Бесплатный фрагмент - Жизнь за ангела

Роман «Жизнь за ангела»

(обновленный) (Альтернативные названия: «Волчонок», «Полукровка», «Между двух огней»)

Предисловие

Действие происходит во время Великой Отечественной войны. Молодой немецкий юноша, имеющий образование журналиста, попадает на Восточный фронт, но все не так просто… Жизнь и судьба спутывает все карты так же, как смешала в его жилах немецкую, польскую и русскую кровь! На войне он, чудом оставшись в живых, раненый попадает в плен к советским войскам, где его вербуют на нашу сторону. Он влюбляется в русскую девушку Катю, а затем погибает в одном из боёв, защищая её. В повести описаны исторические эпизоды Курской битвы, то, что ей предшествовало, и как она начиналась.

Была ли эта история правдой? Не знаю сама, пусть судят читатели, но только уверена, что многие вещи здесь точно не выдуманы. Я как писатель сама хотела бы знать, кто мой герой. Да и могло ли такое случиться? Ненависть — обернуться нежной любовью: сильнее смерти, сильнее страха, сильнее боли. Могло ли быть так, что бывшие когда-то друзья стали врагами, а враги наоборот — верными товарищами и друзьями? Могла ли эта дружба быть сильнее огня, крепче стали? Наверно, всякое случалось и могло бы произойти.

ОСНОВАНО НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ

Автор уверена, что данная история не выдумана! Иначе как объяснить все совпадения и реальных людей, в существовании которых пришлось убедиться? В обновлённой версии установлены реальные имена ещё некоторых героев, а также часть, где служил Иоганн. Все уточнения сделаны при помощи карт таро, поскольку я являюсь ещё и практикующим тарологом. А также исправлены даты и хронология некоторых событий, вплоть до конкретных дат. Больше правды и точных деталей! Роман автобиографичен.

Настоящее имя главного героя романа, Краузе Иоганн Вильгельм, 28 мая 1920 года рождения, он же Кудрин Иван Викторович по советским документам, погиб 8 июля 1943 года в одном из боёв на северном фасе Курской дуги близ н.п Пособоровка.

В настоящее время останки Иоганна покоятся в братском воинском захоронении близ Соборовки, в Троснянском районе Орловской области, с. Бобрик, где захоронены 260 советских воинов, имена 194 из них неизвестны…

Глава 1

Эта история произошла ещё задолго до моего рождения, но события, которые тогда произошли, возможно определили всю мою дальнейшую судьбу, а может, и жизнь…

Жила в Одессе одна семья некого государственного чиновника, дворянского происхождения и весьма состоятельного. Одна из дочерей этого чиновника, Анна, вышла замуж за Яна Новацкого, сына торговца, предпринимателя польского происхождения, который имел сеть магазинов во Одессе и Львове, а также родственников в Польше.

Стали они жить-поживать, заимели свой магазин, обувную лавку, торговали ювелирными изделиями. Детей Новацкие нажили троих — старшую дочь Татьяну, среднюю дочь Марию и младшего сына Анатолия. Татьяне было девятнадцать, Марии семнадцать, а младшему Анатолию четырнадцать, он был младше Марии почти на три года.

Шло время… Только вот началась в России вся эта смута — сначала война, Первая мировая, а потом одна революция, вторая… Все одно к одному, да одна беда за другой!

Но для начала начнём с того, что ювелирную лавку Яна Новацкого ограбили, причём случилось всё это прямо среди белого дня! Когда двое покупателей рассматривали украшения, в лавку неожиданно ворвались двое грабителей и стали требовать отдать им выручку и товар, угрожая оружием.

— Всем стоять! Это ограбление!

— Лавэ*, драгоценности в мешок!

Перепуганные до смерти покупатели застыли на месте, а продавец, побледнев от страха, начал торопливо вынимать выручку из кассы.

Очнувшись от первоначального шока, посетители бросились было бежать, но не тут-то было!

— Стоять! Не рыпаться! — послышался окрик одного из бандитов. — Серьги снимайте, мадам, и все ваши цацки*. Кошелёк не забудьте! Багодарствую…

Второй бандит поторапливал продавца:

— Быстрее, быстрее! Весь наличман* гони! Тебе шо, неясно сказано?

Разбив витрину и собрав все ценности, которые были, двое дерзких налётчиков быстро выбежали из магазина, где на улице их ожидала повозка, и были таковы!

В полицейском участке Яну Новацкому ясно дали понять, что надеяться не на что и преступление вряд ли раскроют. Начальник участка только развёл руками:

— Ничего вам не обещаю! У меня куча дел нераскрытых!

— А мне что прикажете делать? У меня товара украли более чем на четыре тысячи и забрали всю выручку!

— Сейчас банд развелось в Одессе, один Япончик чего стоит. Мы его никак словить с поличным не можем.

— Чёрт знает, что творится в этом городе!

Оставив заявление на столе, раздраженный Новацкий вышел из участка.

Позже драгоценности Яна Новацкого так и не нашли, их очень быстро сбыли, а сами воры уехали на другие гастроли*. Деньги в общак и поминай как звали!

Дома Ян рассказал все жене, которая, как могла, попыталась его успокоить, но явно была огорчена этим известием.

— Ян, дорогой, успокойся!

— Мне придётся прислугу уволить, я не смогу ей платить!

— Наши дети уже почти взрослые, я справлюсь! Не расстраивайся ради бога! — Анна пыталась утешить мужа.

Летним солнечным днём двое сестёр шли по улице Одессы и оживлённо щебетали между собой, обсуждая свои девичьи секреты:

— Ой, Мария! Я, кажется, влюбилась! Тот парень на рынке, ты видела, как он на меня смотрел? — ворковала Татьяна.

— Да, он глаз с тебя не сводил!

— Его Александром зовут, он в лавке пока грузчиком подрабатывает.

— Красавчик, но боюсь только, папенька с маменькой не одобрят эти отношения.

— Он встречу мне завтра назначил. Только ты меня не выдавай!

— Таня! А вдруг он бандит какой?

— Нет, я так не думаю. Этого быть не может!

— Ой, сестрёнка! Откуда ты знаешь?! Заморочит он тебе голову.

— Ты даже маменьке не смей проболтаться! Я тебе всё честно сказала. Отец точно разгневается, страшно подумать. Не знаю, что он сделает, но это точно разобьёт ему сердце. Ты же меня не выдашь?

— Не выдам… Могила! — лукаво улыбнулась младшая из сестёр.

Мария и сама боялась, не хотела скандала, ссоры с сестрой, утратить её доверие. Хоть отец и не был жесток, но достаточно строг, несколько суров, с традиционными устоями, семейными ценностями. То, что дочь связалась с парнем не по статусу могло его очень ранить.

Ян Новацкий действительно был немногословен, не слишком общителен, не любил особо торжества, семейных праздников и предпочитал уединятся по вечерам в своём кабинете проводя время за бухгалтерским учётом или чтением литературы. Литературу предпочитал сложную, с философским уклоном, классическую. Книг в его его кабинете хватало — целая библиотека. Даже чтобы войти в кабинет, требовалось разрешение. Ужинать тоже предпочитал в одиночестве, за исключением завтрака и обеда. Из за этого он мог производить впечатление человека строгого, несколько сурового, немного замкнутого. И всё же он был по своему умён, практичен, умел размышлять. Покой и порядок был одним за его требований. При этом Ян Новацкий очень часто был в делах и разъездах, отсутствовал дома.

Ох уж эта Татьяна! Не всегда изливала душу, имела тайны от родителей, свои чувства прятала где-то глубоко внутри, но с сестрой была откровенна. Вместе с тем Татьяна была энергичной, активной, сильной со стальным внутренним стержнем, достаточно гордой и независимой. В ней уже тогда, несмотря на юность пробивался упрямый, терпеливый, властолюбивый и жёсткий характер, могла пойти и против воли родителей, этакий бунтарь. Но несмотря на такую свою натуру, внутри она была ранимой, чувствительной, романтичной и даже несколько наивной, не всегда способной просчитать последствия своих поступков, способной на авантюры. Светловолосая, голубоглазая, статная — она походила на мать.

Мария же, в отличии от сестры, была более спокойной, мягкой, покладистой и послушной, не смела перечить воле родителей, боялась их огорчить. Вместе с тем она была достаточно бдительна, тревожна и несколько осторожна, застенчива, смелости явно ей не хватало. Ей были присущи ум, рассудительность, способности трезво мыслить, несмотря на свой юный возраст — такая уж точно в авантюры не кинется, не влезет в воду, не зная броду. По внешности Мария больше была похожа на отца — стройная, хрупкая, даже несколько худощавая, ростом немного меньше сестры, с тёмно-русыми волосами и серо-голубыми глазами. Да и характером больше пошла в отца, иногда любила уединиться. Мария умела подстраиваться под любые обстоятельства, плыть по течению, навстречу судьбе — как сложится, как получится. Притом Мария была способна на жертву, ради сестры родных и близких, даже излишне.

Несмотря на различие во внешности и характере, в обеих сёстрах было и нечто общее, что их объединяло — это крепкая дружба, общие секреты и готовность прикрыть поддержать друг друга, как две половинки единого целого, которые мягко, гармонично дополняли друг друга. Мария старалась остепенить непростой характер и нрав Татьяны, старалась удержать от необдуманных шагов и поступков своими мудрыми советами. Татьяна же напротив — предавала сестре уверенности, оптимизма и заставляла проявлять активность.

Ян любил обеих дочерей, но по-своему. Мария всё же была ему ближе, в ней он видел своего единомышленника. Она умела идти на компромисс, не смела его ослушаться, умела поладить с отцом и найти с ним общий язык — папенькина дочка! Татьяна на же наоборот, больше тянулась к матери, а та каждый раз за неё заступалась и во всём потакала ей.

Младший же сын, Анатолий отличался добрым нравом, спокойным характером, остёр на язык, иногда любил пошутить, критичен, на всё смотрел с оптимизмом иногда хулиганил слегка, но в меру! Обе старших сестры его очень любили, иногда подзадоривали. Учился Толя охотно и с большим интересом, был достаточно самостоятельным с ранних лет. Среднего роста, волосы светло-русые, скорее как у Татьяны, глаза светлые, голубые, фигура особой стройностью не отличалась, но был весьма недурён собой. Толя умел ладить со всеми, и со всеми находил общий язык.

Умом Анатолий пошёл в отца, такой же степенный и рассудительный. Мама его больше строжила, а вот с отцом был весьма откровенным, всегда обращался к нему за советом. Как и Мария всё тщательно взвешивал, анализировал, прежде чем что-то сделать. Если и возникали какие-то споры в семье, именно Толя старался всех помирить.

Зайдя в дом, девушки застали родителей за столом, и те были явно чем-то расстроены.

— Мама, что случилось? — спросила Мария.

— Нас только что ограбили. Отец был в полицейском участке.

— Как ограбили? — Татьяна встревожилась.

— Ювелирный салон. Похоже, нам придётся закрываться, и если так дальше дело пойдёт, придётся уволить прислугу и нашу горничную.

— Тётю Софу?

— Но как же так?! — возмутилась Татьяна.

— Мы не сможем больше ей платить, я почти разорён. Вынесли все драгоценности. Есть ещё кое-что, но боюсь, что этого мало, чтобы сохранить наш бизнес, — ответил Ян.

— Но мы можем оформить кредит в банке, — сказала Анна.

— Под какие проценты? Эти банки грабят не хуже бандитов… — возразил ей Ян.

* Наличман — наличные (жаргон), лавэ — деньги (жаргон) цацки — украшения, драгоценности (жаргон) гастроли* — выезд воров на дело в другой город.

Глава 2

Прошло ещё какое-то время. Ян Новацкий был явно не в настроении, одетый в домашний халат, он вышел из гостиной и подозвал к себе старшую дочь.

— Татьяна, подойди ко мне!

— Да, папенька.

— Что за парень, с которым ты встречаешься? Слухи до меня дошли, что вас видели вместе.

— Это Мария сказала?

— Об этом уже вся Одесса знает! Одни бандиты сейчас кругом. Шоб я не видел тебя с этим голодранцем! — он ударил кулаком по столу.

Но Татьяна всё равно продолжала встречаться со своим парнем, хотя до вечера старалась не задерживаться и вовремя возвращаться домой. Однажды Александр позвал её на пляж, в уединённое место, там всё и случилось, Татьяна и сама не заметила, как поддалась соблазну — но было поздно! Думала: «Ладно, с одного раза ничего и не будет». Нервная, взбудораженная, в растрёпанных чувствах она вернулась домой. Мария почувствовала неладное, что сестра что-то скрывает, недоговаривает, но что случилось, выпытать ей не удалось. Только ни в этот раз! На какое-то время Татьяна вдруг притихла, стала менее разговорчивой скрытной, в глазах появилась задумчивость, отстранённость, будто витала где-то далеко в облаках. Странно всё это было, видеть её такой.

Прошло ещё немного времени, и Татьяна почувствовала неладное, по утрам её стало тошнить, кружилась голова, от чего она едва не упала в обморок. За обедом девушка вдруг внезапно вышла из-за стола и побежала в уборную, Мария кинулась следом за ней.

— Что с тобой?

— Нехорошо мне. Пирожок съела, он, наверное, несвежий.

— Таня… Ты случайно не…? У тебя ничего с этим парнем не было?

— Нет.

— Правда?

— Нет, у меня ничего не было. Ой, папенька меня убьёт, если узнает. Ты же не скажешь?

Мария стояла в растерянности, не зная даже, что и сказать, она лишь вздохнула и покачала головой…

— Я же тебе говорила, что до добра это не доведёт. И что теперь делать?

— Не знаю, не знаю!

Татьяна и сама понимала, что долго скрывать беременность у неё не получится, рано или поздно родители об этом узнают. Матушки девушка особо не боялась, но отец был довольно серьёзным и строгим, он точно не выдержал бы такого позора и выгнал бы её из дому. Недолго думая, девушка вскоре рассказала обо всём своему парню. Посоветовавшись со своими родителями, Александр решил, что Татьяна будет жить у него и его родителей, пока он не заработает денег и не снимет жилье, другого выхода не было! Да и маменька как-никак с ребёнком поможет.

В октябре 17-го года грянула ещё одна революция, свергнув Временное правительство в Санкт-Петербурге, власть захватили большевики. Остановка была крайне напряжённая, в Одессе то и дело вспыхивали бунты и беспорядки, всё скатилось в какой-то хаос. Ян даже газеты уже читать не хотел, новости явно его расстраивали. Россия вышла из войны, все усилия жертвы были напрасны. Германия проиграла, был заключён договор, но Российской Империи в победителях не было.

Беда не приходит одна! Рано утром Новацкий, зайдя в столовую, внезапно обнаружил на столе записку от старшей дочери: «Не ищите меня, я ушла из дому, больше не вернусь. Простите меня, если сможете. Ваша дочь Татьяна».

Ян Новацкий был в бешенстве, рвал и метал! Обида, негодование, злость — он даже таким никогда и не был! Это надо было постараться, чтобы так вывести его из себя. Со всей силы он швырнул стакан на пол, от чего тот разлетелся вдребезги, наделав немало шума.

— Мерзавка! Как она могла?! — разгневанный голос разносился по всему дому. На крик выбежала испуганная Анна. Она ещё дремала в своей постели, когда услышала звон бьющегося стакана, и спешно накинув халат, поспешила в гостиную.

— Ян, что случилось?

— Наша дочь сбежала из дому с этим голодранцем, у которого даже штанов приличных нету! Вот, записка — читай!

— Как сбежала? Этого не может быть! Господи! — она всплеснула руками.

— Кохает она его! Бессовестна дивчина! Если я её сшукаю, не знаю, что с ней сделаю! Выпорю!

— Ян, ради бога!

Услышав в шум, в гостиную выбежали Мария и младший сын Анатолий двенадцати лет.

— Мама, что случилось? — спросила Мария.

— Сестра твоя, Татьяна, сбежала с этим парнем, Александром, — ответила мать.

— Ну и пусть катится к своему оборванцу! Шоб ноги её в доме моем больше не было! — сказал отец.

Когда вспышка гнева улеглась, Ян Новацкий без сил опустился на стул в гостиной, взялся за голову, долго молчал, замкнулся в себе. Спустя какое-то время он закрылся в своём кабинете и никого не пускал, даже есть отказался. Где это видано, чтобы его дочь связалась с каким-то простолюдином, который по его меркам не имел ничего, кроме драных штанов! Да и родители этого парня не имели абсолютно никакого статуса или каких-либо связей. Кроме того, дочь просто его опозорила! Что он скажет своим родственникам, знакомым, да ещё разлетится эта новость по всему городу. А репутацией Ян Новацкий весьма дорожил, поскольку имел дело со многими высокопоставленными чиновниками. Смириться с поступком Татьяны Новацкий долго никак мог, но спустя какое-то время боль немного его приутихла.

Отцу этого было не понять, чем же этот голодранец прельстил Татьяну? А прельстить было чем! Сашка Алфёров был чуть выше среднего роста, темноволосый, со светлыми серо-голубыми глазами и весьма недурной внешности. Несмотря на свой юный возраст, он не был сильно избалован и привык всего добиваться сам, был довольно самостоятельным и уже старался сам зарабатывать лет с четырнадцати. В свободное время разгружал товар на Привозе, носил мешки и разные ящики. Иногда, когда была возможность, работал и в порту, а там и платили побольше. В порту также работал отец Александра, Алексей, он туда его и пристроил. При этом и нрав у Сашки был лёгкий, умел пошутить, чем и очаровал немного наивную, романтичную девушку. Однако, как выяснится потом, и целей своих он умел добиваться! Где надо, он мог быть и жёстким, и принципиальным.

Встретили родители Александра Татьяну довольно приветливо, отнеслись к ней должным образом. Конечно, упрекали сына за столь легкомысленный поступок, но делать было нечего, и вскоре они с этим смирились. Мать и отец как могли помогали своим детям, а Татьяна в дальнейшем поладила со свекровью и относилась к ней как ко второй своей матери.

Позднее Анна нашла свою дочь, попыталась её уговорить вернуться, но всё было тщетно. Татьяна и сама думала, что сей проступок батенька ей не простит. Да и куда ей с ребёнком деваться? Однако связь всё равно старалась поддерживать. Да и отец уже смирился, пусть живёт как хочет, у неё своя жизнь.

Всё больше Новацкий убеждался, что дальше оставаться в этой стране ему нельзя. Зимой советская власть докатилась и до Одессы, начали организовываться народные комиссариаты и прочее. Народ разделился на два враждебных лагеря, кто-то поддерживал большевиков, а кто-то не принимал их категорически, надеясь на восстановление Российской Империи. В стране назревала гражданская война.

— Ничего хорошего не будет! В стране бардак! Я понятия не имею, что нам ждать от этих большевиков, — говорил Ян Новацкий.

Вскоре в мае 1918г, большевики явились в дом Новацких, описали и конфисковали большую часть их имущества. Зашли трое, показали корочки, удостоверения:

— Народный Военный Комиссариат. Господин Новацкий, поскольку вы являетесь владельцем торговой лавки, вы обязаны платить налоги и отдать все излишки.

— Как так? Это частная собственность, вы не имеете права!

— Имеем! О частной собственности можете забыть, всё в пользу государства. Часть вашего имущества будет изъято под опись, в пользу советской власти. Средства нужны для формирования резервов продовольствия, а также на нужды Красной Армии.

— Нет! — Новацкий опешил. — Как так?

— Такое время сейчас — это необходимость, вы должны понимать.

Комиссары были неумолимы и безжалостны — это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения после которой Навацкие приняли решение уехать. Новацкому ничего не оставалось, как продать свой дом, остатки своего имущества и уехать в Польшу, начав всё с нуля. Дом продали почти за бесценок, лишь бы поскорее ухать, при этом старались взять с собой все самое ценное, в том числе и книги, отправив их товарным вагоном. Но все с собой не увезёшь! Многое пришлось оставить, старую мебель, домашнюю утварь.

В тот день, когда родители уезжали, в сентябре 1918-го года, Татьяна всё же пришла их проводить, чтобы встретиться с матерью, сестрой и братом. Анна уже садилась в поезд, когда её окликнули, и она увидела дочь на перроне вокзала. Обе были в слезах, обнимали друг друга. Мария тоже плакала и горячо обнимала сестру. Новацкий же демонстративно отнёсся к дочери весьма прохладно. Долго Татьяна махала вслед уходящему поезду, не зная, увидит ли она родителей и сестру с братом когда либо ещё.

Александр же, который был из простой рабочей семьи, вместе с отцом встал на сторону новой власти и всячески её поддерживал, считая, что капитализм — это пережиток прошлого. Позднее он подался в ряды Красной Армии. У них с Татьяной родился сын, которого назвали Сергей. В России у Анны остался брат, который воевал на стороне Деникина, пытался эмигрировать за границу, предположительно во Францию, Германию или Швейцарию, но погиб.

Глава 3

Из огня да в полымя. На новом месте приходилось начинать всё с нуля. Уехав из России семья попала в непривычную для себя обстановку. Не успели обосноваться на новом месте, как началось познанское восстание в декабре 1918-го года. Территории были спорными, хотя тогда ещё Позен, принадлежавший восточной Пруссии (Германии) был формально немецким, там проживало больше этнических поляков. Общая ситуация, атмосфера была сложная, отношения немцев и поляков были весьма напряжённые. 3—5 декабря 18-го года на сессии представители Сейма высказались за объединение с Польшей. Немцы устраивали демонстрации, протесты и требовали сохранение провинции в составе Германии, то и дело возникали стычки конфликты и драки между немцами и поляками. 27 декабря немцы снова устроили демонстрации, после чего начались вооружённые столкновения, повсюду творились хаос и беспорядки. Ян уже едва не пожалел что уехал, сидели тихо и не высовывались. Только бы не попасть в передрягу. Благо жили не в центре, а на окраине города, где было спокойнее. К 30 декабря польские повстанцы овладели почти всей Познанью, гарнизон Цитадели сдался 6 января и 8 января 1919 года Познань была официально объявлена территорией Польши.

Судьба словно продолжала испытывать семью на прочность. Однако родственники Яна помогали и поддерживали как могли. Помогли купить дом, который надо было ещё и обустроить, помочь начать своё дело.

Шёл глобальный передел мира, только закончилась Первая мировая, поэтому полыхало везде, во всей Европе и Азии, не было ни одного спокойного места, кроме Соединённых Штатов! Изначально эмигрировать из России Анна никак не хотела, а тем более оставлять свою дочь, у которой должен был родиться ребёнок, но Ян её уговорил.

Встретили родственники мужа Анну весьма приветливо.

— Знакомьтесь! Это моя жена — Анна, дочь Мария, сын Анатолий. Анна — это моя тётя, Зося, брат Михал. Лех — муж сестры, сестра Ева… — представил Новацкий.

— Проше пани! Мы очень вам рады. Проходите, пожалуйста, не стесняйтесь, — приветливо ответила тётя Зося.

— Простите, Анна ещё плохо разумеет польский, — объяснялся Ян.

— Ничего, мы ей поможем. Правда, Михал? — поддержала Ева.

— Конечно, можете на нас положиться, — ответил ей Михал.

Ян взял кредит, занял денег у родственников, закупил товар и открыл в городе обувную лавку. Торговому делу стал обучать Марию и оставлял её за прилавком каждый раз, когда уезжал за товаром.

Мария быстро повзрослела, расцвела и превратилась в прекрасную девушку. По выходным она также часто, охотно, помогала отцу, торговала в обувной лавке. Имея приличное образование, Мария немного знала немецкий, польский язык и французский. Уже через несколько месяцев, после приезда в Германию, она вполне освоилась, а весной в конце апреля 1919 года её ждала судьбоносная встреча.

Однажды в магазин заглянул молодой человек, наполовину немец, наполовину поляк. Оказалось, что у него развалились ботинки, лопнула подошва и пришлось срочно искать новые. Делать было нечего, и он зашёл в ближайшую обувную лавку, где и увидел Марию. Звали его Вильгельм Краузе, проживал он в Германии в Штеттине, в Польшу приехал к родственникам, заодно по каким-то делам — это и был мой отец.

— Здравствуйте, пани! — сказал он приветливо.

— Здравствуйте, пан! Что желаете?

— Мне обувь нужна, мои туфли совсем сносились, подошва оторвалась.

— Постараюсь вам помочь, — улыбнулась Мария. — Какой у вас размер? Как вам вот эти?

