Бесплатный фрагмент - Жизнь, отвоёванная у смерти

ЖИЗНЬ, ОТВОЁВАННАЯ
У СМЕРТИ

Содиков Мухторбек Толипбекович

Составители:

Содиков А. Ю.

Слово автора

У каждого из нас есть привычка, судить. Мы оцениваем поступки других, глядя на них со стороны, порой не задумываясь, как бы мы поступили, если бы оказались на их месте. Но истина проста: легче судить, чем понять. И уж тем более, чем повторить чью-то стойкость, чью-то боль, чью-то ношу.

В молодости я часто спорил с отцом. Я не всегда понимал его молчание, не всегда принимал его взгляды, иногда был с ним нетерпелив. Тогда мне казалось, что знаю больше, вижу яснее, чувствую сильнее. Только теперь, спустя годы, уже став сам отцом и дедом, я начинаю по-настоящему слышать его голос. Не как строгие наставления, а как опыт, за которым стояли война, голод, страх и несломленное сердце.

Сейчас я ловлю себя на мысли: как бы мне хотелось снова поговорить с ним. Сказать ему простое: «Я понял тебя. Ты был прав. Ты был нужен». Но таких разговоров уже не будет, осталась лишь память, с которой нельзя опоздать.

Эта книга, моя попытка не опоздать. Мой способ сказать тёплые слова, пусть даже поздно. Это не просто история о Мухторе, это память о моём отце, о его поколении, о людях, на которых держался этот мир. Они не искали славы, не требовали признания. Они просто делали то, что считали правильным. И потому стали настоящими героями.

Я хочу, чтобы мои дети и внуки помнили: всё, что нас окружает, наш дом, мирное небо, горячий хлеб на столе, досталось нам не случайно. Оно было выстрадано, выстрадано теми, кто шёл сквозь огонь, голод и холод, неся не ненависть, а надежду. Мы должны хранить это наследие, не как камень на шее, а как свет в груди.

Я верю: Всевышний прощает тех, кто жил с искренним сердцем, кто боролся, ошибался, но не предавал ни себя, ни других. Я молюсь, чтобы мой отец был в числе таких людей. И верю, что его душа нашла покой.

А эта книга, чтобы его голос не исчез. Чтобы его поступки ещё раз согрели чью-то душу. Чтобы мы помнили: добро, это то, что не исчезает. Даже когда человек уходит.

Автор

Введение

Перед вами книга не только о войне. Это история человека, простого, но по-своему великого. История солдата и медика, для которого спасать жизни было не подвигом, а долгом. Его имя могло бы исчезнуть среди тысяч других, затеряться в архивах военного госпиталя или кануть в серой хронике послевоенного Берлина. Но в его поступках жила такая сила человечности, что она достойна быть рассказанной.

Эта книга охватывает эпоху, от первых дней войны до последних выстрелов в сердце рейха, от воронок окопов до мостов разрушенного Берлина, от горя миллионов до тихих встреч среди руин. Это рассказ о том, как среди крови и железа выживает сострадание, как медик может быть воином, а бинт, оружием против смерти.

Главный герой, Мухтор идёт по этой дороге не как герой мифа, а как человек из плоти и боли. Он не поднимает знамя над Рейхстагом, не бросает гранату в бункер, но он делает то, что требует большей храбрости: он перевязывает, он лечит, он не проходит мимо. Он не делит людей на врагов и союзников, для него важен каждый, кто стонет от боли и ждёт помощи. Его подвиг, в тишине, его след, в выживших.

Но книга не заканчивается Победой. Потому что после войны начинается другая, борьба с голодом, страхом, болезнями, подпольем. Новый Берлин, город призраков и блокад, тайных агентов и чёрного рынка, холодных госпиталей и детских рисунков. Мухтор в этой борьбе остаётся на своём посту: медиком, разведчиком, мостом между прошлым и будущим.

Здесь есть всё: фронтовая грязь, казнь нацистской верхушки, борьба с подпольем, предчувствие блокады, голос детей и шёпот писем, спрятанных между бинтами. Эта повесть о достоинстве, которое не нуждается в трибунах. О человеке, чьё имя может быть забыто в протоколах, но навсегда останется в памяти тех, кого он спас.

Читатель, ты держишь в руках не просто книгу, ты держишь память. Память о войне, которая ломала и созидала. О городе, который умирал и возрождался. О человеке, который не позволил себе отступить даже тогда, когда не осталось ни приказа, ни надежды.

Эта книга, о жизни, которую удерживал один человек.

И имя этого человека, Мухтор.

Жизнь, отвоёванная у смерти

Глава №1

Сначала был Ортикбек, купец, чьё имя в ташкентской махалле звучало с уважением. Его лавка не просто торговала тканями и мужской одеждой, она была центром доверия и чести. Каждый, кто приходил, обращался к нему «Бек ака», будто к знатному человеку, словно «бек» в их устах был тем же, что «граф» или «герцог» на чужбине. Его слово было весомее любой присяги, и потому к нему тянулись люди и за товаром, и за советом.

