался в рукопашной схватке с противником.

Кустодиан давно изучил, как бьются бойцы в разных концах империи. Галлы и алеманны дрались свирепо, до последнего вздоха. Греки осторожничали, птицеголовые могли биться только на родных территориях. Искусные наездники, персы и парфяне на земле превращались в бестолковую пехоту. Гельветов, белгов и пиктов он запомнил как бойцов с железным сердцем — подобной выносливости позавидовал бы даже Фиддипид. В объятия меча Кустодиана попадали все. В такие моменты упоенный боем военачальник забывал о страхах.

Через два часа пешее войско, которым командовал комит Домициан, расположилось напротив армии врага на правом берегу. Максенций поставил в центре малообученных италийских новобранцев и преторианцев, по флангам расставил конницу катафрактов и мавританцев в белых плащах.

По приказу Константина войско разделилось на три линии. Он возглавил алу конницы своего любимого II Италийского легиона, набранный из фракийцев и даков. Вместо привычного построения позади триарии расположились впереди, что ломало основной канон легиона.

По пути к Риму Август восстановил силы в Турине и других городах Северной Италии, пополнил ряды свежими воинами в Медиолане. Не только Константин считал, что Максенций плохо правил страной. Многие италийцы презирали Максенция и сочувствовали Константину, видя в нём настоящего Августа Рима. Но всё же количество бойцов со стороны Максенция значительно превышало количество солдат Константина.

Возле Константина находился его боевой соратник — Тигго. До этой поры судьба их не разделяла. Они вместе воспитывались в никомедийской школе при дворе Диоклетиана, бывшего римского императора. Часто конфликтовали, пока Константин буквально зубами не вырвал чин Августа. Тигго не меньше соратника подходил на роль солдатского императора. Он происходил из галлов с дальних рубежей Галлии и слыл лучшим наездником на всём Западе. Тигго славился упрямством, вспыльчивостью и невероятным самолюбием. Сейчас он беспокойно поглядывал на царя и пытался его образумить.

— Позволь мне хотя бы возглавить твою конницу. Если ты погибнешь, что станется с нами?

— Чтобы получилось, как возле Алезии? — Август медленно повернулся к нему. — Если ты инициатор и главный стратег — это ещё не означает, что твои идеи единственно верные.

Тигго фыркнул. Он мог стерпеть укоры только от Августа.

От войска Максенция отделился внушительный отряд конников. Константин выжидал до последнего: мавританцы уже набрали хороший ход и норовили пробить три ровные коробки гастатов. Наконец Август разыскал среди бесконечных рядов шлемов тубицина и кивнул ему.

Прозвенел раскатистый сигнал тубы, и первые центурии выдвинулись вперёд.

— Можешь изменить своей привычке и не идти в обход, — сказал Константин соратнику. — Ударим вместе, раз уж ты за меня так беспокоишься.

— Опытный военачальник всегда ожидает подвох с фланга, — поддержал Тигго. — Я с тобой, мой друг.

Конница Константина подняла клубы пыли, разменяв пару стадиев. В безжалостном бою она столкнулись с африканской конницей. Август бесстрашно разил копьём смуглокожих всадников и кричал своим конникам, чтобы держали строй. Мавританская конница была маневренной, но не такой искусной, как их парфянские собратья, державшиеся позади. Напористость выносливых галльских лошадей в конницы Константина спустя непродолжительное время дала о себе знать.

Эквиты полностью смяли левый фланг катафрактариев и практически уничтожили мавританскую конницу, столкнув в Тибр. Парфянские конники не выдержали напора и обратились в беспорядочное бегство. Тигго с императором надолго увязли в перебранке. Мавританцы разделились в горячем стремлении поразить сверкающий шлем Августа, поэтому сумели даже отодвинуть эквитов на половину стадия. Едва их предводителя выбили из седла, как инициатива перешла к Константину.

Если у конников Августа дела шли с переменным успехом, то пехота испытывала некоторые трудности. По сигналу трибуна сотник ланциариев выступил вперёд. Кустодиан, услышав сигнал корна, повёл центурию к передним войскам Максенция. Италийские новобранцы бились и атаковали как попало, преторианцы же оказали достойное сопротивление. Если конница, возглавляемая Константином, просто затоптала врага, то Кустодиан в очередной раз познал всю жестокость ближнего боя.

Крики и непроходимая толчея из копий и тяжёлых имперских щитов. Со всех сторон наседали вопли, ругань и возгласы на разных языках, сопровождаемые безудержной злобой. От лязга железа и безумных криков умирающих людей закладывало уши. Кровь лилась повсюду, превращая сухую землю в скользящее месиво.

Гастаты толкали тяжёлыми щитами преторианцев Максенция, разили их пилумами и пытались сместить к Тибру. Вскоре на земле появилась первая прослойка из тел, по которой топтались остальные. Берег реки усеяли сотни тел, обломки щитов, копий и отрубленные конечности. Тибр завалило трупами людей и лошадей, которые создали огромную запруду. Доносились истошные крики солдат, пытавшихся удержаться на плаву. Под тяжестью доспехов они шли ко дну.

— Держать строй!

— Не ломать коробку!

— Тубицины, трубите наступление! — приказал комит.

Крики перерастали в вопли и истеричные слёзы. Древки знамен и штандартов ломались, рушились на землю и обагрялись кровью. Люди падали с расколотыми черепами и раскроенными ребрами.

Для Кустодиана подобная картина была привычной. Он снёс часть головы ещё совсем молодому парню и успел подумать, что бывал и в худших передрягах. Сотник даже признал, что алеманны Аттала были куда лучшими бойцами, несмотря на отсутствие боевого порядка.

— Элитные когорты преторианцев? Видать, вино окончательно победило сталь и ваши принципы. Наши коробки проворнее.

Кустодиан столкнул двух человек в воду и пнул нерасторопного легионера своей центурии. Он успевал не только разить врагов, но и бить палкой особо ретивых ланциариев.

— Держать строй! — проорал Кустодиан и дунул в свисток.

Его центурия уже подошла к разрушенному мосту через Тибр. Закаленные в боях легионеры и ауксилии Константина теснили центр солдат Максенция. Легионеры, покинувшие Рим, словно и не хотели сражаться.

Август Рима развратил войско, разрешив воинам перед боем излишки вина и женщин. Легионеры Максенция утратили терпение и слух: они уже неверно истолковывали боевые сигналы. Не выдержав настолько мощного напора, целые отряды бросились в паническое бегство. Они отступали к крепостным стенам города и махали вспомогательным когортам, призывая их бежать.

Сдавшихся в плен помиловали, сопротивляющихся убивали на месте. Многие прыгали в реку и пытались её переплыть. В намокшей одежде и доспехах это было практически невозможно. Отступавшие топили своих же, без разбору передвигаясь как по ещё живым соратникам, так и по мертвецам. Более половины всех павших воинов с обеих сторон нашли гибель в водах Тибра.

Кустодиан оглядел собственный строй и пару соседних центурий. Благоприятная обстановка способствовала наступлению на противника вдоль берега. Горнист трибуна молчал. У Кустодиана были связаны руки. Едва он подумал о безволии старших по званию, как пронёсся вой буцины. Теперь уже Кустодиан, пользуясь привилегией кампидоктора, медленным маршем повёл легион вслед за отступающими:

— Вперёд!

Солдаты били по новой эмблеме на щитах и кричали с такой силой, что их слышали жители Квиринала. Кустодиан шёл первым и не позволял легионерам нарушать строй.

Их взору открылась необычная картина. В реке на противоположном берегу сверкал золотыми доспехами Август Максенций. Окровавленными пальцами он цеплялся за рыхлый дёрн и пытался выбраться из ада кольчуг и мечей. Кусок земли отвалился, и новоявленный правитель Рима рухнул в воду. Он барахтался, хватая ртом воздух.

— Берите, пока тепленький! — крикнул кто-то в ряду гастатов, заметив с берега ценный трофей.

Воины из других подразделений не преминули воспользоваться возможностью разбогатеть и врассыпную ринулись за Максенцием. В воде даже промелькнул силуэт Василиска, который непонятно каким образом очутился на правом фланге.

Легионеры Кустодиана остались на месте — в его центурии дисциплина считалась основой. Спартанец посмотрел по сторонам и увидел, что в некоторых местах неприятель давал активный отпор. Плотная шеренга преторианцев яростно сопротивлялась ланциариям. Опцион Архонт ходил позади поредевшей толпы ланциариев. Он срывал голос, пинал и бил легионеров. Кустодиан попросту не мог развернуться и нарушить строй, чтобы прийти ему на помощь.

С десяток солдат безуспешно плыли за Максенцием. Легионеры даже не снимали облачения, неосмотрительно отдавая себя на растерзание водам Тибра. Кустодиан видел, что многие тонули в этом безумном заплыве.

— Стоять! — он крикнул солдатам. — Оставьте его!

Это был разумный приказ — Максенций уже не мог плыть и потихоньку скрывался под водой. Через пару минут Тибр отнял у Константина право публичной казни узурпатора.

— Наш доминус мертв! — крикнул легионер на другом берегу.

Едва регуляры Максенция увидели гибель господина, как бегство стало всеобщим. Кустодиан огляделся и увидел, что рядом больше нет врагов. Он вскинул меч и крикнул:

— Константин — победитель!

Легионеры поддержали Кустодиана крепкими ударами по щитам. Опцион Архонт орал во всю глотку и славил имя Августа. Взволнованные жители Рима слышали оглушительные крики и уже готовились встречать своего освободителя — Константина. Чудо действительно произошло — враг Рима был повержен.

Кустодиан вытер окровавленный гладий о тунику первого попавшегося мертвеца и смахнул пот со лба. Послышался приветственный клич солдат. Кустодиан оглянулся и увидел причину оживления солдат. К Мильвийскому мосту на боевом коне мчался Август Константин.

Он остановил скакуна и ловко спрыгнул. Царь облачился в узкие серые штаны, заправленные в красные сапоги. Тело защищала броня в виде чешуйчатого панциря, отделанного красивыми узорами. Из-под лат торчала пурпурная туника, чей подол изуродовали стрелы и удары копий. На плечи Константин накинул сагион, застегнув золотой пряжкой. Руки защищали паникеллии, отчеканенные в восточном стиле. Боевой шлем Константин до сих пор не снял, хотя любил покрасоваться роскошной стеммой.

Богатое убранство царя с ног до головы покрывала кровь. Кустодиан всегда удивлялся, как Константин выходил живым из сражений при таком броском облачении?

Август добрался до обрыва, усеянного телами, и взглянул на конские трупы в воде.

— Где он утонул?

— Здесь, мой царь, — легионер указал пальцем на скопление плавающих лошадей.

Константин окинул Тибр напряжённым взором, унаследованным от Констанция Хлора, и властно произнёс:

— Достаньте тело и обезглавьте. Голову насадите на пилум и принесите во дворец, тело скормите псам.

Август повернулся к Кустодиану, и военачальник понял, что задача по вылову тела Максенция ложится на его центурию. Он пересёкся взглядом с царём и почтительно преклонил голову.

Константин взобрался на коня, у которого на боку зияло два пореза, и отбил с сапог грязь. Затем подвигал массивной челюстью, ударил коня и пустил в галоп по сотням убитых. Солдаты молча проводили царя взглядом, а после посмотрели на строгого Кустодиана.

— Приказ слышали? Выполняйте! Труп сначала принесите мне, а то вдруг поймаете патриция из всадников вместо Августа.

Легионеры с кислыми лицами снимали лорики хаматы и шли к обрыву. Солдаты из прочих подразделений шутливо обменивались тумаками, но крик трибуна Теренция, так похожий на завывание гиены, успокоил их.

Кустодиан снял шлем, погладил страусиные перья плюмажа и прошептал:

— Боги благоволят мне. Я снова жив!

ГЛАВА II. Совет военачальников

Солдаты не сразу достали тело Максенция. Комит отрядил к Мильвийскому мосту четыре манипулы для расчистки Тибра и прибрежной территории. Легионеры трудились под руководством недовольного Филиппа, который считал подобные поручения прерогативой санитарных отрядов. Сотник приказал извлечь из воды своих и чужих, а после самостоятельно искал золотистые доспехи Максенция.

Легионеры трудились подле моста около трех дней, прежде чем воды Тибра вернулись в привычное для себя русло. Затем спустились ниже по течению, чтобы разобрать запруду из вспученных мертвецов. Спустя неделю на берегу лежала не одна тысяча погибших. Комит никак не объяснял возникшую гору мертвецов, а тыловой трибун Теренций не отличался расторопностью.

Только когда над рекой поднялся смрад разлагающихся тел, Теренций справился о состоянии окрестностей Аримина. Павших легионеров на протяжении недели скидывали в общую яму, обливали смолой и сжигали, не прочитывая молитв. Лишь над павшим Гаем Арминием авгуры прочли разрешительные молитвы. Если трибун пал жертвой вражеского меча, то Василиск умер по собственной глупости: он утонул, пытаясь схватить Максенция. В битве, помимо Василиска и Арминия, погибло ещё три ординария и пять кампидокторов.

Едва страсти утихли, Константин на белом коне вошёл в Рим: его встретили как победителя и освободителя. С довольным лицом, облачённый в стемму и багряницу, он ехал впереди колонны и приветственно махал. Жители кричали, ликовали и хлопали. Вход в город был триумфальным — по размаху и пышности он мог сравниться с празднествами старых императоров. Крики плебса всколыхнули в римских патрициях знакомые чувства — у них остались лишь воспоминания о былом величии.

Так же приветствовали в Риме и войска Максенция год назад. Он осыпал граждан наивными обещаниями и тешил надеждами. Всё же плебс был не настолько глуп и взывал к голосу рассудка сената, который пошёл на поводу у правителя и поднял цены на хлеб.

Преторианцы Максенция захлебывались в разврате и пьянстве и разнуздались настолько, что принялись бесчинствовать в кварталах на Виминальском холме. Аристократия с Семипалата получила от Максенция столько привилегий, сколько не получала со времен Гая Германика Калигулы. Обещания плебеям рухнули на стадии создания эдиктов, а общественный настрой сменился унынием.

Так продолжалось до тех пор, пока Максенций не выступил с инициативой упразднить сенат. Оживилась сенатская оппозиция в лице старейших сенаторов — Антигона, Тиберия и Гракха. Их поддержал ряд советников, которые не отличались особой преданностью собственным идеям: они всегда шли на поводу. Не появись во время смуты под стенами Рима армия, Максенция свергли бы свои же люди.

Ныне римлянам выпала возможность сравнить первые шаги нового правителя с действиями предшественника, голова которого украшала стену дворца на Семипалатинском холме.

Торжество продолжалось до самого обеда. Горожане праздновали освобождение от недостойного правителя, сенаторы льстиво приветствовали Константина. Новому владыке Рима не терпелось воплотить в жизнь то, что он задумал ещё в претории у Мильвийского моста.

Через неделю после сражения Константин пополнил армию уцелевшими преторианцами, которые с честью приняли это предложение. Радость продолжалась недолго: последовал ряд нововведений в преторианском стане. Как только преторианцы слились с палатинскими легионерами, Константин расформировал эти когорты и создал из них различные дворцовые гвардейские отряды. Их назвали палатинскими схолами [Scholae Palatinae]. Также Константин поручил Домициану поменять высший состав легиона, который намеревался сплавить в Галлию. Новым префектом эквитов выбрали алеманна Тигго [Praefectus equitum].

Также император отправил вередариев к Августу Лицинию. Теперь по отношению к Лицинию Константин географически становился западным царём. Уже во второй раз Августы стремились подписать договор об усилении власти. Система тетрархии ещё жила, и после смерти Максенция Августов оставалось трое. Константин управлял Галлией и Италией, Лициний правил Востоком. Максимин Даза обосновался в Малой Азии и находился в самом отчаянном положении из-за обострившейся чумы.

После взятия Рима владения Константина разрослись до внушительных размеров. Но Лициний владел богатейшей префектурой, до краев наполненной ресурсами, и имел выигрышное положение. Новый властелин Рима подумал, что дополнительный союз с Лицинием с политической точки зрения выглядел верным решением. Августы не доверяли друг другу, но им приходилось создавать видимость дружбы в ожидании подходящего повода для удара в спину.

Незначительные реформы в армии, обновление состава приближенных и переработанная система налогов укрепили авторитет Константина в народе. Скорость, с какой император воплощал планы, одновременно радовала и угнетала сенат.

Закончив основные дела, Константин вспомнил о ритуале принесения жертвы Богу, что сопутствовал победе. Август был убеждён, что победил благодаря небесному знамению. Он настолько проникся символизмом, что принял спорное решение. Несмотря на приверженность митраизму, Константин приказал, чтобы малочисленных христиан, в частности, в легионах, оставили в покое. Миланским эдиктом Август закрепил положение назореев. Теперь каждый мог свободно исповедовать христианство, не скрываясь от властей.

Военачальники думали, что Хризма на щитах — временный порыв Августа, но просчитались. Стычки на религиозной почве всё чаще вспыхивали в легионе. Домициан с тяжёлым сердцем, руководствуясь неоднозначным эдиктом Августа, успокоил мятущиеся умы. Отныне за столкновения по религиозным мотивам полагалась казнь. Ординарии в свою очередь особо не разбирались и наказывали всех подряд без права оспаривания или жребия.

Константин ещё не потворствовал христианству открыто, но уже поставил его на одну ступень с исконными верованиями жителей Лациума. Трибуны не знали, что к непростому примирению римского язычества с христианской сектой Август шёл долгие годы.

Десять лет назад, в Дрепануме, Константин вместе с ныне покойной Минервиной посетил богослужение христиан. Молодой воин ничего не понимал из увиденного и услышанного. Слова епископа запали в его сердце навсегда.

Много лет спустя во время обучения в Никомедии под крылом Августа Диоклетиана, Константин стал свидетелем гонений христиан, потрясающих воображение. Тогда он усвоил простую истину: ненависть фанатиков не имеет ни краев, ни пределов. Убивали всех, независимо от возраста, рода и племени. Константин решил, что прекращение бессмысленного кровопролития быстрее остановит гражданские распри, нежели соревнования Августов.

После введения нового эдикта беззакония в армии прекратились. Солдаты усвоили повеление Августа — они уважали императора больше устаревших армейских принципов.

В лагере наступила тишина. Значительная доля воинов разместилась на Марсовом поле, а каструм у стен Рима частично распустили. Два легиона готовили к отправке в Галлию и на северные рубежи, к Виндобоне. Солдаты сидели у костров, набивали животы, прогуливали гимнастику и расслаблялись всеми доступными способами.

Пока римские регуляры отдыхали, а жители праздновали избавление от хамоватого юнца, мнящего себя царём, офицеры собрались в претории. Домициан с Тигго нависли над картой с миниатюрными фигурами и предугадывали ответный ход оппонентов на востоке и западе. Домициан сверлил взглядом деревянного всадника и думал о вилле в Паннонии. Он устал от походов, хотел отойти от дел и поскорее попасть к жене.

Гней Полибий Домициан родился в семье потомственных полководцев и вёл род от эпирского военачальника времен Пирра. С такой прославленной родословной Домициан чуть ли не каждый год получал новый титул. Военную карьеру он начал на севере Галлии в чине опциона. После победы над пиктами вернулся центурионом, а спустя два года уже управлял гастатами в звании трибуна.