— Спасибо. Мне нравится! Пожалуй, я их примерю, они мне подходят. Сколько стоят?

— 2 марки, можно и злотыми.

— Беру! Пани, вы такая красивая! Как вас зовут? — он смотрел на неё смущённо.

— Мария.

— Мария? У вас красивое имя! Вилли, точнее Вильгельм.

— Очень приятно. — Мария насторожилась.

— Вы немец?

Эта встреча была для неё неожиданной.

— Да, я из Штеттина.

Но ответить грубо покупателю она не могла. Девушка растерялась.

— Вы хорошо говорите на польском.

— Спасибо! У меня мама полька, мы живём в Германии. Я часто здесь бываю у родственников. Вы, наверное, здесь недавно? Я раньше вас не видел.

— Мы приехали из России. Вы, наверное, знаете, что там происходит.

— Конечно, мне очень жаль. Там власть захватили большевики.

Слово за слово, разговорились.

— Мария, вы свободны? Я имею в виду не замужем?

— Нет.

— Тогда встретимся вечером? Вы согласны?

— О нет!

— Почему?

Мелькнула мысль: «Только немца ещё не хватало! Что скажет отец?»

— Я не смогу, я занята…

— Хорошо, я зайду в другой раз!

Он взял чек, ботинки и ушёл. Девушка в голубом платье не выходила у него из головы. Вильгельм старался уснуть, но не мог — настолько сильно был взбудоражен! Да и Мария тоже была взволнована. Молодой человек ей понравился, но сказать никому об этом она не могла. Была бы Татьяна, можно бы было с ней поделиться. Но Татьяны не было рядом, и Мария испытала невыносимую тоску. Мысли о Вилли также навязчиво лезли ей в голову: «А вдруг он обиделся? Вдруг не придёт? А если придёт, что я ему скажу? Что скажет отец, если узнает?» И эти если, если…

На следующий день, Вильгельм зашёл снова.

— Здравствуйте пани!

— Здравствуйте…

— Я же обещал к вам зайти. Ботинки мне нравятся, очень удобны! — Он рассмеялся.

— Хорошо… Я рада, что обувь вам пошла. — И в мыслях: «Вот привязался. Какой настырный! Пожалуй мне от него не избавиться».

Тут в магазин зашли покупатели, девушка отвлеклась, но тот всё стоял и смотрел на неё в упор. Как только посетители уходили, он снова начинал с ней беседы. Марии досаждало его упрямство.

— Можно я вечером вас провожу?

— Нет!

— Вы мне нравитесь! Я и спать по ночам не могу. Я вас украду!

— Вы сума сошли! Отстаньте от меня!

Парень был очень настойчив, приходил и приходил каждый день. Наконец через неделю Мария сдалась.

— Хорошо, проходи, если хочешь…

Вильгельм конечно обрадовался — наконец-то! Вскоре между ними вспыхнул бурный роман. Немецкий Марии особенно по началу явно хромал, но общий язык с Вильгельмом они находили, изъясняясь как могли, переходя с одного на другой, иногда жестами. Без курьёзов тоже не обходилось.

Однажды Мария зашла домой и внезапно объявила.

— У нас гость. Папа, мама… Я хочу вас с ним познакомить…

— С кем? — мама насторожилась?

— С одним парнем.

Оба родителя переглянулись, Ян стоял в недоумении. Что ещё за сюрприз приготовила дочь? Жених? Он явно не был к этому готов.

— Хорошо, — сказал отец, — пусть заходит.

— Я его позову. — Мария открыла дверь, — Вилли, заходи…

Парень зашёл в дом, переступил порог.

— Мама… папа… — это Вильгельм, он приехал сюда из Штеттина.

Встреча явно была неожиданной, как гром среди ясного неба. Немца в дом привела! Яна аж передёрнуло, похолодело внутри, но виду старался не подать и сохранять спокойствие. Лицо парня показалось Новацкому знакомым. Где-то он его уже видел? В магазине! Дочери в тот день не было и он сам стоял за прилавком. В это время зашёл посетитель, но вёл себя как-то странно, примерять что-либо отказывался, а потом ушёл. «Пан, вам что-то нужно?» — спросил Новацкий, но тот лишь мотнул головой и вышел.

Возникла напряжённая пауза, некоторая минута молчания.

— Зачем пришёл? — Ян задал вопрос.

— Я хотел познакомиться с вами, мне нравится ваша дочь. У меня серьёзные намерения.

— Серьёзные намерения? — он нахмурился, покачал головой.

— Да. Я хотел бы жениться на вашей дочери.

— Жениться? Свою дочь я вам не отдам!

— Папа… — Мария была ошарашена.

Вильгельм стоял опечаленный и растерянный. Встреча не задалась! Его не приняли с распростёртыми объятьями. С другой стороны и неожиданностью для него это не было.

Когда молодой человек ушёл Ян какое-то время молчал, нахмурив брови. Отойдя от шока, сев за стол, он наконец произнёс:

— Мария, ты кого в дом привела? Врага? Ты немца в дом привела! Или не знаешь, какие у нас отношения с ними?

— Знаю. — вздохнула Мария. Папа, он меня любит, я ему нравлюсь.

— Меня это мало волнует. Совсем с ума сошла… Мало мне одного зятя, что Татьяна нашла — проходимца, так ещё и ты, туда же! — он взялся за голову. Анна, ну что это такое? Никакого покоя нам нет.

— Ян… успокойся, она не хотела. Ну нет ума ещё у неё.

На следующий раз парень не пришёл. Не смея перечить отцу, Мария пыталась забыть Вильгельма, но не могла. Она всё время думала о нём, её охватывала грусть и тоска. Почему же судьба к ней так несправедлива? Не смотря на всё это младший брат Анатолий пытался как мог утешить её и ободрить.

— Маш, ты чего такая грустная? Ну не переживай ты из-за этого, не надо. Найдёшь ещё себе жениха, мало их что ли? Давай в карты сыграем, на дурака? Или в шашки? Давно не играли.

— Хорошо, — Мария потрепала брата по голове, — неси!

А Вильгельм явно расстроенный таким категоричным отказом снова уехал в Германию. Какое-то время он тоже пытался забыть Марию, но так и не смог. Не выдержав, недели через две он приехал снова: «Да плевать мне на то, что скажет её отец! Если с первого раза не вышло, может попробовать ещё раз с ним поговорить? Вдруг все таки поймёт?». Недолго думая он снова направился в тот магазин, где работала Мария.

— Вилли! — Мария обрадовалась, увидев его после длительного отсутствия. — Я думала ты уже не придёшь.

— Я хочу ещё раз поговорить с твоим отцом.

— Мне жаль, я думаю он не согласится. Бесполезно…

— Я не могу без тебя, я хочу тебя видеть. Я хочу, чтобы мы поженились. Я работаю, у меня своё дело. Мой отец умер, но наследство у меня осталось. У меня даже есть свой дом!

— Мой отец сейчас уехал за товаром в Варшаву, но завтра должен приехать.

— Я обязательно с ним поговорю. Я же тебе говорил, что у меня здесь родственники: тётя живёт, брат есть, сестра. Немец я по отцу, а мама у меня полька.

— Я наю.

— Я завтра приду.

— Хорошо.

На следующий день парень пришёл снова. Ян Новацкий как раз приехал с товаром, надо было его занести в магазин, разложить на места, поставить цены. Увидев Вильгельма он опешил.

— Опять пришёл! — руками всплеснул — Чего надо? Я же сказал, что на встречи с моей дочерью я согласия не давал.

— Пан Новацкий, я люблю вашу дочь и прошу у вас руки вашей дочери. У меня есть дом, есть своё дело, мне досталось наследство от отца. Я смогу её обеспечить! Я умею работать!

Отец слушал его с явным скепсисом и недоверием, а потом произнёс:

— Я же сказал! Я вам дочь не отдам.

— У меня мама полька, у меня здесь родственники. Разрешите! Обещаю, я никогда не обижу Марию! Я всё для неё сделаю!

— Я подумаю. — Ян Новацкий наконец сдался и немного смягчил свой тон.

Хоть недоволен он был выбором своей дочери, но всё же вынужден был смириться и отпустить в чужую страну.

Молодые поженились, уехали в Германию и там обосновались. Вильгельм познакомил Марию со своей мамой. Вскоре, 28 мая 1920 года, у них родился мальчик — так появился я. Отец назвал меня Иоганн Вильгельм, в честь моего деда, а мама называла меня чаще всего Иваном или Иванко, так ей было привычнее.

В августе того же года большевики едва не взяли Варшаву, но потерпели поражение. Новацкий конечно же сильно переживал по этому поводу: «Ещё не хватало, чтобы они и здесь свою власть устанавливали!»

Глава 4

Родители очень меня любили и баловали как могли. Отец постоянно покупал и дарил мне игрушки, таскал на руках, а мама пела мне колыбельные на русском языке, поскольку колыбельных на немецком она просто не знала! Часто в доме говорили на немецком и на польском, иногда на русском так что я сразу схватывал три языка.

— Папа, папа! Какие у меня солдатики! Я крепость построил, она настоящая! Смотри! — радости моей и восторгу не было предела.

— Ух! В самом деле! Иди ко мне! Сейчас будем её штурмовать… Возьмём крепость в бою и пойдём спать!

— Хорошо!

— Спать пора! — возмущалась мама.

— Мы ещё немножко! — отвечал ей отец.

Ёлку на Рождество мы украшали все вместе, сами делали игрушки, бумажные фонарики, гирлянды, вешали пряники и печенье, разноцветные шары, солдатики. А знаете ли вы, что традиция украшать ёлку на Рождество зародилась именно в Германии? Как я был счастлив, когда отец подарил мне деревянного коня-качалку! Этот конь долгое время был моей любимой игрушкой, и я с него почти не слезал! Любил я в детстве и сладости. Ребёнком я был не всегда послушным, но очень активным и любознательным, любил книжки и сказки. Спать меня уложить было очень сложно, засыпал поздно, а с трёх лет днём я не спал. Темноты я боялся, был очень пугливым, ранимым и впечатлительным. Любил я и кривляться, часто был дразнилкой, задирой, за что от ребят мне потом прилетало. В дальнейшем эти качества превратились в тонкий юмор, способность к критике и самоиронии.

Было всё хорошо, но когда мне исполнилось почти пять лет, отца не стало. В начале в семейных отношениях появилась лёгкая трещина. Отец обычно спокойный, вдруг начал срываться, что-то пытался скрыть, замыкался в себе, стал менее открытым, что-то недоговаривал. Мама не могла понять причину такого его поведения, когда пыталась расспросить, он отмахивался, уходил от ответа. У отца появились проблемы с партнёром по бизнесу, но он пытался это скрывать, чтобы не огорчать маму, не втягивать её в данный конфликт и не волновать лишний раз. По сути партнёр моего отца, которому он доверял, его подставил, обманул, а когда обман раскрылся, отец хотел обратится в суд, к юристам, чтобы забрать своё и добиться справедливости. Для отца это было предательство, удар в спину и огромное потрясение. Об этом я уже узнал в более взрослом возрасте. В скором времени отца нашли убитым, при весьма загадочных обстоятельствах.

Мама ждала его вечером, а он не вернулся, пришлось заявить в полицию, и тело искали несколько дней. Вечером в дверь нашего дома постучали.

— Фрау Мария?

— Да.

— Мы по поводу вашего мужа, он пропал неделю назад. Нашли его тело, вы должны проехать в участок на опознание.

Услышав подобное известие, моя мать была в растерянности, непонимании, не могла поверить, но пыталась с собой совладать. Оставив сына на попечение свекрови, матери своего своего мужа, фрау Зосе, она поехала в полицейский участок. Увидев тело, Мария едва не упала в обморок, еле успели её подхватить.

— Вы опознали тело? Это ваш муж? — спросил следователь.

— Да, — она произнесла еле слышно, — это он…

— Мы нашли его за городом, у водоёма, с ножевым ранением в сердце. Фрау Мария, у вашего мужа были враги?

— Нет, я ничего об этом не знаю. Он был хорошим человеком и ничем противозаконным не занимался. Я не знаю, кто мог его убить.

— Насколько я знаю, у него своё дело? Стоит проверить партнёров по бизнесу, возможно, они что-то не поделили. Во всяком случае, мы постараемся раскрыть это дело и сделаем всё возможное.

— Я надеюсь.

Я тогда ещё в полной мере не мог осознать того, что случилось, спрашивал маму: «Где папа?» — она плакала, обнимала меня и говорила, что больше он не придёт. Возбудили уголовное дело, но убийц так и не нашли, прямых доказательств не было.

Моя бабушка по отцу, очень тяжело пережила потерю сына, поскольку потеряла мужа, во время эпидемии гриппа, который прозвали «испанкой», из-за чего здоровье её сильно подорвалось и долго после этого она не прожила, заболела и умерла.

Вскоре к нам часто стал заходить один полицейский, помощник следователя Рихард Шнайдер, он настойчиво ухаживал за мамой, дарил цветы, и она сдалась. Поначалу, Рихард как мог помогал моей маме и заботился он ней.

Партнёром моего отца был некий предприниматель, Гюнтер Роммель. Вместе с моим отцом на двоих они имели сеть ресторанов, булочных — кондитерских и хлебопекарен. После смерти отца, Рихард помог Марии тем, что ей удалось забрать одну из миникондитерских и хлебопекарен себе, чтобы иметь доход и прокормить сына. Дело уладили без суда и тот отдал всё добровольно.

Мне непривычно было видеть в доме чужого мужчину, у меня к нему вспыхнула какая-то ненависть, и я категорически отказывался его принимать. Иногда я подбегал к нему и начинал колотить его кулаками с криками: «Отстань! Не трогай её! Это моя мама!» — на что Рихард отмахивался от меня, как от назойливой мухи, давал шлепков, запирал меня в комнате или ставил в угол. Мама пыталась меня защитить, но это ей не всегда удавалось: «Рихард, не тронь его, он же ещё ребёнок!» — говорила она. Какое-то время отчим терпел мои выходки, но в конце концов не выдержал, и чаша его терпения переполнилась: «Ребёнок?! Ему почти уже шесть лет! Он должен понимать. Увози его к своей матери, пусть с ним нянчится, а мне надоело!»

Как ни старался отчим, но заменить мне отца он так и не смог. Я ещё не догадывался, что мама ждёт от него ребёнка и у меня будет сестра. Чтобы не доставлять им лишних хлопот, меня решили отправить на время к бабушке, в Польшу.

Глава 5

Познань, где жили бабушка и дедушка, был небольшим польским городком, но и не таким уж маленьким! В центре была довольно большая площадь, мощёные узкие улочки и даже многоэтажные здания до трёх — четырёх этажей. Также в центре был большой рынок, ярмарки, где можно было купить все что угодно, и костёл с высокими остроконечными шпилями, упиравшимися в голубое бездонное небо. Впрочем, по архитектуре Польша не очень сильно отличалась от Германии, как любой европейских город. Большую часть 19-го века город был столицей Великого княжества Познаньского, которое входило в состав Пруссии (Германии).

В 1919 году, в январе, когда Познань вернулась в состав Польши, численность немцев резко начала сокращаться. Издавна в Познани жили бок о бок поляки и немцы. Поляки говорили преимущественно на польском языке, но и немецкий язык многие знали, были двуязычными. Немало было и смешанных браков между поляками и немцами, чаще немцы женились на польках. С моими родителями был как раз тот самый случай, хотя отношения между немцами и поляками были весьма напряжённые. Поскольку Вильгельм сам был полукровкой, немецко-польских кровей, то к Марии относился лояльно. Польша не раз терпела передел, поэтому всё было весьма запутанно и сплетено в один тугой узел. Каких только кровей во мне намешано не было: немецкие, польские и, конечно же русские!

В 1922 году был основан СССР, и наконец наступил долгожданный мир, гражданская война в России тоже закончилась. Россия могла бы быть среди победителей, но её там не оказалось. Германия же так или иначе явилась проигравшей стороной, подписав позорный Версальский договор, лишилась части своих территорий, вынуждена была выплачивать огромные репарации, а также ей запрещалось иметь свою армию. Население некогда сытой и благополучной страны стремительно нищало, выросла безработица, многих людей одолевала депрессия. Так продолжалось вплоть до 30-х годов.

Но вернёмся к основной истории, её главным героям… Меня оставили у бабушки с дедушкой, и они занялись моим воспитанием. Поначалу они даже не знали совсем, как со мной разговаривать. Если польский язык бабушка ещё освоила, то немецкий знала плохо, поэтому с бабушкой и дедом я общался исключительно на польском и русском языке. Мы не очень понимали друг друга, особенно первое время, хотя некоторые слова и фразы я знал от мамы. Также в первое время я смешивал все три языка и получался «языковой винегрет». Выглядело это смешно и забавно, но меня поправляли, старались чаще со мной разговаривать, читали книжки, показывали картинки. Уже через 3 месяца я правильно строил простые фразы и предложения, через 4 месяца хорошо понимал на бытовом уровне, а через 6 месяцев русский и польский был для меня как родной. Может быть были ошибки, но незначительные. По азбуке выучил алфавит, русский и польский, начал читать по слогам сначала слова, а потом предложения, как любой шестилетний ребёнок. Много со мной занимался и мой дядя, мамин брат. В то время Анатолий ещё жил с родителями и своей семьи у него не было, ему было 22—23 года. Дядя часто со мной играл, читал книжки, рассказывал сказки — это тоже мне помогло освоить польский и русский язык.

Дед мой потихоньку занимался торговлей, ездил за товаром в Краков, Варшаву и продавал товары на местном рынке. Когда дед уезжал, я ждал его с нетерпением, предвкушая с огромным любопытством, какие гостинцы он мне привезёт. Едва завидев деда, я бежал навстречу и кидался ему на шею.

— Дидку приехал! Деда!

— А-а-а! Иванко! Ах ты неслушный! Как себя вёл? Хорошо? Сейчас я бабушку спрошу. Анна, как себя вёл Иванко? Не проказничал?

— Нет, слушался меня, — отвечала бабушка.

— Тогда бери сладости! — говорил дед. — Да ты не всё сразу, а то зубы испортишь! Много сладостей нельзя!

К обеду помощница наша Францишка накрывала на стол, и мы садились все вместе.

— Ян, как съездил в Варшаву? Что привёз? — спросила бабушка Анна.

— Обувь привёз, одежду, продуктов. Потом разберём всё, посмотрим. Завтра в магазине весь товар разложим.

— Иван, почему суп не ешь? — бабушка Анна обратилась ко мне.

— Не хочу, — ковырял я ложкой в тарелке. — Картошку хочу!

— Надо суп есть! — бабушка пыталась настоять на своём.

— Ich werde nicht! Не буду! Там лук! Бя-я-я… — я состроил гримасу.

— Ешь… — сказал Анатолий, — он полезный.

— Нет!

— Если съешь суп, получишь конфеты. В футбол сыграем…

К каким только хитростям не прибегали, но лук я категорически не любил, и всячески выковыривал его из супа и любых блюд, откладывая на край тарелки. В конце концов мне положили картошки с мясом. В еде я был привередливым, и если что-то не хотел, заставить меня это съесть было невозможно.

— Разбаловали мы его! — сокрушалась бабка.

— Пусть ест, что ему хочется. Он мой внук единственный пока, и буду его баловать! — дед потрепал меня по голове.

— Скоро ещё один внук у нас появится. Мария вот-вот родит. Сказала, потом заберёт Иванко к себе, но не скоро, а пока у нас будет. У нас ещё в Союзе есть внук. Как я хотела бы его увидеть! Как там Татьяна? Много писем ей писала, а от неё ни одного письма!

— Не говори мне о ней ничего! Осталась там вместе со своим голодранцем, пусть живёт! Достали меня эти большевики… — ворчал недовольный дед.

— Ян, она твоя дочь!

— Знать о ней ничего не хочу! Пусть живёт со своим большевиком, коммунистом!

— Дидку, а кто такие большевики? Почему ты их ругаешь? Они плохие?

— Ешь, Иванко! Всё тебе надо знать! Потом расскажу. Хуже бандитов, все отняли, ограбили! Из-за них из Одессы уехали, из России.

Наевшись, я выпил чай, схватил кусок пирога и выбежал на улицу во двор.

Большевиков дед, конечно же, не любил и был к ним настроен весьма враждебно по вполне понятным причинам. Ту же неприязнь к большевикам он внушал и мне. Не ко всем немцам дед был настроен дружественно из-за их пренебрежительного отношения к полякам, как к людям второго сорта, но коммунистов считал даже большим злом. Бабушка часто вспоминала свою старшую дочь Татьяну, которая осталась в России, и очень переживала, что не было ответа на её письма, хотя какое-то время она их получала.

Укладывая меня спать, бабушка, также, как и мама, рассказывала сказки, читала книги, пела мне песни, гладила по голове. В доме было очень много книг, русской классики, поэтому Пушкина я особенно любил и в 7 лет уже сам читал книги на русском и польском. Поскольку ребёнком я был активным и непоседливым, чтобы хоть как-то привить мне дисциплину, дед купил мне аккордеон и нанял преподавателя по музыке. К удивлению, занимался я с удовольствием. В школу я также пошёл в Польше, в 7 лет, и закончил там первый класс.

В Познани у меня также были друзья, с которыми я общался, играл и бегал по улице, во дворе до позднего вечера. В польской школе я подружился с Ежи, Стефаном, Анджеем, Вацлавом и Яриком. Мы часто делились на команды и играли либо в футбол, гоняли мяч, либо воевали друг с другом и играли в войнушку. Сценарии были разные, то советы против буржуев, то немцы против поляков. За советы (большевиков) или за немцев играть не хотел никто и эта роль чаще всего доставалась мне. Если роль большевиков и красных доставалась по жребию, то роль немца мне доставалась почти всегда. Я часто пытался спорить, противился.

— Почему я?

— У тебя папа немец. Ты немец! — говорил Ярик.

— Я поляк! У меня дед поляк, мама полька! Я не хочу за немцев играть!

— Я тоже не хочу, — сказал Стефан, — но кто-то должен быть немцем? Это игра!

— Если хочешь с нами играть — соглашайся, — сказал Ярик, — или уходи. Мы немцев вообще в свою компанию не берём, а тебя взяли.

— Это не честно! — я пытался возражать, мне было обидно.

— Честно! — ответил Ярик.

— Ты хочешь с нами дружить? Тогда будешь немцем. — настаивал Стефан.

— Я один буду немцем? Вас много.

— Ежи будет. Вы вместе. — сказал Анджей.

— Опять я? — возразил Ежи.

— Следующий раз я буду немцем, — ответил Анджей, — так будет честно.

А из-за того, что у меня бабушка русская, я вынужден был играть за советы или за красных — всё равно находилась причина. Чтобы отличать кто есть кто, иногда мы одевали повязки на руку, жёлтые или синие — за немцев, белые — за поляков, что нашлось. Я спорил, пытался взять на себя роль «командира» или лидера из-за чего возникали драки. Дрался я чаще всего с Яриком или Стефаном. Иногда игра превращалась в «мимолётную драму» — настоящие детские обиды со слезами и жалобы взрослым.

Домой иногда я приходил с синяками, ссадинами, в разорванной, грязной одежде. Увидев меня, бабушка приходила в тихий ужас, но не ругала, а пыталась спокойно и обстоятельно выяснить, что случилось, докопаться до сути.

— Иван! — она всплеснула руками. — Что случилось? Опять подрался?

— Да!

— С кем? С Яриком?

— Нет, со Стефаном…

— Почему? Опять задирался? Может сам виноват?

— Он первый начал!

Выяснив как всё было, бабушка вздохнула…

— Горе моё… Снимай одежду… — она раздела меня, умыла, обработала все мои синяки, ссадины и царапины, щедро смазала их зелёнкой.

В польской школе отношение ко мне со стороны моих сверстников было не особо дружеским, меня не хотели принимать в свою компанию из-за того, что мой папа немец и у меня немецкая фамилия. Пожалуй по настоящему я дружил только с Ежи, но и с Ежи мы, то мирились, то ссорились. Ко мне придирались, из-за некоторого акцента, обзывали, говорили всякие колкости. Я же в ответ не оставался в долгу, пытался себя защитить и язвил в ответ, дразнил, за что мне иногда попадало. Хитрить я не умел, поэтому говорил прямо и всё выливалось наружу. В последствии, это сформировало более жёсткий характер, которым пытался скрыть свою уязвимость, а весь мой юмор превращался в иронию и сарказм. Но я всегда старался быть честным, поступать по справедливости и это было одно из моих положительных качеств.

