Бесплатный фрагмент - 6 июня. Ночь Пушкина

6 июня. Ночь Пушкина

Сергей Степанов

© 2026 Степанов С.

Изображение на обложке: «А. С. Пушкин. Портрет». Художник © 2023 Степанов С.

Пожалуйста, не забудьте оставить отзыв о прочитанной книге в Интернет-магазине.

Эпиграф

Кого ж любить? Кому же верить?

Евгений Онегин. А. С. Пушкин

***

О, чрево Времени!.. Яма с помоями.

В ней Пётр Вяземский, Сомерсет Моэм и

кто-то ещё благородных кровей…

Может быть, Эрнест Хемингуэй.

В эту же яму — не в небо над озером!.. —

сбросит меня современник бульдозером.

С веком разорвана пуповина.

Будем гнить вместе. Пушкин. Я. Глина.

А где, вы спросите, Иосиф Бродский?..

В Венеции. На элитном погосте.

Курит себе сигаретку там,

глядя, — курится ли фимиам.

***

Силуэты. Силу эту

распознать ли так, вдруг.

Рассупонились поэты:

Пушкин — друг!..

И выводят пируэты,

встав в круг.

И мерцают силуэты

их заслуг.

Как грузны авторитеты

в нише брюк!..

Мельтешат не силуэты —

тень брюх.

Знать, душе тесны жилеты

петь вслух.

Не слышны мне силуэты, —

дайте звук!

Жизнерадостны банкеты:

глянь, — ашуг!..

Славно гнётся силуэта

каучук.

Пусть отставлены сонеты, —

недосуг,

возвышает силуэты

что? Каблук!..

Но невидимы портреты.

Дрожь рук…

Проступают силуэты.

И во тьму, —

фук!..

***

Весёлый бес в меня пролез

и вытесняет из пространства

хандры на луг, в прозрачный лес —

прочь из прострации и транса.

Он нынче добр, проныра-бес.

Корпеть ли над черновиками,

когда не Пушкин, не Рабле,

не Мандельштам, не Мураками…

О, это горестное «не…»

Бес шепчет что-то там на ухо.

Стишки… Гори они в огне!

Немая, сладостная мука.

В таённом омуте души

стишки наброшены не мною.

Но кем? Когда… Пойди, реши, —

бесовской ль, ангельской рукою.

***

Чернеют окна в лимузине.

Зачем из них на нас взирать…

Бутылки виски в магазине

манят взять штурмом эту рать.

Брат Пушкин, с кем теперь Земфира?..

Слух есть, она гражданка мира…

Сиротство — преданный мой друг:

ни драхм не просит, ни услуг.

Пример развёрнутого плана:

весь мир бульдозером под снос!..

А вдруг на небе чинят спрос

за жизнь в плену самообмана,

вдруг неподкупен высший суд…

Мигалки на прохожих прут.

***

Бутыль зелёного стекла —

храм мухам. Молодость стекла

с лица во мрак. На дне колодца,

где втуне мысли излучаю,

а самовар вскипает к чаю,

от прошлого не отколоться.

Возьмёшь роман, а там… Пожалуйста:

Татьяна Ларина безжалостна

с Онегиным. Она на русском

не изъяснялась в кругу узком…

Лечу на встречу, будто лошадь,

людей вокруг не замечаю.

А вот и я!.. Пустынна площадь.

Бутыль винца — замена чаю.

***

Быть одиноким странно в Ницце.

Герой погиб. Конец страницы —

венец романа и эпохи.

Синеет море за бульваром.

Русь прежде отдана татарам

была, теперь дела неплохи.

Сиянье глаз на карнавале.

Прохожие мне зря кивали.

Душа в толпе не видит лиц, —

милей ей задницы девиц,

чьи губы алы, как кизил…

Поклон. Летят букеты в яму.

Онегин выбьется из сил,

но где ему забыть Татьяну!..

***

В душе хандра, а жизнь неброска, —

не номинируют на «Оскар»…

Что прошептать жене на ушко,

спроси в степи у лошадей.

Жизнь замечательных людей —

базар, детишки, стирка, сушка.

Кто ты: Онегин или Ленский?..