Молодой легионер обладал недюжинной силой и невероятной прытью. Во время сражений его отряд находился в самых жарких местах. Трибун вёл легионеров в бой, стоя в первых рядах. О его храбрости ходили легенды и несуразные сплетни. Говаривали, что Домициан в одиночку одолел двух алеманнских берсеркеров и свалил медведя обломком копья в рукопашной схватке. Усмирение иберийских вандалов принесло Домициану чин трибуна, а смерть дукса [Dux] Евсторгия — военного комита. С каждым новым званием воинская слава офицера меркла.

Комит превратился в опытного бумагомарателя и трусоватого военачальника. Легионер стал чиновником, и его нынешние деяния затмили былые свершения. Домициан продавал титулы, точно нубийских рабов, а в сражениях более не лез в места опасные и непроходимые.

Он обрёл большой вес в сенате, но заслужил порицание среди легионеров. Константин дал в управление комиту Паннонию, только не разрешал там появляться. Многим казалось, что Август силой удерживал Домициана возле себя. На место комита попросту не было достойной замены.

Домициан окружал себя роскошью, любил дорогие одежды и вина. Многолетняя привычка легионного быта не отпускала его, поэтому он поручил административные дела провинции своему родственнику и лишь изредка проверял сметы.

К шестому десятку Домициан обзавёлся землями в Неаполе, Паннонии, дважды был консулом и даже умудрился выторговать поместье на Семипалатинском холме. Он слегка располнел и теперь не надевал парадные доспехи, которые на него попросту не налезали. Обзавёлся женой и детьми, о которых никто ничего не знал. Всё это не мешало комиту по-прежнему считать себя буйным двадцатилетним удальцом, способным любого поставить на место словом и делом.

В декабрьские иды Домициан собрал малый совет, на который пригласил трибунов. К удивлению высокопоставленных военачальников, на совет позвали также ординариев Филиппа и Кустодиана. Расположившись вокруг комита, трибуны и примицерии [Primicerius] с нескрываемым любопытством смотрели на сотников в углу. К картам они не проявляли никакого интереса — лишь делали вид. Комит переставлял фигуры и время от времени поминал имена Юноны с Вестой.

Наконец Домициан отпрянул от стола и сказал:

— Гай Арминий мёртв, да упокоит Плутон его душу, — он медленно обошёл стол и опёрся об него. — Нам нужен новый военный трибун. Этот выбор вправе сделать я в силу привилегии, данной мне Августом, да хранят его боги. Два дня назад он издал новый эдикт. Трибунов теперь ставит комит, а в случае исключительной ситуации и дукс. Комита теперь выбирают на совете трибунов в присутствии Августа. Поговаривают, скоро власть в легионе распределят между двумя магистрами. Наш царь — воин, поэтому смиримся с поправками.

Филипп с Кустодианом совсем не понимали, зачем их позвали, но внимательно слушали. Трибуны уже поняли намёк — очередной кандидат придёт из ординариев. Домициан шепнул на ухо Тигго, тот кивнул и переставил на карте маленькую фигуру воина из Далмации на юг Галлии.

— Кустодиан, регуляры кличут тебя Безрассудным. Почему? — спросил Домициан.

— Так меня прозвали после сражения у Вероны, — быстро ответил Кустодиан. — На мою побитую центурию напали две сотни парфянских катафрактов. Мы твёрдо стояли до прихода пятой когорты из II Италийского. Безрассудство тут ни при чём, обычный прагматизм.

Тигго похвально кивнул, а трибуны стали перешептываться.

— Нам нужен такой трибун, который совмещает несовместимое, — Домициан шагал между офицерами и разглядывал каждого. — Солдат должен быть выносливым, хладнокровным, преданным и в меру отчаянным. Мой предшественник сказал, что безрассудство появляется у легионера в тот миг, когда владение клинком превращается в искусство. Насколько мне известно, ты прекрасно фехтуешь, Кустодиан? Я слышал, что на правом фланге к тебе прислушиваются даже трибуны.

— Я лишь выполнял приказы трибуна Гая Арминия, да упокоят Митра и Арес его душу. И волю Августа, — сотник поклонился. — Рад слышать, что моя служба так высоко ценится.

— Кустодиан станет новым трибуном вместо павшего Арминия, что скажете? — Домициан обратился к соратникам. — Достоин ли он?

Филипп похлопал побратима по плечу и воскликнул:

— Более чем!

— Докажи мне, что я сделал правильный выбор, — Домициан ехидно улыбнулся.

Кустодиан собрался с мыслями и напористо произнёс:

— Когда стремительно перепрыгиваешь через ступеньки, есть вероятность сломать ногу и других покалечить.

Домициан хмуро взглянул на него, а потом на трибунов, мысленно требуя пояснений.

— Следом за ординарием идёт примицерий, верно? Как можно перескочить его и стать трибуном? На моей памяти такого беззакония ещё не было.

— Тебя это беспокоит? — спросил Домициан. — Не понимаю твоего упрямства, Кустодиан. Ты знаешь, как римляне недолюбливают ахейцев. Я же дарую тебе чин трибуна, а ты брыкаешься. Видишь ли, по своим качествам нынешние примицерии в основном похожи на латиклавиев в прошлом — они ещё молоды. Тебя следовало повысить ещё лет пять назад, но я этого не сделал. Большое упущение с моей стороны. Пусть это станет возмещением за опоздание. Нам нужен трибун, чтобы руководить новым легионом, который отправится на западные рубежи. Насколько я помню, ты просил трибуна Растара о переводе в Галлию. Дружку Агаресу хочешь отомстить? Твоя репутация бежит впереди тебя.

Когда Домициан упомянул имя парфянского наёмника, Кустодиан нахмурился. Последняя их встреча закончилась для сотника плачевно.

— Август Константин упразднит ланциариев? — резко сменил тему Кустодиан.

Трибуны переглянулись, а Филипп выглядел крайне недоуменным. Домициан прожигал взглядом Кустодиана, но ничего не говорил.

— Он пока думает. Почему ты спрашиваешь? — произнёс стоящий позади Домициана Тигго.

— Господин комит, вы знаете, что у меня в Коринфе есть гвардия?

— Гвардия? — глумливо переспросил Домициан. — Что за гвардия?

— Бойцы, которых я тренирую. Прошла всего пара лет, а они превратились в искусных воинов. Есть пара ребят, против которых не выстоит ни парфянский наездник, ни афинский гоплит.

— Вот как! — с сарказмом воскликнул Домициан. — Что, даже мне с ними не совладать?

Кустодиан улыбнулся и решил, что комит высокого мнения о своих способностях. «Эфиальт попадёт в него ножом ночью с закрытыми глазами», — подумал кампидоктор.

— Если достопочтенный комит желает сразиться с моими учениками, я непременно выполню его просьбу.

Домициан ухмыльнулся.

— Ну есть у тебя гвардия в Коринфе, а дальше что?

— Пост трибуна — большая ответственность. Максимин Даза бьётся в предсмертной агонии и еще покажет зубы Лицинию. Галлы на западе громят гарнизоны один за другим, иберы ждут осечки на границе, а парфяне хитро улыбаются. Ну и куда же без грозы Галлии — великого конунга Аттала? Будут ещё войны на нашем веку. Да и Эпихарид однажды оговорился, что в Галлии обмельчала разведка. Костяк подготовленных лазутчиков внутри легиона возведёт ланциариев на новую высоту. Должность же трибуна попросту закроет эту возможность. Это не моя прихоть, не Эпихарида — это необходимость. Вам не достаёт трибуна? Он перед вами, — Кустодиан указал на Филиппа. — Раз уж пошли подобные привилегии центурионам, то он как раз из сотников.

— Он младший центурион. Ты кампидоктор, Кустодиан.

— Малолетние юнцы ведь как-то получают чины, — спартанец взглянул на Теренция.

Домициан отошёл к столу и взглянул на карту. Почти три десятка легионов были разбросаны на холсте, в том числе и принадлежащие Лицинию. Комит знал, что Кустодиан управлял центурией, которая преимущественно состояла из ланциариев. Они не были преторианцами, но по уровню подготовки приравнивались к элите.

— Особая гвардия? Почему кругом подменяются понятия? С каких это пор следопыты превратились в ланциариев? Посмотрел бы я на этих юнцов, которые огрызаются с тупым клинком на столб, а о войне слышали только издалека. Они всего лишь твои ученики, Кустодиан. Их мастерство значительно уступает твоим навыкам учителя. Ты сказал, что любой из бойцов побьёт кого угодно, но так ли это? Теренций! — Домициан обратился к молодому военачальнику. — Докажи мне, что даже сенат не назначает примицериев по воле случая. Кустодиан! Если победишь Теренция, то я рассмотрю твою просьбу. За мой произвол меня следовало бы выпороть и на крест повесить, а тебя напоить вином и член зашнуровать. Но я слишком добр, Кустодиан, чтобы отказывать в просьбе, которая не вяжется ни с кодексом, ни с укладом легиона.

Домициан позвал Теренция Флавия Мената, о котором так нелестно выражался Василиск. Это был не только самый молодой военачальник в армии, но и, по словам солдат его легиона, один из лучших мечников. Некогда Домициан служил с отцом Теренция, который перед смертью взял с комита обещание защищать его сына как родного. Домициан слово сдержал. В какой-то степени комит даже считал Теренция сыном и срывался на него только тогда, когда тот проявлял непокорство.

Он происходил из даков и считался самым что ни на есть тыловым примицерием. Его солдаты копали рвы, доставляли продукты, закапывали трупы и охраняли пути. Кустодиан слышал разные истории о навыках Теренция и его выходках. Но он не имел к нему никаких претензий, поскольку обязанности снабженца армии тот выполнял безукоризненно.

Собственное мастерство Кустодиан оценивал сдержанно. Он выжил в огромном количестве сражений, а значит, биться действительно умел. Тем более, теперь Кустодиан обучал молодое поколение, а наставник — учится вдвойне.

Теренций небрежно извлёк из ножен гладий и вышел из строя трибунов. От уха до уха на его физиономии расплылась придурковатая улыбка. Кустодиана раздражали гримасы соперника.

Присутствующие отошли к краю шатра. Бойцы остались вдвоём. Кустодиан смотрел на ухмыляющегося примицерия, но клинок не обнажал.

— Теперь мне понятно, почему тебя прозвали Безрассудным, — крикнул Домициан.

Теренций сделал выпад, Кустодиан отскочил в сторону. Чтобы ещё больше унизить врага, сотник скрестил руки за спиной и с безмятежным лицом уставился на Теренция. Тот страшно разозлился. Он вопил, точно женщина, которая терпела удары плетей во время луперкалий. Теренций бросился на Кустодиана и принялся нелепо размахивать мечом.

— Ну, хватит! Не пристало спартанцу так себя вести, — процедил Кустодиан.

Во время очередной атаки Теренция сотник вытащил руки из-за спины и сблокировал удар. Примицерий выпучил глаза, увидев, что не способен противостоять колоссальной силе соперника. Он больше не улыбался.

Одной рукой Кустодиан схватил врага за запястье, а второй нанёс крепкий удар в печень. Теренций охнул и отпрыгнул в сторону. Он схватился за ребра и только сейчас понял, что его клинок остался в руке Кустодиана.

— Дайте меч! — обратился он к трибунам. — Кто-нибудь, дайте мне меч!

Домициан достал из ножен гладий, расписанный узорами, и швырнул под ноги Теренцию. Кустодиан улыбнулся, увидев странный жест комита. Домициан в очередной раз подтвердил, что звания в армии покупали знатным происхождением и золотом. Именно это и пытались искоренить Константин с Лицинием.

Теренций снова вооружился, но ситуация никоим образом не поменялась. В три блока Кустодиан выбил меч соперника и умелым броском швырнул его на землю. Сотник сел Теренцию на грудь и приставил к горлу меч.

— Довольно! — рявкнул Домициан. — Ты победил! Будь по-твоему. Новым трибуном назначается Филипп Македонец. А ты, Кустодиан, отправляйся в Коринф. До первого приказа можешь делать всё, что вздумается. Только в пределах разумного и в рамках закона. Когда гвардейцы, — он заострил внимание на последнем слове, — вольются в ряды армии, я должен увидеть каждого. Лично.

Кустодиан слез с Теренция и отсалютовал Домициану. Филипп смотрел на происходящее с широко разинутым ртом и не до конца понимал, что случилось.

— А теперь вон отсюда, центурионские шавки! — прорычал Домициан. — Совет пройдёт без вашего участия.

Филипп посмотрел на Кустодиана и кивнул, указывая на дверь. Тот поддержал, и они ретировались из шатра комита.

— Зря ты ему дерзишь, — сказал Филипп. — Он на дурные речи в свой адрес никогда не закрывает глаза.

— Ладно тебе, это же Домициан. Ждал от него чего-то другого? Ты теперь трибун! Есть повод порадоваться.

— Без твоего вмешательства я бы так и остался маленьким центурионом, — Филипп взъерошил кудрявую шевелюру. — Боги, как так вышло? Ух! Ну и ляжет проблем на мою голову. Что собираешься делать дальше? Поплывёшь в Грецию?

— Скорее всего, да, — ответил Кустодиан, — я слышал, послезавтра в Никомедию отплывает киликийская посудина. Поговорю с Домицианом и отправлюсь к ребятам. Они уже устали от гнёта Агесилая.

— Не думаю, что после сегодняшней заварушки с Теренцием комит тебя отпустит. Сейчас он сказал да, завтра — отойдёт в сторону. Ты же его любимчика поколотил. Выслушай Домициана. Вдруг предложит что-то дельное. Через неделю в Фессалоники пойдёт торговое судно. Вот на нём и двинь!

— Нет, лишняя неделя порушит планы. К тому времени я уже должен быть в Коринфе. А что до комита? Полагаю, сегодня он дал добро на реформирование моей центурии. Завтра отправлюсь к нему и в очередной раз удостоверюсь в правоте собственных слов. Пусть подкрепит слова испачканным пергаментом.

Они подошли к палатке Кустодиана и остановились.

— Что ты задумал, Кустодиан? Я думал, у тебя в Коринфе гладиаторская школа, а ты, оказывается, следопытов готовишь. Сколько их всего?

— Двадцать шесть человек. На самом деле, задумка принадлежит не мне, а Антигону. Ты знаешь, он когда-то был моим наставником.

— Знаю, Кустодиан. У тебя на такое мозгов не хватит. Первого человека, которого ты приволок в будущий отряд лазутчиков, одобрил я! А куда делся Антигон? Был же с нами.

— Думаю, щеголяет в тоге, отдыхает после горного перехода. Антигон многое сделал для победы Августа и создал хороший задел на будущее. Если бы не он, всё было бы по-другому.

— То есть его помощь ты запомнил, а про меня забыл? Спешу напомнить: надежда галльских следопытов собрана моими руками!

— Я в это время служил в легионе, пока ты подрабатывал вередарием у Эпихарида и искал ублюдков.

— Но искал я их для тебя, — Филипп ткнул соратника в фалеру на груди. — Они и в самом деле так хороши? Кто подает надежды?

— Увидишь, — Кустодиан улыбнулся. — Ну, трибун Филипп, иди, проверяй свой легион. Научи их биться, как бьются ахейцы.

Филипп выкатил глаза, словно услышал несусветную глупость.

— Точно! Я ж теперь начальник легиона! Ладно, я пойду, мой дорогой друг. Кстати, комит ещё не подписал вступление в должность. Сатурн его подери!

Он пожал руку товарищу и отправился восвояси. Кустодиан долго смотрел ему вслед, не понимая, как ординарий стал руководить целым легионом? Такое частенько бывало раньше, но на памяти Кустодиана случилось впервые. Он бы мог оказаться на месте Филиппа, но предпочёл высокому жалованию любимое дело.

Должность трибуна сковывала в действиях. Их переводили на Восток, а трибуна ланциариев, среди которых была центурия Кустодиана, пока не трогали. У его подчиненных имелось множество привилегий, и спартанец впервые в жизни ими воспользовался. Кустодиан считал, что лучше заниматься вещами, которые действительно по душе. Он уже давно ушёл от заветов предков, когда изменил методы воспитания молодняка, и к золоту по-прежнему относился равнодушно. Кустодиан стремился к внутренней гармонии со своими принципами и канонами Лакедемона.

На следующий день кампидоктор пришел к комиту. Тот сидел за столом, как обычно уплетая за троих. Быт Домициана отличался от солдатского. Кустодиан даже удивился, почему первое лицо армии по-прежнему находилось в лагере, а не в теплом гнезде Зеленой улицы Семипалата. Комит не переносил поску и жаловался, что в Галлии выхлебал целую реку проклятого уксуса. Сейчас Домициан баловал себя исключительно мессанскими и фалернскими винами. Вода в его понятиях существовала исключительно для умывания.

— Я прошу перевода в Галлию, — сказал Кустодиан. — Перед походом на Рим Август сказал, что нам придётся вернуться. Аттал не отступит. Вести с Запада вопиют о беззакониях конунга.

Домициан неторопливо жевал и раскладывал хрящи на тарелке.

— Галлия? Коринф осаждают усипеты или я что-то упустил?

Кустодиан смутился, не понимая, к чему клонит комит.

— Твоя бравая команда сидит в Коринфе, верно? Зачем же ты просишь перевода в Галлию?

— Да, они в Греции, но это временно. Моим ученикам нужны время и опыт, чтобы освоиться, и Галлия — самое подходящее место. В Парфии непростые условия, и легионы там матерые. Как бы Рим ни бахвалился военными достижениями, с нынешней Парфией и ктесифонскими наёмниками нам ещё не тягаться.

— Но, насколько я знаю, Балканы в полном владении Августа Лициния. Почему же элита, которая должна принадлежать нам, прозябает на территории потенциального врага империи?

— Вы правы, — согласился сотник, — но Константин и Лициний подписали договор об усилении власти. Никто и не думал нас трогать. О казарме легионеров в северной части Коринфа никто не знает. Там не легион, не центурия, а что-то вроде контубернии. Лицинию нет дела до жизни простого люда в Коринфе.

— Что это за гвардейцы? — прошипел Домициан. — Что за слово такое? Есть императорские гвардейцы, куда набирают легионеров из преторианских когорт. Точнее, набирали. А твои чем заслужили столь высокий ранг?

— Они впитали в себя муштру легиона, навыки парфянских следопытов и спартанский прагматизм. Это обычные дети, у которых нет родителей. Чада, вскормленные страхом и воспитанные войной. Грязные, голодные и никому не нужные. Повадками они походят более на зверей, нежели на нас, но мой соратник всё же умудрился сделать из них граждан империи. Если не обуздать пороки, то их будущее пропитается трактирной кровью и пустым насилием в лупанариях. Какой прок обществу от горстки смутьянов? А в легионе они принесут пользу. Они воспитывались как лазутчики и спартанские гоплиты, хотя неплохо знают систему легиона.

— Ты же из Спарты, Кустодиан?

— Из Спарты.

— Странно. Как странно. Вроде из Спарты, а ведёшь себя словно продажная девка на агоре. Мне казалось, вы не такие болтуны.