Глава 6

С бабушкой и дедом мне конечно было хорошо, но по маме я очень скучал, и она по мне тоже. Как только сестрёнка немного подросла, мама решила меня забрать. Поначалу, увидев свою маленькую сестрёнку, я ревновал, поскольку ей доставалось больше внимания.

— Мама, ты меня не любишь, ты любишь Хельгу!

— Сынок, — мама вытирала мне слёзы, — не плачь! Я тебя тоже очень люблю! Я крепко обнял маму, и она меня обняла.

— Просто Хельга ещё маленькая, поэтому ей нужно больше внимания. Скоро сестрёнка подрастёт, и ты будешь с ней играть, вместе вам будет весело, — она улыбнулась.

И правда, когда Хельга подросла, начала хорошо говорить, мне стало с ней интересно. Сестрёнка то и дело бегала за мной как хвостик, не отставая ни на шаг, иногда я укладывал её спать. В дальнейшем с сестрой у меня сложились дружеские отношения. Каждое лето каникулы я проводил у бабушки, иногда вместе с ней.

В Германии меня отдали в немецкую народную школу, но учился я вначале с трудом, хорошо понимал немецкую речь, говорил на немецком, но грамматику я не знал и читать хорошо не умел. Отчим, видимо, не понимая этого, лупил меня за плохие отметки.

Однажды, когда я вернулся из школы, он как обычно, подозвал меня к себе и потребовал показать дневник.

— Рихард, дай мальчику поесть! — возразила мама.

— Я сказал, покажи дневник! Быстро!

Я принёс дневник и показал его отчиму. Увидев в дневнике оценку «5», он мгновенно разозлился.

— Это что? Почему по немецкому «5»? Ты ещё и врёшь?

— Я исправлю! Честное слово!

— Ты что? Немецкий уже забыл? — он снял со штанов ремень и сильно меня отлупил.

— Рихард, не надо! Рихард! Не трогай ребёнка! — мама пыталась меня защитить, но тот оттолкнул её.

— Не лезь! Ты всё время отправляешь его в Польшу, разговариваешь с ним на русском, он уже и по-немецки разговаривать разучился!

— Ненавижу! Ты не мой отец! Ты не мой отец!

Между нами был явный конфликт, я испытывал к отчиму недоверие и неприязнь. Очень часто в беседах с мамой мы переходили на русский, ей так было проще и легче, что явно раздражало отчима, поскольку он его не понимал, а значит терял контроль, ему казалось, что мы говорим о чём-то секретном или хотим сохранить от него в тайне

Отчим ещё пытался со мной договориться, найти ко мне подход, расположить к себе.

— Если хочешь жить здесь, ты должен меня слушаться и делать всё, как я скажу. И не вздумай мне пакостить! Ты понял? Ты должен называть меня отцом, если хочешь, чтобы я хорошо к тебе относился.

Я хотел этому верить, и в первое время действительно было всё хорошо. Он прекрасно ко мне относился, занимался со мной, дарил мне подарки, но всё это ненадолго, потом отношение его изменилось. Между мной и Хельгой была существенная разница. Хельга была ему родной дочерью и её он любил, обожал, души в ней не чаял. Зачастую он приносил Хельге сладости и конфеты, баловал постоянно, мне же этих радостей не хватало. Сладости выпечку и конфеты мне покупала только мама, при этом делила всегда только поровну и на двоих. В этот раз он опять принёс сестрёнке конфеты, а про меня забыл, меня охватила обида и детская зависть:

— А мне?

Отчим сурово на меня посмотрел.

— А ты не заслужил своим поведением.

Я молча насупился, ушёл в свою комнату и заплакал. Ну почему только Хельге? Это несправедливо! Хельга увидев, что я расстроен молча достала из кармана несколько конфет и протянула в своей ладошке.

— На! Не плачь!

— Хельга, спасибо! — я обнял сестрёнку.

Высшей оценкой в немецкой школе была «1», а «5» считалась низшей оценкой. К учёбе я относился серьёзно, старательно, обладал терпением и усидчивостью, если нужно, брался за дополнительные задания. Из-за неудач или плохих оценок переживал, старался исправить. В дальнейшем, конечно, немецкий я подтянул и закончил школу с высшими баллами. У меня была отличная память и учёба давалась мне относительно легко, но отношения в немецкой школе увы, не были лёгкими, как хотелось бы. Поначалу я пробовал влиться в коллектив, но отличия в поведении, взглядах, произношении, быстро стали заметны, меня и здесь воспринимали как чужака. Уже тогда нацистские идеи проникали в немецкое общество и чистота немецкой крови имела значение. Из-за смешения кровей ко мне относились как к неполноценному, весьма предвзято, даже среди некоторых учителей, мне постоянно приходилось доказывать, свои способности и знания. И здесь были споры, ссоры, драки обиды и слёзы. И в польской школе и в немецкой мне было сложно, меня не принимали за своего ни здесь ни там. Только мама и сестра меня жалели, понимали и поддерживали во всём.

Теперь ещё немного истории. К 30-м годам Германия стала вновь подниматься, слегка оживилась экономика, стране разрешили иметь свою армию, а на репарации смотрели сквозь пальцы. В целом, в стране был традиционный уклад семьи. Работали в основном мужчины, а женщины сидели дома, вели хозяйство и занимались детьми. Для женщин, как говорили немцы, существовало правило трёх «К»: Kirche, Kinder, Küche (церковь, дети, кухня). Каждая добропорядочная немка должна быть отличной домохозяйкой. Разводы были не приняты среди немцев, и как правило, не одобрялись. Лупить детей ремнём и наказывать даже в школах не считалось зазорным. И раньше было такое, что ко всем другим нациям немцы относились несколько предвзято, считали ниже себя. С некоторой неприязнью немцы относились и к полякам, считали их нечистоплотными, неряшливыми, ленивыми, не совсем образованными, но живя в Польше, я прекрасно видел, что это не так! Очень многие поляки знали немецкий язык, особенно в приграничных районах или смежных территориях, где жили бок о бок. Что касается определённых правил и норм поведения, оформления документов, то здесь немцы были весьма педантичны — и это правда! Если что-то немцы делали, строили — то всё же это было на совесть. Можно отметить и пунктуальность, опаздывать куда-либо считалось дурным тоном. Даже небольшие немецкие деревеньки были достаточно чистыми и ухоженными.

В 33-м году, казалось бы, в результате законных выборов, к власти в Германии пришёл Гитлер, устроив провокацию с поджогом Рейхстага и уничтожив всю оппозицию, я тогда был ещё ребёнком и не сильно в это вникал, мне было всего тринадцать. Постепенно в школе нам начали насаждать националистические идеи, говорили, что немцы особая нация, и выдавали все это за патриотизм. Организация «Гитлерюгенд» образовалась ещё в 26-м году, поначалу вступление в неё было исключительно добровольным, её даже пытались запретить, считая незаконной и экстремистской, лишь с 39-го года вступление в эту молодёжную организацию стало обязательным. Поскольку я был старше и окончил школу раньше, то в гитлерюгенде я конечно, не состоял.

Глава 7

Окончив девять классов, немецкую народную школу, в 36-м году я без труда поступил в Берлинский университет на факультет журналистики и иностранных языков. Уже в университете я изучал английский.

Оторвавшись от матери, я впервые окунулся во взрослую, свободную жизнь, меня никто не контролировал! В Берлине впервые с приятелями я попробовал пиво, стал обращать внимание на девочек, хотя завести с ними отношения всё ещё не решался. Мы с приятелями снимали небольшую квартиру, одну на троих или четверых, поскольку мест в общежитиях не хватало, а одному платить за жилье было дорого. Быт был вполне устроен, небольшая плита, кухня. Белье мы стирали в прачечной или дома, завтракали обычно в квартире, готовили сами (кофе, бутерброды), обедали в университетской столовой (платили деньги), иногда консервы, а ужинать ходили в кафе или пивную, пиво было разрешено в Германии с 16 лет, а более крепкие напитки только с 18.

Домой я ездил раз или два в месяц, на выходные, или во время студенческих каникул на Рождество. Всё же Берлин мне нравился! В городе были театры, кино, развлекательные заведения, пабы… Народу было много, и жизнь била ключом! Конечно, больше всего я был рад тому, что почти не видел своего отчима.

Уже в 36-м году то и дело мы видели отряды штурмовиков, которые маршировали по улицам, а также отряды молодёжи в коричневых рубашках со свастикой. Некоторые из студентов становились сторонниками Гитлера и вступали в национал-социалистическую партию, мне тоже предлагали, но я к этому особого интереса не проявлял. Зато я с удовольствием ходил в кино, пивные и разные увеселительные заведения. И музыку, и театры, и кинематограф я обожал!

Марлен Дитрих была моей любимой актрисой, но с 35-го года она уехала в США, в Голливуд, и снималась там, в Германию приезжала всё реже, время от времени. Последний раз побывала на родине ранней весной, в 37-м году, повидаться со своими родными. Каким чудом мне удалось взять у неё интервью, я и сам не знаю!

После обучения на первом курсе, в марте, нас впервые отправили на практику почти на два месяца, и меня закрепили за редакцией одной из берлинских газет. Редактор посмотрел на меня оценивающе и с некоторым любопытством.

— Как я понимаю, вы к нам на стажировку, молодой человек?

— Да, мне необходима практика, меня к вам послали из Берлинского университета.

— Я осведомлен, ваш преподаватель договаривался со мной по поводу практики. Как вас зовут?

— Краузе, Иоганн Вильгельм.

— Питер Вагнер, главный редактор, — он протянул мне руку. — Будем знакомы. Ну, посмотрим, на что вы способны! Для начала попробуйте взять интервью у какой-нибудь актрисы театра, к примеру… а там посмотрим. Можете сами проявить инициативу, найти какую-либо тему, написать статью. Действуйте!

— Отлично!

Совсем недавно я случайно узнал, что Марлен Дитрих приехала в Германию. Ну не может же быть, чтобы она не дала ни одного выступления! Я хотел достать билет, но его уже не было! Что делать? На концерт мне никак не попасть! Место, где остановилась Марлен, держалось в строжайшем секрете, и в Германии она должна была находиться не более пяти дней. В театре я дождался, пока закончится выступление, люди начали выходить и толпились в холле, кто-то заходил на следующий сеанс. Вместе со мной за компанию рядом был один из приятелей, с которым мы вместе снимали квартиру.

— Спорим, я возьму у неё интервью?

— Тебя не пустят в гримерку! Смотри сколько людей, там же охрана!

— Вот увидишь!

Я нырнул в толпу народа, едва ли не расталкивая попавшихся на пути локтями, от чего меня недовольные посетители несколько раз осадили, и мне пришлось извиняться. В буфете я взял бутылку дорогого французского вина — делать нечего, пришлось разориться! Но билет ведь я не купил, и заначка у меня ещё была! Ну, подумаешь, не схожу в пивную, как-нибудь обойдусь! Если повезёт, то за статью в редакции мне должны были заплатить. У гримерки меня остановил охранник, довольно здоровенный мужчина в кожаном чёрном плаще.

— Молодой человек! Стойте! Сюда нельзя!

— Я из обслуживающего персонала, меня просили принести госпоже вина.

— Хорошо, пройдите…

Заглянув в гримёрку, я увидел Марлен. Она сидела перед зеркалом в красной шелковой накидке, вроде халата, надетой поверх платья, а белокурые волосы были забраны какой-то блестящей заколкой. На губах ярко-красная помада, и широко раскрытые голубые глаза с распахнутыми ресницами смотрели на меня несколько возмущенно. На мгновенье я оторопел!

— Простите, меня просили доставить вам бутылочку французского вина.

— Я не просила.

— Это подарок от одного из ваших поклонников.

— Подарок? Хорошо, поставьте его на столик. Интересно от кого?

— Он не представился. У вас столько поклонников, что невозможно сосчитать! Должен признаться, я в их числе. Если можно, разрешите взять у вас интервью для немецкой газеты?

— Журналист? Молодой человек, вы нахал! Но учитывая вашу настойчивость… Хорошо… — она усмехнулась, и возмущение в её голосе сменилось на снисходительный тон, наверное, потому что увидела перед собой совсем ещё мальчишку, молодого, но смелого и дерзкого.

— Можно задать вам несколько вопросов?

— Задавайте…

— Каковы ваши планы? Вы собираетесь остаться в Европе или планируете вернуться в Соединённые Штаты?

— Да, я уезжаю в Штаты!

— Это правда, что вам поступало предложение от немецкого правительства сниматься в фильмах у себя на родине?

— Да, это верно! И не одно…

— Вы согласились?

— Нет!

— Почему?

— Эти предложения немецкого правительства меня не устраивают! То, что происходит в стране, противоречит моим убеждениям…

— А может, останетесь в Германии?

— Ни за что! Это исключено! — Марлен ответила категорично.

— Вы навсегда решили уехать из Германии?

— Возможно…

Беседа длилась минут пятнадцать, но я бы впечатлён, Марлен была просто блистательна!

Когда принёс статью в редакцию, редактор был доволен и даже в определённой степени удивлён!

— Хм… Интервью Марлен Дитрих опубликую обязательно! Отлично! Ваши статьи, касающиеся критики театральной постановки, а также светских новостей и сплетен заслуживают внимания. Должен сказать, что это у вас неплохо получается! И всё же как вам удалось взять интервью у известной актрисы?

— Должен сказать, что это было нелегко! Мне пришлось кое-чем пожертвовать, но думаю, оно того стоит!

— У вас талант! Есть все качества, чтобы стать отличным журналистом!

— Спасибо!

— Очень жаль, что Марлен отказалась от предложения остаться в Германии!

Глава 8

Всё чаще в Германии преследовали евреев, и иметь с ними какие-либо отношения считалось зазорным, дурным тоном. Пропаганда антисемитизма велась во всех СМИ: в газетах, на радио — везде, где только можно! Рисовались карикатуры, вешались плакаты, а в некоторых заведениях висели объявления — «Евреям вход воспрещён» или «Вход евреям нежелателен». Не скажу, что кто-то из евреев был моим близким другом, но несколько знакомых, приятелей были, одного из них потом отчислили из университета по доносу, так и не дав ему доучиться. Позже его с родственниками депортировали в Польшу и поместили в варшавское гетто, я случайно об этом узнал.

Однажды после того как занятия в университете закончились, мы с приятелями собрались снова. Конечно же, как обычно, нам нужно было где-то поужинать, а завтра должен был быть выходной.

— Знаю здесь недалеко одно заведение, там отличное пиво и самое главное — куча девчонок! Музыка и всё такое… — сказал Франц.

— О-о-о! Отличная идея! — согласился Руди. — Иоганн, ты с нами?

— Конечно! Я вовсе не против пива, сосисок и красивых девчонок!

— Ещё бы! — Руди усмехнулся.

В пивной мы взяли пива, немного закуски, сели за столик и начали озираться по сторонам… Народу было много и в основном молодёжь.

— Смотрите, вон там за столиком девчонки сидят. Вон та, что в синем платье, блондинка очень хорошенькая! Я бы не прочь познакомиться с этими малышками, — Франц явно обрадовался.

— Так давай подсядем к ним за столик! Я надеюсь, они будут не против нашей компании, — предложил я — Руди, ты как?

— Я согласен! Та, что в красной блузке — моя!

— Пойдём! — Францу уже не терпелось скорее познакомиться.

Мы подошли к девчонкам. Франц заговорил первым.

— Привет, прекрасные фройляйн! Вы очаровательны! Можно с вами познакомиться? Надеюсь, вы не будете против нашей компании? Я Франц! Это Руди, Иоганн, — он указал на меня.

Девчонки улыбнулись в ответ, переглянулись между собой, хихикнули.

— Инга, — представилась блондинка в синем платье.

— Фрида, Фридерика, — улыбнулась девушка в красной блузке.

— Габриэла! Можно просто Габи…

— Руди, принеси нам ещё пива, — попросил Франц.

— С удовольствием!

Конечно же, мы угостили девчонок за наш счёт, и они явно были довольны. Когда заиграла музыка, мы пригласили их на танец, и мне досталась Инга, танцевать с Францем она не захотела. Францу оставалось только облизываться и танцевать с Габриэлой! Впрочем, и Габриэла была довольно мила!

Выпив пива, я конечно расслабился и отбросил всякое волнение. В итоге мы хорошо провели время, отлично повеселились, но с пивом я кажется, немного перебрал! Девушка попросила, чтобы я её проводил и я неожиданно согласился. Пока шли, мы весело болтали обо всяких пустяках и смеялись. Инга привела меня к себе домой, в жильё которое снимала — это была совсем маленькая комнатёнка, но всё же отдельная от родителей. Впрочем сначала я не особо то всё и рассмотрел, был некоторый беспорядок, вещи были раскиданы и валялись как попало.

Мы продолжили беседу и Инга предложила вина, которое разлила по бокалам, достала немного фруктов и шоколада. За то время, что шли по улице, я успел немного протрезветь.

— За знакомство! — она протянула мне бокал.

— За знакомство!

Мы чокнулись и махом опрокинули спиртное. После этого Инга села ко мне поближе, обняла и прильнула к моим губам. Я немного расслабился, меня слегка понесло. Затем она и вовсе села мне на колени, расстегнула рубашку, ремень, полезла в брюки… Я напрягся, но Инга настойчиво продолжала, скинула платье… В голове мысли: «Что она делает? А вдруг у меня не получится?» Был страх оказаться неопытным, опозорится перед девчонкой — вот я попал!

В конце концов тормоза отпустили, волнение и скованность исчезли, появилось лёгкое возбуждение. Я подумал: «Что дальше?» Сопротивляться было лень, и я решил — будь что будет! Любопытство взяло вверх. Я уже сам обнял девушку и стал проявлять активность. Когда-то же это должно было случиться, тем более у некоторых моих приятелей опыт уже был. Она смотрела на меня со сладкой истомой, то закатывала глаза, то кусала губы…

— Иоганн, что ты медлишь? Давай… — она сама направляла меня куда надо, охала, ахала и стонала. Я же снова чувствовал неуверенность, волнение и дрожь по всему телу: «Что я делаю?» — чувство полного хаоса и смятения — всё смешалось. Ощущения были странными, в целом приятными, но при этом, даже в какой-то момент было немного больно, при первом проникновении. Что случилось, то случилось! Сожалеть о чём-либо было уже поздно.

Наутро я проснулся в непривычной обстановке, немного болела голова и хотелось пить. Увидев рядом с собой под одеялом девушку, я удивился и пришёл в некоторое замешательство. Последнее, что помнил — это как мы шли по улице и смеялись, зашли в комнату, опрокинули пару бокалов вина, остальное всё очень смутно. Про себя подумал: «Бог мой! Как я здесь оказался? Ничего не помню… Надо же было так напиться? Дурак!».

— Привет! Доброе утро! Уже проснулся?

Времени было часов шесть утра, начало седьмого.

— Надо же было вчера так напиться! Голова болит, пить хочу…

Она встала, накинула халат.

— Я сейчас кофе сделаю, приготовлю нам завтрак. Яичницу будешь?

— Инга, у нас вчера что-нибудь было?

— Ты дурак? Совсем ничего не помнишь?

— Я был пьян, я не помню. Я действительно занимался с тобой этим? Не злись… У меня ещё с девушкой не было ничего.

— Ты что? В первый раз? Не может быть! — Инга округлила глаза, удивлённо вскинула брови, после этого начала хохотать!

А вот мне было не смешно. Я был готов со стыда провалиться! Было очень неловко, в добавок ко всему, я вообще не понял, что произошло. Понемногу память возвращалась ко мне. Даже никакого особо удовольствия я не испытал.

После того как выпили кофе, девица снова затащила меня в постель. Всё же, если не пиво, я бы, наверное, так и не решился. Меня терзали сомнения относительно того, что же теперь делать. А вдруг заставит меня жениться после всего этого? Уж как-то быстро всё это произошло, и готов к этому я конечно не был.

Пришёл я на съёмную квартиру к своим приятелям уже утром.

— Ты где был? Какого чёрта? — спросил Руди.

— Я Ингу провожал…

— Ты даже нам ничего не сказал, мы тебя там полчаса прождали, искали по всему заведению. Мог хотя бы предупредить. — Руди злился.

— Мы здесь одни, а он с медхен значит развлекается? — вставил Франц. — Ты с ней переспал? Ну как тебе крошка? Хороша?

Я покраснел. Франц ещё с самого начала положил на неё глаз, его душила лютая зависть, а уж мысль, что я с ней переспал и вовсе не давала ему покоя, задевала его самолюбие.

— Уууу… Так тебя можно поздравить? — рассмеялся Руди, похлопав меня по плечу, — Наш Иоганн первый раз переспал с фройляйн! Да ещё и блондинка — тебе повезло! А ну расскажи, расскажи… Это надо отметить!

— Ты знал, что эта фройляйн мне понравилась, — Франц уже не скрывал своего негодования и обиды, — и всё равно увёл её у меня!

— Она сама меня выбрала.

Таким образом наши отношения с Францем дали трещину, он ещё долго держал на меня обиду, за то, что я вот так просто увёл его девушку, на знакомство и отношения с которой он явно рассчитывал. Франц отвернулся от меня, начал меня игнорировать, почти со мной не общался.

С тех пор мы с Ингой стали встречаться всё чаще, в основном на её съёмной квартире, которую она снимала отдельно от родителей, чтобы иметь свой небольшой притон, водить женихов и не бояться маминых тапочек. То, что я был неопытен, как ни странно нисколько её не смутило. Наоборот, она меня всему обучила, подстроила под себя, так как ей было нужно. Однако и проблемы в отношениях у нас тоже были, они возникли довольно скоро. У Инги был непростой характер, довольно капризный и угодить ей во всём было сложно. Эта блондинка была слишком уж легкомысленной, не слишком умной, чересчур ревнивой, хотя и красивой. При этом всё же она была весёлой, любила шумные компании, выпивки и обожала внимание мужчин. С Ингой можно было встречаться, но вот жена из неё получилась бы не самая примерная!

Через несколько месяцев от этих отношений я явно устал. Инга любила сладости, пирожные, выпечку и печенье, обижалась, если не дарил ей подарков, не угощал шоколадом, пивом или вином. Мне приходилось тратить немало денег на подарки и походы в увеселительные заведения.

В университете мне понравилась другая девушка — Лизхен. Лизхен, в отличии от энергичной и взбалмошной Инги, несколько жёсткой, холодной, с повелительным тоном, была более мягкой, уютной и тёпой. Она была более спокойной, умной и рассудительной, хотя её внешность не была настолько яркой. У Лизхен были тёмные волосы с каштановым отливом, большие голубые глаза, с тёмными, длинными, густыми ресницами. Сблизились с Лизхен мы далеко не сразу, поначалу я её даже не замечал, никакой искры между нами не возникало. Мы просто встречались на лекциях, в одном помещении и не более. Иногда я просил у Лизхен какие-то записи или конспекты, обращался по делу и она никогда не отказывала. Мне нравилось это дружеское общение, мы находили общие темы, в том числе философские, научные, которые Ингу и вовсе не интересовали. Лучшего собеседника было и не найти. К Инге больше тянуло телом, была та самая страсть, яркая искра, с Лизхен же было всё по-другому, страсти не было, но к ней тянуло душой! Она была заботливой, аккуратной из неё бы получилась именно хорошая супруга, хозяйка и мать, серьёзная и ответственная. В общем, сердце моё разрывалось напополам, между Ингой и Лизхен, я толком не знал, какую из них предпочесть, но больше начал склоняться к Лизхен, хотя и не признавался ей в своих чувствах, очень долго скрывал.

Глава 9

В один момент мы с Ингой сильно поссорились. Причиной стала та самая ревность. Инга пришла ко мне и явно была не в духе:

— Иоганн! Почему ты вчера не пришёл? Мы же с тобой договаривались.

— Извини, я был занят. Не всегда всё идёт по плану. Ты же знаешь, что я учусь.

— А может ты был занят своей новой подружкой? — в голосе было явное недовольство и раздражение.

— Инга!

— Какой подружкой? С чего ты взяла?

— Какая разница? Я всё знаю! Лизхен? Это она? Это она? Да?

— Успокойся! — я пытался унять истерику Инги, — Кто тебе об этом сказал?