После Ортикбека лавку и дело унаследовал его сын Толипбек. Он не уступал отцу в строгости и умении вести караваны. Товары из далеких краёв, ткани, посуда, украшения, шли через их руки. Караваны пересекали пустыни и горы, возвращаясь с богатством, которое наполняло дом. В каждом предмете, будь то кафтан или кинжал, жила история пути, и Толипбек понимал: торговля, это искусство соединять миры.

У Толипбека родился сын Соддикбек, продолжатель рода. Но судьба распорядилась загадочно: будущему герою, Мухтору, который должен был носить отчество отца, дали имя по деду, Толипбекович. Почему так вышло, никто уже не знал. Может, ошибка писаря в метрике, может, старый обычай, может, желание почтить память деда. Но именно это отчество станет частью его судьбы, связав его с предком, чья тень всегда будет стоять за спиной.

Толипбек женил Соддикбека по старинному обычаю, на дочери своего близкого друга. Их семьи связывала давняя дружба и купеческие дела. Женщина была скромна, тиха, но в её глазах горела доброта. Для Соддикбека этот союз был больше договором, чем любовью, но для рода, символом продолжения пути.

Так складывался дом, в котором потом родится Мухтор. Дом, где звучали шаги караванов, где хранились сундуки с тканями и шёлком, где соседей угощали хлебом и виноградом, где уважение и честь ценились выше золота.

И именно в этом доме, среди запаха тканей, мужской одежды и дорожной пыли караванов, начал рождаться характер будущего героя. Здесь он унаследует не богатство, а главное, силу рода, его честь и клятву защищать слабых.

Судьба этого союза была решена задолго до того, как юноша впервые взглянул на мир взрослыми глазами. В махаллях Ташкента такие дела вершились не сердцем, а словом, словом, которое имело силу присяги. Ещё Толипбек и его друг-купец клялись в вечной дружбе, и для них не существовало лучшего доказательства верности, чем соединить свои семьи браком. Так родился союз, в котором не было ни выбора, ни случайности, только воля предков и закон традиции.

Сын Толипбека, Соддикбек, вырос человеком красивым, высоким, гордым. В его походке чувствовалась сила караванов, которые он сопровождал, в его взгляде, уверенность человека, привыкшего вести за собой. Но вместе с этой силой в нём поселилась суровость. Он смотрел на жизнь, как на торговлю: строго, без лишних слов, всегда готовый измерить всё меркой выгоды или долга. Жену он получил не по сердцу, а по договору, и не скрывал своей холодности.

Его жена, дочь близкого друга семьи, была другой, тихая, маленькая, с неброской внешностью, но с душой, в которой скрывалась сила земли. Она не спорила, не плакала на людях, не бросала обвинений. Её оружием было терпение, её молитвой, молчание. Она была той корневой силой, что держит землю, пусть её никто не видит. На её плечах лежал дом, дети и сама жизнь, и она несла это безропотно.

Колыбель Мухтора качалась в доме, где долг был выше ласки, где хлеб всегда был на столе, но слово «люблю» не звучало. И всё же ребёнок видел больше, чем думали взрослые. Он слышал обидные слова отца, видел слёзы матери, чувствовал тяжесть её молчания. В его сердце рано родилась жалость, которая станет клятвой: защищать слабых, никогда не позволять несправедливости властвовать над человеком.

Дом, где царила тень суровости и свет терпения, стал первой школой для мальчика. Здесь он научился различать силу

и жестокость, долг и любовь, гордость и смирение. И именно здесь, в этих стенах, среди запаха хлеба и шелков, среди тишины матери и резких слов отца, начал закаляться характер человека, которому предстояло пройти через бурю войны и остаться опорой для других.

Он ещё не умел толком понимать мир взрослых, но однажды впервые увидел, как мать плачет. Это не были громкие рыдания, не были истерики, её слёзы были тихими, тайными, почти стыдливыми. Вечером, когда двор засыпал, а отец уходил по своим делам, она садилась у печи или под виноградной лозой, накрывала лицо платком и позволяла себе слабость, которую никому не показывала.

Мальчик сидел рядом и не знал, что делать. Как мог красивый, сильный мужчина, которого все уважали, причинять боль этой маленькой женщине? Его сердце сжималось от непонимания и обиды за неё. Он тянулся к матери, обнимал её тонкими руками и шептал детским голосом: Мама, я с тобой.

Она улыбалась сквозь слёзы, гладила его волосы, но её глаза оставались усталыми. Для мальчика каждый такой вечер становился уроком. Там, где другие дети учились бегать по дворам или спорить из-за игрушек, он учился слышать тишину. Учился читать в глазах матери не просто грусть, а глубину боли, которую не вылечить словами.