— Мы терпеливы и методичны, — Кустодиан искренне улыбнулся, представляя, как вспарывает Домициану брюхо за оскорбление. — Сила Спарты в её людях, а не в способности укротить язык.

— Ладно, на вашу Спарту и твоих сопляков мне одинаково всё равно, — съязвил Домициан. — Отправляйся в Грецию. Под мою ответственность. В течение пяти-шести месяцев получишь дальнейшие распоряжения, возможно, и раньше. Полагаю таков период мира. Дальше придётся пойти вправо или влево. Центурию на время отъезда передай опциону, а лучше — посоветуйся со своим трибуном. Пока решаешь дела в Греции, легионы с Марсового поля отойдут в Галлию. Союз владык шаток. Возможно, через год-другой маршем пойдём на Восток.

Кустодиан отсалютовал комиту и вылетел из палатки, размахивая сагионом, словно ястреб крыльями. Он уже не сомневался, что легион направят в Галлию.

Мужчина направился к палатке Филиппа, чтобы рассказать о скором отъезде в Грецию. Кустодиан прошагал до нужного места, но так и не нашёл побратима. Тогда он двинулся к своему опциону. Кустодиан мог переложить бремя управления только на этого человека, который, к его радости, попался на пути.

Опцион Архонт менял обивку повреждённого щита. Это был прожжённый боец до мозга костей, который не щадил себя на тренировках и битвах. Архонт смахивал на медведя, разгуливающего по лесу перед спячкой. В ближнем бою он считался непобедимым. Кустодиан часто удивлялся, думая, как подобный человек угодил в армию.

Архонт владел шестью языками и слыл за человека с образованием не хуже всаднического. Константин давно переманивал опциона к себе, но тот скромно отказывался. Архонт говорил, что не пристало солдату предавать командира из-за мешка с деньгами. Уговоры учащались, обещания становились радужнее. Но приказа пока не поступало. Кустодиан знал, что золото однажды победит принципы опциона, и максимально оттягивал этот момент.

— Хвала богам! Как быстро я тебя нашёл.

— Куда так мчишься, Кустодиан? — произнёс Архонт.

— Есть поручение. Попрошу тебя об одном одолжении.

— Что-то серьёзное?

— Я скоро уплываю в Грецию. Не знаю, на какое время, но в Риме ещё долго не появлюсь. Думаю, скоро нас переведут на западную границу. Тебя назначат сотником вместо меня, а на твоё место поставят нового опциона. Ещё на время станешь кампидоктором. Комит всё знает. Теперь все сборы и донесения на тебе.

Архонт отложил щит и недовольно взглянул на Кустодиана.

— У тебя появилась веская причина для отъезда из лагеря? Вчера меня призвал Август. Он ставит меня на место царского вередария. Сегодня заявляешься ты и говоришь, что комит меняет нас местами. Как это понимать?

— Значит, ты теперь личный нарочный самого императора? — Кустодиан многозначительно посмотрел на соратника. — Тогда мне придётся ещё раз поговорить с Домицианом. Высокое жалование, значит, желаннее?

— Не в жаловании дело, Кустодиан. Как я могу ослушаться приказа Августа?

— Разве он не давал тебе выбор?

— Давал, но я уклонялся. Теперь меня взяли силой.

— Ему нужен возле себя надёжный человек, который способен совмещать стилус и гладий.

— Для стилуса у него есть Меций.

— Хорошо. Я поговорю с комитом.

— Он отправит тебя к трибуну.

— Тогда пусть решают боги.

Они пожали руки и с миром разошлись. Кустодиан отправился в палатку, размышляя об изменениях, произошедших всего за пару дней. Титулы сыпались на его друзей, словно манна небесная. Ему же приходилось биться за дело, исход которого вызывал сомнения.

Глубоко внутри Кустодиана комком засела зависть, и он это прекрасно понимал. Но он отогнал недостойные спартанца мысли. Филиппу он попросту передал титул, а его опцион получил заслуженное повышение.

В его голове появились образы казармы в Лутраки и трирем, возвещающих об отплытии в Галлию. Война завершилась, и пост ординария ныне не подразумевал особой ответственности и важности. Трибун же не имел права передвижения по префектурам, и поэтому Кустодиан считал титулы друзей якорями.

Неспокойный дух окончательно утих после мыслей о встрече с подопечными. Кустодиан собрал вещи и начистил броню. Теперь он ждал никомедийских негоциантов, чтобы с ними отплыть в Грецию.

Эксакустодиан родился в Спарте. Являясь её гражданином, он сразу попал в ряды будущих воинов. Имя Эксакустодиана соратники без зазрения совести сократили наполовину, чтобы хоть как-то его выговаривать.

Наставник Кустодиана по имени Зенон называл слабовольного ученика худшим на своей памяти. Он дразнил его байками, как геронты хотели сбросить младенца со скалы, но помутнённый рассудок не позволил им свершить волю богов. Лишь позже юноша с грозным именем Эксакустодиан узнал, что в Тайгете никогда и никого не сбрасывали. Слабым отпрыскам рода людского безжалостно разбивали голову о первый попавшийся угол.

Мать Кустодиана убили взбесившиеся илоты, которые не совладали с головой после ночных возлияний. Спартанец знал — это вина лакедемонцев, которые намеренно спаивали рабов, но ничего не мог поделать.

Зенон сказал, что негодяев следует наказать, и собрал всех учеников. Старшие собратья без особого труда вырезали целое поселение илотов и привели к Зенону троих уцелевших. Наставник указал на убийц, и Кустодиан без колебаний раскроил им глотки.

С тех пор отношения учителя и воспитанника улучшились. Кустодиан показал себя одним из лучших бойцов во время диамастигосиса, когда первым вызвался принять обряд посвящения подле алтаря Артемиды. Каждый удар бича он сопровождал хвалой Ликурга, благодарностями Зенону и дифирамбами Афине за дарованное плодородие дорийских плоскогорий. Он умолял стегать сильнее.

Линчеватели вошли в такой экстаз, что не заметили, как исполосовали спину молодого бойца до мяса и обнажили белизну рёбер. Не все соратники смогли выдержать заданную Кустодианом высокую планку. Из девяноста шести человек сорок забили насмерть. В истории Лакедемона подобное случилось впервые, поэтому царь Спарты Софокл щедро наградил Зенона за основательную подготовку нового поколения.

Тогда ещё никто не помышлял ни сном ни духом, что в будущем большинство посвящённых стяжают славу и уйдут за Ахерон с монетой во рту в славе и почитании. Путь новоявленных лакедемонцев был тернист и долог, и они медленно ступали на тропу войны и крови.

Кустодиан принимал участие в конфликте с Афинами, усмирял беотийский бунт. Позже судьба увлекла его в пятилетнюю войну с Аргосом. Война отняла у спартанца всех соратников. Даже когда-то ненавистный Зенон погиб от стрелы.

Пелопоннесский конфликт был в самом разгаре, охватывая всё больше и больше полисов. Девять лет Кустодиан провёл на войне и увидел столько ужасов и беззаконий, что его чувства окончательно притупились.

После противостояния с Аргосом Кустодиан попал в Священный отряд под руководством матёрого спартанца Эвдида. В мирное время спартанец занялся обучением молодых бойцов, погрузился в придворные интриги и встретил будущую супругу — Диомену. У них родилась двойня, в которой девочка оказалась мертворождённой. Сына он нарёк Ксенофонтом и по достижении возраста четырех лет отдал в школу Агогэ.

Грянула очередная война с Аргосом. Эвдид, прошедший не один десяток боевых кампаний, потерял остатки здравомыслия. Он посчитал, что сила и потенциал Аргоса крылись в молодом поколении. Эвдид приказал убивать всех женщин, а беременным — вскрывать животы и умерщвлять приплод. Бойцы Священного отряда были обучены беспрекословному выполнению приказа, поэтому в землях Аргоса поднялся невообразимый плач.

Вместе с беотийскими ополченцами Священный отряд пронёсся по окрестностям Аргоса, точно разбойники, учиняя страшную резню. Кустодиан заколол больше сотни невинных женщин. Он не мог сказать, что ему это нравилось — приказы не обсуждались. Во время очередного рейда он воспротивился воле командира и вступил с ним в схватку. Эвдида считали непобедимым, но молодой и сильный Кустодиан всё же совладал с непростым соперником, без монет усадив его к Харону-лодочнику.

Соратники спартанца видели бой, но не стали доносить царю о поступке восставшего лакедемонца. Софокл посчитал, что Эвдида убили аргосцы. Он поставил спартанца предводителем отряда трёхсот и приказал окончить войну любыми путями и средствами.

Кустодиан отменил противоречивый приказ об убийстве женщин, проявив гибкость, которой спартанцы никогда не славились. После окончания войны Диомена умерла от горячки, а Ксенофонта едва не убили восставшие илоты.

Некто вспомнил историю с Эвдидом и донёс на Кустодиана, назвав его деяние вероломным. Софокл изгнал Кустодиана и сказал более не появляться в землях Лакедемона. Спартанец понимал, что нарушил приказ, однако не находил своей вины в смерти Эвдида, оправдывая восстание здравым смыслом.

Он подался в легион. Римский трибун Гай Арминий свысока посмотрел на спартанского изгоя, но позволил ему занять место в строю. Именно там они и познакомились с Филиппом. В первом же сражении Кустодиан проявил себя умелым офицером. Его произвели в центурионы, поставив на место погибшего сотника четвёртой когорты.

Римская центурия не подразумевала владение особой тактикой и навыками фехтования, но спартанец умудрился изменить многовековые догматы. Кустодиан научил центурию греческим манёврам против варваров, не разбирающихся в простейших тактических приемах.

На нового сотника обратил внимание сенатор Антигон, которого отправили успокоить бунт на севере. Сенатор, которого по старой памяти называли трибуном, взял Кустодиана на войну с пиктами. Там спартанец дослужился до чина кампидоктора, получив пару серьёзных ранений. После он присоединился к Константину, собиравшему разрозненные легионы.

Кустодиан был человеком неподкупной морали и нерушимой дисциплины. Он не чествовал употребление вина, считая это уделом рабов и людей безвольных. Хотя и напился после поминок, устроенных в честь похорон жены. В дальнейшем он всё же частенько прикладывался к кувшину, хотя за распитие вина строго карал учеников. В его душе накопилось много боли, и он не знал, куда от неё деться.

Кустодиан не притрагивался к другим женщинам, кроме Диомены, считая блуд явлением противоестественным. Он обладал колоссальной физической силой, светлой головой и незыблемыми убеждениями. Со своими способностями Кустодиан мог обуться в порфиру и надеть стемму, только его стоические принципы шли в разрез с желанием власти и стремлением к обогащению.

В легионе Кустодиана недолюбливали прихлебатели комита и боготворили простые солдаты. Им была близка незамысловатая жизненная философия спартанца. Перед расставанием Антигон заметил, что спартанец довольствовался стеклом, владея алмазом в кармане. Окружающие смотрели на Кустодиана и видели истого спартанца с душой софиста.

ГЛАВА III. Капитолий

Зима выдалась тёплая. После заседания сената горстка патрициев покинула курию и направилась в сады, построенные ещё при Нуме Помпилии. В апельсиновом саду, раскинувшемся на Капитолийском холме, испокон веков проводили досуг исключительно знатные граждане Рима.

Сегодня палатины не обращали внимания на титулы, звания и происхождение. Перед приходом Августа из парка выгнали посетителей. Под удар попали даже очаровательные матроны и гетеры, которым покровительствовали сенаторы. По периметру парка, на всех выходах и входах, комит Домициан выставил солдат из личной гвардии.

Сотня легионеров, закованная в броню, надёжно охраняла тыл малого совета и Августа Константина. Сенаторы были недовольны решением императора провести совет в парке, до которого они добирались не один час.

Август Константин шествовал в окружении десяти солдат императорской гвардии. Некогда он свободно прогуливался в одиночестве, но сейчас был вынужден брать палатинов или прибегать к помощи комита. Восхождение Константина к титулу старшего правителя сопровождалось предательствами, заговорами и кровопролитием, поэтому отряд гвардейцев стал непременным атрибутом императора.

Константин родился в Наиссе, что в Мезии. Его мать Елена была простолюдинкой из Вифинии. Отец по имени Констанций — военачальником, который впоследствии получил титул Цезаря в префектуре Галлии.

Юность Константина прошла в Никомедии при дворе Диоклетиана. Он получил хорошее образование, а после по карьерному требованию отправился в легион. За время службы он участвовал в походах на Египет и Персию, дорос до звания Первого ордианария.

После того как Диоклетиан и Максимиан отошли от дел, Августами стали Галерий и Констанций. Галерий удерживал Константина в Никомедии почти в статусе пленника. В отличие от Диоклетиана он не питал к юноше симпатий. Отец Константина уже много лет болел, и Галерий рассчитывал на скорую смерть соправителя, чтобы вернуть единоличную власть.

Когда Констанций находился при смерти, то пригласил сына к себе, чтобы проститься. Он настоятельно просил соправителя отпустить Константина. Галерий долго оставался глух к просьбам Констанция, так как догадывался, что тот желает провозгласить сына Августом.

Позже он уступил и позволил Константину навестить умирающего отца. Едва тот покинул Никомедию, как Галерий понял опрометчивость своего поступка. Он послал погоню за Константином, но тот оказался предусмотрительнее.

На каждом перевалочном пункте сын Августа брал свежую лошадь и подрезал жилы остальным, чтобы задержать преследователей. В итоге юноша благополучно добрался до Галлии, а Галерий понял, что утратил доверие в глазах Константина. Отныне они стали непримиримыми врагами.

После смерти Констанция галльские легионы провозгласили его сына Августом. Галерий был недоволен: он считал, что юнец в силу возраста может быть только Цезарем. На место соправителя Август планировал поставить свою марионетку — Флавия Севера, с которым вместе пьянствовал. Затея посадить пьяницу на престол не увенчалась успехом.

Легионы признали Константина законным Августом и присягнули ему на верность. Ныне юнец, который, точно дитя, отпрашивался к отцу, располагал самой мощной армией. Галерию волей-неволей пришлось смириться с появлением настолько сильного соперника.

В империи назрел раскол. Ни один из Августов не признавал власть другого. Тогда же Максенций узурпировал трон в Риме. Остальные правители посчитали своим долгом выгнать наглеца из города.

Константин безучастно отнесся к этому событию — для укрепления союза он женился на Фаусте — дочери Максимиана. Тесть сыграл не последнюю роль в становлении будущего императора. Максенций приходился старшим братом Фаусте, поэтому Константин признал законность притязаний на престол.

Галерий и Флавий Север безуспешно осаждали Рим. Максенций же спокойно сидел в городе, посмеиваясь над их бесплодными попытками.

Константин в ту пору добывал воинскую славу в войне с франками. Максимиан, который давно отрекся от власти, пустил слух, что зять погиб на войне. Сам он был не прочь вновь примерить регалии Августа. Константин узнал о лживых слухах и отправился в Арелат к Максимиану. Старик сбежал в Массилию, но Фауста выдала его местонахождение. Максимиану позволили выбрать способ самоубийства. Загнанный в угол мужчина повесился.

После смерти Максимиана в империи осталось пять Августов. Гражданские междоусобицы набирали обороты. Лициний воевал с Дазой, Константин подумывал свергнуть Максенция, которого после смерти тестя называл узурпатором. Никто не догадывался, что Константина подначивала Фауста. Она не видела старшего брата в роли Августа на Семипалатинском холме. Один только Галерий не ввязывался в конфликты, угасая от болезни. Христиане страстно смаковали его недуг и угрожали карой Господней другому нечестивцу в диадеме.

После смерти Максенция и войны Лициния с Дазой осталось два правителя. Доминат постепенно возвращался. Этого Константин и добивался.

Август славился силой и храбростью — редкие правители возглавляли конницу, предпочитая отсиживаться в тылу. В своих победах Константин никогда не забывал о солдатах, зная, что мертвого ферзя заменит только пешка. Трудности жизни закалили его, местами сделали равнодушным. Константин не боялся принимать спорные решения, говоря, что во имя справедливости готов совершить самое отвратительное преступление. Он ненавидел лжецов и подхалимов, но не понимал, как с ними бороться. Ему было проще победить человека с мечом в руке, чем острослова.

Константин избегал репутации тирана, искореняющего всё чуждое его идеям. Приближенные любили и ценили Августа: он отличался благоразумием в вопросах войны и мира. С одной стороны, им владело желание установить единовластие, с другой — он искал баланс между сенатом, армией и народом. Август старался никого не ущемлять и никому не давать привилегий.

Отношения с сенатом перешли из затяжной войны в кратковременный мир. Константин обещал не трогать патрициев, если те не станут угрожать его правлению. Так продолжалось до тех пор, пока горстка заговорщиков во главе с сенатором Титом Нигером не попыталась вернуть власть в патрицианские руки. Зачинщика и шестерых сенаторов казнили, еще пятерых заставили совершить самоубийство. После случая с Нигером патриции старались не связываться с Августом и не давать даже повода к обвинениям в государственной измене.

Таков был этот представитель рода Констанция Бледного.

Возле Августа шёл с пергаментами секретарь-вольноотпущенник Меций, который на аудиенциях выполнял роль номенклатора [Nomenclator], рядом вышагивал советник Луций Валерий Антигон.

В последние три месяца Антигон заведовал иностранной торговлей и выполнял обязанности казначея [Rationalis summarum] при Августе Максенции. До этого он тридцать семь лет воевал в Галлии и Аквитании. На покой Антигон ушёл в чине трибуна, а после стал наместником Паннонии. Ещё два года он участвовал в подавлении бунта пиктов, но в итоге вернулся в Рим.

Антигон придерживался принципов единовластия. Долгая служба, несправедливости жизни и провалы прежних властителей превратили его в истого республиканца. После захвата Рима Максенцием мудрый и обстоятельный Антигон выступил против решений нового Августа, чем вызвал негодование продажных соратников. Максенций снял Антигона с номинальной должности принцепса и попросил удалиться в загородную виллу. Когда напряжение достигло апогея, опальный сенатор покинул Рим и присоединился к лагерю Константина.

За Антигоном шёл Квинт Элий Евтихиан, который занимал пост префекта священной опочивальни [Praepositus sacri cubiculi]. О его неумеренности в плотских утехах ходили небылицы, достойные восторженных баллад в эпических сказаниях. Лицо Евтихиана ещё в детстве искромсало моровое поветрие, от чего тот выглядел, как покалеченный гладиатор. Его плутовской подслеповатый взгляд не внушал особого доверия, а вальяжная походка копировалась половиной Рима — далеко не лучшей его частью.

Несмотря на сомнительную репутацию, Евтихиан имел светлую голову, когда не погружался в пьяный разврат. Константин не разделял интересы и принципы советника. Он прекрасно знал о его подпольной сети лупанариев, но игнорировал увещевания Антигона, ссылаясь на превосходные таланты Евтихиана. Антигон не верил словам Августа — он прекрасно знал, что лупанарии Квинта делали большие отчисления в казну, и только поэтому император игнорировал их наличие в Риме. Одно время советник даже занимал должность учителя Криспа, сына Константина. Сенаторы и приближенные советники Августа обладали громадной властью, но звание наставника царского отпрыска давало ещё больше привилегий.