— Неважно… Какого чёрта?! — она размахивала руками — Нет! Если я её увижу — прибью! Все волосы этой мерзавке повыдергаю. Ты слышишь? Ты меня понял?

— Дура! Сумасшедшая…

— А ты Идиот!

— Уходи… Хватит… — я уже явно устал.

— И уйду! Но запомни, ты ещё сам ко мне прибежишь.

Она развернулась и ушла.

После этого остался неприятный осадок. Я догадывался, кто мог об этом Инге сказать, но предпочёл пока ни о чём не говорить, всё осмыслить. У меня явно был стресс и я не хотел ни с кем разговаривать. Руди явно заметил, что со мной что-то не так.

— Иоганн, что случилось?

— Ничего.

— Ты явно не в настроении, не в духе.

— Я устал… оставь меня, не хочу пока ни с кем разговаривать.

— Ты ужинать с нами пойдёшь?

— Нет.

— Ты же голодным останешься?

— Схожу в булочную… я есть не хочу, я не голоден!

— Да ну его… пойдём без него — сказал Франц.

Приятели ушли, а я лёг на свою кровать и уткнулся в подушку. Такой подлости от приятеля я не ожидал, даже если мы и были с ним в ссоре. Позже я сказал Руди, что с Ингой мы поругались, на что тот ответил:

— Бывает, помиритесь, не переживай из-за какой-то девчонки.

— Так все таки поругались? — Франц язвительно усмехнулся.

— Пойдём, поговорим наедине… — предложил я ему.

Нехотя тот согласился. Мы вышли…

— Ты думаешь я не знаю чьих рук это дело? Это всё ты! Я не ждал от тебя такой подлости.

Франц насупился, опустил голову.

— Я сказал Инге правду. Почему я должен был молчать? Ты же её обманывал.

— Я не обманывал Ингу!

— А Лизхен? Двоих не много тебе одному?

— С Лизхен у меня ничего не было! Мы просто друзья.

— Друзья?

— Я же сказал. Я встречался только Ингой! Иметь с девушкой отношения и просто дружить — это разные вещи! С Лиз мы просто общались и ничего между нами не было!

— Не ври, — Франц настаивал на своём.

— Знаешь… иди ты к чёрту! Тебе нужна эта стерва? Да забирай! Я уже сыт по горло её капризами. Иди к ней, иди…

Франц не нашёл что ответить, несколько минут он просто стоял и молчал, после чего произнёс:

— Иоганн, извини… Может я был не прав. Мне сразу понравилась Инга, я хотел, чтобы она была со мной. А ты… мне было обидно. Давай забудем? Надеюсь ты меня простишь?

— Хорошо. — я вздохнул.

Прошло ещё несколько дней. Инга не приходила всё это время, а у меня была какая-то тоска и депрессия, разговаривать мне ни с кем не хотелось, только чтобы меня не трогали. Сам же идти и мириться с Ингой я не хотел. Надо ли? Скажет ещё, что я сам к ней опять прибежал. Ну уж нет!

С Лизхен мы по прежнему иногда пересекались в учебном заведении.

— Привет, Иоганн! — окликнула меня Лиз.

— Привет.

— Ты что-то не в настроении.

— Ерунда, всё нормально.

— Или уже устал от учёбы?

— Нет. — я наконец улыбнулся. А давай сегодня встретимся вечером, как ты на это смотришь? Погуляем… Тем более завтра суббота.

Лиз слегка пожала плечами, немного посомневалась.

— Давай!

— Отлично! До вечера!

— Встретимся после занятий…

Ну хоть как-то развеять тоску! Почему бы и нет?

В этот вечер мы сходили в кино, после чего стали встречаться. Я впервые её поцеловал! Мы гуляли по улицам Берлина, целовались на скамейке в парке, любовались на Шпрее.

Через несколько дней, когда Лиз выходила из университета, её вдруг неожиданно окликнула какая-то девушка:

— Ты Лизхен?

— Да. А в чём дело?

— Ты встречаешься с Иоганном?

— Мы недавно только начали встречаться.

— Я его девушка! Мы знакомы уже давно.

— Как давно?

— Несколько месяцев. И отстань от него, понятно? Если я тебя ещё раз с ним увижу, тебе будет плохо.

— Ты мне угрожаешь? — Лиз застыла в недоумении.

— Я предупреждаю! — ответила Инга.

— Уходи, мне не о чём с тобой разговаривать.

— Шлюха!

— Сама такая! Пошла вон! — Лиз процедила сквозь зубы.

— Я тебя предупредила! — Инга пригрозила пальцем и ушла.

Лизхен была в растерянности. Этого ещё не хватало! Они сегодня с Иоганном должны были встретиться после занятий. Лиз расплакалась… В голове у неё всё смешалось: «Как так? Он меня обманул. Почему не сказал?»

Когда мы встретились с Лиз после занятий, она была не в себе — я заподозрил что-то неладное.

— Лиз, что случилось?

— Иоганн, как ты мог? — на глаза её навернулись слёзы.

Тут я был в замешательстве.

— Что случилось? — я ещё раз повторил вопрос.

— Ты меня обманул. Зачем?

— Обманул? — я опять ничего не понял.

— У тебя есть девушка, и ты мне ничего не сказал.

— Была, и мы с ней расстались.

— Расстались?

— Да. Я не стал бы с тобой встречаться, если бы мы были вместе. Я не хотел тебя обманывать. Лиз…

— Она меня встретила, наговорила гадостей, сказала, что если я буду с тобой встречаться, мне будет плохо. Она назвала меня шлюхой!

— Что? Лизхен, я с ней разберусь.

Я как мог успокаивал девушку. То, Франц, теперь это… Я с ума сойду!

Мне всё это надоело и на следующий день я снова пришёл к Инге.

— Иоганн? — она не ожидала меня увидеть, — Проходи.

— Ты зачем встречалась с Лизхен? Что ты ей наговорила?

— Я сказала ей, что ты мой. Разве нет?

— Нет! Я не хочу с тобой больше встречаться. Всё! Поняла?

Инга с размаху влепила пощёчину, так, что я обалдел.

— Ну и катись к своей Лизхен! — сказала холодно и жёстко, сквозь зубы — Не хочу тебя больше видеть. Убирайся отсюда… вон! — она вытолкнула меня за порог. — Желаю вам счастья! — сказала язвительно и захлопнула дверь.

Оставшись наедине с собой, она наконец разрыдалась и дала волю чувствам. В этот момент мне было не легче, я чувствовал себя негодяем. Я не хотел делать ей больно, но иначе не мог, мне пришлось делать выбор — я продолжил встречаться с Лиз.

Я по-прежнему жил с товарищами на съёмной квартире. Вскоре к нам подселился ещё один сосед, его звали Карл. Он не совсем вписывался в нашу компанию, чем вызывал некоторое раздражение. Поддавшись всеобщему влиянию, он вступил НСДАП и начал активно нас агитировать.

— Вы были на собрании национал-социалистический партии? Слышали очередную речь нашего фюрера?

— Нет, мне не до этого… — Руди был занят чтением книги.

— Мне тоже… — ответил я. — Я не лезу в политику. И о чем же говорил наш фюрер? О том, как уничтожить коммунистов и евреев? Об этом мы уже слышали.

— Он говорил о тотальной войне, о том, что она нужна немецкому народу. Мы завоюем всю Европу! Немцы — это избранная нация, призванная править миром. Мы должны готовиться к этой войне! Мы должны сделать Германию великой!

— Я думаю, ничего хорошего эта война не принесёт. И нечему тут радоваться, — идею войны я особо не поддерживал. Слишком свежи ещё были воспоминания о Первой мировой, в которой погиб мой дед по отцу и Германия проиграла. Притом гарантии, что война, которую снова пыталась разжечь Германия, закончится чем-то хорошим, тоже не было.

— А ты вообще не чистый ариец! В тебе течёт польская и русская кровь. Что, не так? Может, ты встанешь на сторону коммунистов или будешь защищать евреев?!

На этот раз этот придурок вывел меня из себя, и моё терпение лопнуло.

— Заткнись!

— Я сдам тебя в гестапо!

— Да пошёл ты! Только попробуй! Свинья, я тебе сейчас морду набью!

— Польский ублюдок!

— Только попробуй его тронуть и увидишь, что будет! — вступился за меня Руди.

— Это же он сдал Эрика Хоффмана, сказал, что он еврей! — сказал Франц.

— А я в этом не сомневаюсь. Это же дерьмо самое последнее, — добавил Руди, который сам уже хотел набить ему морду.

— Не хочется руки пачкать. Но запомни, как был дерьмом, так им и останешься. Ребята, плюньте на него, пойдём лучше погуляем! — мне уже порядком надоело.

— А что? Пропустить бокальчик-другой хорошего пива, отведать баварских сосисок нам бы не помешало! Я не против! — поддержал мою идею товарищ.

— Тогда пойдём! Пусть этот зануда остаётся один или общается с соратниками по партии… — сказал я, и мы отправились в пивную, так как уже изрядно проголодались.

В марте 38-го года Австрия вошла в состав Германии без какого-либо сопротивления, и большинство немцев это поддерживали. Если учесть общий рост экономики, уменьшение безработицы, общий подъём патриотизма, то всё это невероятно сплачивало немецкую нацию, в том числе и геббельсовская пропаганда против общего врага: евреев и большевиков. Конечно же, все это давало дополнительные очки национал-социалистам во главе с Гитлером. Униженные Версальским договором немцы хотели видеть объединённую и сильную страну, а также взять реванш за поражение в Первой мировой войне. Черт бы побрал всю эту политику, но если ты сам ей не интересуешься, то рано или поздно политика достанет тебя сама, чего тогда я ещё в полной мере не осознавал.

Инга внутренне тяжело переживала расставание со своим парнем, старалась вычеркнуть из памяти, забыть. Через некоторое время её самочувствие неожиданно ухудшилось, по отсутствию привычных циклов, она начала догадываться о своём состоянии. Её охватила тревога, некоторая паника — что делать? Сходив на приём к врачу она окончательно убедилась в том, что беременна. Придётся сказать обо всем Иоганну, делать нечего!

Придя с занятий, я с приятелями собирался идти на ужин, обычно мы ходили ужинать в одно и тоже место недалеко от нашего дома. Вдруг в нашу дверь раздался звонок, Руди открыл дверь — на пороге стояла Инга. Лицо её было бледным, растерянный вид.

— Мне надо поговорить с Иоганном…

Руди кивнул:

— Проходи…

Я вышел в коридор. Увидев Ингу, несколько удивился и почувствовал, что-то неладное.

— Иоганн… у меня к тебе разговор, всё серьёзно.

— Мы уйдём, — сказал Руди — если что, ты знаешь где нас найти.

Приятели ушли, а я остался с Ингой наедине. Она прошла в комнату, я предложил ей сесть.

— Что случилось? Зачем пришла? Мы же расстались, я всё тебе объяснил.

— Мне надо тебе об этом сказать — я беременна, — она посмотрела мне прямо в глаза.

— Что?

— Я беременна. У нас будет ребёнок.

— Ребёнок? Ты уверена?

— Да. Я была у врача — вот смотри… — она протянула мне справку.

12 недель! Делать аборт уже было поздно, явно всё затянулось. По срокам тоже всё совпадало. Хочешь — не хочешь, а меня поставили перед фактом, прибили гвоздями к стенке. Несколько минут я молчал, пытаясь осмыслить происходящее. Ощущение того, что на плечи мои навалилась огромная тяжесть, проблема, которую надо решать, брать на себя груз ответственности. Только этого мне не хватало! С одной стороны, бросить Ингу без помощи и поддержки я не смогу, но и жениться мне не хотелось, слишком сложно нам было бы вместе. А что я скажу Лизхен?

— Что будем делать? — спросила Инга.

— Не знаю… Я признаю ребёнка. Дай мне время подумать.

— Хорошо.

— В ближайшее время я поеду домой, потом скажу окончательное решение.

— Я буду ждать.

По молодости я был обычным разгильдяем, и не вполне отдавал отчёт своим поступкам, а также не был готов взять груз ответственности на себя за жену и ребёнка — оказалось, что это так!

На выходные я поехал к родителям. Мама встретила меня с радостью, но заметила мою озабоченность. С отчимом я и вовсе разговаривать не хотел. Рассказать обо всём я решился не сразу, но иначе было нельзя.

— Мама, мне надо об этом тебе рассказать — это серьёзно.

— О чём? У тебя проблемы с учёбой? Тебе нужны деньги?

— Нет.

— Что случилось?

— Инга, девушка с которой я встречался… — я сделал паузу, — она беременна.

— Беременна?

Мама внезапно осеклась, села на стул и опустила руки. С минуту она молчала и не могла произнести ни слова — это был шок. В голове всё смешалось, она была словно в тумане и не могла в это поверить!

— Нет, не может быть. Ты уверен? Этот твой ребёнок?

— Да.

— Иоганн, как ты мог?

— Так случилось. Я не знаю, что делать. Срок уже 12 недель.

— О чём ты думал? — мама вздохнула — В любом случае — это твой ребёнок и ты несёшь за него ответственность. Раз хватило ума сделать ребёнка, значит хватит ума его воспитывать. — тут она уже выразила своё негодование и развела руками — А как ты хотел? С девочкой спать — ты уже взрослый? Раз взрослый — значит должен и поступать как мужчина.

— Мне придётся жениться?

— Женись! И работать и обеспечивать семью будешь сам!

— Мама прости, я всё понял! Ты права! — я вздохнул. Раз натворил — мне за это и отвечать.

— Да!

Приехав в Берлин, я снова встретился с Ингой, приехал к ней на съёмную квартиру. Она меня приняла, между нами состоялась беседа:

— Что теперь будем делать? Я должна сказать об этом родителям.

— Я уже рассказал своей маме, она всё знает.

— Хорошо…

— Я признаю ребёнка, запишу его на себя.

— Этого мало. Что обо мне подумают, если он родится вне брака? Ты хочешь, чтобы наш ребёнок был незаконнорожденный?

— Нет. Я женюсь. Можешь сказать об этом своим родителям. Прости, давай попробуем начать всё заново. Я надеюсь, что у нас всё получится.

— Я тоже. — ответила Инга.

Глава 10

Вскоре Инга также всё рассказала своим родителям, отчего её мама была в шоке, с ней случилась истерика. Эта новость буквально обрушилась им на голову! Отец был в замешательстве и едва смог взять себя в руки, однако на эмоции был более сдержан. Раз возникла проблема — значит надо решать, без шума и пыли. Узнав, что я готов жениться, они смягчились и выразили желание познакомиться с женихом.

Меня пригласили в гости на ужин и я согласился. Хотя я сильно волновался, переживал, но приняли меня вполне дружелюбно, как подобает — всё прошло очень даже спокойно. В начале всё же была некоторая настороженность, скованность, недоверие, меня оценивали, от чего было как-то неловко. Вместе с тем было и определённое любопытство. За столом меня расспрашивали обо всём, задавали много вопросов: «Кто я? Откуда? Чем занимаюсь?».

Мама Инги, Фрау Марта показалась мне женщиной строгой, властной, требовательной, у неё все по полочкам, всё по порядку и особо не расслабишься. За то отец мне понравился больше. Он был мягче, гораздо спокойнее, более открытым, простым в общении, мы с ним быстро нашли общий язык. Я почувствовал, что он мог бы меня поддержать и даже стать мне союзником. В нем было и понимание и сочувствие, чего не было в моём отчиме, поэтому мог заменить мне даже отца, которого так не хватало.

Хотя с родителями Инги всё было улажено, но одна проблема всё же осталась, и она не давала покоя — Лизхен!

Я давно уже с ней не встречался, мы отстранились друг от друга, а она не могла понять в чём дело, лишь пыталась несколько раз заговорить, спросить, что случилось, но разговор получался сухим и формальным. Я не мог смотреть ей в глаза и не знал что сказать, как объяснить? Но в конце концов мне пришлось это сделать. Я предложил ей встретится, она с радостью согласилась.

— Лиз, мне надо с тобой поговорить. Рассказать тебе…

— О чём? Почему ты так долго со мной не общался? Что я такого сделала? Я тебя чем то обидела? Если я тебе не нравлюсь, если не хочешь со мной встречаться — так и скажи! — в её голое чувствовалась обида.

— Лиз, ты очень мне нравишься, но, обстоятельства сильнее меня.

— Обстоятельства? Какие? Что случилось?

— Та девушка, с которой я раньше встречался, Инга — она беременна. Я должен на ней жениться.

— Что? — она мгновенно вспылила — Как ты мог?! Ты же сказал, что между вами всё кончено. Ты меня обманул?

— Прости! Я не хотел тебя обидеть! Не хотел сделать больно.

— Не хотел? Я тебе верила, а ты меня предал. Уходи! Уходи! Не хочу тебя больше видеть!

Мне и самому было очень больно. В тот момент я почувствовал себя негодяем, потому что разбил ей сердце, девушке, которую я любил.

В скором времени состоялась помолвка и подготовка к свадьбе, после чего я переехал в дом к родителям Инги. Дом был достаточно просторный в пригороде Берлина и место там нам нашлось. Свадьба была очень скорой, подготовка велась в авральном режиме, пока живот у Инги был не слишком заметен. Поженились мы в конце октября 1938 года. Церемония была очень скромной, никого лишнего, только ближайшие родственники, в близком кругу. Моих родителей не было, мама приехать не смогла, а уж отчима видеть я там совсем не хотел. На венчании был лишь один мой приятель и подружка Инги, которые были формально свидетелями. Священник задал вопрос:

— Иоганн Краузе, согласны ли вы взять в жёны Ингу Фогель, разделить с ней печали и радости, в болезни здравии?

— Да. — ответил я утвердительно.

— Инга Фогель, согласны ли вы взять в мужья Краузе Иоганна, разделить с ним печали и радости, в болезни и здравии?

— Да.

— В таком случае обменяйтесь кольцами, в знак скрепления вашего союза и двух любящих сердец.

Мы обменялись кольцами и на этом союз наш был скреплён, после чего мы поехали в администрацию и получили соответствующие документы.

По закону, браки для мужчин были разрешены в Германии с 21 года, девушкам — с 18 лет. Мне же в то время было ещё 18, Инга была чуть старше меня. Чтобы жениться нам пришлось брать для этого особое разрешение по обстоятельству, которым являлась беременность Инги и для этого пришлось предъявлять медицинскую справку.

Конечно, чтобы прокормить семью, я подрабатывал в редакции, писал статьи, занимался переводами. В сентябре состоялся раздел Чехословакии, в результате чего Германии отошла Судетская область, а в ноябре 38-го года по всей Германии прокатились еврейские погромы, которые позднее будут названы «хрустальной ночью». Причиной того явилось убийство немецкого дипломата во Франции Эрнста Эдуарда фон Рата семнадцатилетним польским евреем Гершелем Гришпаном. Гришпан несколько раз выстрелил в дипломата, ранил его, и тот мог бы выжить, но Гитлер направил к нему своего личного врача Карла Брандта, который перелил ему несовместимую кровь. Вся эта провокация была осуществлена намеренно, и 9 ноября 38-го года фон Рат скончался. Уже после войны будет выяснено, что всё это было спланировано германскими спецслужбами, и возможно, между фон Ратом и Гришпаном была даже некая любовная связь. Гитлер распорядился сразу же закрыть все еврейские газеты и культурные организации.

Члены молодёжной организации НСДАП и бойцы штурмовых отрядов, переодетые в гражданскую форму, стали нападать на магазины, кафе, принадлежавшие евреям, их квартиры, а также поджигать синагоги. Ни один из магазинов, принадлежащих евреям не остался целым — били витрины, товары либо уносили с собой, либо выбрасывали на улицу. Евреев, рискнувших выйти из дома, безжалостно избивали на улицах города. То же самое творилось и в других городах Германии. У нас также была уверенность, что часть студентов из нашего университета в этом участвовали, в том числе и Карл Фишер, с которым мы вместе снимали жилье. Все это безумие длилось почти неделю, и местами некогда чистый, уютный Берлин было не узнать. Повсюду, во многих районах царил беспорядок, разруха, валялись стёкла разбитых витрин. Как мне повезло, что я не был евреем, какая участь бы меня ожидала! Впрочем, даже к полякам относились не особо благожелательно.

Когда я принёс в редакцию статью, высказал своё мнение по поводу произошедших событий, то редактор наотрез отказался её печатать.

— Нет! Эту статью о еврейских погромах я опубликовать не смогу!

— Почему? Я журналист и обязан писать правду. У нас в свободной стране нельзя выражать своё мнение? У нас демократическое государство!

— Демократическое? Кто вам это сказал? Вы сочувствуете евреям? Осуждаете эти погромы?

— А в чем евреи виноваты? Это жестоко! Громят магазины, жгут синагоги… Я не могу об этом молчать!

— Это реакция на убийство нашего дипломата! Что вы хотели?

— В таком случае это вина одного человека, но все остальные ничего не делали! Почему они должны страдать?

— Ваше мнение расходится с общей идеологией и политикой нашего государства, цензура это просто не пропустит! Это может для вас плохо закончиться!

— В Германии устраивают погромы, преследуют евреев, уничтожают ценнейшие культурные ценности, сжигают литературу, зарубежных и даже немецких классиков, Пушкина, Толстого, Гегеля и Гёте! У нас диктатура?

— Вы смерти моей хотите? У меня жена и двое детей. Мою редакцию закроют, лишив меня последнего куска хлеба, вдобавок уничтожат меня и всю мою семью. Неужели вы сами не боитесь? Вас же могут забрать в гестапо. Послушайте, вы очень смелый и умный молодой человек, но вы ещё слишком молоды и наивны. Или вы пишете то, о чем можно писать, излагаете правильную точку зрения, либо я вас просто уволю…

Всё, что происходило в Германии, мне определённо не нравилось, но что-либо поделать с этим и выступать открыто я не мог. В университете нас, студентов, подвергали всяческой идеологической обработке, настраивали против евреев, большевиков и давали рекомендации по поводу написания идеологически правильно выдержанных статей. Приветствовались также различного рода карикатуры, которые всячески высмеивали коммунистов и евреев. Большевиков нам представляли как отсталых, малообразованных, туповатых крестьян, жестоких и деспотичных варваров под предводительством тирана Сталина, который сажал народ в тюрьмы и лагеря. При этом внушали, что цель большевиков — это завоевание мира и насаждение своего режима, идеологии всем остальным. Стоит ли удивляться тому, что после того, что говорил о большевиках мой дед, я легко этому верил. Евреев же обвиняли во всех грехах, каких только можно, представляя их паразитами и грязными свиньями, расово неполноценными, которые должны были быть изгнаны из Германии. Но всё же столь звериной жестокости по отношению к этой нации я толком не понимал. Вдобавок ко всему мой отчим также изрядно действовал мне на мозг своей пропагандой и агитировал вступить в эту самую нацистскую партию. Тем самым он раздражал меня ещё больше, и мне хотелось делать ему назло.

Живот у Инги округлился, беременность становилась всё заметнее, ребёнок начал шевелиться, толкаться, и для меня это было каким-то чудом! Я впервые стал осознавать свою ответственность и привыкать к этой мысли, что стану отцом. Мы часто разговаривали, думали, кто у нас будет и как мы его назовём. Мне, конечно, хотелось мальчика, и я хотел назвать его Пауль. Инге хотелось девочку, и мы решили, что назовём её Эльзой.

Хоть с Фрау Мартой мне было и сложно, не пылала она ко мне особой нежностью и любовью, но с тестем Клаусом я нашёл общий язык. Тем более, что был он преподавателем немецкого языка, со всей его структурой, техникой и грамматикой. Я же как молодой журналист подрабатывал в издательствах, писал статьи для газет, не гнушался и другими случайными заработками, чтобы прокормить семью. А уж когда он узнал, что я знаю не только немецкий, то явно зауважал. Притом тесть иногда помогал мне править мои статьи, редактировать, исправлять ошибки, за что я был ему благодарен.

Тем временем живот у Инги становился всё заметнее, увеличивался с каждым днём. Ребёнок начал шевелиться, что вызывало и радость и определённое удивление: «Кто там? Мальчик или девочка?», — хотелось его поскорее увидеть.

Глава 11

В январе подошёл срок, у жены начались схватки, родилась девочка — я стал отцом! Добавилось конечно не только радости, но и хлопот. Дочь мы назвали Эльзой, как и планировали. Когда её принесли домой, я даже боялся взять её на руки, настолько она была крошечной! Эльза открыла глаза, вдруг внимательно на меня посмотрела, улыбнулась, отчего моему удивлению не было предела! И это моё?