Гадай, в гостинице в Смоленске

застряв, как в заднице… «Кинжал»

Михаил Юрьевич писал,

от всех тяго́т судьбы свободный.

Без нас уходят корабли.

О, Лермонтов!.. Ты брат мой сводный.

Что делать… Праздники прошли.

***

Зачем вы жаждете знакомства

со мной… Какое вероломство, —

тревожить сердце!.. Честь пятная,

к вам снизойти. Сжать нервы в ком.

Как целоваться с языком,

вас научить… Здесь запятая,

ещё одна, ещё одна, —

испить вас досыта, до дна!..

Или уйти в туманный дом

и придержать страсть на потом, —

явить немое благородство

на ярмарке в базарный день:

с Онегиным прямое сходство.

Взор. Трость. И шляпа набекрень.

***

Всё меньше места резво бегать

по кругу будней и углам…

Сиротство — альфа и омега:

на поруганье не отдам

их никому. Но и никто

не покушается на то…

Французы в зиму под Смоленском

ещё не ведали о Ленском.

Их занимали наши снеги,

морозы, голод… А Онегин,

являя русские изъяны

в гастрольный тур, без пары лыж

гораздо позже взял Париж.

Всему виной — любовь Татьяны.

Господь к тебе нещаден, Русь!..

Ты хочешь, нет, я — надерусь.

***

Какая долгая дорога!

Чем миг тебе так дорог, а?..

Дружище, где та недотрога,

что всем наставила рога…

Дурак не извлечёт урока,

хоть дай плетей, хоть пирога.

О, Русь!.. Зачем ты так убога.

Всё ждёшь пинка от сапога.

Дуэль с утра обычно спьяну.

Гордыня гнёт иных в дугу.

Онегин невзлюбил Татьяну.

Она по-русски ни гугу…

В смартфоне адски виснет прога.

Судьба с героями строга.

Ямщик!.. Заснул, мерзавец. Трогай.

С утра выходим на врага.

***

Привет, звезда… Привет!

Согрей меня лучами.

В ночи чуть жив поэт

и без причин печален.

На свете счастья нет.

И мой призыв отчаян.

О, негасимый свет!

Зачем ты так нечаян…

Ход Времени случаен.

Молчи, звезда… Молчи!

Разбилась чашка с чаем.

Чуть жив поэт в ночи.

Недвижность силуэта.

Ночь трепетно тиха.

Чу!.. Звёздный миг поэта —

рождение стиха.

Да вправду ль… Обречённый

и звёздам быть чужим,

забытый, изречённый,

поэт в ночи чуть жив.

***

Душа не знает избавленья

от суеты. Стиха творенье

спасёт ли, если дни скучны

и тучки застят синь весны.

Мне ближе осени печаль…

Клин журавлиный, как и встарь,

уносит думы. Ржа листвы

горит на солнце. Сквозь кусты

чернеет милый силуэт

скамейки. Сиживал поэт

на ней часами — с Музой здесь

встречался он. И с мира спесь

сбивал безжалостной строкой…

Ах, полно!.. Воля и покой —

единственный приют пиита.

А там и в вечность дверь открыта…

***

Я устал. И что-то нервы… Не в порядке

что-то в самой сердцевине млечной лужи.

Или в Солнечной системе неполадки.

Снова пятна на светиле или хуже.

Здесь, у нас, пространство мало ощутимо.

Всё углы да ребра, пики, полукруги.

Рассветёт едва, — и день проходит мимо.

По ночам теснятся люди — друг на друге.

Много воздуха. Но он почти не виден.

В жаркий полдень миражи в глухой пустыне

да синь неба… Вот и всё явленье истин.

Было так в веках. Да будет ли отныне…

Океаны душ зажаты в тесных скалах.

Скалы жмутся к небесам под мерзлым снегом.

Вся история записана в анналах.

Сожжены они пожаром прошлым веком.

А всему виною галлы. Их нашествий

избежать не удалось. И Публий Муций,

адвокат, трибун, не пожалел сестерций

и Annales воссоздал без контрибуций.

В них затмения — и лунные, и Солнца,

и знамения, и сведенья о войнах:

Александр, — сын Филиппа, македонца, —

что взял Персию, был воином не промах…

Впрочем, прошлое кого интересует…

Раздобыть бы для начала пропитанье.