Следом за именитой троицей размеренно шли комит Домициан и примицерий Теренций. За ними толкались советники. Консилиарий [Consiliarius Augusti] Гай Луций Валериан, который трудился над эдиктами и посещал императорские суды. Септимий Павсаний Лонг — личный казначей Августа [Rationalis rei privatae]. В окружении Августа не хватало магистра оффиций [Magister officiorum] Тиберия, которого сразил приступ подагры. Советника Гракха [Consiliarius Augusti] отправили к Лицинию, в Дамаск. Сенатор Публий [Curator rei publicae] по распоряжению Константина направился в Паннонию, чему Домициан несказанно обрадовался — на носу были консульские выборы и отсутствие конкурента давало больше возможностей продлить срок полномочий. Замыкали процессию префект претория [Praefectus praetorio] Аттик и магистр памяти [Magister memoriae] Архонт, заведовавший письмами, прошениями, распоряжениями, почтовыми службами и мемуарами.

Компания обсуждала недавние события, произошедшие в империи. Максимин Даза двинул войско на Византий, а Лициний выступил ему навстречу. Домициан полагал, что в течение двух-трех недель случится решающее сражение. Константин с нетерпением ожидал исполнения этого пророчества комита — он пока не знал, в какие веси податься. Союз с Лицинием рушился на глазах, и даже семейные узы не могли сохранить шаткое положение.

— Если Лициний победит, — сказал Константин, — тогда Малая Азия и префектура Максимина полностью перейдут под его контроль. Ни о каких союзах теперь не может быть и речи. Союз рухнет, и на стороне вчерашнего собрата окажутся богатейшие провинции. Он откормленного быка Египта превратит в коня и пустит в галоп.

— Я думаю, Лициний в любом случае одержит верх, — твёрдым голосом произнёс Антигон. — Да, у Максимина войско больше раза в два, но они измотаны и деморализованы. Страшный неурожай и эпидемия чумы отбили у легионеров желание биться за два сестерция и паршивые идеи юного Августа.

— И как быть с Лицинием после его победы над Максимином? — спросил Домициан. — В этом случае действия наших приграничных легионов очевидны. Им следует хорошенько окопаться, но надолго ли? Лициний не так глуп, как Максенций, и имеет представление о происходящем в Риме и провинциях. Он до последнего будет выжидать подходящего случая, чтобы ударить по нам. Иногда бездействие лучше необдуманного поступка.

— Нам сейчас нужно думать не о Лицинии, — вмешался Септимий. — Западная граница вдоль Рейна обнажилась. Лициний понимает, что Аттал затеял войну. И понимает, если варвары обрушаться на гарнизоны Серой лиги, наш доминус вряд ли предложит помощь. С Лицинием мы можем договориться, — он посмотрел на Домициана. — Аттал же на уступки не пойдёт. Необходимо перебросить часть войска в Галлию.

— Мы не можем убрать легионы с восточной границы прямо сейчас, — возразил Антигон. — Кризис на востоке превышает накал страстей на западе. Следует разобраться с одним врагом, чтобы потом сосредоточить силы на другом. Мы не должны провоцировать алеманнов Аттала. Мой царь, нам не потянуть войну на два фронта.

— А если Лициний заплатит нашим врагам? — сказал Септимий. — Ему вполне по силам ускорить движение племен в Галлии. Что же мы получим в итоге? Алеманны пойдут с запада, а Лициний — с Востока. Как сказал наш достопочтенный Август — Лициний не так уж и глуп. Нам нельзя забывать о гуннах с сарматами на северной границе.

Антигон с подозрением взглянул на советника. Он не любил речей Септимия. Хитрый советник постоянно расписывал ситуацию в чёрном цвете и никогда не предлагал путей решения.

— Мне кажется, у алеманнов до сих пор нет настолько сильного лидера, вокруг которого они могут сплотиться, — сказал Евтихиан. — Они становятся наёмниками и поступают на службу за большой стипендиум.

— У Лициния — Восток. А там много золота, — добавил Валериан. — Египет завален отборным зерном, а погреба Рима опустошены Максенцием. Откормленный египетский бык и правда может превратиться в коня. Стало быть, нужно сто раз подумать, прежде чем выбирать направление.

— Рим располагает не меньшими силами и средствами, — возразил Константин. — С какой стати вы сопли на кулак наматываете? Лициний — крестьянский сын. Он больше садовод, нежели воин. Аттал гонится за призраками прошлого, тщетно пытаясь возродить славу отца. Квады не выступят на его стороне, пока я не появлюсь в Галлии. У них имелись свои договоренности с отцом Аттала. Если бы конунг Ориг не принял назорейскую веру, то занял бы место главного конунга. Надо это понимать, господа. Каждый силен и слаб по-своему. Меня это тоже касается. Я никого не боюсь, но и недооцениваю возможности врага. Нам нельзя ослаблять границу у Рейна. Беспорядок возле гарнизонов Серой лиги со временем рассосётся. В Галлии ничего не будем менять. На восточной границе необходимо укрепить имеющиеся каструмы и построить гарнизоны. На оборонительный вал времени нет. В случае опасности мы соберём легионы в боеспособную армию.

— Было бы разумно перебросить два легиона на западную границу, — сказал Домициан. — Пятьдесят тысяч легионеров на Марсовом поле через год сожрут половину припасов города. Распустить по домам я их не могу.

— Давай мы ещё распустим самые опытные легионы — галльские, — с насмешкой сказал Антигон.

— Десять легионов, которые я привёл из Арелата, не станут обузой для города, — сказал Константин. — В крайнем случае пятак отведём обратно к Серой лиге. Пусть встанут лагерем на зимние квартиры.

Константин остановился и осмотрел присутствующих.

— А ты что скажешь? Куда бить первым делом? — обратился он к Валериану.

Советник разгладил складки латиклавы и потрепал жидкую бороденку.

— Некогда я был адвокатом, Священный! Поэтому при наличии аргументации любой довод считаю достойным существования. Я согласен с мнением Антигона. Да и Септимий прав. Лициний расширяет влияние на Востоке, и ему нет дела до происходящего в Риме. За полгода алеманны Аттала сожгли пять застав на западной границе и напали на аллоброгов — наших прямых союзников.

— Я не могу всё бросить и рвануть к ним на помощь по первой прихоти, — произнёс Константин.

— Но они предоставили нам воинов, когда мы направились в Рим, — сказал Антигон.

— Ты смотришь со стороны, — ответил Август. — А нужно смотреть сверху. Это обычная провокация Аттала, чтобы вынудить меня дать хоть какой-то ответ.

— В Галлии назревает большая угроза, — сказал Валериан. — В отличие от Лициния, почтенный Август Константин не имеет права на ошибку. К сожалению, мы не можем проигнорировать и выпад на Востоке. Нигде не можем. В противном случае через год увидим триумф Лициния. С другой стороны, угроза Запада потенциально выглядит более жизнеспособной, нежели зубоскальства Августов в восточных провинциях. Галлия бунтует, но Аттал рано возомнил себя воплощением отца. У галлов есть наёмники, способные причинить ущерб не меньший, чем орды. Что мне сказать? Пока Аттал объединяет племена, мы отразим удар Лициния. Зачем ждать опасность, если можно устранить недоразумения до её появления?

Константин задумался. Затем приказал:

— В Виндобону нужно отрядить тыловой легион, Домициан. Солдаты там не справляются с осушением болот, а уйти нельзя — гунны. У тебя вроде есть отличный тыловик? Его и сплавь. Бог нам поможет.

— Марс уже однажды помог великому Августу, но второго раза может и не быть, — выговорил Антигон. — Ни для кого не секрет, что Аттал поставил под меч пару сотен мелких племён. Галльские легионы не совладают с растущим давлением, а сирийские — не успеют вовремя вернуться из Дамаска.

— К сожалению, мы не узнаем наверняка, как всё сложится, мудрейший Антигон, — пожал плечами Септимий. — Может, заплатить наёмникам из Ктесифона? Они в два счета уберут Аттала.

— Ублюдки с Аваним Афарот дерут три шкуры, а толку от них — ноль, — насупив брови, ответил Валериан. — Ты ещё к христианам сходи. От них столько же пользы.

— Я слышал, они ещё едят плоть и пьют кровь, — съехидничал Евтихиан.

— Так они называют хлеб и вино, — пояснил император. — Если бы ты хоть раз увидел их обряды, то понял, что про них сочиняют много несусветных глупостей.

Советники смутились. Они не могли взять в толк, почему Константин потворствовал христианам.

Римская империя, словно ковёр, была соткана из сотен пестрых лоскутов. После слияния с греческой культурой символические фигуры приобрели наружность бородатых мудрецов и прекрасных женщин. В самом Вечном городе прекрасно уживались культы Сераписа и Юпитера, Вотана и Залмоксиса, Исиды и Астарты, Вакха и Весты. Большинство патрициев прилюдно поминали Капитолийского громовержца, а по ночам проводили оргии во славу Ваала. В ларариях по-прежнему дымился фимиам, посмертные маски украшали атриумы. Солдаты приносили жертвы Митре, а трибуны устраивали тавроболиум перед решающими сражениями.

Ещё при императоре Тиберии набирало популярность учение Назаретского Пророка. Чудовищные гонения Диоклетиана и Галерия не искоренили секту из Иудейской провинции. Христианство крепло и набирало последователей, и его влияние было трудно оспорить. Во всей империи христиан насчитывалось чуть более одной десятой от общего числа жителей. Константин по неизвестным причинам встал на сторону меньшинства и наделил его равными правами наряду с обычными гражданами.

Нынешний Август считался безумцем, чьи прикосновения превращали бронзу в золото. Сенат не понимал, как он смог выиграть битву при заведомо проигрышных условиях? Год назад Домициан не верил в победу над Максенцием и частенько возражал Константину. После разгрома узурпатора патриции и сенаторы соединили враждующие мировоззрения язычества и христианства, отдавая дань введенной Августом моде. Пока Константин одерживал победы, его необычные решения поощряли. Лишь в решающих моментах дух древнего сплетенного язычества побеждал, и Константин пасовал, моля о помощи у Митры.

После озвученных на совете мнений императора захлестнула волна мыслей. Ни одно из решений ему не казалось правильным. Враги придерживались хитроумной, выжидательной политики. Он понимал, что одну из границ придётся ослабить. Домициан с Септимием настаивали на Галлии, прочие советовали ударить по Лицинию. Август собирался с духом и никак не мог определиться. Константин склонялся к стороне большинства. Пока он не знал, где набрать необходимое количество легионеров, чтобы разом заткнуть все дыры — получалось только одну.

Три года назад Август приложил бы все усилия ради союзного договора с Атталом. Но не сейчас. Константин получил от отца ценные уроки, но ещё больше опыта извлёк из непредсказуемости жизни. Знамя над Мильвийским мостом подтолкнуло его к невиданным доселе действиям. Сейчас царь надеялся на очередное чудо, как и в тот непогожий день возле Аримина.

«Едва Лициний узнает, что граница ослабла, после победы над Максимином Дазой двинет армию на меня. Придётся перебрасывать легионы из Галлии, чтобы оказать достойный отпор проклятому любителю капусты. Но тогда Галльская префектура останется в беззащитном меньшинстве. Императорская разведка никак не доберется до Аттала… Перехватчики конунга сильны как никогда».

Два года назад римляне выступили из Галлии и совершили дерзкий бросок к стенам Вечного города. Константин балансировал на лезвии ножа, когда нападал на Максенция малым числом, и сейчас ситуация вновь повторялась.

Август вышел вперёд и задержал взгляд на террасе с гиацинтами. Какое-то время он простоял в ступоре, прежде чем заговорил:

— Два легиона перебросить к Арелату и ещё один — в Виндобону, — распорядился Август. — Аттал не полезет далеко, зная о виндобонском легионе. И в Рим он не сунется, не разобравшись с нашим тылом в Массилии. Эпихарида назначить комитом-дуксом в Галлии. Пусть пока поверит на слово вередариям, указ я подготовлю позже.

— У нас нет столько трирем, Ваша Степенность, чтобы перебросить легионы в Массилию, — осторожно произнёс Домициан.

— Надо найти, — ответил Константин. — Напрямую через Альпы, быть может, и быстрее, зато морем надёжнее. Ещё на западную границу нужно отправить опытного трибуна. Домициан, у тебя есть на примете кандидат?

— Филипп Македонец, — вмешался Теренций. — На мой взгляд, приемлемый вариант.

— А как же Кустодиан? — спросил Антигон. — У Македонца ещё губы от молока не обсохли, а вы его в трибуны пожаловали! Домициан, неужели звания раздаешь любимчикам, а настоящих рубак игнорируешь?

— С каких это пор ты вмешиваешься в дела армии? — недовольно ответил комит. — Филипп не получал звание за близость к шатру начальника пехоты.

— Я вмешивался в дела армии, когда ты ещё был сосунком. Забыл, кто тебя сделал знаменосцем? — Антигон стрельнул глазами. — Если добрался до комита, то не надо считать себя Филоктетом. Я наслышан о честолюбивых военачальниках Лициния, но лучшие — произрастают у славного доминуса Константина. Никто не сравнится с Кустодианом. Хорошо, что Спарта не так амбициозна, как Рим. Иначе мы бы сейчас жрали собственные испражнения. Мой царь, отправьте в Галлию Кустодиана — не прогадаете. У него есть подготовленные бойцы и необъятный галльский опыт.

— Недавно эта тема оговаривалась между нами, — ответил Домициан, стараясь не думать об осведомленности старика. — Но Кустодиан обычный центурион! Какой прок Веспасиану от простого сотника?

— Ты умный муж, Домициан, — сказал Валериан. — Твоя голова думает за троих, и она не станет глупее, если тебя разжалуют до легионера. Если центурион, то априори идиот, а если трибун — то управляет упряжкой самого Нептуна? Так награди Кустодиана титулом трибуна, в чём проблема?

— Он отказался! — сквозь зубы прошипел комит.

— Тогда напиши табулу Эпихариду, — сказал Антигон. — Развяжи Кустодиану руки. От него многое зависит. Ты комит или пьяный Сильван в лесу, Домициан? Опытный боец, а ведёшь себя, точно дитя. Решил повысить легионера — так делай, а не трепли языком. Стоило раньше издать декрет о назначении Кустодиана трибуном, и мы бы не отвлекали Августа пустой болтовней.

Константин будто не слышал их прений. Он погрузился в размышления, рассматривая палатинские паникеллии.

— Дать трибуна только потому, что он служил у тебя? — переспросил Домициан. — Не много ли чести спартанскому выродку?

— Когда ты назовёшь кандидата лучше, кликни меня, — пробасил Антигон. — Поставь его препозитом [Praepositus].

— Я городской магистр или Август? — в разговор вклинился Константин. — Вы так и будете спорить до скончания веков? Антигон, не подтрунивай над комитом, а ты его не задирай, Домициан. Решение за тобой, но старая добрая подсказка старшего не испоганит результат. Я полагаюсь на всех вас, иначе бы не созывал консисторий. Орёте про единство и тут же ругаетесь из-за чепухи. Я усилю галльские гарнизоны, но не разожгу войну. Оставляю это право за Атталом. И ради всех богов, пусть солдаты его не провоцируют. Меций, всё записал?

— Да, господин, — прозвенел вольноотпущенник.

— А если Аттал отобьет крупный гарнизон? — спросил Септимий.

— Пусть Веспасиан смотрит по ситуации, — сказал Август. — Я напишу ему письмо.

— У нового наместника колени дрожат от ответственности, — произнёс Евтихиан.

— Я не жалею о принятом решении, — отрезал Константин. — Не желаю слышать об этом! Домициан, не вижу смысла повторяться. Я всё решил. Послезавтра озвучу волю перед полным собранием сената. Валериан, собери всех квесторов, работников магистратов и прочую мракобесию. Полагаюсь на тебя.

Советники поклонились Августу и отправились к выходу из парка.

ГЛАВА IV. Фауста

К дворцу на Семипалатинском холме шествовала пышная делегация из Медиолана. Торговцы покидали лавки, мальчишки из субурских трущоб мчались наперегонки. Матроны останавливали паланкины и осторожно приоткрывали шелковые занавески, патриции обращались к ремесленникам и спрашивали о случившемся. Горожане мечтали воочию узреть человека, прибытие которого собрало воедино агоры и Форум.

По Эвксинской улице маршировали солдаты императорской гвардии. Аттик по приказу Августа отправил в сопровождение делегации две сотни палатинов. Домициан услужливо предоставил Константину центурию ланциариев и алу галльских конников. Шествие смахивало на снежный ком, катящийся с горы. Полководцы бы завистливо сравнили праздник с триумфом.

Бойкие мальчуганы заползали на крыши и махали руками черни, бегущей за царским паланкином. Толпа в исступлении кричала. Люди жаждали получить благословение от первой женщины империи — божественной Августы. Начальник стражи громко крикнул на вульгарной латыни, и солдаты плотнее сомкнули щиты вокруг паланкина и обоза. Вигили из германцев стояли с угрюмыми лицами, разглядывая преторианские плащи.

Кавалькада остановилась возле стереобата. Из-за малиновой шторы показалась изящная бледная рука. Быстро подлетевшая служанка мягко ухватилась за ладонь и помогла госпоже выбраться из стесняющего паланкина.

Едва Фауста выпрямилась в полный рост, как толпа разразилась аплодисментами и свистом. Супруга императора облачилась в аметистовый пеплум и золотистые сандалии. Она жеманно смеялась, манерно помахивала рукой и посылала воздушные поцелуи счастливым плебеям. Фауста улыбнулась всем и каждому, стараясь никого не обделить вниманием.

Царицу, в отличие от римских матрон, сопровождала лишь одна служанка — Туллия. Она сочетала в себе навыки швеи, врача, спальника, слуги триклиния и капсариуса. Вольноотпущенница из приюта Тиберия знала самые потаённые секреты своей госпожи.

Фауста обернулась и увидела императора, яростно отбивающего ладони. На миг царица забыла, что она — порфироносная особа. Женщина подобрала платье и побежала по ступенькам, как деревенская простушка. Спустя миг она утопала в объятиях мужа.

— Тебе не следовало приезжать сюда, — Константин приобнял жену за талию и повёл во дворец. — Я не ручаюсь за безопасность Медиоланского тракта. Арелатские алеманны совсем обезумели. Но как же я рад тебя видеть, о святое воплощение!

— Мой горячо любимый муж, — Фауста прижалась к плечу Константина. — Я не могла сидеть в одиночестве, ожидая известий из Рима. Едва я узнала о поражении Максенция, тысячекратно возблагодарила богов. Я распорядилась устроить игры и пиршества в твою честь и во славу великого имени Константина из рода Констанция. Я принесла дары во все храмы и алтари, где пролегал мой путь. Ты победил, мой дорогой супруг, и ты — истинный сын отца. О великий Константин — орудие в руках Юпитера и Митры! Мне всё равно, сколько побед ты одержал или одержишь впредь. Лишь бы боги хранили твою жизнь! Успехи царя продлевают мои годы и красоту.

Фауста крепко обняла и поцеловала мужа. В редкие минуты слабости Константин забывал обо всех бедах и клялся исполнить любую прихоть жены. Август распорядился, чтобы слуги подготовили ванну.