Вместе с тем пришлось ещё больше работать, на меня свалилась ответственность. Всё встало с ног наголову, иногда приходилось не спать по ночам и самому укачивать ребёнка, чтобы дать Инге выспаться, а утром опять на учёбу, выходные и вечером подработки. Я брался за все: писал статьи, занимался переводами и просто дико уставал. Но фрау Марта конечно же помогала и в этом надо отдать ей должное. Иногда как любой ребёнок дочь капризничала и плакала, то колики в животе, то режутся зубы.

Вначале вроде бы всё было неплохо. После родов Инга стала мягче, заботливее более чувственной, но иногда срывалась, обижалась, что-то требовала от меня, стала более раздражительной. Возможно сказывались нервная усталость и недосыпание.

Наши отношения рухнули не сразу, всё происходило в течении полутора или двух лет. И конечно самую главную роль впоследствии всего этого сыграет война. Начнём с того, что несмотря ни на что, в доме Инги, у её родителей свои правила, которые мы должны были соблюдать. Фрау Марта постоянно чем-то была недовольна, делала замечания и мне и дочери. То слишком шумно, то я поздно возвращаюсь домой, мало зарабатываю. Везде постоянный контроль, то ребёнка не вовремя Инга спать уложила, неправильно кормила, неправильно воспитывала, не так прибралась — она то уж лучше знает. Все эти придирки и доводили, меня и Ингу до полного нервного истощения, она пришла в нашу в комнату расстроенная и в слезах.

— Иоганн, я больше так не могу! Я с ума сойду! Это невыносимо!

— Успокойся… Я и так делаю всё, что возможно. Обещаю, что у нас будет своё жилье, как только найдём подходящий вариант.

— Пожалуйста, Иоганн! — она умоляла.

Я рвался как мог, чтобы денег хватило на съёмное жильё, и в августе, ближе к осени жильё мы всё таки сняли.

1-го сентября 1939 года, мы только неделю как переехали — это была пятница. Из сообщений по радио и газет узнали, что Германия напала на Польшу Я был явно обескуражен, выбит из колеи и расстроен.

— Инга, Германия вторглась в Польшу.

— Я знаю, по радио слышала.

— Зачем мы это сделали? Я не могу понять!

— Не знаю. — вздохнула Инга. — Мне тоже это не нравится.

— У меня родственники в Польше, что с ними будет? У меня там дядя!

Инга посмотрела на меня сочувственно, погладила по голове: «Мне жаль…». Но что она могла сделать?

Для Марии, матери Иоганна, эта новость была, словно гром среди ясного неба! Она очень сильно переживала за своего брата. Позже, Мария узнает о его судьбе. Он был сослан на принудительные работы, на одно из предприятий, которое работало на немецкую оборонную промышленность, выпускало снаряды. Только в 1944 году, он примкнёт к польскому сопротивлению и будет сражаться против немецких войск, пройдя немало трудностей и тяжёлых моментов, к счастью, останется жив и переживёт войну.

Вскоре, 17 сентября, в Польшу вошли и советские войска. То, что Польша была оккупирована и разделена, определённо мне никакой радости не доставляло. Успокаивало только одно, что в районе оккупации советских войск военных действий не велось, все было сделано мирно, под видом не допустить дальнейшего продолжения конфликта, а также защитить население Западной Украины и Белоруссии. Ранее, 23 августа 39-го, между Германией и СССР был заключён мирный договор, пакт Молотова-Риббентропа, что всё же вселяло определённую надежду, но слухи о том, что война между СССР и Германией может начаться, все же ходили. Опасаясь за безопасность северных границ в районе Финского залива и Ленинграда, советское правительство объявило войну Финляндии, поскольку та отказалась добровольно отодвинуть свои границы.

9 апреля 40-го года Германия вторглась в Данию и Норвегию, 10 мая оккупировала Бельгию. 14 июня германские войска без боя взяли Париж, а 22-го июня Франция капитулировала. До вторжения на территорию СССР оставался ещё год. Не успел ещё закончиться первый передел мира, как начался следующий.

Если раньше призыв в немецкую армию был добровольным, то с 16 марта 35-года, он был уже обязательным, была введена всеобщая воинская обязанность. Призывались лица начиная с 20 лет, а срок службы составлял 2 года.

В 40-м году я должен был окончить университет, и мне предстояло сдать заключительные экзамены. Уже в июле я должен был явиться на призывной пункт и пройти врачебную комиссию, о чем на адрес по месту моего проживания было выслано соответствующее уведомление. Проходить ту самую комиссию я, конечно, не очень то торопился. Отчим же к тому времени перешёл работать в гестапо (в отдел политической полиции), где занимался именно всеми инакомыслящими и неугодными нацистскому режиму. Зная это, до определённого времени я предпочитал с ним не связываться и особо ему не перечить. Вначале, пока работал криминальным следователем, до того как к власти пришёл Гитлер, к моей матери он относился довольно терпимо. Но чем дальше, тем хуже. Рихард всё чаще стал выпивать, и до нас доходили слухи, что у него есть любовницы. Мама была для него всего лишь прислугой, которая должна была выполнять каждую его прихоть, а он предъявлял претензии по каждому поводу и терпел исключительно ради дочери.

С Ингой нам было нелегко, но мы пытались наладить быт и обустроить своё семейное гнёздышко отдельно от её родителей. Хватало лишь только на самое необходимое и мы едва сводили концы с концами. Но лучше уж вдвоём, чем терпеть Фрау Марту. Иногда её отец, всё же давал нам денег время от времени, чтобы мы могли оплатить жилье. Инга всё время оставалась дома с ребёнком одна, я часто отсутствовал дома с утра и до вечера. Если я и был дома, то занимался работой, статьями и переводами. Ни учиться, ни работать в такой обстановке было невыносимо! Инга всё равно уставала, потому что все хлопоты с маленьким ребёнком и хазяйство ложились на неё. Я же не мог уделить Инге столько внимания, сколько она хотела. Зачастую к ночи мы оба валились с ног, падали и засыпали. Она жаловалась на то, что нам всё равно не хватает средств, на мою постоянную занятость, отношения то и дело давали трещину, копились обиды. Всё это было похоже на какой-то сумасшедший дом, а вскоре предстояли ещё и выпускные экзамены.

Я объяснил жене, что готовиться к экзаменам в такой обстановке я не могу, потому что Эльза всё время капризничает, отвлекает и требует внимания.

— Ты оставишь меня с ребёнком одну?

— Я съезжу всего на неделю и вскоре вернусь. Всё будет хорошо. Мне тоже надо увидеть маму и сестру. Ещё немного, я сдам экзамены и устроюсь на постоянную работу в редакцию, меня возьмут! Потерпи ещё немного и нам станет намного лучше.

— Хорошо… — Инга вздохнула. Нехотя, но согласилась.

Чтобы как следует подготовиться к выпускным экзаменам, я конечно приехал домой, поскольку с Эльзой я даже выспаться не мог и изрядно уставал. Мне не очень хотелось видеть Рихарда, но из двух зол приходилось выбирать меньшее.

Прямо с утра я разложил книги стопками и начал читать. До обеда ещё оставалось какое-то время, и взяв со стола аппетитное, сочное яблочко, я смачно его надкусил. За усердным занятием, решив почитать один из конспектов, я почему-то не мог его найти. В комнату зашла мама…

— Ты конспекты мои не видела? — спросил я её. — Куда я их дел? А, вот они! Вот растеряха!

Мама смотрела на меня с каким-то умилением и восхищением, не отводя глаз, при этом улыбнулась. Видимо, моя фраза её насмешила.

— Какой ты у меня уже взрослый! Ты бы поел что-нибудь?

— Потом, не хочу… Заниматься надо, — ответил я ей.

Тут домой на обед заявился Рихард. Скинув обувь, он крикнул прямо с порога: «Я есть хочу, голодный как волк», — зашёл ко мне в комнату и застал меня конспектами. Мама уже суетилась и торопливо накрывала на стол.

— Что? Учишь, студент?

Я поднял глаза и, молча окинув его презрительным взглядом, продолжил читать.

— Ты чего молчишь? Я тебя спрашиваю? Отвечай!

— Не видишь, я занят. Экзамены скоро, — ответил ему, не отрываясь от записей.

Отчим повернул мою голову, поднял вверх подбородок, похлопал по щекам и уселся за стол. Хельга тоже садилась за обед.

— Папа, у брата экзамены!

— Рихард, не видишь, он учит? Не трогай его. — вступилась за меня мама.

— А ты молчи! Тебя никто не спрашивал! Скажи ещё спасибо, что на улицу не выкинул и кормлю тебя вместе с твоим щенком! — нагрубив жене, он оттолкнул её, демонстративно отставил тарелку, хлопнул дверью и вышел вон.

— Слава богу, ушёл! Тупой жандарм! Сволочь нацистская! — зло процедил я сквозь зубы. — Если мог бы — убил!

— Что ты, сынок! Не надо, всех убьют! — с каким-то отчаянием сказала мне мама.

Мы уже легли спать, как поздно вечером раздался стук в дверь, да такой, что та едва не слетела с петель! Я проснулся, а мама включила свет и, накинув халат, пошла открывать.

— Кто там?

— Открывай! — послышалось снаружи.

— Это отчим пьяный напился, того гляди дверь выбьет! Опять этот Рихард! Господи, помоги! Когда же ты отстанешь от мамы? Шёл бы на войну, там тебя и прибили бы! — сказал я, вскочив с постели, на ходу натягивая штаны.

— Открывай!

В дом ввалился Рихард, пьяный в хлам, еле ворочая языком.

— Опять пьяный? Сколько можно?

— Молчи, польская шлюха! Ещё раз вякнешь, я тебя и ублюдка твоего зашибу, ничего мне за это не будет! — он оттолкнул мою маму.

— Мама! — я бросился к ней. — Отстань от неё, свинья!

— Ты что-то сказал? — он еле ворочал языком от выпитого спиртного.

— Отстань от неё! — я пытался его оттащить.

— Ах ты щенок! Ублюдок!

Этого я уже не выдержал и схватил его за грудки.

— Ещё раз тронешь её — убью!

— Иоганн, сынок, не трогай его! Не связывайся с ним, я же тебя просила!

Завязалась драка, мама кинулась нас разнимать. Ещё немного, и я бы наверное его задушил!

— Мразь, тьфу! Ненавижу! — плюнул в лицо и повернулся к нему спиной. Вдруг услышал, как сзади раздался выстрел, пуля разбила стекло, и осколки со звоном посыпались на пол. Благо, что все это было летом! Рядом стояла насмерть перепуганная сестрёнка, бледная и плакала навзрыд.

— Папа, не надо. Уходи, пожалуйста! — она едва выговорила заикаясь.

Рихард встал, и ещё раз окинув нас взглядом, вышел из дома.

Оказалось, что отчим целился в меня, но мама успела его вовремя толкнуть. Учитывая то, что он был изрядно пьян, то конечно же промахнулся. Сестру пришлось успокаивать, поскольку с ней случилась истерика, мама едва держалась, притом я и сам был в огромном стрессе, когда пришло осознание, что отчим едва меня не убил и я был на волосок от смерти. Я уехал домой, чтобы найти покой, подготовится к выпускным экзаменам, а тут такое!

С детства Хельга очень любила отца, он был для неё почти идеалом, да и сам отчим обожал свою дочь. Но постепенно, по мере того, как характер его менялся Хельга всё больше стала к нему охладевать. Мягкая, добрая, она не могла понять своего отца, который становился более жестоким, деспотичным и пускался во все тяжкие. Этот случай отставил в душе сестры огромную рану.

Глава 12

Утром, едва рассвело, снова раздался стук в дверь. Мама, не спавшая почти всю ночь, уснувшая только под утро, пошла открывать.

— Кто там?

— Полиция, гестапо! Откройте!

Дверь выбили ногой, и гестаповцы ввалились в дом, двое солдат с одним офицером.

— Где сын? — незваные гости ворвались в мою комнату, стянули одеяло и буквально вытащили из постели.

— Я никуда не пойду! — меня схватили за волосы и пытались вытащить из комнаты, но увидев, что я без брюк, в одних трусах, заставили одеться.

— Пойдёшь, куда ты денешься?! Германии солдаты нужны, а ты отсиживаешься дома?! Долг не хочешь свой выполнять? Немец ты или польская сволочь?!

— Пустите его, умоляю! Не забирайте у меня сына! Хельга, доченька, что же это такое? — мама заплакала.

— Мамочка! Не плачь, мамочка! — Хельга пыталась успокоить маму.

— Пустите меня! Пустите! — я брыкался как мог, меня взяли под руки и вытолкали за дверь, после чего усадили в машину и доставили в отделение.

Явиться на призывной пункт для прохождения медкомиссии в назначенное время я не успел, поскольку был ещё в Берлине. Отчиму же сказал, что мне сначала надо сдать экзамены, но тот обвинил меня в том, что я пытаюсь уклоняться от призыва.

В отделении меня тщательно допросили и заставили подписать протокол, выбивали признания, после чего отправили в берлинское гестапо. Рихард сказал, что я журналист, неблагонадёжный элемент и сочувствую коммунистам и евреям.

В берлинском гестапо меня сперва поместили в общую камеру следственного изолятора, где было достаточно много народу. На следующий день за мной зашёл надзиратель.

— Краузе кто? Ты? — он указал на меня, — Пойдешь со мной.

Мы прошли по длинному, тёмному, узкому коридору, дверь открылась, и меня завели в кабинет. От резкого яркого света я зажмурил глаза, передо мной стоял офицер в чине майора, штурмбанфюрер «СС», худощавый, в очках. Для начала он добродушно улыбнулся и заговорил со мной приветливым тоном.

— Доброе утро!

«Какое оно к чёрту доброе», — подумал я про себя и молча поднял на него глаза.

— Садитесь, — мне придвинули стул. — Мы всего лишь хотим побеседовать с вами. Вы же неглупый молодой человек. Сколько иностранных языков вы знаете? Вы хорошо учились, мы наслышаны о вас. Вы хотели стать журналистом? Какие статьи вы хотели писать и о чем?

— О птичках, — ответил я безразличным, презрительным тоном.

— О птичках? Забавно! — усмехнулся следователь. — Вы юный натуралист?

Также добродушно улыбаясь, он не спеша подошёл ко мне, повернулся спиной и, неожиданно развернувшись, вдруг резко ударил меня по лицу со всего маху. Больше я ничего не помнил, очевидно упал со стула и ударился головой. Очнулся от того, что мне в лицо плескали водой. Меня подняли с пола и усадили на стул. Из носа текла кровь, и чтобы её остановить, мне дали какой-то платок.

— Вы что, думаете, мы будем шутить? Вчера вы напали на своего отца, доблестного офицера «СС». Вы коммунист? Отвечайте!

— Я студент, у меня скоро последние экзамены…

— Для вас этот день может стать последним. Вы отказываетесь выполнять свой долг перед Отечеством?! Вам должно быть стыдно. В то время как страна воюет, вы прохлаждаетесь дома. У нас обязательная воинская повинность для юношей, достигших 20 лет. Вы не хотите служить великой Германии? Каждый порядочный гражданин счёл бы это за честь! У нас есть сведения, что вы по повестке не явились на призывной пункт и отказываетесь пройти медкомиссию.

— Я не отказывался! Меня не было дома, я был в Берлине и о повестке не знал!

— Вы врёте!

— Нет! Это правда!

— Что ж, вы ещё можете подумать над своим поведением. Уведите его! — он окликнул охранника и шепнул надзирателю: — Поддайте ему, только осторожно, сильно не надо, он ещё здоровым нужен, пока… Может, ещё одумается. Заодно проведите ему экскурсию и покажите, что мы делаем с коммунистами и евреями.

Поместив в одиночную камеру, меня слегка отпинали, а на следующий день доставили в одну из тюрем в центре Берлина. Там мне наглядно показали, где и как содержат всех неугодных и несогласных с действующим режимом. Пожилого мужчину лет пятидесяти, предположительно еврея, жестоко избили прямо у меня на глазах. Я с трудом мог это выдержать и пытался отвернуться.

— Смотри! Смотри! Ты видишь, что с тобой будет? Видишь?! Смотри! Запомни!

Меня завели в соседнюю камеру, снова как следует отпинали ногами, закрыли и ушли. На следующий день я был доставлен к тому же следователю.

— Ну что, вы хорошо подумали? У вас было время. Сознавайтесь, вы коммунист?

— Нет.

— Пойдёте в вермахт?

— А если я не соглашусь?

— Вас расстреляют за неподчинение властям или отправят концлагерь за трусость и большевистскую пропаганду, сочувствие коммунистам и евреям.

— Что за чушь?

— Вы видели, что мы делаем с евреями и коммунистами? Вас ждёт та же участь! Возможно, вашу мать тоже… Вы думаете, мы не знаем, что у вас по бабушке и матери русские корни? Ваш дед поляк, и вы имеете родственников в Советском Союзе. Ваша тётя живёт в Одессе, её муж — офицер Красной Армии! Вы будете это отрицать?! Вы хотите, чтобы мы привели сюда вашу мать? Благодарите вашего отчима, что он оказался к вам добр и любит вас, как родного сына, хотя мы обычно не церемонимся. Мы решили дать вам шанс, за что вы должны быть нам благодарны. Учтите, что в случае вашего отказа вас расстреляют на глазах у вашей матери. Мы также знаем, что у вас есть дочь, и то, где она находится.

— Хорошо, я согласен.

— Кто бы сомневался, не таких обламывали.

— Только разрешите мне сдать экзамены! Я вас очень прошу!

— Хорошо. Как только сдадите экзамены, вы незамедлительно должны явиться на призывной пункт по любому месту вашего проживания и пройти медкомиссию до 1-го октября. Возможно, нам скоро будет нужно ваше знание русского. Вы хорошо знаете русский язык?

— Да.

— Вот и отлично! Думаю, мы нашли общий язык. Вы можете быть свободны, вас отпустят домой.

Домой я вернулся к Инге. Но в каком виде? Открыв дверь она едва меня узнала. Я не был похож на себя! Весь побитый, измотанный и уставший, едва державшийся на ногах. Одежда была вся испачкана и помята. Инга, ахнула и всплеснула руками.

— Иоганн! Что случилось? Ты где был?

Я снял обувь, молча прошёл на кухню, сел за стол обхватив голову руками.

— Объясни мне что происходит? — Инга продолжала допытываться, — Почему ты в таком виде?

— Не спрашивай, не сейчас… Потом расскажу…

— Разденься… — она сняла с меня грязную одежду, окружила заботой и вниманием. — Бог мой! Кто тебя так? Бедный… — погладила по голове, поцеловала в губы. — Иди в ванную…

После того как я помылся, она обработала мне раны, накрыла на стол.

— Есть будешь? — я послушно кивнул.

Но съесть много я не смог, кусок застревал в горле. Меня мутило, совсем не было аппетита — болело всё тело, мне было не двинуть ни рукой ни ногой. Мысли путались, голова была в каком-то тумане, клонило в сон. Не доев до конца, я ушёл в комнату и упал на кровать. Сам не помню как отключился. Меня не мог потревожить, ни разговор, ни звон посуды, ни плачь ребёнка — ничего! Я упал словно замертво и проспал не меньше пяти часов.

Глава 13

После того как меня освободили, я ещё какое-то время восстанавливался, после избиения на теле остались синяки и ссадины. Слава богу, что очень сильно меня не покалечили, очевидно не хотели основательно подорвать моё здоровье, поскольку пойти на службу я тогда бы не смог. Спустя какое-то время, после настойчивых расспросов, я всё таки признался Инге в том, где я был, и то рассказал далеко не всё, а лишь часть, чтобы её не шокировать. Не рассказал я о ссоре с отчимом во всех её подробностях и о том, каким издевательствам подвергали меня в гестапо, обо всём, что мне пришлось пережить за всё это время. Я замкнулся в себе, прятал всю боль внутри, хотя хотелось выплеснуть всё это наружу, но я не мог! Кому рассказать? Инга и так впечатлительная, да ещё и на руках с маленьким ребёнком. Конечно она меня понимала, жалела, сочувствовала, но как вести себя со мной не знала.

Инга чувствовала, что муж от неё что-то скрывает, недоговаривает и от этого становилось ещё тревожнее — всё это вселяло в ней страх, неуверенность и ощущение потери почвы под ногами. Иоганн уже не был прежним, в нём что-то сломалось, произошёл внутренний слом — замкнутость, уединение, потухший взгляд. Сама Инга не в силах была поддержать мужа полностью, она разрывалась между ним и маленькой дочкой, нервная и встревоженная. Их отношения постепенно охлаждались, между ними росла та самая стена отчуждения и непонимания.

Сдачу экзамена я пропустил, мне отдельно пришлось договариваться с преподавателями, упрашивать, пересдавать его во внеурочное время, писать курсовую работу. Но надо мной всё же сжалились, после нескольких попыток пересдачи по предметам, я наконец получил свой диплом, без особых торжеств, без особой радости. Чего мне это стоило! Отчим едва не лишил меня диплома, четыре года упорного труда едва не пошли насмарку. После сдачи экзамена мне надлежало явиться на призывной пункт. Как оказалось потом, не сразу узнал, мама скрывала повестки, которые приходили по месту официальной моей регистрации, которых было как минимум две и ничего не говорила об этом.

На призывном пункте собралось немало молодых ребят, таких же, как я, заходили по очереди, небольшой группой по 3—5 человек.

— Ваши документы? — спросил офицер. — Имя? Фамилия?

— Краузе Иоганн Вильгельм.

— Дата рождения?

— 28 мая, 1920…

— Проходите, раздевайтесь за ширмой. Трусы тоже снимайте, — сказал врач.

Меня осмотрели с ног до головы, измерили рост, он составлял 172 см, вес — 63 кг.

— Наследственные заболевания есть? Травмы были?

— Нет.

— Чем в детстве болели? Корь, краснуха, ветрянка?

— Нет, ничем не болел. Простуда была.

— Гепатит?

— Нет.

— Сахарный диабет?

— Нет.

Направили к неврологу, окулисту, проверили зрение — единица на оба глаза. В конце измерили давление и пульс — всё в норме.

Врач заполнил журнал и мою медицинскую карту.

— Здоров! Годен к службе. Одевайтесь, подходите к майору…

— Вам присылали повестку, почему не пришли раньше? Уклонялись от призыва на военную службу?

— Я студент, я учился, сдавал экзамены.

— Где учились?

— В Берлинском университете.

— По какой специальности?

— Факультет журналистики и иностранных языков, международных отношений.

— Какими иностранными языками владеете?

— Польский, русский, английский немного.

— Семья есть? Жена, дети?

— Есть жена и есть ребёнок — дочь.

— Хорошо. Где желаете служить? В каких войсках?

— Не знаю.

— Пока в учебную часть, в пехоту, там определим…

Узнав, что меня забирают в армию, Инга не особо обрадовалась, просто вздохнула и приняла как факт, тем более, что выбора у меня не было. Я конечно переживал, что приходится её оставлять с ребёнком одну, но у неё есть родители, и если будет уж совсем тяжко не бросят, двери их дома всегда открыты.

Первого октября, как и положено, я явился на призывной пункт вместе с вещами. Много брать нам не полагалось, только предметы ухода и личной гигиены, остальное нам всё должны были выдать, вплоть до нижнего белья. В учебной части с общей боевой и строевой подготовкой я провёл 4 месяца, позже меня определили в разведшколу под Цоссеном, где готовили армейскую дивизионную и полковую разведку, унтер-офицеров, младший командный состав. Службу в разведке я сам не выбирал, просто получил назначение сверху, хотя ни ростом, ни особыми физическими данными не отличался. Возможно сыграли роль знание языков, интеллект и умение быть не особо заметным.

В разведшколе я провёл ещё четыре месяца. Я даже представить себе не мог, куда я попал! Жили мы в деревянных казармах, в спартанских условиях. Нас гоняли, как скот, сплошная муштра и жёсткая дисциплина. Всё время учёба и занятия по строевой и боевой, физической подготовке, рукопашному бою, ориентации на местности, маскировке и прочее… Изнурительные марш-броски по 10 км. Последний месяц — основы командования и обязанности младшего офицера. Весь устав надо знать наизусть! Ни минуты свободного времени! Личное время — всего один час, за час до отбоя. Подъём в шесть часов, перекличка, и так каждый день!