Имя Божие тут поминают всуе.

Слышен шёпот — про восстанье и братанье.

Здесь животные мигрируют стадами.

Всюду кастовость. Всем правят гоминиды.

Их скопления прозвали городами.

Среди них иные очень знамениты.

В основном, своих пещер архитектурой —

из углов и рёбер, шпилей, закруглений.

Здесь расплачиваться принято натурой

за отсутствием сомнений, мыслей, мнений.

Есть отсутствие себя перед рассветом.

Сон — правитель Бытия — спасеньем славен.

Встрепенулся чуть, — и стражник с пистолетом.

Потому совет: не раскрывайте ставен.

И, конечно же, не раскрывайте душу.

Слышал я, опасно это в понедельник.

(Здесь в неделе дней зачем-то семь.) Как грушу,

обнесут. Когда б не Пасха да сочельник…

Да, — любовь, одно из местных наваждений.

Не понять, что это. Только все покорны.

И бордели — это опыт наблюдений —

посещаются охотно и повторно.

Обмен жидкостями вовсе не тлетворен.

Мне сказали, жизнь таится в млечной луже.

Без потомства пусть союз и не бесспорен,

но без пятен на постели только хуже.

А ещё здесь изучают части речи.

Дескать, это отличит от обезьяны.

Отличает. Но не всех и недалече.

Мать-природа так являет нам изъяны.

В целом, мило. Реки, горы и озёра.

Стайки бабочек в лугах. Лесные виды.

И приятен кисло-сладкий вкус бельфлёра…

Но, куда ни глянь, повсюду гоминиды.

Я устал. И что-то нервы… Не в порядке

ход времён. Куда-то ветер гонит лужи

за окном. Сбежать и мне бы, без оглядки.

Но накажут воскрешеньем или хуже.

***

О, эта подлая никчёмность

существования вовне!..

Сиротство — крест… Его исконность

со временем растёт в цене.

Невыразимость восприятий.

Чуть слышный скрип пера в тиши.

И штоф — единственный приятель,

пиши ты вирши, не пиши…

В ночи шуршат бессчётно шины, —

уносят души с шиком вдаль.

Но нет у вечности машины —

той самой, времени, — а жаль…

Отхлынет прочь волна желаний.

И обнажит на миг песок

неясных чувств и ожиданий,

что в нас вселил спесивый Бог.

И лучше выдумать не мог, —

непревзойдённое коварство…

Кто к слогу складывает слог, —

калика, венчанный на царство.

О, зряшность слёзных покаяний!..

Иссяк неведомый родник.

Сиротство — крест… Мерцают грани

безмолвной россыпи над ним.

***

Ноябрь. Туманы. Стонут двери

от сырости в ненастный день.

В метро, как загнанные звери,

теснятся тени. Набекрень

съезжают кепки и умы…

Не зарекайся от сумы.

Не кайся в невозвратном прошлом.

Мечты, мечты! Где ваша сладость…

Лишь детство грезит не о пошлом.

Отчаяние. Ужас. Радость

под небом нынче редкий гость.

Господь, где плеть Твоя и трость…

Отбей корявые коросты.

Освободи невольный мир

от мук греха — они непросты…

Зовёт туман покинуть пир:

и скрип дверей, и гул сердец,

и гвалт — всё стихнет, наконец.

***

Какая дивная культура!

Бетон. Металл. Стекло. Кирпич.

Ле Корбюзье. Архитектура.

Всё прочее, конечно, дичь.

Необъяснимое, но факт, —

куда ни кинься, слышно: «Fuck!..»

Гавк, гавк!.. — петляя меж берёз,

даёт от бомжа дёру пес.

Тяфк, тяфк!.. Родимая ментальность.

Я к вам пишу, чего же боле?

Россия. Мифы и реальность.

И Вася Пупкин на престоле.

Какая дивная фигура.

Прижать в углу. А ты не дура…

И грянул бой, Полтавский бой!

Мне было хорошо с тобой…

Успокоительное средство —

британский кот. Уход за ним

сбивает с ног: впадаешь в детство.

Поэту нужен псевдоним,

чтоб быть неузнанным при встрече.