Чета направилась в царские покои, которые находились возле тронной залы. Зала, как и весь дворец, утратила часть роскоши — Константин, в отличие от Максенция, не чествовал внешний блеск. Фауста заглянула внутрь атриума, но Константин потянул её в соседнее помещение.

Убранство комнат сочетало солдатскую непринужденность и царское благородство. Личные вещи Августа лежали на специально отведённых местах. Боевые доспехи Констанция Хлора стояли в почётном углу, а письменный стол ужасал бардаком. Император редко допускал прислугу в личные покои.

Август ругал зодчих за излишки лепнины в куриях и муниципалитете. Его отвлекали резные пилястры и фрески с пляшущими вакханками. Константин отвергал роскошь — она напоминала ему дворец Диоклетиана в Никомедии. Из Семипалатинского дворца вынесли лишнее, а то, что не сумели — закрыли известью и побелили.

Фауста же привыкла к непомерному количеству золота, от которого рябило в глазах. Чертоги дворца в Медиолане на каждом шагу хранили произведения искусства. Количество статуй превышало обслугу, а золото, вложенное в барельефы, могло бы кормить трущобы города на протяжении пяти лет. Фауста не верила, что комната мужа выглядела беднее конюшен сенатора Тиберия. Аскетизм помещения, нарушаемый письменным столом, нервировал взгляд. По приезду в Рим в голове женщины зародились мысли — одна интереснее другой. Она поняла, что жизнь в столице начнётся с украшения Семипалатинского дворца.

Одна вещь в зале привлекла внимание Фаусты. Константин привез из Никомедии искусно изваянный бюст. Фауста подошла к скульптуре, которая в точности изображала её. Она потрогала глаза и с потрясением взглянула на Константина.

— Неужели?

— Изумруды, — пояснил Август. — Не настолько прекрасные, как твои глаза, но такие же сверкающие.

Фауста и раньше видела этот бюст, но драгоценные камни вместо глаз заметила впервые. От похвалы у неё навернулись слезы. Она любовалась своим каменным лицом, а Константин — живым.

Черные волосы тяжелой волной струились до самого пояса. Большие, чуть удлиненные глаза смотрели то на мужа, то на собственное каменное лицо у стены — и в обоих взглядах сквозила гордость. Тонкие, точно вырезанные резцом черты оживали при каждой эмоции, делая её то недоступной царицей, то просто женщиной.

Флавия Максима Фауста — дочь Августа Максимиана. Она считала себя эталоном царственного величия и вела род от самой Венеры. Фауста не сомневалась: все жители империи обожают её, а прославленные гетеры меркнут перед её красотой.

Жена императора была значительно младше мужа. Они познакомились в Медиолане, когда будущий царь состоял на должности Первого ординария II Италийского легиона.

Константин корил себя за малодушие. Твёрдо управляя страной, Август слабел в объятиях супруги. Никто не знал, что наедине с царём Фауста вьёт из него веревки и мнёт, точно гончарную глину. Могучий правитель и великий полководец сжимался при виде первозданной красоты супруги. Когда Фауста плакала, Константин был готов испепелить весь мир, лишь бы любимая не печалилась.

После того как в 310-м году она участвовала в заговоре против собственного отца, Константин потерял к ней толику доверия. Но когда она отказалась участвовать в заговоре против мужа, чтобы помочь отцу, всё встало на свои места. Август Максимиан, поражённый изменой дочери и сражённый внутренними распрями в провинциях, покончил с собой.

Фауста любила роскошь и преклонение перед своим царским величием, а если этого не получала, то становилась рассеянной и угрюмой. Дочь Максимиана была умна, расчётлива, предусмотрительна и осторожна. Красавица с яшмовым взором считалась одной из главных интриганок при римском дворе.

За спиной её называли Мессалиной. Слухи о раннем лишении девственности и инцестах, которые впоследствии вылились в распутство, шли за Фаустой по пятам. Люди старались не упоминать при Августе имя супруги императора Клавдия, а сам царь считал слухи всего лишь слухами.

Кроткой и смиренной Фауста становилась только возле Константина. Именно поэтому Август не всегда мог угадать, искренни ли намерения супруги. Он считал, что двуличие — удел всех красивых женщин. Константин неоднократно хотел приставить шпиона, чтобы узнать, как жена проводит досуг вне дворца и терм. Худые мысли носились в нём уже последние месяцы. Он постоянно уговаривал себя, что в августейшей семье недостойно даже думать о подобном. Тем более, амбиции Фаусты двигали его вперёд.

Антигон в шутку говорил, что идея захвата Вечного города принадлежала императрице. Как и прочие наваждения, связанные с кровопролитием. Фауста желала видеть весь мир у своих ног, стать богиней в смертном теле и получить обожествление при жизни. Она мечтала взойти на вершину власти и наблюдать, как пред ней, словно пред вавилонской блудницей, преклонят главы сотни народов. Но на её нелёгком пути имелось множество преград в лице могущественных трибунов, сенаторов, влиятельных патрициев и в первую очередь — самого Константина.

Несмотря на своеволие и заносчивость, Фауста по-прежнему любила мужа. Как и он её, игнорируя множество слухов. Весь Рим знал об испорченном нраве Фаусты и дурном характере. Константин упорно не верил молве и похабным картинкам на городских зданиях.

В зал вошла Туллия и поклонилась.

— Госпожа, Ваша ванна готова.

— Надеюсь, благословенный муж простит моё отсутствие? Я устала с дороги и хочу отдохнуть.

— Мои слуги в твоём распоряжении. Отдыхай и располагайся! Для тебя выделили отдельные покои.

Фауста поняла, что её покои разместили в самой роскошной части дворца. Она возликовала от податливости мужа, но не показала своей радости. Фауста поцеловала Константина и вместе с Туллией отправилась в термы.

Август же направился в тронную. Он сжимал кулаки и бродил по залу, словно взволнованный мерин. Не одну неделю советники обсуждали вопросы врагов и союзников империи. Они сражались в дебатах, фехтовали на перьях и приводили достойные доводы. Сейчас же приехала Фауста и всё рухнуло.

Мужчина, владыка третьей части обитаемой суши, переминался с ноги на ногу и не мог вымолвить Фаусте ни слова. Она имела над ним необъяснимую власть. В глубине души Константин жалел о женитьбе, вспоминая кроткую Минервину. Если Фауста так легко свергла родного отца, то что помешает ей переступить через мужа и пасынка?

— Великий Митра, избавь меня от глупых мыслей! — Август схватился за голову.

Дверь атриума отворилась. Константин обернулся и увидел Криспа. Четырнадцатилетний юноша с копной тёмных вьющихся волос был точной копией матери. Если от неё Криспу досталась притягательная внешность, то твёрдый и непробиваемый характер он наследовал от отца. К несчастью, за этот божественный дар царь заплатил великую цену. В день рождения Криспа его мать покинула безутешного Константина.

К концу третьего столетия в римском и никомедийском олигархатах активизировались группировки, которые проталкивали к власти своих избранников. Нравы были дикими, и дети властителей превращались в излюбленную мишень клинков наёмников. Даже дети в трущобах имели больше шансов на выживание, чем царские отпрыски. Криспа отправили в Галлию ещё в младенчестве, чтобы спрятать от лишних разговоров и взглядов.

Враги считали, что смерть Минервины и отстранение Криспа надломят Константина, но ошиблись. Август восстал из пепла и показал прочим правителям, как его закаляют трудности.

За восемь лет Константин виделся с сыном трижды: иначе было невозможно. Воспитанием юного царевича сначала ведал Тигго, а после — Евтихиан. В Галлии Крисп обучался военной стратегии, верховой езде и фехтованию. В одиннадцать лет он на пару с Тигго участвовал в подавлении нескольких восстаний в Иберии и Португалии. После чего Константин пересмотрел отношение к сыну. Он забрал его с собой, чтобы тот пробовал силы не только в военном деле, но и политике.

Рим оказался опаснее Галлии. Крисп отчаянно сражался против иберийских вандалов и сокрушал алеманнов. Он не боялся ни мечей, ни копий, но в мире были вещи куда страшнее, чем опасности на полях сражений. Юноша столкнулся с могущественной угрозой, которой для него стала мачеха.

Август понимал, что супруга возжелает иметь собственных детей, поэтому притязания Криспа на престол выглядели шаткими. Супруги состояли в браке больше семи лет, а Фауста так и не понесла. Больше жажды правления она любила своё исключительное тело, которое бы испортила беременность. Фауста тщательно скрывала страхи, и любые речи о материнстве заставляли её лицо пылать. Но город полнился слухами о десятках абортов царицы.

Крисп оставался единственным законным претендентом на престол. По праву Августа Константин мог назначить наследником престола человека любого порядка и статуса. Будь у него ещё дети, он бы их не обделил, но трон полагался первенцу.

Крисп знал, что Фауста желала его гибели. Юноша осознавал ненависть мачехи и её властолюбивый нрав, поэтому женщина понимала, что в царствование Криспа потеряет множество привилегий. Их неприязнь была столь велика, что Крисп подозревал Фаусту в человеческих жертвоприношениях во славу Велиала и заказных убийствах. Она просила богов и духов ниспослать пасынку смерть лютую и неотвратную.

Крисп подошел к отцу и поклонился. Голова его покрылась дорожной пылью и походила на главу жреца, убеленную кремированными останками. Энергичное, красивое лицо покрылось мягкой порослью, взгляд ореховых глаз приобрел оттенок серьёзности. С момента их последней встречи юноша вытянулся и окреп. Долгие годы общения с горделивым Тигго не растлили Криспа, не затмили скромность и не лишили спокойствия. Упрямство и непоколебимое мужество, доставшиеся от отца, выделяли юношу среди сверстников.

Несмотря на жару, Крисп пришёл во дворец в полной экипировке. Красный сагион еле доставал до лодыжек, лорика сегментата плотно облегала стройный торс, чеканные ножны висели на боку, на руках — перчатки наездника. Август с гордостью смотрел на статного сына, понимая, за какие заслуги легионеры превозносили царевича.

— Да здравствует великий Август!

Константин крепко обнял сына и похлопал по спине.

— Мы не на совете, чтобы ты ко мне обращался как к властному кесарю. Сейчас я твой отец, а не император. Ты чем-то обеспокоен?

— Отец, — воскликнул Крисп с уверенностью, которая медленно угасла. — Разреши мне поехать в Галлию вместе с Тигго.

По радостному лицу Августа промелькнула тень беспокойства.

— Тигго остается здесь. В Галлии временно назначат нового комита. Если грянет война с Лицинием, то Риму понадобиться сильная рука. В Галлии как-нибудь справятся с зарвавшимся алеманном.

Крисп решил, что под сильной рукой отец имел в виду Тигго.

— Если Тигго останется в Риме, то позволь мне одному отправиться в Галлию. С востока движется Лициний, с запада — Аттал. Враги будут везде и всегда. Позволь мне защитить честь нашего дома на западе?

— Будь я в твоём возрасте, то тоже немедля бы отправился в Галлию. Мне по душе простые люди и суровый климат. Но ты только-только оттуда вернулся и снова пытаешься сбежать. В чём дело?

Крисп долго молчал, а после нерешительно произнёс:

— Я не способен радоваться жизненным триумфам рядом с Фаустой.

Константин недовольно покачал головой и принялся расхаживать по зале. Он ходил от стола к тронному креслу и обратно.

— Значит, ты в курсе, что Фауста прибыла из Медиолана?

— Весь город только об этом и говорит. Я знаю о приезде благословенной мачехи, отец. У Мильвийского моста ещё не успела пролиться кровь, а Фауста уже покинула Медиолан.

Увидев вопросительный взгляд отца, Крисп ответил:

— Меня уведомила разведка Тигго. Да, ехала Фауста целый год, но ты знаешь, как она любит посещать города Италии. Она не пресытится, пока плебс не задавит её народной любовью. Отец, если ты запретишь, я покину Рим по собственной воле.

Константин быстро прикинул возможные грядущие проблемы. Сын понадобится в Риме на случай отъезда на Восток, хотя военные таланты Криспа пригодились бы и в войне с Лицинием. В Риме укоренились мерзавцы наподобие Тиберия, Гракха и Септимия, которые сожрут парня, не жуя. Август пытался понять, кто для него важнее в этот момент.

Константин истосковался по Фаусте, её объятиям и ласке. Ныне от Криспа требовалась толика терпения и стойкости. Скоро они отправятся на Восток, и недоразумения между пасынком и мачехой исчезнут. С другой стороны, Константин не любил скрытые заигрывания Криспа с Фаустой. Иногда мачеха смотрела на пасынка таким похотливым, голодным взглядом, какой Константин желал бы видеть на себе.

Фауста была ненамного старше Криспа и при желании с легкостью могла соблазнить неопытного в любовных утехах парня. Август знал, что перед Венерой с изумрудными глазами не устоит ни один смертный. На плаху отправился уже не один мужчина, который посмел ответить взаимностью на игривый взгляд Фаусты. Константин знал, что жена просто утверждалась за счёт почитания своей божественной персоны. Взгляд супруги на сына становился всё опаснее, но царь понимал несерьёзность намерений Фаусты. Не мог же он казнить собственного царевича за подобную глупость.

— Не надо принимать поспешных решений, — подвёл итог Август. — Фауста отдохнёт и отправится на какую-нибудь прибрежную виллу. Она ненавидит суету Рима. Ей хочется пристального внимания, но её пыл, как правило, короток. Как только эго насытится, Фауста уедет. Она обожает Медиолан. Приезд в Рим — лишь повод покрутиться промеж матрон и знати.

Крисп не ответил. Константин подошёл к окну и посмотрел в городские дали.

— Грядёт праздник. Ты обязан на нём присутствовать, иначе что подумают люди? Ты — мой наследник, моя кровь. Как я передам тебе власть, если чернь увидит разногласия в царской семье? Праздник через пять дней, а до той поры не попадайся Фаусте на глаза. Если подобное недоразумение всё же произойдет, прошу тебя, не подначивай её. Она — дочь Максимина. В их дурном семействе интриги впитываются с молоком матери. Я скажу ей, что ты занят конными тренировками на Марсовом поле. Вам следует поздороваться. Это моё требование!

Крисп поджал губы, подумав о том, что Фауста найдёт его и на Марсовом поле, и в когтях Аида. Он солдат и в первую очередь мужчина. Простой смертный не может долгое время противостоять козням такой женщины, как Фауста.

— Большой грех — перечить родителю. Прости, что отнял время, отец. Я пойду, Тигго ждёт меня. На днях обязательно увижусь с мачехой. Обещаю.

Юноша поклонился и вихрем покинул тронную. Константин бросил тревожный взгляд на развевающийся сагион Криспа и снова уставился в окно.

Крисп быстро покинул Семипалатинский дворец, молясь Митре, чтобы не встретиться с Фаустой. Отец так ничего и не понял. Фауста и не думала совращать Криспа. Коварными речами и взглядами она добивалась отстранения царевича от власти.

В последний день декабря Константин устроил празднества в честь объединения префектур Галлии и Италии. Указы и декреты Августа Константина не имели силы. Оставались ещё Августы Лициний и Максимин Даза, которые их не принимали. Даза навязывал христианам Экбатаны и Армении эллинское язычество, обвиняя тех в ворожбе и науськивании чумы; Лициний готовил армию для вторжения в пределы неугомонного соседа.

Римский владыка всё равно решил отметить событие праздником. Август долго ждал этого дня, но разочаровался его итогами. Плебс и квириты ожидали игр и состязаний, бесплатную раздачу хлеба и масла, боёв на песке Флавиевого амфитеатра и безудержного веселья на всех площадях и агорах. Константин понимал всю тяжесть ситуации и обошёлся хлебом без зрелищ.

Празднество началось с речи гаруспиков и авгуров. Выпустили голубей, прочитали давно забытое пророчество и прикатили вино в бочонках.

Закончился праздник шествием к садам Мецената, что располагались в северо-восточной части города. Туда вела широкая аллея, по обеим сторонам которой высадили кипарисы. В саду было намного прохладнее, чем на Палатине. Как заметил Евтихиан, люди повеселели, когда ушли от городской духоты.

Аттик оставил гвардию охранять сады, а ненужных людей из свиты отправил во дворец на Семипалат. Константин, Крисп, советники и почётный гость праздника — посол Парфии отправились в ротонду Пифагора, чтобы продолжить разговор в тесном кругу.

Людям, уставшим от праздничной суеты, не воспрещалось покинуть сады. Септимий откланялся, сказав, что сегодня он пресытился насущными проблемами. Советник направлялся к выходу из сада, когда его окликнули:

— Все патриции в одном месте, а ты сбежал! Не пристало выходцу из знатного рода избегать общества божественного Августа, Далмат.

Септимий не видел женщины, которой принадлежал голос. В саду присутствовало множество людей. Он подумал, его окликала очередная матрона или гетера с Семипалата. Он жестоко ошибся. К нему подошла супруга императора. Советник поклонился.

— Да хранят боги благословенную Августу.

— Муж ещё не пожаловал сию регалию пред моим именем. Он скорее наречёт так свою мать — Елену, нежели меня. Так ты и есть тот самый Септимий? — Фауста ходила вокруг мужчины и разглядывала с ног до головы. — Молва гласит, ты самый умный советник при дворе моего мужа. Люди говорят, что твои титулы затмевают заслуги бога Аполлона. Стоит ли упрекать чернь во лжи или возблагодарить их за ясную правду?

Супруга императора большую часть жизни провела в Медиолане, и Септимий не был знаком с ней. Он частенько флиртовал с разного рода матронами, но в нынешней ситуации это могло закончиться плачевно. С супругами царей Септимию ещё не доводилось разговаривать.

Фауста облачилась в пурпурную столу и нацепила броский угольный парик. Септимий четко видел её соски и старался не обращать внимания на влажные губы царицы и опьяненный взор. За короткий миг он представил, как Фауста царапает ему спину ногтями, словно плёткой из воловьих жил, и принимает его в себя.

— Благодарю за лестные слова. Глубоко уважаю вашу порфироносную персону… Я спешу.

— Ты говоришь с императрицей! — повысила голос Фауста. — Неужели ты поставишь свои никчемные делишки выше меня?

Она указала рукой на скамью. Как только они сели, Фауста изменилась в лице. Септимий так и не понял, для чего требовалась мнимая театральная постановка с упоминанием титулов и регалий. Каждый человек в империи знал, кем была Фауста, но она любила об этом напоминать.

— Туллия, принеси ещё вина и чашу для господина.

— При всем уважении, моя царица, я не буду, — отмахнулся Септимий.

— Я сказала — чашу! Туллия! Быстрее. Если это не фалернское, я прикажу подарить тебе триста розог.

Пока служанка разливала вино, Фауста не сводила глаз с Септимия. В любой придворной драме советник чувствовал себя, точно рыба в воде, но сейчас спасовал. Он был не только расчётлив, но и осторожен. Они находились в саду, переполненном сенаторами, советниками и придворными дамами. В каких-то ста шагах от него находились Домициан и Аттик, а в ротонде сидел сам Константин. Септимий уже подумал, что путешествие до носилок, которые унесут его в поместье, способно превратиться в хождение по всем темницам Вечного города.

— Неужели ты не хочешь выпить с самой красивой женщиной Рима? Я редко кого удостаиваю такой чести, мой скользкий собеседник.