Мой первый прыжок с парашютом запомнился особенно. Мы взлетели, самолёт набрал высоту, прозвучал сигнал, двери открылись и инструктор дал команду к прыжку. Нас было 15 или 16 человек, мы шли друг за другом и задерживать других было нельзя. Один из курсантов замешкался и встал у дверного проёма.

— Быстрее… — бурнул инструктор, — ты задерживаешь остальных.

— Нет…

Без лишних слов инструктор просто вытолкнул его и не стал церемониться.

— Кого ещё подтолкнуть?

Больше вопросов не возникало, но двух человек пришлось ещё выталкивать. Меня уговаривать не пришлось, оторопев в самый первый момент и замешкавшись на пару секунд я шагнул в небо… Первое впечатление было непередоваемым, состояние свободного падения и огромный выброс адреналина. Я дёрнул за кольцо, парашют раскрылся, меня подбросило вверх. Пока летел я чувствовал упругое сопротивление воздуха и шум ветра в ушах. Приземлился на широкой поляне и даже испытал некоторую гордость и удовольствие преодолев себя и победив свои страхи.

В разведшколе я узнал, что началась война с Советским Союзом. Нас построили на плацу в 7.30 утра, и офицер зачитал объявление:

— Сегодня, ровно в четыре часа утра, наши войска вторглись на территорию СССР и подвергли его массированной атаке и бомбардировке. Это будет молниеносная война, которая закончится нашей победой. Дни Красной Армии сочтены! Мы очистим мир от этой большевистской заразы! Хайль Гитлер!

— Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! — доносилось в ответ громогласно и чётко, отдаваясь гулким эхом, так что закладывало в ушах, перебивая солдатские лужёные глотки. Мне пришлось орать вместе со всеми.

Не сказать, что данное известие меня обрадовало. Хоть мне и внушали ненависть к большевикам, забивая мозги геббельсовской пропагандой, но воевать мне не очень хотелось. Я прекрасно понимал, что Советский Союз — это огромная страна с огромными ресурсами, и не факт, что эту войну мы выиграем. Однако нас убеждали, что эта война непременно закончится победой Германии уже через 3—4 месяца, и многие мои товарищи в это верили! Эта иллюзия подкреплялась ещё и тем, что слишком быстро пала Европа, не оказав почти никакого сопротивления.

О том, что началась война с Советским Союзом, Мария также узнала по радио, что произвело на неё не менее тягостное и горестное впечатление, чем вторжение в Польшу, она буквально застыла молча, не в силах сдвинуться с места. Чуть запоздав, на некоторые мгновения, пропустив самое начало, на кухню вошла Хельга, которая собралась завтракать. Хельга выслушала объявление по радио также тихо и молча. Отчима в тот момент дома не было.

— Мама… ты слышала? Что это?

— Это война… — она обняла дочь и обе заплакали, дав волю слезам.

— Мама… мам… не плач, слышишь? Я тоже не буду, ладно? Мы же сильные? Мы всё выдержим?

Где-то в Союзе… Солнечный выходной день, выпускные балы, вчерашние школьники… В то злосчастное воскресение, родственники Иоганна в Союзе были дома, никому не надо было идти на работу. Первой с утра вставала Татьяна, готовила завтрак для всей семьи. Внезапно из приёмника раздался голос: «Внимание, говорит Москва»! Ровно в 12 часов дня, слушайте важное правительственное сообщение». Татьяна, застыла в недоумении: «Что случилось?» Через некоторое время на кухню зашёл муж, Александр, дети ещё валялись в постели, хотя и проснулись.

— Саша…

— А?

— Сегодня в 12 дня по радио передадут какое-то важное правительственное сообщение. К чему это?

— Не знаю, послушаем.

— Мам, завтрак готов? — послышался голос Галины.

— Да, давайте идите…

Галина хотела уходить из дома, но услышав новость про что-то важное, решила задержаться.

К 12 часам вся семья уже собралась у радиоприёмника. Снова послышался голос: «Внимание! Говорит Москва! Передаём важное правительственное сообщение. Сегодня, в 4 часа утра…». И как гром, среди ясного неба, вдруг обрушилась страшная весть. Тишина, ледяное молчание, казалось ещё больше усиливали звук, а в воздухе витало огромное напряжение — даже он, вдруг стал внезапно тяжёлым и металлическим… Когда сообщение закончилось, ещё с минуту никто не решался произнести ни слова.

— Это что? Война? — растерянно спросила Галя.

Отец опустил голову, лицо его было серьёзным, задумчивым и суровым.

— Война… — повторила Татьяна.

Тут в разговор вмешался Сергей:

— Нет, они же обещали не нападать. Подписан же пакт о ненападении! — в его голосе слышалось возмущение с нотой непонимания.

— Обещали, — произнёс наконец Александр — верить им…

— Вот сволочи! Гады! — сказал Серёжа сквозь зубы, еле сдерживая эмоции, а внутри всё кипело. В этот день он собирался погулять со своей девушкой, сходить с ней в парк, в кино, но всё настроение было испорчено. Какое кино? Кино уже началось… страшное…

Александр Алфёров окончил Московскую Академию НКВД, и после её окончания получил направление в Курск, там семье дали квартиру. Татьяна, его жена, была врачом, хирургом.

После окончания обучения в разведшколе нам дали небольшое увольнение сроком на неделю, чтобы мы могли ещё раз съездить домой и попрощаться со своими родными и близкими. Мама открыла дверь, совершенно не ожидая меня увидеть, и радости её не было предела, она крепко меня обняла.

— Сынок!

— Мамочка… Не плачь, не надо!

— Иоганн! — Хельга бросилась мне на шею.

Мама поспешно собрала на стол всё, что было, пытаясь меня угостить чем-нибудь вкусным. Я и правда ничего домашнего уже долгое время не ел.

— Я ненадолго, меня отправляют на фронт. У меня есть три дня, чтобы с вами попрощаться и собрать свои вещи, а потом я уеду в Берлин, мне надо увидеть дочку.

— Тебя отправят Россию, в Союз? — спросила Хельга.

— Да, сестрёнка… Я не хочу туда ехать, но придётся!

— Это война, вдруг тебя убьют? Я боюсь! — Хельга встревожилась.

— Я не знаю… Всё может случиться…

— Я даже думать об этом не хочу! Ешь, сынок… Не знаю, когда тебя ещё увижу. Гитлер напал на Советский Союз, зачем? У нас был договор о ненападении!

— Я тоже надеялся, что он этого не сделает. Боюсь, ничем хорошим для Германии это не закончится. Россия — огромная страна, и война там не будет такой, как в Европе.

— Неужели Гитлеру мало Европы? Польши, Чехословакии, Франции? — спросила мама.

— Похоже он сумасшедший… — вздохнул я.

— Я родилась и жила в России, в Одессе. Я не хочу, чтобы ты воевал с большевиками!

— Я тоже не хочу.

Накануне своего ухода, я вдруг неожиданно получил от мамы подарок, она протянула мне маленькую коробочку.

— Что это?

— Подарок сын. Хотела на день рождения, хранила на всякий случай. Возьми.

— Спасибо, не ожидал… — я улыбнулся. Открыл коробочку, чтобы посмотреть что это. Там были часы! Не самые дорогие, обычные, но там, они бы мне пригодились.

Время прошло очень быстро, отпускать меня не хотели.

— Всё мама, я иду…

— Ты пиши! Давай о себе знать!

— Обещаю! — сказал я. — Обязательно напишу!

— Береги себя! — мама снова заплакала.

— Брат, любимый, возвращайся! — в глазах сестрёнки застыли мольба и отчаяние.

Я уже собирался было сделать шаг, как вдруг мама отчаянно вцепилась меня со все силы, крепко обняла, по лицу покатились слёзы.

— Иоганн! Иван! Мальчик мой, сынок!

Материнское сердце всё чувствовало, всё понимало, что разлука может быть навсегда.

— Отпусти мама, надо идти… Всё будет хорошо… — с трудом отстранил её от себя.

Я в последний раз посмотрел на дом, на маму, на сестру и дальше уже пошёл не оглядываясь. Расставаться было очень тяжело! Я словно чувствовал беду, но всё же старался прогнать дурные мысли. Так, побыв дома три дня, я собрал ещё кое-какие вещи и уехал в Берлин.

Глава 14

В Берлине я сразу же отправился к Инге. Увидев меня Инга обрадовалась, хотя и не бросилась на шею как сумасшедшая. Всё было сдержанно. Лицо её было чуть грустным, уставшим и отстранённым. За всё время, что меня не было, дочка значительно подросла, со светлыми вьющимися локонами, кудрями, она была похожа на куклу! Ей было уже полтора года и она ходила! Я услышал её очаровательный детский лепет, первые фразы, слова. Инга держала её на руках, разговаривала с ней:

— Это кто? — показывала на меня. — Это наш папа… папа, да? Ты наверное уже забыла его? — Эльза заулыбалась, потянулась ко мне. — Возьми её…

— Привет! Это что за принцесса у нас? Иди к папе… — я взял дочку на руки, обнял, поцеловал её пухлые щёчки. Вот минута настоящей радости! Мне казалось, что я держу на руках сокровище!

Мне оставалось побыть дома всего 4 дня, а дальше меня ждали сборы и отправка на поезде, сначала до Варшавы, а потом в Союз, через Брест.

Инга накрыла на стол, даже купила вина по такому случаю, посталась обеспечить тепло и домашний уют. Уложив Эльзу спать мы остались наедине. Впервые за долгое время мы наконец сблизились, появилась робкая надежда, что отношения наши наладятся. Я хотел отдохнуть и забыть обо всём, что пришлось пережить. Но время шло, надо было собираться в дорогу.

— Ты ничего не забыл? — Инга была в этот день какой-то грустной, потерянной. — Я здесь консервы тебе положу, хлеба и сладких булочек на дорогу.

— Хорошо, спасибо.

— Тебя проводить до поезда?

Я вздохнул — Не надо! У тебя ребёнок, зачем тащить его с собой? Я договорился с приятелем, он зайдёт за мной.

— Как скажешь… — ответила Инга с какой-то безнадёжной тоской в голосе.

Мне и с мамой, с сестрой расставаться было тяжело, если ещё и Инга так в меня вцепится и повиснет на шее, со слезами — я не выдержу! Почти час мы оба молчали, разговор не клеился, на душе у обоих была какая-то тяжесть. Инга была спокойна, холодна, старалась не выдать своей тревоги, не проронив ни слезинки. Мы присели на дорогу — пора! Приятель уже зашёл за мной и ожидал коридоре.

— Иоганн… береги себя. — тихо сказала Инга. Не хочу прощаться, надеюсь увидимся.

Я взял Ингу за руку, мы долго смотрели друг другу в глаза, молча, без слов. Потом я обнял дочь, крепко поцеловал.

— Всё, я пошёл!

После этих слов я вышел за дверь, не оборачиваясь назад. Слишком больно!

25 июля 1941 года. Сколько ещё до поезда? Часа четыре? Пока доберёмся до вокзала. Прибыв на вокзал мы узнали, что поезд задерживается и отправится позже на три часа, то есть уже поздно вечером в с 21.30 до 22 часов, почти ночью. Сидеть ждать? Что делать? С Отто мы учились вместе в разведшколе и он тоже был из Берлина. Тут приятель дёрнул меня за руку.

— Иоганн…

— Что?

— Долго нам ещё сидеть? Целых пять часов!

— А что ты предлагаешь?

— Пошли, сходим в одно место.

— Куда?

— У меня есть знакомая гадалка Фрау Кристина. Её пол города знает, здесь близко, минут 15 идти, мы быстро.

— Какая гадалка? Не хочу, я в это не верю. Бред всё это. — я усмехнулся. — Боюсь, скажет ещё что-нибудь плохое и думай потом. И так тошно…

— Пойдём! — настаивал Отто, — Не хочешь, не спрашивай, я сам спрошу, что мне надо.

— Ладно, только ради тебя. — нехотя я согласился.

Мы свернули в переулок, прошли два квартала, подошли к дому и постучали в дверь квартиры.

— Кто? — спросил из-за двери женский голос.

— Мы по делу, фрау Кристина!

Дверь открыла женщина лет сорока, на плечи её был накинут синий платок, в помещении было прохладно, хотя на улице стояла жара.

— Добрый день! Извините, что без приглашения.

— Проходите… Обувь снимайте. Знаю, зачем вы сюда пришли — судьбу свою знать хотите, ко мне многие сейчас ходят. Гадание стоит 50 пфеннигов, можете больше, если не жалко.

Мы прошли в комнату, сели за стол, на котором стояли свечи. Шторы были почти задёрнуты и в комнате стоял полумрак. Мне стало как-то не по себе, в душе закралась тревога, от всей этой атмосферы, окутанной тайной и мистикой. Да, те самые карты таро — колода старая и потёртая. На ней были странные изображения, картинки в которых я не понимал ничего абсолютно, да и видел их в первый раз.

— Как вас зовут? — спросила фрау Кристина.

— Отто.

— Иоганн.

— Скажу что вас ждёт молодые люди. Кто первый? Задавайте вопрос.

— Давайте я, — отозвался Отто.- Что ждёт меня на войне?

Она раскинула карты…

— Тебя ждёт карьера, быстрый взлёт, награды. Два раза ты будешь ранен, а на третий погибнешь. Будь осторожен! — последней к уточнению 3 мечей выпала карта 10 мечей.

— Разве всё так печально? — спросил Отто.

— Карты не врут. Я всегда говорю правду, моё дело предупредить. Она посмотрела на руку Отто.

— Да, я и по руке вижу. Следующий Иоганн?

— У меня тот же вопрос, что меня ждёт на войне?

Она снова раскинула карты.

— Будет карьера, не быстро. Ранение будет или болезнь, госпиталь… — выпали 5 мечей и Дьявол. Она продолжала. — В плен попадёшь. Девушка будет, любовь, но погубит она тебя. Ещё ранение, смертельное или очень тяжёлое… — Суд, Солнце, Луна… она вдруг задумалась и вытащила последнюю карту. Как финальная точка — 10 мечей. — Два раза умрёшь, один раз воскреснешь. Как будто другой человек, ты и не ты… Странная у тебя судьба, или карты меня путают. Бойся металла и бойся огня.

У меня всё похолодело, я сидел в недоумении: «Как два раза умрёшь? Не бывает такого!»

— Жаль мне вас парни, молоды вы ещё! Всё, что смогла, вам рассказала, сколько не жалко вам за мою работу…

— Спасибо, фрау Кристина!

— Идите с Господом!

Мы расплатились с женщиной и вышли. Я не сдержался и высказал приятелю всё, что об этом думал:

— Говорил я тебе, что не надо ходить, ничего хорошего из этого не выйдет. — сказал я Отто.

— Да, ты был прав. К чёрту всё… давай закурим, пока время ещё есть.

Вернулись на вокзал. Там уже собрались молодые люди, солдаты, которые отправлялись на фронт. Кого-то провожали родители, кого-то знакомые, жёны, подруги. До отправления поезда оставалось около часа. На улице стемнело, а привокзальные фонари освещали место. За 30 минут до отправления нас собрали командиры, сопровождающие, пересчитали по спискам, а за 15 минут распределили по вагонам. Часть вагонов была пассажирских, часть багажное отделение, где провозили почту, различные грузы, всё, что нужно было для солдат на фронте.

В 22 часа, поезд тронулся с места. Прощай Берлин! Мы отправились в ту самую далёкую и неизвестную нам Россию, Советский Союз. Сели с приятелем у окна, выпили пива, сыграли в карты с соседями и завалились спать.

Поезд шёл довольно медленно, долго стоял на станциях. Через несколько часов мы были уже в Польше, а затем проехали через Варшаву. В поезде мы коротали время за неспешной беседой, весело шутили, рассказывали анекдоты. Кто-то делился своими мыслями, переживаниями о чем-то личном. Многие высказывали мнение, что война эта не будет очень долгой и продлится от силы всего 3—4 месяца, некоторые даже полагали, что два. И только более старшие, в возрасте, имевшие опыт Первой мировой, говорили, что все может затянуться, но им не верили.

Утром начали подъезжать к Бресту. Поезд долго стоял на границе, едва ли ни несколько часов, расписание сбилось и мы запаздывали.

Глава 15

В Союзе мы были к полудню, следующего дня, 27 июля, пересекли границу и поехали дальше. Пока стояли на границе, я спал и даже не заметил как её проехали. Один из приятелей, с соседней полки толкнул меня в бок.

— Эй! Мы уже час почти как в Союзе! — сообщил Пауль.

— Что? — я сонно переспросил.

— Мы в Союзе, а ты все спишь… — он повторил.

— А где Отто?

— Веселится с соседями. Ты в окно посмотри! Красота какая! — Пауль сказал восторженно.

— Скоро Брест, через 20 минут. — вставил Генрих.

Я выглянул в окно, и та картина, которую я увидел, меня поразила! За окном мелькали деревья, густой лес, необъятные просторы, огромные поля, различные постройки, деревянные избы… Такого я не видел ни в Германии, ни в Польше! Слишком уж сильно отличался пейзаж от привычного мне ландшафта. Да и изб деревянных я тоже не видел! Нет, я представлял, что Россия — это огромная страна, мне не раз рассказывали, но что настолько! В Европе расстояния между населёнными пунктами были небольшими, но здесь они казались гигантскими!

— Да, я такого еще не видел! Какая огромная страна! — я сказал с удивлением.

— Столько земли! Всем хватит? Как думаешь? — Курт размечтался.

— Так нам большевики всё и отдали, — я усмехнулся. — Пулю схлопочешь — будет тебе поместье… Похоронить нас на этой земле места точно хватит.

— Ты что говоришь? Да мы до зимы всех этих большевиков разобьём! Вот увидишь! Вермахт сейчас наступает, а Красная Армия бежит! До зимы точно Москву возьмём! — Курт всё ещё не унимался.

— Я не думаю, что русские — плохие солдаты, драться будут до последнего, просто так ничего не отдадут. Не надо их недооценивать. Эта война может стать для нас очень тяжёлой. Россия — это не Франция и не Польша, огромная территория!

Наконец вернулся Отто и увидел, что я проснулся. Он ещё раз напомнил, что мы уже в Союзе.

— Знаю, — ответил я.

Пока мы ехали, по дороге мы внезапно услышали рёв моторов советских бомбардировщиков. Поезд резко набрал скорость, пытаясь проскочить отрезок пути на полном ходу, едва не возникла паника.

— Ну, что говорил? Нас уже встречают! — ответил я.

Несколько бомбардировщиков пролетели мимо, попытались атаковать с воздуха, но из-за большой скорости вскоре отстали. Хоть всё обошлось благополучно, но изрядно пощекотало нам нервы — первое боевое крещение.

Вскоре мы остановились в Бресте. Вокзал был довольно большой — всё таки город. Вокруг виднелись кирпичные строения и многоэтажные здания.

Тут вошёл сопровождающий нас офицер и объявил:

— Через полтора часа прибытие! Всем собрать свои вещи. Будьте внимательны господа, ничего на месте не оставляем!

Вскоре мы остановились на какой-то железнодорожной станции в Белоруссии. Эта станция была конечной, и дальше узкоколейная дорога заканчивалась, поскольку рельсы дальше проложить не успели. В Европе и в Союзе стандарты железнодорожных рельсов значительно отличались, узкоколейный поезд по широкой колее проехать не мог, и приходилось всё переделывать. На этой станции находился некий сборный сортировочный пункт, куда прибывали составы с людьми, провизией, техникой, боеприпасами, а дальше уже своим ходом — либо машинами, грузовыми фургонами, либо гужевым транспортом, повозками с лошадьми.

Нас высадили, и сопровождающий офицер передал нас встречающему офицеру. На машинах нас привезли на место и расположили во временных казармах, где накормили, и мы смогли отдохнуть. Уже позже за нами должны были приехать новые сопровождающие и распределить в те части, в которые мы направлялись. К тому времени немецкие войска 28 июня уже заняли Минск.

Пока три дня во временной казарме, потом за нами приехали сопровождающие, ещё около двух часов добирались в расположение части на машине. Нас сразу отправили в комендатуру, где зарегистрировали, ознакомили с офицерским составом, непосредственными командирами, командиром разведывательного взвода.

По распределению я попал в 258-ю пехотную дивизию, которой на тот момент командовал генерал Вальдемар Хенрици, подразделение разведки, в звании младшего фельдфебеля меня назначили командиром отделения в 1-м разведвзводе 3-й роты 478-го гренадёрского полка. Я ознакомился с позициями, которые занимал наш взвод, порядка сорока человек и со своим отделением, человек семь. Поддержку нашей пехоте составляли часть артиллерийского полка и танковый корпус. В общем попал я на фронт в конце июля, в начале августа.

Через несколько дней нам поставили задачу захватить один из населённых пунктов, и мы пошли в атаку. Первый населённый пункт мы захватили достаточно легко, а во втором встретили упорное сопротивление. Русские выставили пулемётный расчёт и несколько артиллерийских орудий, среди нас также были потери, хотя и не столь значительные.

После первого боя меня реально била кондрашка, сильно трясло, стучало в висках, от вида крови и трупов тошнило, тяжёлый ком подступал к горлу. Всюду убитые, раненые — зрелище было ужасным! Я ещё долго не мог ко всему этому привыкнуть, только со временем чувства мои притупились.

В этот жаркий летний день мальчишки возвращались с реки и на окраине села увидали, как по пыльной дороге ехали немецкие мотоциклисты, за ними колонны…

— Немцы! Немцы! — с криками и воплями они вбежали в село. Навтречу шла Прасковья с вёдрами воды набранными из колодца.

— Что случилось? Чего орёте?

— Тёть Параня, там немцы идут, много! — сказал Витька.

— Там их тьма целая, машины, мотоциклы, сюда едут, подводы ещё… — сказал Илья.

— Мы их только что на дороге видали… — добавил Семён.

— Ох ты, Господи! Беда какая… Скорей в хату! Чтоб на улице вас не видели!

Прасковья тут же постучала в соседнюю избу, на крыльцо вышла Антонина.

— Тоня, немцы сюда идут…

— Ой! — та всплеснула руками.

Испуганные жители тут же стали разбегаться, бросились по домам и улицы в миг опустели.

Баба настя зашла в хату, где у неё за столом сидели двое красноармейцев, которые прорывались из окружения, один них был ранен.

— Прячьтесь! Прячьтесь! Немцы сюды идуть… чёб их…

— Куда прятаться? В погреб? — растерялся Василий.

— Да в погребе вас найдуть… они ж первыми туды полезуть… Давайте в сарай, там хоть в сено скопаетесь… — красноармейцы так и сделали.

Несколько мотоциклистов и автомобилей заехали первыми, потом спустя полчаса зашли пешие колонны… Зайдя в село немцы тут же начали заходить к людям и шарить по всем закоулкам ища съестное и место для ночлега. Хватали всё подряд, что попадалось под руку. Бабушка принесла ребятам молока.

— Нате вот молочка вам, хлебушка, сидите только тихо…

— Спасибо мать… — сказал Дима.

— Да как же вы родные? Ох, немцы везде! Если найдут вас — несдобровать. Так везде и шныряють, шныряють, поганые! Чтоб им пусто было… — баба Настя заплакала, смахнула слезу и вышла.

— Дим, а Дим? Что делать то будем? — спросил Вася.

— Не знаю… Надо ночью уходить отсюда, немцев полно здесь. Идти сможешь?

— Не знаю… нога болит… — ответил Василий.

Вскоре в калитку бабы Насти ввалились двое немецких солдат.

— Hey, Mutter! Gibt es etwas zu gewinnen? (Эй, мать! Есть чем поживиться?) — спросил один.

— Чё? Да не понимаю по-вашему — отмахнулась бабка.

— Hast du etwas zu essen? Essen… (Еда есть? Еда…) Кюшать, кюшать...Verstanden? (Поняла?)

— Кура, яйка… дафай! — пояснял второй. — Schnel, бистро…

— Да нет у меня ничего!

Немцы вошли в хату и первым делом залезли в погреб.

— Helmut, sieh mal… hier sind Gurken (Гельмут, смотри… здесь соленья).

— Ооо...Gib sie her… (Давай сюда…)

Красноармейцы наблюдали за всем через щель в сарае… Довольные немцы вышли из хаты и направились прямо к ним.

— Und wer ist in der Scheune? Muss ein Schwein sein? (А в сарае кто? Свинья наверно?). — спросил Гельмут.