Грудь колесом. Косые плечи.

На лоб картуз. Очки на нос.

Быть иль не быть, — что за вопрос.

Переложить стихи на ноты.

Сварганить чёрствый бутерброд.

Ни сна. Ни денег. Ни работы.

Зато поэт. Ну, будь, народ!..

***

Дни тяжелы. Желты. Нежданны

в них встречи, лица, голоса.

И Дон Гуан желал ли Анны…

О, Пушкин, где твои глаза!..

Татьяна, русская душою,

на встречу скачет, как газель.

Онегин нос задрал. Не скрою,

что холодна его постель.

Царь Пётр кровавый был рубака.

Рубил мозолистой рукой

без жалости. Была бы плаха.

Пей, Пушкин!.. Рублик за тобой.

Руслан — отчаянный громила.

Горбатый карлик Черномор,

скажи мне, с кем теперь Людмила

выходит за полночь на двор.

О, Пушкин, где твои глаза!..

Где стыд, — ни строчки без изъяна…

А, впрочем, все в России «за».

Целуйся с языком, Татьяна.

***

Брат Пушкин, где твоё корыто…

Налью. Хлебну. Спадёт завеса.

Я антисептиком пропитан,

как будто мумия Рамзеса.

Что день грядущий нам готовит?

Читайте Мориса Дрюона.

Я руки мою, — стёр до крови,

как на галере фараона.

Но не услышите ни стона.

Я нежен с ближними и ласков.

Держава. Скипетр. Корона.

Грудь колесом. На роже — маска.

Отпрянь, старуха фараона!..

Душа ветрам любви открыта.

Брат Пушкин, где фонарь притона?

О, Русь!.. Разбитое корыто.

***

Проспект прохожими запружен.

Люд жмёт на ужин

жерло́м метро. Клокочет мысль, —

мон шер, очнись

от искажённых восприятий!..

Стынь ест глаза…

Онегин, славный мой приятель,

калдыкнем «За…».

***

Жар поражений. Раж победы.

Срывает ветер провода.

Спадает радость. Давят беды.

Ключом бьёт ржавая вода.

А правда ль, что… Не всё равно ль.

Онегин, не гони Татьяну!..

Доверили исполнить роль.

Исполни. Трезвый или спьяну.

Измучен. Чем, не разберу…

Трезвонят гаджеты надсадно.

Господь в заброшенном миру

не объявляется, и ладно.

Пробито дно. Несносный день

закончится ничем, как прежде…

Молиться ли? О чём… И лень.

И веры нет. И нет надежды.

***

До цели — то ль вечность, то ль метр…

Взять старт с места в шляпе из фетра.

К ней шарф и пальто в стиле ретро.

И вот уже — личность и мэтр.

Случаются странные связи.

Из грязи мразь жалуют в князи.

Зараза не липнет к заразе,

а если и липнет, — не сразу…

От гаджетов ломит затылок.

Достал Интернет сонмом ссылок.

Онегин к Татьяне не пылок, —

не любит незрелых кобылок.

Кому бы соврать: всё — понятно…

На Солнце невнятные пятна.

Вино согревает приятно,

когда надерёшься изрядно.

Но как объясниться с прохожим,

на тысячи прочих похожим,

что общность доводит до дрожи.

Онегин не зря осторожен.

Привычные лживые рожи.

Стеной зря ли Кремль огорожен.

В застенки надёжно век брошен.

Не вырваться!.. Крепко стреножен.

***

Изжить ли тайные изъяны…

Умом Россию не понять.

Припомни прелести Татьяны.

О, грёзы, — с нимфой танцевать,

вверяться чарам томной неги…

На кой чёрт сдался ей Онегин,

санкт-петербургский ушлый хлыщ, —

богат наследством, духом нищ,

гуляка праздный, лежебока…

Бродя в тоске среди берёз,

горюй, Танюша, но без слёз, —

моли о знатном муже Бога.

И жди, — найдётся генерал,

коли нам Пушкин не соврал.

***

Машина времени сломалась —

не переносит никуда.

Досада гложет. Эка жалость, —

быть вам соседом, господа!