Септимий пригубил порцию и ощутил приторную широту вкуса неразбавленного фалернского вина. Ещё один такой кувшин и Фауста опьянеет, и он вместе с ней. А после — жди беды.

— Расскажи, что происходит в Риме и префектурах? Ты приближен к Августу и знаешь много интересных вещей. Мне он ничего не говорит. Я ведь женщина, — она захохотала. — Константин считает политику неприемлемой вещью для женщин.

Септимий украдкой бросил на неё взгляд и сделал вид, будто пьёт вино. Фауста выглядела настолько хорошо, что первые гетеры Рима блекли в одном ряду с ней. Септимий отводил глаза от сочных грудей, ждущих его прикосновений, и отгонял мысль о прелюбодеянии. Он поставил полупустую чашу и уселся поудобнее.

— Рим пребывает в расцвете сил. Август провел неплохие преобразования…

Фауста в пантомиме изобразила Септимия, а потом закатила глаза.

— Расцвет, преобразования — не пудри мне голову. Скажи, какой правитель обладает наибольшим могуществом? Скажи, будет ли война? Я хочу правду, Далмат. Я не желаю слушать лесть из твоих уст. И почему тебя прозвали Далматом? Ты не гражданин Рима?

— Нет, моя царица. Я не римлянин и родом с Далмации. Какой правитель сильнейший? Война закончилась, Максенций проиграл.

— Я говорю на гортанном наречии или похожа на галльскую порнаи? Твоя голова станет хорошим украшением в моих покоях, — Фауста ущипнула Септимия за руку и резко посуровела.

Она приложилась к вину, а после поманила пальцем Туллию, молча указывая на чаши.

— Советник, не принимайте меня за пустоголовую крестьянку. Я царская дочь и супруга императора! Не строй из себя умника и не думай, что политика для женщины — неприемлема. Ты думаешь, наставники учили меня лишь искусству обольщения? Если так, ты глубоко заблуждаешься. Я не политик и не люблю напыщенных речей, — она водила руками и случайно запятнала платье вином. — Не говори мне про моего обезглавленного братца и конец войны. На востоке живут два тетрарха и они в добром здравии, на западе — Аттал и тысяча тысяч племен. Мы со всех сторон окружены врагами. Они есть даже в душном саду Мецената, а ты мне талдычишь про преобразования и великое будущее. Не обманывай меня, Септимий. Ты знаешь всё. Лицо выдает тебя. Оно скользкое, точно тело угря, — она засмеялась. — Туллия! Ещё вина.

Туллия подошла и опустила голову. Тихим голосом она пробормотала:

— Моя госпожа, царь будет недоволен, если Вы снова напьётесь.

— Заткнись! Ещё слово, и я прикажу тебя выпороть. Я сама разберусь с супругом. Кто-то же должен его усмирять в постели. Кто, как не я, — она ткнула себя в грудь пальцем и засмеялась.

— Госпожа, вы пьяны, — Септимий поддержал Туллию. — Позвольте ей проводить Вас до покоев.

— Тебе пора домой, матушка!

Фауста вмиг протрезвела. Она посмотрела на человека, посмевшего ей дерзнуть.

— Кто так говорит, не обратившись как должно к моему великолепию?

Это был Крисп. В день праздника юноша оделся, подобно простому гражданину. В которые-то веки стащил с себя солдатскую кирасу.

— Маленький Крисп, — Фауста засмеялась так громко, что люди неподалёку обернулись. Женщина с позерством приложила руку ко рту. — Мой любимый сын.

Крисп всегда уточнял, что приходится ей пасынком, но сейчас промолчал. Он взял мачеху за руки и повёл к выходу. Септимий облегчённо вздохнул, благодаря богов за решительность императорского отпрыска.

— Хорошо, придворный советник. Я более вас не донимаю глупыми вопросами. Моим деткам скоро понадобится хороший наставник!

— Ты пьяна, — Крисп поддерживал мачеху, чтобы та не упала. — Какие детки? Ты с собой справиться не можешь. Туллия, распорядись о вечернем туалете госпожи.

Туллия и прочие рабыни бросились к паланкину, чтобы не злить хозяйку.

— Я знаю, женщина ты публичная и любишь внимание к своей персоне, но сегодня перегнула палку. Вино уже течёт в твоих жилах.

Фауста ничего не ответила. Едва пара вышла с территории парка, как она вырвалась из крепких рук и уверенно зашагала вперёд, будто и не одолела в одиночку кувшин фалернского.

Палатины салютовали и кланялись царским персонам. Фауста, проходя мимо солдата, похлопала того по плечу и постучала кулаком по шлему. Крисп специально отводил взгляд, стараясь не смотреть на обворожительные формы мачехи.

— Наивный мой пасынок. Ты и правда думал, что три чаши вина развяжут мне язык? — она повернулась к нему и удостоила тем хищническим взглядом, которого Крисп всегда опасался. — Мой благословенный муж и твой славный отец ревнует меня ко всему свету, а к тебе — более прочих. Он ни разу не высказал подозрений вслух, но я вижу в его глазах боль и отчаяние. Заключим перемирие, пока мы здесь и ещё не поубивали друг друга? — она протянула маленькую ладошку, наблюдая за реакцией юноши.

— Не попадайся мне на глаза, — Крисп грубо сжал руку Фаусты.

Он поклонился и в одиночестве направился к Семипалатинскому дворцу. Фауста долго смотрела ему вслед и корчила физиономии стражникам. Всё-таки она была пьяна. Летящей походкой она отправилась к носилкам и поджидающей Туллии.

— Дай мне время, мой дорогой пасынок. Я найду на тебя управу, — пробормотала Фауста.

Силуэт царевича скрылся за зданием казначейства. Фауста с блаженной улыбкой представила, как занимается с Криспом самыми непотребными делами.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Первый среди равных

ГЛАВА I. Гимнасий

Март — сентябрь 313

День клонился к вечеру, и солнечный диск изливал последние жаркие лучи на маленький городок Лутраки. Сердечная жила города билась на рыночной площади, которая перетекала в гавань. Торговая площадь походила на афинскую Агору, но была в пару раз меньше. Рынок окружали кварталы ремесленников и коринфян, за которыми теснились лавки и склады. Шум стоял, как на вавилонском базаре: раздавались выкрикивания на всевозможных наречиях, а громкие разговоры не затихали ни на минуту.

Люди продавали, покупали и выменивали товары. Между торговых рядов ходили господа в окружении многочисленной свиты и рабов; дамы у вычурно расписанных палаток перебирали персепольский инжир и иберийские маслины. Карфагенские торговцы с землистыми лицами зазывали народ, заверяя в лучшем качестве товара на всём балканском побережье. Мальчишки бегали от палатки к палатке в ожидании удобного момента, чтобы стащить кусок мяса или экзотический фрукт. Между статуей Афины Паллады и храмом Диониса стояла большая лавка, где добродушный перс расхваливал перед толпой апельсины из Ктесифона.

Несмотря на разгар торговли, многие лавки уже закрывались. Мало кто хотел бренчать монетой в такой знойный день. Особенно солнце ударило по карманам мясных дел мастеров, которые уже не знали, как сберечь свежесрезанные ломти.

День уступал место вечеру, зной не отступал. Посетители Агоры постепенно растекались по узким лабиринтам улиц Лутраки. Богачи в латиклавах в окружении уставших рабов спешили домой. Гетеры в жемчужных стóлах с тревожными лицами плыли по улице и вспоминали количество аудиенций, назначенных на вечер.

Жара нередко терзала жителей Лутраки. Приезжавшие в городок кимвры, гельветы, римляне и другие гости с запада так и не могли свыкнуться с погодой. Прокл шёл в казарму на окраине Лутраки, чтобы спрятаться от зноя. Он чувствовал себя одновременно кимвром, и гельветом. Подобная жара случилась на его памяти впервые.

Он прошёл мимо статуи Афины и незаметным движением руки стащил со стойки небольшой апельсин. Лихой торгаш так увлекся толпой, что не обратил внимания на ловкача. Прокл спрятал плод в кармане и с непринуждённой миной направился своей дорогой. Он считал это воровством, но старался из-за мелочи не ударяться в присущее ему самобичевание. В конце концов, каждый когда-то воровал в дни голода и невзгод.

Прокл покинул рыночную площадь и ускорил шаг. Через мгновение перешёл на бег. С такими резвыми ногами юноша мог бы спокойно участвовать в Олимпиаде, забирая раз в четыре года венок и почести. Только большую часть жизни его сильные ноги упирались в борт триремы, а ладони — держали весло.

Прокл родился в Тиринфе, в семье зажиточного скорняжника. В отличие от побратимов из своры Агесилая, у юноши были мать и отец, которых он знал. До поры до времени его жизнь текла в спокойном ключе.

Однажды Прокл возвращался из лавки отца и стал свидетелем того, как наглец приставал к старику. Юноша вступился и случайно убил нападавшего.

Прокл так и не понял превратностей судьбы. Он не раз видел: бойцы панкратиона выбивали друг из друга дурь, а потом сходились в братском поцелуе. Все ссадины им были как с гуся вода. Прокл же одним ударом отправил соперника в лодку к паромщику. Погибший оказался сыном одного из архонтов Тиринфа.

Отец Прокла всеми силами норовил спасти потрёпанную репутацию сына и загладить вину. Ненасытный старик продолжал требовать возмездия за смерть сына. Пришлось подарить зятю архонта дом и передать в его управление многолетнее дело. Дела были так плохи, что отец Прокла готовил семью к клейму.

Пресытившись, старейшина предложил нестандартное условие: пожизненный остракизм Прокла. Архонт сказал, что убийце мало смерти или тюрьмы — нужны страдания. Поэтому отец Прокла не придумал ничего лучше, как продать сына в рабство на галеры. Так в пятнадцать лет Прокл попал на римские триремы, где вкусил жизнь в её ужасающем чёрном цвете.

Целый год он работал вёслами до мозолей, побывал во многих странах и портовых городах Римской империи. За время галерного рабства Прокл выходил на палубу всего пару раз. Он на всю жизнь запомнил тот запах пота, крови и рвоты. И навсегда возненавидел море, бриз и запах водорослей. Даже после освобождения Прокл по-прежнему видел сны, в которых родители раз за разом продавали его работорговцам. Море и кандалы преследовали его.

Прокл так бы и остался в рабстве, если бы судьба и провидение не привели на судно центуриона Кустодиана. После долгих уговоров и споров спартанец выкупил юношу за десять драхм. Другие рабы протестовали — для них выбор Кустодиана выглядел нелогичным. В трюме сидели десятки крепких юношей, которые сослужили бы матерому спартанцу куда лучшую службу. Центурион сам не понимал причины своего поступка и мотивировал решение волей Аполлона. Кустодиан взял Прокла на корабль в статусе вольноотпущенника и отплыл в колонию Коринфа — Лутраки.

После тяжёлых будней на триремах Прокл улыбался с таким же постоянством, с каким лёд покрывал гавани Лутраки. Серьёзный, сосредоточенный взгляд недоверчиво смотрел на людей и несправедливый мир. Тёмные и вьющиеся, как у Фемистокла, волосы, открывали выразительный лоб с прорезанной морщиной, а жилистый торс, закаленный в трюмах, послужил бы прекрасной натурой для Праксителя.

В детстве Прокл не осваивал азы военного дела, но его первая встреча с рукояткой гладия показала соратникам, что мастерство фехтования у грека в крови. Большая физическая сила, незаурядная природная ловкость в сочетании с гибким умом и упорством сделали Прокла любимцем Кустодиана. За спокойный нрав и ответственность побратимы относились к нему с уважением и почитали за лидера.

Сам Прокл таковым себя не считал — ему всегда было проще подчиняться, нежели подчинять. На роль предводителя отряда требовался человек крайне решительный, который бы не углублялся в бесконечные рассуждения об исходе предприятия — к греку это не относилось. Он пытался угодить каждому встречному, и Агесилай сомневался, что Прокл способен потянуть бремя командира отряда следопытов. По иронии судьбы наставник не видел иной кандидатуры.

Юноша пробежал через узкую улочку возле курии и оказался в месте, недавно ставшим. Небольшое здание походило не то на казарму, не то на школу гладиаторов. По своей сути не было ни тем, ни другим.

Прокл увидел у входа Киприана. Это был, казалось, столетний старец, который часто приходил сюда, чтобы подглядывать за тренировками юных гладиаторов. Киприан улыбнулся и пошевелил бородой, но Прокл не обратил внимания на слабоумного старика. Он быстро окинул его взглядом и поспешил на тренировочную площадку.

Крики и лязг мечей слышались уже за сотню шагов. От звука соприкасающегося металла сердце и ноги Прокла задвигались с удвоенной скоростью. Юноша вышел на песок и увидел около десяти пар бойцов. Они тренировали выпад с копьем и отход со щитом. Прокл уселся на скамью в тени и уставился на арену. Кто-то подошёл сзади и обхватил его за шею.

— Патрокл, вот и ты!

Прокл обернулся и увидел Стиракса.

— Сколько раз я тебе говорил — не называй меня так!

— А что? Прокл-Патрокл. Твоё имя так напоминает поэмы Гомера. Язык не повернется сказать иначе, — Стиракс засмеялся и присел рядом. — Где ты был?

— Ходил на рынок, Агесилай отправил. Наш наставник возвращается. Скоро прибудет в Коринф.

— Я слышал, Максенций наказан? — поинтересовался Стиракс.

— Молва гласит, что дворец на Семипалате украшает его голова. Знаешь, в чём беда? Пока слух доберется до Греции, голова превратится в циклопа, а в Парфии уже будут клясться, что у циклопа два глаза. Сам знаешь как факты превращаются в сплетни.

— Думаю, Кустодиан всё расскажет. Хотя разговаривать со спартанцем то же самое, что с идолом Зевса — ответа не услышишь. Проклятье! Ну и жара! И за что боги даровали зной, точно в Тартаре?

— Всё в их руках. Не жалуйся, Стиракс.

— Ты обо всём узнал от Адриана? Говорят, на его вилле хорошенькие рабыни. А вещи вытворяют такие, что и словами не описать.

— О да. Если верить слухам, они дадут фору любой римской проститутке. Спальница Адриана такая назойливая, что не знаю, как от неё отвертеться.

— Поэтому наставник Агесилай и отправляет тебя, Патрокл. Ты способен держать себя в узде.

— Иногда хочется выбросить к Аиду эту узду, — посмеялся Прокл.

— Валент бы уже слюной захлебнулся при виде девиц Адриана.

— Он уже привык к портовым шлюхам. Рабыни Адриана ему пока не по зубам и не по карману. Они и правда хорошенькие. Но если к одной прикоснёшься, то рабы отстегают, как свинью. Ты их видел?

— Рабынь или громил Адриана?

— Его конюхов. Не советую с ними связываться.

— Мне и не хотелось пялиться на этих девиц.

— Поэтому нас и отправят в Галлию, Стиракс. Подальше от пороков Лутраки.

— Будто в Галлии нет женщин.

— У северянок кровь не так бурлит. В Лутраки каждая вторая готова задрать пеплум, чтобы отдаться за два обола.

— Поверю тебе на слово. Всё, мне пора!

Стиракс вскочил со скамьи и удалился с площадки в неизвестном направлении. Прокл посмотрел ему вслед и покачал головой. Среди юношей в казарме Стиракс был самым болтливым, но Прокл любил этого бесхитростного паренька.

Грек решил, что сегодня не выйдет на песок. Наставник пару раз бросил на него косой взгляд. С самого утра они не обмолвились и словом, кроме поручения сбегать на агору. Агесилай приходился братом по оружию Кустодиану и замещал его в должности наставника. Для сирот этот спартанец невысокого роста с поседевшими волосами и изрезанным лицом был эталоном строгости и жестокости. В первые два года Агесилай безбожно буйствовал, наказывая за любую провинность, порой даже самую безобидную. Сейчас же, когда дисциплина в отряде пришла в норму, за мелкие проступки он одаривал учеников недовольной физиономией, изредка угрожая розгой.

Кустодиан привёз Прокла в Лутраки и сказал, что через год отберёт лучших бойцов в центурию в качестве авангарда. Юноша из Тиринфа оказался в сборище сирот последним и имел меньше времени, чтобы попасть в элиту. Так думали все, кроме самого Прокла и Агесилая. Молодой боец прошёл суровую школу жизни на триреме, и наставник считал грека одним из лучших мечников.

Кустодиан собрал в одном месте двадцать шесть юношей со всех концов империи. Он не хотел, чтобы его дело стало публичным. Посоветовавшись с Агесилаем и Филиппом, он основал лагерь молодых бойцов в маленьком местечке на берегу Ионического моря — Лутраки.

Македонец сыграл немаловажную роль в формировании доблестной команды. Из двадцати шести человек он нашёл самого неуправляемого и агрессивного: вольноотпущенника из фракийцев, при рождении названного Валентом.

Сейчас он не бился на песке вместе с остальными. Валент сидел возле тренировочного столба, стучал мечом по пятке и насвистывал непонятную мелодию. Пока соратники обливались потом, он прохлаждался в тени и наблюдал за окружающими. Агесилай ненавидел его больше остальных сирот. Хотя Кустодиан мог бы посоревноваться с младшим наставником в ненависти к Валенту. Только Прокл мог найти с ним общий язык.

Агесилай ударил мечом по лакедемонскому щиту, и на арене наступила тишина.

— Идите ужинать! — прогремел он. — Жду всех на этом же месте через час.

Бойцы уныло посмотрели на наставника, опустили копья и отправились под навес — подальше от палящего зноя. Когда все разошлись, остались только два юноши — один на скамейке и другой у столба.

Прокл подошёл к Валенту и произнёс:

— Второй день сидишь у столба. Агесилай тебя накажет.

Валент исподлобья взглянул на товарища и ухмыльнулся.

— Интересно, как? Вызовет на поединок? — он встал на ноги и отряхнулся от налипшего песка. — Хотелось бы мне на это посмотреть. Ладно тебе, ты же знаешь, что меня и так вчера отлупили, да и сегодня, очевидно, не миновать этой участи. Куда ходил?

Прокл небрежно швырнул апельсин, Валент его ловко поймал.

— Бродил по рынку. Агесилай отправлял за свининой. К несчастью старый сириец в мясном переулке испугался жары и раньше срока собрал пожитки.

Валент понюхал апельсин и подозрительно покосился на друга.

— Хочешь сказать, у тебя появились уважительные причины, чтобы не выходить на песок? Такими темпами из бойца ты превратишься в писаря.

— Боги! И это говорит мне человек, который меч держал неделю назад?

— Прокл из Тиринфа желает проверить мастерство брата по оружию? Сначала с Эфиальтом разделайся, а потом уже и за меня берись, — Валент усмехнулся. — Что за история с наставником? Он возвращается?

Прокл не обратил внимания на колкость. Они лились из Валента, как из рога изобилия.

— Да. Агесилай сказал, что на днях тот приплывет в Лутраки.

— И откуда же у Агесилая сведения?

— Полагаю, от Адриана. Он сказал, что на торговом судне плывёт римский центурион.

— Не факт, что это наставник. В легионе центурионов больше, чем рабов на царской кухне. Я слышал от Агесилая другое, — Валент жонглировал фруктом. — Вернее подслушал разговор. Мы отправляемся в Галлию. К гарнизонам Врат Севера. Поговаривают, конунг алеманнов развязал войну.