Баба Настя преградила дорогу…

— Корова… Корова там говорю! Мууу…

— Kuh? (Корова?) Gut...milch los! (Хорошо… молоко давай!). Млеко дафай!

— Да шо ж вы делайте ироды! Христа на вас нет…

Пока Руди сдерживал бабку, Гельмут вошёл в сарай, начал оглядываться и тут же получил от Дмитрия по голове… Не дождавшись товарища, Руди сам направился в сарай.

— Helmut, wo bist du verschwunden? (Гельмут, ты где пропал?) — он уставился на лежащего Гельмута, не упел опомниться, как тут же сзади на шею накинули удавку…

В большинстве населённых пунктов, куда мы вступали в конце июля — начале августа, советских частей уже не было, оставались только мирные жители, в основном старики, женщины и дети. Однажды мы зашли в очередное такое белорусское село, оставленное советскими войсками.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросил я на русском.

Зайдя в хату, мы увидели испуганную девушку лет 25 и девочку лет 3—4.

— Какая прекрасная фрау! — восхитился один из наших офицеров. — Спроси, как её зовут, — обратился он ко мне.

— Здравствуйте! Вы хозяйка?

— Да, — ответила девушка, прижимая к себе дочку.

— Как вас зовут?

— Татьяна.

— Её Татьяна зовут, — пояснил я.

— Скажи ей, что мои солдаты пока ненадолго остановятся у неё на ночь, — попросил офицер. Я перевёл и всё объяснил девушке, сказал, что меня зовут Иоганн Вильгельм и мы останемся у неё на ночлег на некоторое время. Хозяйка накрыла на стол, мы добыли спиртного и после подпития один из моих солдат попытался к ней приставать. Увидев это, я немедленно его осадил.

— Что здесь происходит?

Все тут же примолкли.

— А что я сделал? Я просто хотел с ней развлечься! — ответил ефрейтор.

— Девушку не трогать! Если хоть один вас к ней прикоснётся! Вы все поняли?

— Вечно старшие по званию пользуются своим положением… — буркнул Шварц. Тут я взял его за шиворот и хорошенько встряхнул.

— Ты ещё будешь спорить со своим командиром? Вас тут накормили, оставили на ночь, а вы ведёте себя как дикари! Вы позорите вермахт! Только посмейте хоть один нарушить порядок и дисциплину!

Такое свинское поведение моих подчинённых и нарушение дисциплины меня никак не устраивало. Я попытался успокоить девушку и сказал, что пока я здесь, с ней ничего не случится.

На следующий же день у нас случилось чрезвычайное происшествие. Десять наших солдат, отдыхавших на берегу реки, были найдены мёртвыми, расстреляны на месте. Все были раздетыми и не успели даже надеть штаны. Очевидно, какая-то группа красноармейцев решила прорваться из окружения к своим. Позднее в сарае были найдены убитыми ещё двое, один задушен, другой погиб от удара по голове. Оказалось, что у одной из жительниц прятались двое раненых красноармейцев. Комендант и офицеры были в бешенстве!

— 12 человек в один день! Куда смотрите? — орал капитан.

— Проклятые русские! Что за народ?! — комендант схватился за голову. — Уничтожить всех! Всех! Вызвать айнзац группу! Сжечь эту чёртову деревню дотла!

Узнав об этом, я со всех ног бросился к Татьяне. Аж сердце ёкнуло, у меня у самого дочь! Пропадёт ни за что красивая девушка вместе с ребёнком!

— Уходи, уходи немедленно! — я рассказал ей обо всём, проводил дворами, и она вместе с девочкой скрылась в кустах. Всех, конечно, предупредить я не мог.

Утром услышал шум, лай собак, выглянул в окно и увидел, как местных жителей проводят мимо дома и сгоняют в какой-то сарай на краю села. Сарай оцепили и подожгли. Издалека я наблюдал, как повалил дым, слышал крики, застыл на месте от ужаса, но ничего не мог сделать! Опомнившись, я забежал в хату, упал на кровать, уткнулся в подушку и бессильно рыдал…

Эта картина ещё долго стояла у меня перед глазами. Я поверить не мог, что немцы, культурная нация, вполне цивилизованная, превращаются сами в диких варваров и жестоких убийц. Хотя чему тут было удивляться? Насмотревшись на еврейские погромы, я должен был это предполагать. Вначале я действительно думал, что борьба идёт против большевистского режима, что воевать должны армия с армией, но с этой иллюзией пришлось распрощаться. Видя то, что творят мои соотечественники, мне иногда хотелось застрелиться, наложить на себя руки, но сил на это не хватало.

Сдаться в плен? Но как? Красная Армия отступала, а также я боялся того праведного гнева, который мог на меня обрушиться. Предать своё отечество и своих товарищей я тоже не считал благовидным поступком. У меня было чувство, что попал в ситуацию, из которой не было выхода. Отправляясь на эту войну, я и представления не имел, с чем мне придётся столкнуться.

Глава 16

30 сентября началось наступление на Москву, операция «Тайфун». Поначалу мы продвигались довольно быстро и занимали один населённый пункт за другим. Всюду нам попадались разбитые орудия, техника, тела убитых людей, лошадей. Дома во многих сёлах были сожжены. На пути встречалось немало гражданского населения с повозками, скарбом. Люди пытались выбраться к своим и найти хоть какое-то безопасное место. Часть оставались в своих домах, на оккупированной территории. Всюду был хаос и беспорядок, по дорогам брели колонны советских военнопленных, грязные, оборванные, голодные, измождённые и уставшие. Вид их был ужасным, и их было так много, что всех их не успевали допрашивать!

Со 2 по 7 октября советские войска были окружены под Брянском и Вязьмой, упорное сопротивление длилось две недели, по 13 октября. 6 октября — Брянск пал. В то же время со 2 октября пошли дожди, а в ночь на 7 октября выпал снег, который довольно быстро растаял. Дороги развезло, и продвижение немецких войск значительно замедлилось. Обозы вместе с лошадьми, люди, техника попадали в колею и с трудом преодолевали путь, застревали даже танки! Обувь была тяжёлой, грязь и вязкую глину невозможно было отодрать от сапог! В связи с плохими дорогами снабжение наше постепенно ухудшалось, не хватало горючего, боеприпасов, питания. В тылу все активнее действовали партизаны, которые совершали диверсии, подрывали наши склады и железнодорожные рельсы.

В наш блиндаж, где были оборудованы боевые позиции, заглянул один из штабных офицеров.

— Кто Краузе Иоганн?

— Я, господин обер-лейтенант!

— Хорошо владеете русским?

— Так точно!

— Собирайтесь, пойдёмте со мной, в штабе срочно нужен переводчик.

Буквально сразу же я приступил к своим обязанностям. Какое-то время я служил при штабе, мне пришлось допрашивать пленных, работать с документами, заниматься переводами. Работы было очень много!

12 октября. День выдался не особо счастливым. Я постучался в кабинет своего начальства, чтобы отдать очередные бумаги. Подполковник, командир полка, разговаривал с кем-то по телефону.

— Русские? На вашем участке? Откуда? Что за отряд? Не дайте им прорваться из окружения!

Рядом сидел штабной майор, и я попытался отдать документы ему.

— Хорошо, оставьте на столе…

— Я могу быть свободен?

— Да, вы свободны…

Через некоторое время подполковник с майором сели в машину и уехали. Я вышел на улицу покурить. Вдруг откуда ни возьмись раздался гул самолёта, советского бомбардировщика. Мгновенно возникла паника, солдаты начали разбегаться кто куда, я за ними. Тут же рядом находились склады с продовольствием, горючим и боеприпасами. Сзади раздался взрыв. Часть боеприпасов, видимо, сдетонировали, взрывной волной меня приподняло, отбросило в сторону и швырнуло на землю. Когда очнулся, не сразу понял, что произошло. Болела голова, перед глазами всё расплывалось, вокруг суетились люди, лежали раненые, убитые, склад был разрушен, здание штаба тоже. Я пытался закричать, но не услышал собственного голоса. Ко мне подбежали санитары, уложили на носилки, доставили в госпиталь.

У меня была контузия, сотрясение головного мозга, ушибы, ссадины, но тяжёлых повреждений и переломов не было. Меня тошнило, болела голова, слух постепенно начал возвращаться ко мне в течение нескольких дней, было небольшое нарушение зрения. В госпитале я провёл целый месяц, после чего снова вернулся в свою часть только 13 ноября. Несмотря на мою просьбу, отпуск мне не дали, сказали, что придётся его отложить в связи со сложившейся обстановкой.

В ноябре грянули сильные морозы, до -20, которые чередовались с потеплением до -7, метелями и сильными порывами ветра. В такие дни не летала авиация, ни советская, ни немецкая.

Снабжение наших частей по-прежнему оставляло желать лучшего, питание было скудным, мы получали всего лишь четверть от всего нам необходимого. Всё время хотелось есть, от голода подкашивались ноги и не хватало сил. На еду шло всё, что только могло пойти, и всё, что можно было найти у местного населения. Нам выдавали лишь сухие пайки, которых не хватало на долгое время, опустошив, наверное всё, что ещё оставалось на складах. Ели конину, которая была очень жёсткой, её приходилось долго жевать, а также гороховый суп. Хлеб был чёрствый, застывал на морозе. Утром кипяток, растворимый кофе, мармелад, сухие галеты, печенье. Нам давали сладкое, углеводы, но жиров катастрофически не хватало, поэтому замерзали, получали обморожения. Чтобы восполнить дефицит витамина С, заваривали хвою, давали лук, если был. Меня тошнило, но я давился и ел.

Не хватало тёплой зимней одежды, её было крайне мало, и в тонких шинелях мы также промерзали насквозь. Кутались мы во что попало, даже в женские платки, из-за чего выглядели как чучела и оборванцы. Сапоги, казалось бы, неплохого качества, достаточно прочные, не спасали от холода. Обувь в немецкой армии выдавалась размер в размер, в то время как в Красной Армии это учитывалось, и обувь выдавалась на размер больше. Уже потом мы стали тоже брать обувь большего размера, пихали туда газету и пучки соломы. Красноармейцы, как мы замечали, были одеты значительно лучше, и теперь уже мы им завидовали! У советских солдат были тёплые шинели, ватные куртки, шапки-ушанки, перчатки, валенки, у офицеров тёплые овчинные полушубки. Если нам вдруг каким-то чудом удавалось достать валенки, то это было огромным счастьем!

Тем временем 2 ноября 1941 года был захвачен Курск. Семья Алфёровых, вынуждена была эвакуироваться из города и оставить свою уютную квартиру. Александр находился в распоряжении частей НКВД, а Татьяна вместе с дочерью уехали в госпиталь, оказывать помощь раненым. Галина была студенткой мединститута и помогала маме ассистировать при операциях.

Глава 17

На одном из заданий мы около двух часов провели неподвижно, наблюдая за советскими позициями, почти на тридцатиградусном морозе и порывистом ветре. Я получил сильное обморожение и едва не остался без пальцев на ногах. Идя на задание, я уже был слегка простывший, с недомоганием, а после этого свалился на следующий же день. У меня был сильный кашель, температура под сорок, тяжело было дышать и думал отдам концы. Не имея возможности обогреться и высушить одежду, я простыл и снова попал в госпиталь с воспалением лёгких, с 25 ноября по 25 декабря, не прошло и двух недель как я снова выбыл из строя, болел очень тяжело.

Письма домой я писал, но не очень часто, о чем писать, просто не знал. Да и как описать те невыносимые условия, трудности, с которыми мы сталкивались? Расстраивать своих близких мне не хотелось, ни маму с сестрой, ни фрау Марту с Клаусом, ни Ингу. Но все же писать было необходимо, давать о себе знать, что я жив, поскольку за меня беспокоились. За всё время от Инги я получил всего два письма, сухих, формальных, без особых признаний в любви и прочих сентиментальностей. В них не было того тепла и поддержки в которых я нуждался. Ответил я также сухо, формально, очень коротко и без всяких подробностей, да и не нужно ей было об этом знать.

В Германии, в Штеттине, Мария вместе с Хельгой читали письмо сына: «Здравствуй, мама! Нас побили под Москвой и Наро-Фоминском. Мы отступаем. Я живой и сейчас нахожусь в госпитале. Нет, я не ранен, когда ходили в разведку, долго лежали в снегу. Я сильно замёрз, обморозил пальцы ног и рук, сильно простыл и заболел воспалением лёгких, сейчас выздоравливаю, скоро вернусь в часть. Как живёте? Очень скучаю по вам, если отпустят, обязательно приеду в отпуск. Привет сестрёнке, Инге, фрау Марте, Клаусу и дочке Эльзе. Я вас всех очень люблю! Ваш Иоганн Вильгельм…»

— Слава богу, живой! — вздохнула с облегчением мать. — Может, ещё приедет в отпуск? Хоть ненадолго… Ведь других же отпускают?

— Я тоже очень скучаю по брату! — сказала Хельга с надеждой.

Пока я отсутствовал, события на фронте развивались следующим образом. Несмотря на то, что наши части были порядком измотаны и уставшие, потеряли значительную часть своей боевой мощи, в конце ноября — начале декабря наше командование готовило ещё одну попытку наступления на Москву.

Первого декабря был отдан приказ, и после предварительной подготовки вместе с танковыми частями наш 2-й батальон 478-го полка 258-й ПД, 3-я рота перешли по льду реку Нара и двинулись к Кубенке по направлению к деревне Акулово, шоссе Наро-Фоминск. Встретив под Акулово ожесточённое сопротивление и потеряв более 30 танков, мы повернули обратно и попытались прорваться на шоссе Минск — Москва через Головеньки. К исходу дня наш 478-й полк, вместе танковыми частями порядка 30 танков, закрепился в районе высоты 210,8 Алабинского полигона. Второго декабря, к 12 часам, наши части заняли деревни Юшково, Бурцево, а 3—4 декабря снова разгорелись ожесточённые бои. На нашем участке прорвалось значительное число советских танков Т-34, которые буквально расстреливали нас в упор. Мы потеряли несколько пулемётных расчётов, а потери нашей роты составили треть от всего состава. Как ни пытались офицеры нас сдержать, но солдаты не выдерживали и при появлении советской пехоты за 70—50 метров от наших позиций обращались в бегство. В итоге 5 декабря мы отошли на исходные позиции за реку Нара, откуда и начали своё продвижение. Вторая попытка немецких войск прорваться к Москве на центральном направлении закончилась провалом.

Но это было ещё только началом наших дальнейших бедствий. С 5 декабря началось наступление советских войск по всему фронту. Ещё неделю немцы держали оборону, а с 16 декабря начали отступать. Измотанные в предыдущих боях, мы не в силах были сдержать натиск. Отступали мы по тем же дорогам, по которым ранее шло наступление. Многие деревни и села были сожжены, и укрыться нам было практически негде, ночевать приходилось буквально в лесу. Грелись мы где придётся, разводили огонь возле землянок, делали шалаши и ютились в немногих ещё уцелевших избах, которые всех разместить не могли. Но даже огонь разводить нужно было с большой осторожностью, так как действовала советская авиация и его могли обнаружить с воздуха. Нередко наутро мы обнаруживали замёрзшие тела наших товарищей, ложились спать и просто не просыпались. Притом мы едва не попали в окружение, и наша дивизия потеряла более 60% своего состава, и большая часть из них составляла именно небоевые потери. С пополнением у нас было плохо.

Когда я вернулся, фронт к тому времени стабилизировался, и наши части заняли оборону восточнее Вязьмы. Наша дивизия понесла настолько большие потери, что мы могли охранять лишь небольшой участок. Многих моих товарищей, сослуживцев либо уже не было в живых, либо они находились в госпиталях. И снова ни о каком отпуске не могло идти и речи, при такой нехватке лично состава.

Рождество и Новый Год 1941/42 я встретил в части, толком ещё не оправившись после болезни. Атмосфера была не радостной и особого веселья не наблюдалось. Праздничные пайки нам всё таки выдали, но они были скудными: сигареты, печенье, плитка шоколада и бутылка вина. Даже спиртное нам абсолютно не поднимало настроение, всюду печаль, тоска и уныние. Многие скучали по дому, не хватало домашнего тепла и уюта. Оставалось только мечтать о застолье среди родных и близких в тесном семейном кругу.

Нам приходилось ходить в разведку, захватывать пленных и не всегда это было легко. Однажды, чтобы проникнуть в тыл к русским, мы даже нарядились в советскую форму, надели её поверх немецкой. На мне была шапка-ушанка, валенки, и я очень даже походил на советского офицера, в темноте нас просто сложно было отличить. Пятеро из нас должны были пробраться в посёлок, занятый русскими, а остальные прятались в ближайшем лесу и должны были прикрывать наш отход, в случае если захватим пленного. В темноте нам удалось проскользнуть, но уже в посёлке нас заметила группа советских солдат. Что делать? Нас окликнул сержант:

— Стой! Кто идёт?

— Свои! Какого хрена, б****?! Не видишь, что ли? Лейтенант Плотников, нам в санчасть…

— Извините, товарищ лейтенант, мало ли кто ночью шляется, в темноте не видно, сразу не разберёшь…

— Всё в порядке.

Услышав родной русский мат и решив, что перед ним офицер, выше его по званию, сержант потерял бдительность и даже не потребовал документов! Мы были буквально на волосок от гибели! Когда русские опомнились и бросились за нами в погоню, было уже поздно. Мы, захватив в плен советского офицера, скрылись в лесу, и группа прикрытия открыла огонь автоматной очередью. Спасло нас только чудо, смекалка и русский мат. Нас долго ещё колотило, трясло и била нервная дрожь, поскольку мы едва не провалили задание.

В штабе русского офицера допрашивали и мне пришлось принимать в этом участие. Звали старшего лейтенанта Кирилл, фамилия — Крылов, на допросе он держался спокойно и уверенно, вначале упорно молчал.

— Вы будете говорить? — спросил я его.

— Пошли вы… сволочи! Мрази… Ничего не скажу…

— Er weigert sich zu sprechen (Он отказывается говорить). — я смягчал перевод ограничившись общим смыслом, без пикантных подробностей. Некоторые ругательства просто не имели аналога в немецком — необъяснимая игра слов. Узнав, что пленный говорить не намерен, офицеры пришли в ярость.

— Du bist ein russisches Schwein! (Ах, ты русская свинья!) — заорал обер-лейтенант и первый ударил советского офицера. Дальше начались избиения и жестокие пытки. — Wirst du reden? Wirst du reden? (Ты будешь говорить? Будешь говорить?) Старшего лейтенанта повалили на пол, пока лежал на полу били по ногам, по рукам, по голове сильно старались не бить, чтобы был в сознании и мог давать показания. Кирилл свернулся, поджал под себя ноги, приняв защитную позу, руками пытался прикрыть голову…

— Не скажу… ничего не скажу! Ааа… с**ки! Б***и… — в ответ доносилась отборная порция русского мата и нецензурная брань… Были даже те выражения, с которыми я ещё не встречался — так что было чему поучиться! Конечно же немецкие офицеры были заинтригованы и просили меня перевести, что всё это значит, ожидая прямого ответа, но увы! Пришлось объяснить, что в немецком нет таких слов! Так что господа остались в некотором культурном шоке и лёгком недоумении.

За допросом наблюдали два старших немецких офицера в чине майора и капитана, контролируя весь процесс, чтобы младшие не слишком разошлись и не перегнули палку.

— Bei Frost… (На мороз его…) — сказал капитан.

Пленного раздели, стащили обувь и вывели на мороз почти что в одном нижнем белье. Потом заводили в помещение, снова били… смотреть на всё это было невыносимо, я просто не выдерживал и отворачивался.

— Was bist du wert? Schlag ihn! (Чего стоишь? Бей его!)

— Nein, ich werde nicht Herr Offizier sein… (Нет, я не буду господин офицер…)

— Warum? Ist Johann zu nett zu uns? (Почему? Иоганн у нас слишком добрый?)

— Tut es dir leid für ihn? (Тебе его жалко?)

Меня тоже пытались вовлечь в процесс, но я отказался. В голове невольно возникали мысли: «Что будет со мной, если я попаду в плен? Тоже самое? Не хотел бы оказаться на его месте». — смотреть на всё это не было сил.

В ответ на издевательства, пытки и унижения, из уст старшего лейтенанта по-прежнему вылетали только ругательства и «добрые» пожелания: «Чтоб вы сдохли вонючие твари!» и «Будьте вы прокляты!» — его стойкости и упрямству можно было только позавидовать. Тот был уже в полуобморочном состоянии…

— Вы будете говорить? — спросил я снова.

— Нет! Потому что вы фашистские уб***ки! Вы сдохнете… все! Понял?

— Не молчите, скажите хоть что-нибудь. Если будете молчать — вас расстреляют. Надеюсь вы поняли. Если будете говорить, вам сохранят жизнь.

Только уже порядком избитый и уставший, он наконец начал что-то говорить, но при этом пытался запутать, всё равно лгал и пытался уйти от прямого ответа — вряд ли его показаниям можно было полностью верить. Допрос продолжался три часа, мы сами выбились из сил, но вытянуть из него полную и достоверную информацию так и не удалось.

Такое упорство, стойкость и мужество, вызывало у меня некоторое недоумение, удивление и вместе с тем должное уважение, если не восхищало. Я считал что такие методы допроса неприемлемы, мне это было противно и омерзительно, но сделать с этим я ничего не мог, чувствовал только сожаление и свою беспомощность.

Наши части очень нуждались в отдыхе, восстановлении сил, пополнении, и нас временно отвели в тыл, в качестве резерва. В это же самое время я случайно познакомился с русской девушкой Верой, с которой у меня завязались отношения. Вера работала в немецкой столовой, делала уборку и мыла посуду, поскольку ей как-то надо было выживать и кормить ребёнка. Когда девушка возвращалась с работы, к ней пристали каких-то двое подвыпивших немецких солдат. Мы с Алексом услышали крики о помощи и кинулись на место происшествия.

— Эй! — окликнул я. — Что здесь происходит? Отпустите девушку!

— Тебе что надо?

— Не видишь, перед тобой фельдфебель? Вы нарушаете дисциплину, и я вынужден буду доложить об этом вашему командиру! Вы пьяны как свиньи! Пошли вон отсюда! Дерьмо…

Узнав, что все же выше по званию, те двое не стали с нами связываться и вынуждены были убраться. Когда я заговорил с девушкой по-русски, она была немного удивлена.

— Не бойтесь, давайте мы вас проводим. Вы далеко живёте?

— Нет, здесь, недалеко. Вы знаете русский?

— Да, у меня мама и бабушка из Одессы… Меня Иоганн зовут.

— Вера. — представилась она.

— Почему вы одна так поздно?

— Я работаю в столовой, возвращалась с работы.

Мы проводили Веру до дома, она познакомила нас со своей мамой и сыном. Нам даже предложили выпить чаю, отчего мы не отказались, немного посидели и ушли.

Через день, вечером, в доме девушки снова раздался стук в дверь, за окном разыгралась метель. Я стоял на пороге весь в снегу. Мне удалось отпроситься у командира взвода, поскольку офицеров все равно до утра не будет.

— Ты? — она удивилась, но впустила меня в дом. — Замёрз? Погода сегодня такая, метель…

— Да, замёрз.

Я разделся, подкинул полено, отогрел руки возле печи, после чего поставил на стол мешок. Из мешка я выложил на стол консервы, сахар, маленькую шоколадку в красной обёртке, печенье.

— Это мне? — спросила Вера.

— Да, возьми. Сахар, консервы…

— А это что?

— Шоколад, для ребёнка, кофе.

— Спасибо… — она явно смутилась, посмотрела слегка настороженно, после чего поставила чайник. Мне уже все осточертело, и я просто хотел побыть в домашней обстановке, отдохнуть от своих товарищей и подчинённых, которые меня просто достали. Об отпуске приходилось только мечтать! Впервые за долгое время мне посчастливилось оказаться в нормальной постели, поэтому после дела я просто обнял девушку и уснул как убитый. С тех пор, как я попал на фронт женщины у меня не было, а в боевой обстановке об этом не приходилось даже думать! Утром ещё не успело рассвести, как я вскочил, быстро оделся и поспешил в свою часть.

Вера была абсолютно простой девушкой, не сказать, что красавица, но было в ней нечто милое, притягательное, искреннее, наивное, очень глубокий, проницательный взгляд голубых глаз. Простая одежда, светлые или русые волосы, пшеничного цвета, слегка спутанные, заплетённые в косу, очаровательная улыбка, натуральная красота — вот и вся Вера!