Наслал же Бог глухую муку…

А так хотелось бы рвануть

в эпоху древнюю. И руку

там протянуть кому-нибудь.

Застать в базарный день Сократа.

И Стагирита повстречать

в саду афинском. Будто брата,

его приветствовать… Как знать,

быть может, золотой Шекспиру

ссудить бы вышло. И стихам

его внимать вживую… (Лиру

я всё же Пушкину отдам!)

Желал бы встречи я с Декартом.

И, если б удостоил Кант

меня беседы, я с азартом

поведал бы ему про квант:

в коллайдере мужи не дремлют, —

ход роют к древним временам.

Бозон открыли. Вскоре Землю,

Бог даст, расколют пополам…

Я б написал письмо Вольтеру.

Иль Жанну д'Арк увлёк в полон.

Дантеса вызвал бы к барьеру, —

в веках неладен будет он!..

И вышел в бой с Наполеоном

в нелёгкий час Бородина.

И, чествуя Багратиона,

испил бы горького вина…

Не мне дарованы победы.

И в паре стоптанных сапог

встречаю у порога беды,

на переломе двух эпох.

В горсти деньков осталась малость,

на ум приходит ерунда…

Машина дивных грёз сломалась —

не переносит никуда!..

***

Раскрыть журнал. Напялить дужки.

Опять грядёт обвал рубля.

Зима. В снегах спит город Пушкин.

И пофиг, кто там у руля.

Умри, поэт, и скажут, — гений…

О, человек, дитя сомнений!..

Мать — глупость, а отец — обман.

Уйми шарманку, графоман.

Крупицы счастья и свободы

в прологе манят героинь.

Герой подсел на гордый сплин

в финале. Зимний вид природы

исполнен радости и сил.

Спи, Пушкин… Ай да сукин сын!

***

Источены чувства напрочь. Чествую утончённость

чего-то, что нимб иль обруч… Гудбай, учёность!..

На стены посмертно лезут немые тени.

Пушкин. Некрасов. Бунин. Маркс. Энгельс. Ленин.

Кувшин возжелал вина. И манит отбитой ручкой.

У Джека болит спина. Случался с залётной сучкой.

Пьянит без вина весна. Её не запостить в сети.

На сердце лежит вина. Безвинным страсть всласть не светит.

Ручьями сойдут снега. Ты сам — ледяная глыба.

Встал месяц — блестит серьга. Бесстрастный отсвет улыбок

скользит по усталым лицам. Галдят в смартфоны

Джульетта, Тибальт, Ромео, март и вороны.

***

Скажи, зачем в вечерней тишине

нисходят тени прошлого ко мне…

Любимец муз, сними венец свой, Пушкин.

Отбрось перо. Хлебни винца из кружки.

Вдруг налетают отзвуки былого,

но в эхе том не разобрать ни слова…

Всему виной янтарная мадера, —

её огонь мог вдохновить Вольтера.

Из сумрака вдруг проступают лица.

Я должен им… И долг мой не простится.

Прощения ли жаждал Шарль Бодлер

в борделе за дешёвым шардоне…

Свершённое в порыве, сгоряча,

истает, что сгоревшая свеча.

Так хворост чувств воспламенял абсент, —

не от него ль сходил с ума Винсент…

Жестока осень — время покаяний,

прощальных встреч, нещадных расставаний.

Изгонит грусть из сердца совиньон:

глоток, и вот ты — Франсуа Вийон…

Наполнена душа немой печалью.

Что было, не было, — сокрыто за поталью…

Свело мерло, коварный дар богов,

во тьму раба пера Эдгара По.

Горят вдали закатные огни.

И у костра сиротства мы одни.

Ужель Рембо о прожитом жалел,

когда вкушал младое божоле…

Растаяли и грёзы, и надежды.

Зима готовит скорбные одежды.

В ненастный день берёт нас в плен глинтвейн.

Своей судьбы не ведал Поль Верлен…

Но сердцу помнится далёкая весна, —

кипела кровь, любовь лишала сна…

И с нимфами делил обед из мидий

с вином из Лидии в изгнании Овидий.

Угаснет вечер. Грянет темнота.

Но немота моих ночей уже не та…

В ней ни грозы, ни спевки птиц весенней, —