— Не знаю, что там с Атталом. Мне пора. Я же не нашёл мяса.

Утром следующего дня в казарме появился Кустодиан. Воины встретили его словно Юлия Цезаря после возвращения из Галлии. За время войны с Максенцием Кустодиан истосковался по бойцам и труду наставника, но никоим образом не показывал хандры. Он долгое время смотрел в никуда с ощущением, что упустил важную вещь. Прокрутив в голове все события, кампидоктор понял, что при создании школы им двигало не желание наставничества, а обычная месть.

После галльской кампании Кустодиан нашёл себе личного врага в лице Агареса — одного из лучших воинов Парфии. Тот разбил его отряд в битве у Бреттильского леса. Сейчас они соревновались на поприще наставника — каждый набрал себе свору сирот для воспитания лазутчиков. По совету сенатора Антигона Кустодиан создал школу гладиаторов, которую планировал перевести в Галлию. Он видоизменил Агогэ, смешал со школой гладиаторского боя и добавил легионский стиль воспитания. Вместе с Агесилаем они пытались сотворить мужчин из мальчиков.

Кустодиан был отличным воином и кампидоктором, но на своём веку не имел опыта наставничества над детьми. После поражения римлян от алеманнов подле Арелата, Кустодиан отправился в Лутраки и погрузился в создание школы лазутчиков. Он так увлекся, что забыл о службе в легионе. Грянула гражданская усобица тетрархов и Кустодиана призвали на войну с Максенцием.

Сейчас он вернулся, а мрачное настроение не ушло. Кустодиан выстроил юношей в две шеренги по тринадцать человек друг напротив друга и встал между ними. Вскоре к нему присоединился Агесилай.

— В отсутствие побратима, — сказал Агесилай и посмотрел на Кустодиана, — я тренировал вас по отголоскам системы Агогэ. Я проповедовал искусство войны афинских гоплитов и гиппеев древней Лаконии. Вы ныли и ревели, хотя нас воспитывали в стократ суровее и жёстче, — он шагал от шеренги к шеренге. — Год назад я сказал, что вы не лучше грязи, лежащей у западного тракта. Так теперь докажите, что стали хотя бы затвердевшими ошметками, а не налипшим дерьмом. Если грязь не выдержит напор детской сандалии, то к чему вам вообще обувь? Годы идут, золото иссякает, и, признаюсь, надоело с вами пестоваться.

Кустодиана замолк, когда к нему подошел Агесилай. Уставший сотник, одетый не по-солдатски, вышел вперёд. Он разглядывал крепкие тела и выискивал изъяны. Полгода Кустодиан рвался в Лутраки. Но едва желание исполнилось, как он понял всю иллюзорность тоски. И все же он радовался возмужавшему Проклу и истощённым мослам Эфиальта. Кустодиан скупо улыбнулся им и хлопнул в ладоши.

— Разойтись по парам!

Бойцы тут же разбежались и обнажили клинки. Агесилай отдал клич, и маленькая арена содрогнулась от возгласов и ударов.

— Меня не было полгода, а я так и не вижу, что вы чему-то научились.

Кустодиан ходил между бойцами и оценивал их движения.

— Анион, ты бьёшься, как старый кабан. В настоящем сражении у тебя не хватит дыхания!

Галл вытер пот на губах и кивнул наставнику. Он бросил меч и с криком налетел на соперника. Кустодиан покачал головой и двинулся дальше.

— Я спартанец и донёс до ваших трусливых сердец искусство закрытого боя. Жизнь меняется, и ныне вам нет нужды биться на равнине и выставлять копья против конницы. Вы — гвардия профессиональных лазутчиков. И пусть предки проклянут меня за дерзкое, изувеченное Агогэ… Стиракс, — он обратился к гунну. — Не теряй меч. Это тебе не стрелы и дротики. Мечник всё же из тебя никудышный. Сила в мече, а не в варварских палках и верёвках. Что я там говорил? — он повернулся к Агесилаю.

— Агогэ, — напомнил Кемнеби.

— Не отвлекайся, — шикнул на него наставник. — Качественная система воспитания солдат во все времена была залогом процветания государства. Любой из вас уже способен победить матерого легионера, но там, — он ткнул пальцем в воздух. — Против вас выйдут ученики и учители тёмного искусства Востока. Кеннет! — наставник обратился к огромному пикту. — Ты сильнее Евпатра, нужно рассчитывать силы. Знай, самая страшная сила — сила контролируемая. Евпатр, а ты с легкостью можешь загнать Кеннета. Неужели не видишь, что у него половина сердца и одно легкое?

Кустодиан подошёл к паре бойцов, что сражались в тени у восточной стены. Это были Эфиальт и Валент.

— Здесь упражняются патриции или дети царя? — он ударил Валента по ноге, выгоняя на зной.

— Наставник, мне уже надоел Эфиальт, — с укором произнёс Валент. — Мы полгода не отходим друг от друга. Мне кажется, на нас начинают косо смотреть.

— Испугался братской любви? Эфиальт единственный, кто способен выжать пот из твоего бренного тела.

— Я наизусть выучил все его движения, а он — мои! Но он же нем! Не может пожаловаться.

— Агесилай сказал, ты мало тренировался в моё отсутствие. Ты же орал, что станешь лучше всех. Вот и тренируйся больше прочих, иначе твоим единственным местом для побед станет триклиний. Тренируйся, мой друг, тренируйся.

— Чтобы соперники падали через секунду?

— Не зазнавайся, мой мальчик! Скоро у тебя появится настоящие враги. Арена песка с обмоченными стенами — это одно, а изрытая сражением и конскими копытами земля… Думаю, ты понял? Если здесь тебя опрокинул Эфиальт, повторишь заново. И в настоящем бою твоей немой товарищ так улыбаться не станет.

Валент состроил недовольную физиономию. Кустодиан понял, что мальчишке плевать на слова и увещевания. Валент подсек Эфиальту ноги и приставил меч к шее.

— Молодец, фракиец. За быструю победу разрешаю выпить воды, а за упрямство дарю десять плетей. Агесилай возьмёт на заметку. Клянусь Деметрой, говорю это в сотый раз, но ничего не меняется. Однажды я прирежу тебя, Валент. Будь ты хоть способен в одиночку уничтожить целый легион, но без дисциплины стоишь не дороже свиньи.

После слов наставника Валент поутих. Кустодиан вернулся к побратиму.

— Скольких хочешь взять? — поинтересовался Агесилай.

— Нужны все. Из общего количества сформирую отряд в семь-восемь человек.

— Почему так мало? — Агесилай сдвинул брови. — Какой смысл?

— Это будет отряд гоплитов-ланциариев. Оставшаяся дюжина войдет в виндобонский легион. Трибун в Виндобоне сказал, что им недостает лазутчиков.

— Разве нельзя взять всех?

— Разведка должна быть незаметной. Не пойдёт же ночью в стан врага целая центурия.

— Согласен. Но твои семь-восемь человек в Галлии умрут в первую же ночь. Тебе не найти восемь человек уровня Прокла или Эфиальта. Есть Валент, но тот умрет по своей же глупости.

— Правда твоя. Посмотрим, что в итоге выйдет. Они все сильны и индивидуальны по-своему. — Кустодиан вздохнул и вновь обратился к ученикам. — Вы закончили? А теперь сделайте то же самое с другим партнером! Эфиальт, уйди к Тефею. Валент — Кемнеби твой.

Фракиец бросил злой взгляд и лениво поплёлся на поиски Кемнеби, которого откровенно ненавидел. Агесилай смотрел на сражение и пытался предугадать, кто войдёт в отдельный отряд. Спустя мгновение тринадцать бойцов стояли и ещё столько же лежали поверженные на песок.

— Проигравшие уходят, остальные — разберитесь по парам. Прокл, ты идёшь под навес, — распорядился Кустодиан.

Проигравшие бойцы кряхтели и держались за побитые бока. Прокл с непониманием посмотрел на наставника.

— Иди туда, — Кустодиан пальцем показал на скамью у стены. — Вас осталось двенадцать. Постройтесь в две шеренги по шесть человек и опрокиньте соперника.

Агесилай не подал сигнала к атаке, бойцы начали схватку самостоятельно.

— Почему убрал Прокла?

— Он будет начальником отряда. Прокл, на мой взгляд, самый рассудительный в дикой шайке. Да, и сейчас как раз чётное количество бойцов.

— Тебе виднее, — лицо Агесилая превратилось в непроницаемую маску. Он был недоволен решением старшего товарища.

— Кто хоть немного похож на солдата? Есть кто-нибудь на примете?

— Иногда мне кажется, что они дерутся, как портовые девки. Клянусь, они будто отбиваются от моряков! А когда жрут, походят на свиней, копающих рылом подкоп на штурме гарнизона, — Агесилай немного успокоился. — Но неплохие ребята всё же есть. Эфиальт — истинный Арес, Кеннет неплохо бьется, Анион голыми руками одолеет медведя, Стиракс несильный мечник, но лучник превосходный. Хотя нет. Гунн не пробьётся: Кассий намного сильнее.

— Я бы взял Кассия, — сказал Кустодиан. — Гунн отдаст дух богам в первую же ночь. Более чахлого здоровья я ещё не встречал, мой друг. А что с Валентом? Я понял, что ему неважно происходящее вокруг. Он желает побеждать, сокрушать и быть первым.

Агесилай перевел взгляд на пару Валента и Кемнеби:

— О Арес! Ты прав! Человек он скверный, солдат никудышный, но боец — сущий изверг. Знаю, ты не желаешь этого признавать, но здесь он — первый. Из всего сброда ему нет равных. Эфиальт что-то пытается против него сотворить, но даже его сил недостаточно. Хотя чутьё подсказывает мне, что немой неплохо притворяется. Мне неприятно это говорить, а тебе — слышать, да только проклятый фракиец уникален.

Кустодиан покосился на Агесилая, словно пытался убедиться в искренности его слов, а потом перевёл взгляд на арену. Там билась последняя пара бойцов — гунн Стиракс и грек Кассий. Кассий вооружился гладием, а Стиракс — иберийской фалькатой. Кассий был сильнее физически, но предсказуем. Стиракс не дружил с ближним боем и славился выносливостью.

Кассий сделал выпад, Гунн увернулся и стремительно пошёл в атаку. Кассий не мог поразить соперника в незащищенные места, и часто сходился в клинче, чтобы отдышаться. Стиракс успешно отражал атаки, а когда напор усиливался, увиливал от столкновений. Его тактика просматривалась, точно дно в роднике.

Хитрый Гунн до предела измотал соперника. Кассию было явно не до шуток. Требовался один точный удар, но юркий Стиракс неплохо освоился с сильным противником. Он опустил меч в ожидании очередной атаки Кассия. Грек подумал, что проклятый кочевник наконец-то устал, и неосмотрительно бросился на него, открывая бреши. Стиракс нырнул под рукой Кассия, ловко заломил его запястье и выхватил гладий. Он ударил противника рукоятью в спину, тот охнул и повалился на песок. Стиракс вложил фалькату в ножны, а гладий бросил Кассию.

— Что ж, значит, на то воля богов, — удивился Кустодиан.

На следующий день отобрали восемь самых искусных, по мнению Кустодиана, воинов. Прокл из Тиринфа, Эфиальт из Афин, Анион из Галлии, Кеннет из Дун-Геле, Стиракс из Напоки, Кемаль из Карфагена, Валент из Рима и Кемнеби из Александрии Египетской. Первоначально Кустодиан представлял в голове образ отряда из семи человек, а себя видел кампидоктором над сворой молодняка. Он долго не желал брать восьмого лишнего, но Агесилай настоял на Кемнеби, несмотря на проигранный бой.

Валент протестовал против такого решения, дескать, на их крепком корабле не место такой крысе как Кемнеби. Кустодиан согласился с Агесилаем. Он мотивировал странное решение тем, что египтянин бился против сильнейшего бойца.

Каждого своего бойца кампидоктор приравнивал к десяти обычным воинам, а Прокла с Эфиальтом — к двадцати. Лучшим в отряде Кустодиан считал Прокла, а все рассуждения об истинности этого предавал в руки бессмертных богов.

Из всего отряда особенно выделялся Эфиальт. К Кустодиану он попал со следами истязаний и неспособностью к речи. Никто и понятия не имел, кто наградил парня немотой. Окружающие заметили лишь явные признаки рабства и замкнутость побратима. Его спокойный вид не вызывал у соперников опасений и излишней тревоги. Внешне грек выглядел настолько слабым и хилым, что было трудно поверить в его боеспособность.

Длинные русые волосы Эфиальт часто заплетал в маленькие косы. Бледная кожа и серо-голубые глаза делали его похожим на мертвеца. Неестественная худоба привлекала внимание жителей Лутраки. Его тощее тело с выпирающими ребрами говорило о неопределённости естества. И лишь маленькая, жидкая бороденка неоднозначно намекала на принадлежность Эфиальта к мужскому полу.

Грек ни с кем не общался и сторонился окружающих. Кустодиан чувствовал, что увечье не настолько серьёзное, чтобы юнец до конца своих дней утратил способность к речи. Эфиальт следовал всем правилам наставника, никогда не перечил, не сорился с соратниками, не поддавался на их провокации и подстрекательства.

Его болезненный вид первое время вводил в заблуждение соперников. Анион, Кеннет и бойцы, обладающие выдающейся силой, сначала поддавались Эфиальту. До поры до времени многие пользовались его покладистым нравом. В один день чаша переполнилась.

Побратимы не считали Эфиальта за соперника и часто надсмехались над его худобой. Однажды Кассий, Тефей и Эскурон до такой степени раздразнили юношу, что тот схватился за меч и бросился на ненавистную троицу. В пылу боя он нанёс травму Эскурону, а остальным внушил такой ужас, что более его никто не трогал.

С тех пор Эфиальт явил миру свои настоящие способности, которые он намеренно скрывал. Протей больше не бахвалился собственными умениями. Он увидел, что белая ворона превратилась в ястреба. К каждому тренировочному бою Эфиальт подходил с таким тщанием и бился с таким остервенением, что в паре с ним могли стоять лишь Протей и Прокл. Все раны и порезы Аниона, сломанное запястье Кеннета, вывих Стиракса, сильный ушиб Валента, из-за которого тот три недели не мог держать меч, и отбитые почки Кемаля — были причинены одним человеком. Эфиальт унизил каждого.

За телосложение Эфиальта называли женоподобным, а за впечатляющие навыки прозвали Бледным демоном. Также за ним закрепилось прозвище Длинноволосый Марс. Слабым он становился только после потери клинка. Эфиальт не мог постоять за себя силой мышц, полагаясь на стремительность и проворство. В дни тренировок только Валент мог обуздать его дьявольскую скорость.

Помимо блестящих способностей фехтовальщика и верблюжьей выносливости, грек демонстрировал талант к метанию ножей. Эфиальт швырял всё, что причиняло неприятелю вред. Он и табурет бы бросил, если б ножки заточили.

Эфиальт не бахвалился победами и не участвовал в общих играх, предпочитая одиночество. В греке удивительно сочетались спокойствие в моменты отдыха и чудовищная жестокость на тренировках, что пугало соратников. По их мнению, второго такого человека крайностей на земле не существовало.

Кроткого с виду Эфиальта не пугало насилие. Соратники верили, что он мог разделать человека, точно теленка, и устроить умопомрачительную порку провинившемуся товарищу. Он не щадил никого и выбивал всю дурь из болтунов вроде Стиракса и Валента. Но плакал, наблюдая гибель животных; тяжело переживал потерю какой-нибудь мелочи вроде ременной пряжки, «счастливого» сагиона или любимого ножа.

Вечная конкуренция Эфиальта и Валента положительно сказывалась на общем мастерстве команды. Соратники стремились к высотам, которые покорились лучшим мечникам. Валент закрепился на поприще лучшего фехтовальщика и иногда позволял вольности в виде прогула тренировок. Эфиальт доходил до крайности, терзая своё слабое тело дни напролет. Стоило ему превзойти Валента, как тот недовольно хватался за меч, ощущая уколы гордыни.

Командира отряда так и не назначили. Сотник видел начальником гвардии Прокла. Смелый и рассудительный грек отвечал всем требованиям и был способен взять на плечи тяжёлое бремя управления шайкой следопытов. В последний момент Агесилай напомнил старшему товарищу про подарок Филиппа. Но Кустодиан не видел в Валенте разумного лидера. Крутой нрав и скверный характер парня портили картину.

— Ты поставишь Прокла первым, а Валент отнимет своё силой, — приводил доводы Агесилай. — Я на твоей стороне, Кустодиан, но мы должны обеспечить единство в отряде. Ты прекрасно знаешь амбиции и честолюбие Валента. Он не примет назначение Прокла. Наш эллин галантен, чтобы сражаться с острословием римского ублюдка. А в бою они смогут побороться за желаемое. Я бы вообще поставил Эфиальта, умей он разговаривать.

— Глупость какая! Мы рассуждаем о мальчишке и прогибаемся под него. Я просто прикажу. Я — наставник!

— Само собой, ты старший среди нас, но детвора увидит предвзятое отношение. Логичнее провести поединок. Пусть лямку лидерства тянет сильнейший, а не человек твоих симпатий.

Кустодиан согласился с Агесилаем и поблагодарил за совет.

До отъезда в Галлию он дал бойцам передышку и позволил покидать казарму чаще обычного. Бойцы с радостью восприняли слабину наставников, превратив самостоятельные тренировки в беззаботные будни. Никого не наказывали и даже не читали нотации. Ранее Агесилай частенько привязывал провинившихся на солнцепёке или бил палкой по ногам, но сейчас наставники словно впали в дрёму. Они не замечали распоясавшихся учеников и закрывали глаза на их прегрешения. Агесилай с Кустодианом лишь о чём-то горячо спорили, а потом долго не разговаривали. Их настроение отчасти передалось прочим обитателям казармы. Ученики превратились в раздражительных баламутов.

Более остальных радовался Валент. Он не утруждал голову думами и размышлениями. Его мысли целиком и полностью занимали дела насущные. За время тренировок он почти ничего не видел в Лутраки, кроме городской агоры. Сейчас же всё свободное время Валент посвящал изучению города. Он покидал казарму рано утром и возвращался перед самым закатом. Пару раз ему составлял компанию Стиракс, но ему быстро наскучили бессмысленные блуждания по Лутраки.

В очередной день Валент направился к загородным виллам. В южной части города он никогда не появлялся, и ему хотелось посмотреть на жизнь господ. Оружия при нём не было, кроме небольшого кинжала, заткнутого за пояс. Валент осторожно шёл, представляя, что убегает от погони. Юноша думал, что таким способом научится осмотрительности.

Поблуждав по бесконечным лабиринтам городских улиц, фракиец оказался напротив огромной виллы. Дом огородили небольшой каменной стеной, по центру которой врезали железную решетку. Валент подошел к вратам и увидел за стеной совершенно иную жизнь. За изгородью цвела зелень, источая благоухание. Даже воздух здесь был не таким горячим.

Валент перевел взгляд в другую сторону и увидел стайку девушек. Одна из девиц заметила его бегающие глаза и двинулась к воротам. Признаться, на какой-то миг фракиец растерялся. Он не боялся схваток с побратимами, но испытывал неудобство в общении с девушками. Валент чувствовал такое стеснение, что не мог поднять глаза на рабыню. Он просунул голову сквозь решетку и смотрел куда угодно, но только не на неё.