Муж Веры пропал без вести где-то под Вязьмой, и она о нем ничего не знала. Я помогал ей, чем мог, и делился своими продуктами, приносил ей кофе, шоколад, консервы и сахар. Если я и мог иметь отношения с русской девушкой, то только исключительно по её согласию. Наше начальство такие романы явно не одобряло, поэтому приходилось скрывать и особо не афишировать. Отношения наши продлились чуть больше месяца, а потом нам пришлось расстаться, поскольку нас перевели в другое место, ближе к передовой.

,

Очень скоро Вера поймёт, что беременна, а злые языки будут шептаться, за глаза осуждать, она то и дело будет ловить на себе косые взгляды соседок. Прямо никто не будет высказывать, но прекратят тесно общаться, будут игнорировать, а то и шарахаться как от чумной. Но Вера по настоящему найдёт в себе силы всё это выдержать…

23 мая 1942 — снова госпиталь и ранение. Днём мы отправились на задание, вели наблюдение вблизи русских позиций и группа при попытке отойти себя обнаружила. Заметив немцев русские тут же открыли огонь с автоматов и бросились нас преследовать, пришлось уносить ноги и отстреливаться. Мы бежали, внезапно я почувствовал толчок, удар, который едва не сбил меня с ног, выбил из равновесия, споткнулся, но продолжил движение. Боль нарастала постепенно, расползающаяся, тупая и жгучая, усиливающаяся при движении, сознание несколько помутилось, перед глазами туман, стал падать, меня подхватили… Я был ранен, получил огнестрельное ранение в левый бок, верхнюю часть бедра чуть ниже поясницы. Пуля прошла навылет, по касательной, разорвав мышцы, вызвав болевой шок и сильное кровотечение. Пока часть группы отстреливалась и обеспечивала прикрытие, другие подхватывали раненых и обеспечивали отход. В итоге пострадали двое человек, кроме меня ещё один, но его ранение было не столь серьёзным. На больничной койке провёл три недели, до 15 июня.

Глава 18

В августе 42-го года с одним из офицеров я остановился на постой у одной женщины, учительницы русского языка и литературы. Женщину звали Ольга, и детей у неё было двое: девушка-подросток, лет тринадцати-четырнадцати, и мальчику было лет пять или шесть. Конечно, Ольга была образованна, начитанна, воспитана, в доме было множество книг. И надо сказать, что образованных людей в Союзе было много! Таким образом представление о советских людях, как о невежественных, малограмотных — это всего лишь миф! Очень скоро мы в этом убедились, так как находили в школе множество учебников и научной литературы. В русских школах изучали иностранные языки, в том числе и немецкий.

По отношению к нам хозяйка вела себя довольно сдержанно, осторожно и старалась в конфликты не вступать. Но как оказалось потом, муж Ольги, не сумевший прорваться к своим из окружения, примкнул к одному из партизанских отрядов. Конечно же, вначале я об этом не знал. Мы сели с офицером за стол, а мальчик всё крутился возле нас и смотрел голодными глазами.

— Митя, иди сюда! Сейчас получишь ремня! Я сказала, не мешайся! — но ребёнок явно не слушался, — Валя, забери Митю!

Валентина подошла и оттащила брата, одёрнув его и дав лёгкого шлепка. Мать старалась кормить детей отдельно от нас, но парню явно хотелось что-то со стола. Ребёнок баловался, и Гюнтера это явно раздражало. Днём мы обычно были либо комендатуре, либо в казармах, вместе с солдатами, а вечером приходили на ночлег. Вальтер для того и взял меня, чтобы ему было проще общаться с хозяйкой и в качестве переводчика, иначе ему было бы сложно, так как русский он знал плохо.

Пока офицер лежал в кровати и отдыхал, сняв сапоги, я успел принести охапку дров и сложил их аккуратно возле печи.

— Воды принести? — спросил я Ольгу.

— Нет, спасибо! Пока ещё есть. Вы хорошо говорите на русском, откуда у вас такие знания?

— От мамы и бабушки, они из Одессы, во мне есть русская кровь.

— А-а-а…

— У вас очень много книг! — сказал я, подойдя к книжному шкафу.

— Я учительница русского языка и литературы.

— Вы работаете в школе?

— Да.

— А я журналист, работал в газете.

— Хорошо.

— У вас есть газеты?

— Есть, старые, я ими печку растапливаю… «Комсомольская правда», «Известия», «Красная звезда».

— Можно мне посмотреть? — спросил я.

— Смотрите, если хотите! — Ольга пожала плечами.

Просмотрев старые газеты «Комсомольская правда» за март месяц, я случайно нашёл текст песни «Землянка», аккуратно оторвал страницу и спрятал в карман. Мне как-то пришлось её слышать, поскольку иногда наши приёмники случайно ловили то, что транслировали советские радиостанции.

Вечером, выйдя из дома, я вдруг увидел мелькнувшую за сараем фигуру и сначала решил, что мне показалось.

— Тсс! Тише! — она впихнула мужа в дверь. — Коля, ты с ума сошёл! Немцы в доме…

— Сколько?

— Двое, один переводчик, другой офицер, лейтенант. У нас ночуют пока, остановились на постой.

— Надеюсь, что ненадолго.

— Я тоже надеюсь. Один ещё ничего, Иоганном зовут, он на русском хорошо говорит, другой хуже, офицер, так волком и смотрит! Только корми их да обстирывай. Господа

— Тебя хотя бы не трогают? Детей?

— Пока нет.

— Вот тебе записка, Куракину передашь, деду Матвею, скажешь, что от меня. Пусть Лопатина не посылает, явка отменяется. Сколько немцев склад охраняет, пусть проследит с Демидовой. Записку потом через тебя передаст, поняла? Ещё мне знать надо пароль, когда у них смена меняется.

— Поняла. Всё, уходи! Не дай бог заметят…

Позднее, зайдя в сарай, я обнаружил там незнакомого мне мужчину, который направил на меня пистолет и застыл на месте от неожиданности. До этого с партизанами я ни разу не сталкивался.

— Стой! Сейчас выстрелю!

— Вы кто? Что здесь делаете?

— Это мой дом. Что вы здесь делаете?

— Вы муж Ольги?

— Дёрнешься — убью!

— Выстрел услышат. В доме офицер.

— Чёрт! — он процедил сквозь зубы. — Сдашь…

— Я не хочу смерти вашей жены и детей. Уходите! Уходите немедленно!

Отпустив мужчину, я вернулся в дом. Очевидно, он и сам понял, что убить меня он в данной ситуации не может, и это единственный выход, иначе поднялся бы шум, и тогда уж точно погубил бы жену и детей. Ольге я всё рассказал и предупредил, что в следующий раз, если её мужа увидит офицер, ничем уже помочь не смогу!

Вскоре у нас в тылу партизаны устроили диверсию и подожгли один из складов, что вызвало большой переполох. Бог мой! Только этого ещё не хватало! Немцы были злые как собаки! Конечно, я боялся, что это опять обернётся какими-либо карательными мерами. У меня ещё слишком свежи были воспоминания о том, как сожгли ту несчастную деревню в Белоруссии. Жестокое отношение к гражданскому населению вызывало у меня определённое противление. Стоило ли так рисковать? Ещё раз скажу, что гибели Ольги с детьми я никак не хотел! Да и других, впрочем, тоже… В то же время я осознавал своё бессилие, что ничем не в силах буду им помочь! Было понятно, что теперь выставят везде патрули и дополнительную охрану, будут активно выявлять и искать партизан среди жителей и тех, кто им помогает. А уж полицаи точно постараются. Даже сами немцы зачастую относились к местным полицаям весьма пренебрежительно, не могли им полностью доверять. Слишком уж сильно они старались выслуживаться перед своими хозяевами, готовы были даже задницу лизать и тряслись от страха за свою шкуру. Были, конечно, среди них и идейные, которые ненавидели советскую власть.

Обстановка всё более накалялась, оставаться в доме Ольге с детьми было нельзя. Конечно же, партизаны и Николай не доверяли этому самому переводчику, поскольку он являлся свидетелем и мог, как они считали, всех выдать в любой момент. Немцы предприняли сдержанную тактику и от карательных мер решили всё-таки пока воздержаться, им гораздо целесообразнее было раскрыть всю цепочку, чтобы выйти на след партизанского отряда и его уничтожить. В партизанском отряде был разработан определённый план. Поскольку немцев было всего двое, Ольга должна была подсыпать снотворное в еду или чай, после чего, как только немцы уснут, впустить партизан, которые их добьют, и уйти вместе с детьми.

— Завтра вечером, примерно в это же время, мы за тобой придём, заберём тебя и детей. Вечером, за ужином, подсыплешь немцам снотворное в еду или в чай. Как уснут, дашь условный сигнал, посветишь в окно лампой, откроешь мне дверь. Пока спят, уберём их по-тихому, без лишнего шума.

— Иоганна тоже убьёте? Он же тебя не выдал, — Ольга вдруг заколебалась.

— Нашла кого жалеть… Ты детей пожалей!

— Нет… Коля, я не могу…

— Сделаешь, как я сказал! Если немцы тебя возьмут, всю ячейку раскроют.

— Я не скажу ничего!

— Выхода нет… Детей погубишь и себя тоже! — настаивал муж. — На, возьми пакетик со снотворным. Ты все поняла?

— Да.

Когда Николай уже уходил, его заметил тот самый немецкий офицер, он немедленно бросился за ним в погоню и открыл стрельбу, мужчина успел перемахнуть через забор и скрылся. Иоганн же, услышав стрельбу, немедленно вышел из дома и с ужасом наблюдал картину происходящего.

— Партизаны у нас под носом, а мы ничего не замечаем! Я только что его упустил! — взбешённый Вальтер, зайдя в избу, схватил хозяйку за волосы.

— Партизан? Это партизан? Отвечай! — он орал на ломанном русском.

— Нет…

— Кто это?

— Я не знаю.

— Скажи ей, что её ждёт за связь с партизанами, — лейтенант обратился ко мне.

Я схватился за голову.

— Что вы наделали… Вас повесят!

Испуганная женщина была в слезах. Вальтер приставил к виску Ольги пистолет и потащил её к двери.

— Мама! Мама! — испуганная Валентина прижимала к себе брата.

Офицер поручил мне следить за детьми, закрыв их в комнате, а сам повёл Ольгу в комендатуру. Что делать? Я метался, мысль от того, что погибнут дети и я буду к этому причастен, не давала мне покоя. Как я смогу потом жить, зная, что их смерть на моей совести?

«А если я их отпущу?» — мелькнуло в голове. — «Что будет со мной? Меня самого отправят под трибунал и обвинят в сговоре с партизанами. А какая разница? Сдохнуть раньше или позже? Не сейчас, так в бою или на очередном задании…» — Чёрт! — я метнулся к Валентине и велел убираться отсюда, как можно быстрее, при этом специально открыл окно и создал вид, что дети сбежали. — Уходите, здесь опасно. Быстро! Быстро!

Ольгу сразу же подвергли допросу, но она упорно молчала, после чего подверглась пыткам и издевательствам. Как я и полагал, меня тоже вызвали на допрос.

— Вы что, действительно никого не видели? Партизаны у вас под носом, а вы ничего не замечали? Ни вы, ни господин лейтенант? — допытывался комендант. Изо всех сил я начал отпираться и строить из себя дурака.

— Нет, я ничего не знал. Клянусь, ничего не видел.

— Вы врёте!

— Я говорю правду… Господин комендант, я действительно ничего не знал!

— Вы отпустили детей?

— Да, это моя ошибка, я их упустил… Признаю, что виноват, и когда дети убегали, выстрелить в них я не смог! Мне не хватило решимости и просто было их жалко.

Мне утроили очную ставку с Ольгой. Когда я её увидел, она выглядела ужасно, на ней не было почти ни одного живого места.

— Он знал о твоём муже? — спросила переводчица.

— Нет, не знал… я клянусь… — тихо ответила Ольга.

— Ты покрываешь его? Признавайся! Он должен понести заслуженное наказание.

— Он немец, а значит враг! Мне незачем его покрывать, я не питаю к нему ни жалости, ни дружеских чувств.

В итоге мне дали 3 дня ареста и сделали строгий выговор, списали всё на халатность, при этом учли мои прошлые боевые заслуги и то, что я был отличным переводчиком, в услугах которого нуждались. Каким чудом я смог так легко отделаться, я не знаю!

Узнав, что Ольгу разоблачили, дед Матвей попросил внучку передать сообщение партизанам и оставить записку, сделав заклад в определённом месте, дать сигнал о том, что нужно действовать незамедлительно. К несчастью, вскоре один из полицаев выследил пятнадцатилетнюю Алёну Демидову, которая была связной, обнаружил девушку в момент, когда та делала закладку.

— А ну стой! Дай сюда! Попалась сучка… — он схватил девушку за шиворот, отобрал записку… — пошли в комендатуру.

Девушка пыталась вырваться:

— Игнат, отпусти! Не надо! Не надо! — тут же она попыталась укусить полицая за руку, тот ударил её по лицу.

— Ах, ты мелкая дрянь!

В комендатуре девушку пытали.

— Кто записку передал? — спрашивала её фрау, выполнявшая роль переводчицы. Девушка упорно молчала. — Где партизаны? Кто командир?

Алёна долго держалась, но под жестокими пытками наконец сдалась.

Вскоре пособников партизан казнили на площади. Мне очень жаль, но что-либо сделать было не в моих силах! Всё это невероятно выматывало мои и без того напряжённые нервы.

Глава 19

После тех самых тяжёлых потерь, которые понесла наша дивизия под Москвой, она признавалась боеспособной лишь частично. Нас в основном держали в резерве, и мы охраняли лишь небольшой участок фронта восточнее Вязьмы. Пополнения, чтобы сразу же восстановить нашу численность, нам было ждать неоткуда. Прежде чем прислать новобранцев, их надо было ещё хоть как-то подготовить и обучить, в то время как опытных солдат, что были с начала летней кампании, оставалось немного. Иногда только некоторые части нашей дивизии кидали то на один участок, то на другой как вспомогательные. Локальные стычки и бои местного значения всё же случались.

Пока мы были в тылу, иногда удавалось расслабиться и немного отдохнуть. Вечерами мы обычно выпивали немного, если была возможность, собирались компанией, вспоминали о доме, о близких и заводили свой патефон. Чаще всего слушали Марлен Дитрих, её незабвенную «Лили Марлен», пели её…

В октябре 42-го на одном из заданий погиб командир взвода и ефрейтор Ганс Шварц, несколько наших солдат получили ранения. Оказалось, что русские заминировали подходы к своим позициям, наш сапёр не успел обезвредить все мины, и мы еле-еле успели унести ноги и вытащить наших раненых. После этого обязанности командира взвода взвалили на меня, поскольку даже более подходящей

кандидатуры не было. Все мои мечты об отпуске оставались только мечтами, что меня просто злило невероятно!

В ноябре опять простуда и госпитальная койка до 15 декабря. Зимы в России были беспощадными, с жестокими морозами и метелями. Генерал мороз снова косил нас пачками, а тёплой одежды и еды не хватало, логистика не справлялась, вокруг продолжали действовать партизаны и местное ополчение. Ходить в разведку в зимнее время было настоящее испытание, лежать на морозе, на сквозном ветру приходилось неподвижно часами, кашлять было нельзя! Каждый день — борьба выживание.

Позже, незадолго до Нового Года пришло письмо от Инги. В письме были поздравления с наступающим Рождеством и Новым Годом, пожелания здоровья. Слова поддержки всё же тоже были и строки о том, что соскучилась, ждёт нашей встречи, надеется на неё. Инга очень надеялась на то, что мне удастся приехать в отпуск, хотя бы ненадолго. Да, письмо меня явно приободрило, согрело душу, навеяло воспоминание о доме и мирном времени… Я скучал, очень хотел увидеть дочь, но обстоятельства были сильнее меня. Людей и командного состава катастрофически не хватало и некем было их заменить, приходилось ждать, когда пришлют нового офицера и я продолжал командовать взводом исполняя возложенные на меня обязанности. Ответить сразу на письмо Инги я тоже не смог, не было времени и не позволили обстоятельства. Писать о трудностях которые мы испытываем, о проблемах мне тоже совсем не хотелось, но пришлось в последующем честно сообщить о том, что домой меня пока не отпускают.

Рождество и новый 1943 год встретили скромно, в казарме, расположении части, вместе со всем взводом и сослуживцами. Нам выдали праздничные пайки, кофе, шоколад, сладости, немного печенья, а также консервы, две банки тушёнки. Не обошлось и без сигарет. О шампанском нам пришлось забыть, слишком дорогое это удовольствие. Вместо шампанского было вино, шнапс и немного местного самогона. Конечно сослуживцы делились тем, что прислали из дома. Стол собрали совместными усилиями. Срубили небольшую ель, которая могла поместится в нашем скромном жилище, украсили её чем придётся, самодельными украшениями из гильз от патронов, бумажными снежинками, фонариками, на этом всё.

Летом и к осени основные события развернулись на юге, в районе Сталинграда, на берегу Волги. Конечно же, до нас доходили определённые слухи и информация о том, что там происходило. Поначалу немецкие войска имели успех, казалось, что вот-вот сомкнут кольцо окружения советских войск и возьмут город на Волге. Взять Сталинград, город, носивший имя Сталина — для Гитлера было делом принципа! Да и именно в Сталинграде находился завод, выпускавший советские танки и ряд других изделий военно-оборонной промышленности. В конце ноября — начале декабря мы узнали, что дела у нас под Сталинградом совсем плохи, и 6-я армия Паулюса попала в окружение. Но всей тяжести сложившейся ситуации и масштабов трагедии мы ещё не осознавали. Нас успокаивали и говорили, что это временно, на помощь спешит танковая группировка Манштейна, и она обязательно прорвёт кольцо окружения. Да и полной информации о том, что там происходило, в этом котле, нам не давали, о многом умалчивали. Знали обо всем только генералы и высокопоставленные офицеры. Нам лишь говорили о том, как героически сражаются войска вермахта под Сталинградом, и на этом — всё!

В январе меня срочно вызвали к начальству и предложили отправиться в офицерскую школу, пройти ускоренные курсы, так как дивизия переформировывалась, получали пополнение и офицерского состава не хватало. А также для того, чтобы в случае необходимости я мог заменить командира роты. На курсах я пробыл три месяца, после чего вернулся в свою часть.

Третьего февраля, утром, мы узнали, что армия Паулюса окончательно капитулировала. Такого разгрома вермахт ещё не знал! 330 тысяч солдат и офицеров, 22 дивизии, 91 тысяча солдат, попавших в плен, в том числе и фельдмаршал Паулюс — таковы были потери! По всей Германии был объявлен траур. Мне было не по себе от мысли, что в этом котле мог бы оказаться и я, но слава богу, сия участь меня миновала.

В феврале нашу 258-ю пехотную дивизию причислили к 9-й армии Моделя и срочно направили в Орловскую область, на северный фас Курского выступа на помощь разбитым частям. К тому времени я как раз заканчивал краткие офицерские курсы. Вернулся в часть только в марте, 24-го числа, после чего мне было присвоено звание лейтенанта, и получил должность заместителя командира роты. В феврале дивизия участвовала в боях за Малоархангельск, но этот момент я пропустил. Тяжёлые бои за Малоархангельск шли почти две недели. Бои завязались у села Муравль. Дивизия имела успех против уступавшего в силе противника, пока к русским не подоспели морские пехотинцы. В итоге обе стороны вынуждены были перейти к обороне, и линия фронта закрепилась на рубеже Турейка — Гнилец. На этом рубеже обе стороны закрепятся вплоть до летнего наступления на Курской дуге, и более крупных сражений до этого времени не будет. Бои продолжались до 21 марта, потом наступило полное затишье.

Целенаправленно делать карьеру я не особо стремился. Спросите почему? Всё очень просто, чем выше звание — тем больше ответственность и тем больше с тебя спрос. Простому солдату меньше надо думать, ему поставлена конкретная задача, и он должен её выполнить! А уж если эта задача поставлена неправильно, или ошибочно определена цель, стратегия — всё можно свалить на вышестоящее начальство! Офицеру же самому приходиться принимать решение, что делать в той или иной ситуации, определять те самые цели, тактику и стратегию, притом ещё и отвечать за своих подчинённых. В случае чего вздрючат так, что мало не покажется!

Постепенно к нам прибывало пополнение. В основном молодые, неопытные, от восемнадцати лет и старше сорока, так называемые резервисты. Подготовка у новобранцев была уже совсем не та, а значительно ниже, чем у тех, кто участвовал в европейской кампании и в начале 41-го года. У новобранцев было больше шансов погибнуть в первом же бою, нежели у опытных бойцов.

Одним из таких новичков, который пришёл к нам во взвод, был Кристиан Менкель. Кристиану было всего девятнадцать лет, и в разведку он попросился сам. Высокий, худощавый, с тёмными волосами, нос прямой, аристократической внешности, вместе с тем он был излишне, как мне казалось, самонадеянным и самоуверенным. Кристиан так и рвался быстрее пойти на задание, побывать в бою, был идейным и преданным национал-патриотом, состоял в гитлерюгенде.

— Ты хоть знаешь, что такое разведка? — спросил я его.

— Да. Я готов хоть сейчас! Я отлично стреляю и владею приёмами рукопашного боя!

— Это хорошо. Но в разведке это не самое важное.

— А что важное?

— Крайняя осторожность, внимательность, маскировка, выдержка, спокойствие, крепкие нервы, быстрота реакции, хитрость, смекалка… Служба в разведке — одна из самых опасных. Не думай, что все так просто…

Теперь немного об общих настроениях среди солдат, которые преобладали в вермахте. Несомненно, после поражения под Сталинградом боевой дух в немецких войсках значительно упал, и многие в победу немецких войск уже не верили. Признаться честно, я и сам в это не верил. Я прекрасно видел реальную картину, когда потери, которые понесла наша дивизия под Москвой, долгое время восполнить было практически нечем! А людские ресурсы — они тоже не бесконечны. Поражение Германии в этой войне было всего лишь делом времени, и вопрос стоял только в том, сколько мы ещё продержимся. Только лишь молодёжь, вроде Кристиана, всё ещё питали какие-то иллюзии. Тем временем шли слухи о весенне-летнем наступлении и о том, что летом мы непременно возьмём реванш за наше поражение под Сталинградом. О взятии Москвы уже даже и речи не было! Речь шла о том, чтобы, разгромив русских в летней кампании, попробовать заключить перемирие и оставить за собой хотя бы часть завоёванных земель. Хотя надеяться на это тоже было глупо, русские вряд ли бы на это согласились. А что будет, если Германия проиграет войну? При мысли об этом мне тоже становилось не по себе. В какое же дерьмо мы вляпались? Черт бы побрал этого нашего фюрера с Геббельсом вместе и со всей его свитой. Злость и негодование копились во мне уже долгое время, как от усталости, от того, что мне пришлось пережить, так и от того, что мне даже в отпуске не удалось побывать.

При этом высказывать всяческое недовольство и критику в адрес наших начальников и нашего руководства категорически воспрещалось. Какие-либо пессимистические настроения тоже старались пресекать, так как это подрывало и без того упавший морально-боевой дух наших солдат. Даже письма домой подвергались жёсткой цензуре. За анекдот могли отправить под трибунал, в штрафной батальон, вплоть до расстрела. Но тем не менее эти анекдоты я слышал. Однажды я даже сам позволил себе неосторожно высказаться, назвав попытку Гитлера взять Сталинград дурацкой авантюрой.

— Господа, у меня предчувствие, что то, что готовит наше командование — это такая же глупая авантюра, как в Сталинграде…

— Авантюра? — переспросил командир взвода. — Наше дело приказ выполнять, а генералам в ставке виднее.

— Только при вышестоящем начальстве этого не говори, придержи язык! И будь осторожен, когда называешь планы нашего фюрера дурацкой авантюрой! Немецкая армия ещё достаточно сильна, чтобы нанести поражение русским, — сказал капитан.

— Господин гауптман, вы думаете, русские не успеют подготовиться к нашему наступлению? Времени у них на это будет достаточно. А если русские начнут наступление первыми? Сам чёрт не знает, что у них на уме.

— Он прав, противника действительно нельзя недооценивать! — согласился обер-лейтенант, командир роты.