— Что тебе нужно?

— Я заблудился, — беззаботно ответил Валент. — Ты рабыня? Кто твой господин?

— Мой господин — Адриан. Ты от Агесилая?

— Не про него ли мне говорил Прокл? Ах паршивец! Знал бы я, что тут порхают нимфы, бегал бы с поручениями каждый день. Как тебя зовут?

— Какая тебе разница? — девушка отошла от ворот.

— Вирсавия! — окликнул голос позади. — Госпожа зовет тебя.

— Вирсавия, — повторил Валент. — Какое необычное имя.

На лице девушки мелькнула еле заметная улыбка. Она посмотрела на растерянного юношу и летящей походкой убралась с глаз долой. Валент долго смотрел на дорожку, по которой ступала Вирсавия, воскрешая в памяти её лицо. Лёгкая улыбка девушки появилась в голове, услаждая воображение. Валент осмотрел стены, трехэтажную виллу и решил, что проникнуть сюда ночью не составит никакого труда.

С последним лучом солнца Валент тайком покинул казарму и двинулся на виллу Адриана. К вечеру небо немного затянули тучи, поэтому половинка лунного диска слабо освещала путь. В темноте поиск особняка затянулся, из-за чего Валент изрядно поругал коринфян за витиеватые улицы. Наконец он увидел знакомые изгородь и ворота, чуть поблескивающие в лунном свете.

В три ловких движения Валент перемахнул через ворота и оказался за стеной. Он пока не понимал причин своего поступка. Валент даже не представлял, где найдет Вирсавию. И не знал, зачем идёт к ней.

В некоторых окнах по-прежнему горели огни, а из сада доносились голоса. Валент огляделся, взял кинжал в зубы и пополз наверх. Кипарисы, симметрично расположенные возле дома, заменили веревку.

Спустя пару минут ночной лазутчик стоял на полу второго этажа. Послышались шаги — он нырнул во тьму дверного проема. Шаги приближались, и сердце Валента от страха и волнения норовило пробить рёбра. В коридоре появилась девушка в темном пеплуме с подсвечником в руке. Валент выскочил из-за угла и прижал её к стене, закрыв рот.

— Тсс, — прошипел он, глядя в испуганное лицо девушки. — Мне нужна Вирсавия. Где я могу ее найти?

Это была Мавра — одна из трёх десятков рабынь на вилле негоцианта Адриана. Девушка отрицательно покачала головой.

— Если я уберу руку, ты не будешь кричать?

Глядя на мерцающие во тьме глаза, девушка только сглотнула. Валент осторожно убрал руку со рта и ослабил хватку на горле.

— Она в триклинии, — заикаясь, пробормотала Мавра. — Сейчас пойдёт к госпоже.

— Проведи меня в её комнату, — резко сказал Валент.

Рабыня пискнула что-то нечленораздельное. Для убедительности Валент показал кинжал.

— Вздумаешь меня надурить — прирежу.

Мавра пошла вперёд, увлекая за собой Валента. Они прошагали до конца коридора, прошли через арку и оказались у комнаты, смахивающей на кладовку. Рабыня молча показала пальцем на комнату и хотела убежать, но Валент поймал её за руку.

— А теперь позови Вирсавию. Только не говори, что я пришёл. Найди какую-нибудь причину.

Девушка вырвалась из ослабшей хватки юноши и скрылась в темном коридоре. Валент вошёл в полутёмную комнату и спрятался в углу.

— Она побежала жаловаться к Адриану. Хорс, какая Вирсавия!? С минуты на минуту сюда заявится стража. Я поступил неразумно, — корил себя Валент. Он не находил объяснения своим поступкам.

Сумрак комнаты еле-еле разгоняла одинокая свеча из козьего жира. Валенту казалось, что он томился в ожидании пару сотен лет, не меньше. В коридоре послышались шаги. Судя по приближающимся голосам, людей было двое. Валент сразу узнал парящий напев Вирсавии. Другой голос принадлежал мужчине — Валент слышал его впервые. Пара дошла до комнаты, и голоса растаяли в тишине. Валент сжал руки в кулаки, явственно слыша звук поцелуя.

Как только неизвестный удалился, Вирсавия вошла в комнату и присела на кровать. Она добавила огня, и комната озарилась прыгающими бликами. Теперь Валент хорошо видел бедно обставленную комнату. Он не решался показываться, чувствуя одновременно страх и ярость.

Вирсавия подошла к окну и сняла с плеча застежку наподобие фибулы. Легкая одежда упала на пол. Валент невольно восхитился свежестью и красотой форм девушки. Кудрявые волосы растекались по гибкой спине до самых ягодиц. Изящная шея плавно перетекала в выразительную линию ключицы. Плечи, словно изваянные из терракота, разожгли в ночном госте желание.

Валент смотрел на красиво очерченный овал лица, маленькое родимое пятно на щеке и глаза, источающие сладострастие. Стоило юноше подумать о неведомом любовнике Вирсавии, как страх испарился.

Девушка отвернулась к окну, и Валент вышел из укрытия. Он прижал руку ко рту девушки и развернул к себе лицом. Вирсавия с выпученными глазами смотрела на него, не способная пошевелиться. Свободную руку Валент положил на грациозную талию девушки и невольно почувствовал, как его дыхание участилось.

Страх исчез из глаз Вирсавии. Она бесстрастно смотрела на юношу, даже не думая сопротивляться. Валент убрал руку, уверенный в полном повиновении девушки. Юноша провёл пальцами по молодым грудям и сглотнул, чувствуя дрожь в руках. Вирсавия обратила внимание на кинжал за поясом. На её лице промелькнула тревога, какую Валент видел у овец перед закланием. Юноша хотел сказать, что не причинит никакого вреда, но слова застряли на полпути между разумом и языком.

В коридоре послышались шаги. Валент вернулся в реальность и очнулся от пленительной Вирсавии. Он махнул в окно, не представляя, куда приведёт его прыжок. К счастью, Валент угодил в кипарис и кубарем скатился на поляну. Он так перепугался, что перешагнул через изгородь, не обращая внимания на высоту. Возле самого входа его ждала Мавра.

— Чего тебе? — спросил Валент.

— Зачем могучему гладиатору портовая шлюха?

Валент хлопал глазами, не понимая, о ком речь. Он грозно двинулся на неё.

— Ты вышла сюда, чтобы меня поймать? А ну говори, уже всё рассказала господину?

Девушка отступила на шаг и выставила руки вперёд.

— Да вся вилла знает, что Вирсавия — законченная потаскуха. Какая вилла? Весь город! Знаешь, сколько матросов побывало в её постели? Думаешь, ты первый заявился в окно? О, Гера, почему все они сначала встречают меня? Не обольщайся, не думай, что она вдруг решила поиграть в любовь. Я вижу, ты мужчина простой, многого не знаешь. Брось её, пока она тебе в душу не плюнула.

Валент прижал Мавру к стенке.

— Ты за меня не беспокойся, лучше о себе подумай. Тебе, видать, ни одного матроса не перепало? Вирсавия всех переманила к себе, значит? А тебе не хочется поиграть в любовь?

Мавра вырвалась из хватки Валента и со звериной жадностью набросилась на него. Он взял её прямо возле изгороди.

В казарму Валент вернулся уже под утро. Он представлял гнев Кустодиана, плеть Агесилая и от этого не становилось легче. Юноша пришел к лазу, который позволял незаметно скрываться и появляться в казарме. Валент тяжело сопел, когда пытался протиснуться в проход.

— Ох уж эти юношеские любви порывы.

Валент увидел Киприана, сидящего на скамье с книгой на коленях.

— А ты почему не спишь?

— Я просыпаюсь с первым лучом солнца и тебе советую, юноша. Не бойся, я не скажу Агесилаю, где ты бродишь.

— Разве ты знаешь? — Валент яростно стрельнул глазами.

— Нет, но твои пылкие глаза выдали тебя с потрохами. Ты уж определись, чего желаешь от жизни. Агесилай смеётся над тобой. Твои попытки несуразны.

— О чём ты, старик?

— Валент стремится стать лучшим воином? Небось вдохновлялся подвигами Геракла и Ахиллеса, хотя я не уверен, что наёмников обучают грамоте. Уж определись, юноша: семью желаешь завести или достичь небывалых высот? Люди вроде тебя имеют возле себя гетеру, а не жену. Едва поверишь в любовь, как Эфиальт вмажет тебя мордой в песок.

— Этого не случится. Киприан, а ты не знаешь, почему Агесилай с Кустодианом ссорятся?

— Спарта с Аргосом вечно рассыпаются в объятиях, а потом грызутся. Дорожки старых приятелей разошлись. Кустодиан служит Константину, Агесилай — Лицинию. Августы снова поссорились. Догадаешься сам, что пошло не так?

— Как-нибудь разберусь. Прости, а ты не научишь меня читать?

Киприан улыбнулся и постучал по книге.

— Придётся схватывать на лету. Война на пороге, фракиец! Ступай, успеешь часок-другой вздремнуть.

Юноша посмотрел на поднимающееся солнце и понял, что не успеет поспать и минуты.

ГЛАВА II. Соревнование

Бойцы Кустодиана тренировались с раннего утра. На площадке не хватало одного человека, и все прекрасно знали, кто снова не услышал утренний подъем. Кустодиан и в этот раз ничего не сказал. Одна половина учеников видела в подобном поведении наставника слабость, а другая — предвзятое отношение.

Агесилай также негодовал и часто бранился на Кустодиана. Он не понимал, почему Валенту дозволялись подобные вольности. Обычно за неповиновение бойцов стегали плетью, но Кустодиан запретил Агесилаю муштру, пытаясь взрастить плеяду наёмников иным способом. Спартанец запретил наказывать Валента, сказав, что придумал иной способ приструнить непокорного юнца.

Лишь различия в статусе останавливали младшего наставника от открытого возмущения. Кустодиан пять лет руководил Священным отрядом трехсот у царя Софокла, его соратник был сотником на аргосский манер.

В последнее время Агесилай и Кустодиан часто ссорились из-за политических разногласий. Теперь ещё и Валент подливал масло, пропуская тренировки из-за бессонных ночей.

Кустодиан знал, куда после заката бегал неуёмный ученик. Своевольный Валент расценивал молчание наставника как глупость и безнаказанно проникал на виллу Адриана. Кустодиан же намеренно молчал. Своей пассивностью он хотел показать, что происходит даже с лучшими воинами, когда они попадают под тлетворное влияние блуда.

Каждый день Валент взбирался в комнату к Вирсавии, а следом встречался с Маврой. С первой рабыней встреча проходила как вечер в сопровождении гетеры, со второй — походила на звериную случку. Если Вирсавия неохотно шла на контакт и не поддавалась напору фракийца, то Мавра выжимала из него последние соки.

Прокл мягко намекнул Валенту, что госпожа Цецилия уже выбрала Вирсавии жениха, и его обольщения бессмысленны. Валент же не мог определиться, кому симпатизировал больше. Обстоятельства подстегнули его с удвоенной силой обхаживать девушек. Он не думал о будущем и мыслил одним днём, но видел в непростой ситуации вызов судьбы.

По Лутраки о Вирсавии ходили не самые лестные слухи. Валент слышал о доступности девушки, и не понимал, почему перед ним она рисовалась и не допускала к телу. Спустя время она всё же показала истинное нутро и отдалась. Нравы тех времен не отличались благопристойностью, и никто не порицал девушек, которые свободно распоряжались своим телом. Валент терзал плоть каждую ночь, а Вирсавия словно не могла насытиться. Только сейчас юноша понял, что имела в виду Мавра, когда говорила про матросов.

Прокл видел влюбленность соратника и по-настоящему переживал за него. Грек был хорошо осведомлен о жизни в поместье. Он по-прежнему бегал на виллу Адриана и передавал сметы от Агесилая. Прокл прекрасно знал, что на одном лишь Валенте отношения у Вирсавии не заканчивались.

Он неоднократно видел амурные игры с конюхом, но ничего не говорил Валенту, чтобы не губить невинную душу. Вспыльчивый характер соратника не годился для переговоров с конкурентом. Прокл понимал, что Валент убьёт врага на любовном амвоне и отнимет Вирсавию силой. Чрезмерные амбиции и вспыльчивость Валента иногда нервировали даже грека с его хладнокровным темпераментом.

Прокл не считал своё молчание предательством. Он знал, что в случае конфликта сторон последует череда неблагоприятных последствий. Доля средств казармы Кустодиана принадлежала Адриану. Спартанец сильно зависел от толстосума и старался с ним не ссориться. После вмешательства Валента конфликт станет неизбежным.

Вирсавию действительно собирались поженить на конюхе Элагабале, а об отношениях Валента и Мавры Прокл даже не догадывался. Он уже подумывал провести разъяснительную беседу с крепко сложенным рабом Адриана, чтобы тот отказался от женитьбы. Но по воле судьбы не мог с ним встретиться.

Грек пытался втолковать в безмятежную голову Валента толику здравомыслия, но безуспешно. Влюбленный юноша не слушал доводы побратима. Он согласно кивал, воскрешая в памяти ночные подвиги в комнате Вирсавии и ненасытную страсть Мавры. Про похождения с сирийкой, к его великому удивлению, пока никто не узнал. Обстоятельства изменились: Адриан уехал в Рим, а госпожа захворала. Свадьбу отложили, и Прокл, отступившись от глупой затеи, вздохнул с облегчением.

Агесилай вошёл в комнату Валента с плетью и постучал парня по лбу.

— Сегодня отбор лидера. Ты понимаешь, что не одним только голосованием мы выберем главу отряда? Ты был осведомлен о серьёзности грядущего мероприятия, но предпочёл плотские утехи. Удивлен, почему Кустодиан терпит твоё поведение.

Агесилай ушел. Валент уселся на кровати и вытер с лица капли пота. Туника промокла насквозь, а ноги покрылись пятнами от бесконечных укусов мух. Голова гудела, как после попойки, в глаза точно насыпали песка.

Валент поднялся, взял клинок и взглянул в отражение. Глаза покраснели и распухли, а волосы отросли до недопустимой длины. Все проблемы и тревоги юноши отразились на измождённом лице. Он уже побаивался спокойствия Кустодиана. Наставник пообщался с Киприаном и тут же сменил гнев на милость. А спартанец никогда и ни к кому не относился со снисхождением.

— Сегодня я — Август, завтра к кресту прибьют, — заключил юноша. — Надо бы патлы отрезать.

Едва Валент угодил в казарму Кустодиана, как наголо обрил голову и придерживался этого правила целый год. Он понятия не имел, как Эфиальт сражался с такой копной волос. Валент считал, что волосы лишний раз отвлекают и служат прекрасным жилищем для вшей. Обрившись, он также хотел максимально приблизиться к строгим нравам легиона. Валент предавался мечтам, в которых его провозглашали величайшим полководцем и одаривали лаврами.

Чтобы воплотить грёзы в реальность, он серьёзно подошёл к тренировкам. Скудно питался и долгими часами изрубал столб. После одного из малочисленных поражений в схватке с Эфиальтом юноша понял преимущество соперника. Немой грек обладал непомерно длинными суставами рук, что позволяло ему раньше настигать врага. Валент перетаскивал камни, думая, что руки станут длиннее. Агесилай посмеивался, но не останавливал парня. Он уважал внеурочные физические нагрузки.

Валент постоянно экспериментировал с длиной клинка, метал ножи и стрелял из лука. На этих поприщах он не обошёл Эфиальта и Стиракса, но нашёл другие свои сильные стороны и максимально сосредоточился на фехтовании. Каким бы скверным человеком Валент ни был, он единственный освоил технику боя гладиаторов-димахеров.

Агесилай вмиг обнаружил главную слабость юноши — чрезмерную гордыню. Ни угрозы, ни божественные посулы не действовали на Валента. После красивой победы над Проклом или Эфиальтом, юноша расслаблялся, считая себя Аресом во плоти.

Соратников Валента раздражали не только его умения, но и внешность. Он не приходился внучатым племянником Аполлону и не был бастардом Юпитера Капитолийского. Его неулыбчивое лицо не дотягивало до приятной наружности Стиракса или мужественности Аниона. Лоб Валента покрылся складками еще в пятнадцать лет от того, что он имел дурную привычку морщиться. На его щеках, в отличие от кабаньей щетины Аниона, росли редкие островки пушка. Юноша каждый день скоблился, не желая видеть этот, как он выражался «срам».

У Валента имелось другое преимущество — глаза. Он побеждал ещё до звона стали: его пронзительный взгляд обезоруживал противника. Валент моментально находил бреши в защите побратимов, чувствуя их страх.

Соратники же воспринимали Валента за вселенского наглеца и выскочку мелкого покроя. Безмерное самодовольство и взгляд, посылаемый с вершины Олимпа, злил всех бойцов: от Кеннета до Агесилая. Валент же думал, что люди попросту завидуют его умениям, забывая, что искусного Эфиальта обожали все без исключения.

Свой взгляд Валент оправдывал наследством от отца: дескать, глаза у предка также жгли голубым пламенем врагов. Хоть юноша не знал и никогда не видел отца, присказка про взгляд закрепилась на устах.

Валент не нашел добровольца, кто бы остриг его, и отправился на песок. Юноша пересёк коридор и оказался под деревянным навесом. Тренировались лишь бойцы, выбранные в гвардию Кустодиана. Благодаря бескостному языку Стиракса, название гвардии прочно закрепилось за октетом и даже вышло за пределы казармы. Прочие ученики отправились к Адриану, чтобы сопроводить его супругу на рынок.

Едва Агесилай увидел ненавистного ученика, как раздался удар меча по щиту.

— Смотрите, кто пришёл! — презрительно хмыкнул наставник. — Ваше Величество выспалось? Посмотрите на нашего обольстителя!

Валент промолчал. Он схватил гладий со стола и ступил на песок.

— А тебе никто не разрешал тренироваться, — Агесилай схватил палку и двинулся к Валенту. — Может быть, Кустодиан зря тебя зачислил в лучших?

Прокл хмуро поглядывал то на Валента, то на Агесилая. Эфиальт безучастно смотрел на песок. Лицо Кемаля ничего не выражало, а Кеннет с Анионом посылали в побратима лучи ненависти. Один лишь Кемнеби ликовал.

— Ты еще юн, и не понимаешь простейшей истины, — произнёс Кустодиан, появившийся из ниоткуда. — Нет ничего хуже излишка свободного времени. Бывали времена, когда афиняне страдали от тирании, но приходил спаситель и все с облегчением выдыхали. Жить становилось веселее, но жизнь вольготная всегда требует заполнения. Беззакония продолжались до прихода нового тирана. Ты уверен в себе, юноша. Не жди, пока в твоей жизни появится тиран. Не жди, пока петух клюнет тебя в задницу. Возьми меч и выйди на песок.

Валент вышел в центр арены. Семь бойцов и Агесилай освободили пространство для боя. Стальные лица побратимов смущали Валента. Он искал поддержку в глазах соратников, но все внезапно заинтересовались теплым песком на арене. Кемнеби злорадно поглядывал на Валента в ожидании, что того от души поколотят.