Каждая её слеза жгла его душу, словно оставляла ожог на сердце. Так в нём рождалось чувство, которое определит всю его жизнь: сострадание. Не жалость, а именно твёрдое решение, не допускать несправедливости. Он видел, как мать сносила обиды молча, и клялся, что никогда не даст такому повториться с другими.

Однажды, прижавшись щекой к её плечу, он произнёс без слов, но так отчётливо, что услышал сам себя: «Я буду твоей защитой. Я не позволю, чтобы кто-то ещё страдал так, как ты».

И это детское обещание станет его первой и самой крепкой клятвой.

Лето в Ташкенте начиналось с криков детей и запаха тёплой земли. Но для маленького Мухтора эти дворы были не только местом игр, они были продолжением отцовского базара. Его отец, высокий и строгий, каждый день брал сына с собой: не потому что так положено, а потому что он был единственным сыном, наследником, продолжателем рода.

Они шли по пыльным улочкам к шумному рынку, и Мухтор нёс то корзину с тканями, то свёрток с мужскими чапанами. Отец торговал мужской одеждой, и лавка их славилась честностью: здесь не обманывали на весах, не спорили о цене, а покупатели сами звали его «Бек ака», уважительно, как человека слова. Для мальчика это звучало как музыка: он видел, что уважение можно заработать не кулаком, а доверием.

Базар жил своей симфонией. Одни лавочники кричали, другие спорили, третьи смеялись, заманивая покупателей. Мухтор учился различать голоса, словно это были инструменты: бархатный бас торговца шёлком, резкий тенор продавца специй, мягкий говор водоноса. Даже с закрытыми глазами он мог угадать, кто говорит,

и чему стоит верить.

Вечером двор снова оживал. Мужчины собирались у арыков, тянулись длинные разговоры: о хлопке, о налогах, о новых слухах из Москвы. Женщины раскладывали плетёнки, чистили овощи, а дети всё так же носились с самодельными мячами. Мухтор слушал взрослых, как слушают театр под открытым небом: в каждом слове он слышал не только правду, но и скрытую боль, и надежду.

Так рос мальчик, который впитывал мир не из книг, а из голосов, запахов и прикосновений родного города. Эти дворы

и базары учили его главному: человека нужно слушать сердцем.

И потом, когда судьба бросит его в грохот войны, именно воспоминание о шумных ташкентских улицах станет его тихим прибежищем, его доказательством того, что жизнь сильнее смерти.

Двор был похож на сказочный оазис, где каждая ветка, каждая тень хранила тепло семьи. Летом виноградные лозы создавали зелёный потолок, сквозь который солнечные лучи просачивались золотыми каплями. В глубине двора зрели абрикосы, вишня, яблоки, казалось, сама земля заботилась о них, одаривая плодовитостью.

Мама Мухтора не торговала на базаре. Она умела другое, превращать богатый урожай в запасы, которые кормили семью всю зиму. Двор летом напоминал мастерскую терпения: на верёвках под солнцем тянулись гроздья винограда, превращаясь в изюм; абрикосовые половинки светились янтарём; перцы и помидоры сушились рядами, наполняя воздух терпким ароматом. Всё это было её трудом, её заботой.

Когда приходил вечер, она раскладывала сушёные фрукты по большим глиняным кувшинам, перевязывала крышки тряпицами,

и в эти простые движения вкладывала любовь к детям. Зимой именно эти сладости становились маленьким праздником: сухой урюк с чашкой горячего чая согревал лучше любого богатства.

Но её руки умели не только сушить плоды. Она готовила блюда так, что запахи собирали за столом всех соседей. Плов, где каждая рисинка была рассыпчатой и золотой; пахлава, сладкая, как лето; супы, в которых чувствовалось тепло её сердца. Для Мухтора детство пахло именно этими блюдами, домашними, тёплыми, наполненными любовью.

Он видел, что счастье не в торговле и не в богатстве,

а в умении превратить простое, в настоящее сокровище. Его мать учила без слов: труд, терпение и забота, вот истинное наследство. И в этом летнем саду, где солнце и аромат сушёных фруктов создавали магию детства, в душе мальчика рождалось понимание: дом, это там, где труд превращается в любовь.

Школа встретила Мухтора не радостным звонком, а суровой тишиной. Белые стены классов казались холодными, парты скрипели, как будто протестуя против новых учеников, а строгие взгляды учителей внушали больше страха, чем уважения. В махалле все знали его семью и с почтением относились к его отцу, но в стенах школы фамилия не имела веса, к мальчику относились так же строго, как ко всем остальным.

Поначалу учёба давалась тяжело. Буквы путались в глазах, цифры сливались в непонятные узоры. Математика стала его первым врагом: задачи казались неприступными крепостями, примеры, зашифрованными кодами. Каждый раз, когда он приносил домой неудачи, сердце сжималось не от страха наказания, а от осознания собственной слабости. Он видел слёзы матери

и суровое молчание отца, и это только сильнее подталкивало его искать силы внутри себя.

Но в нём жила упрямая искра. Он сидел над задачами часами, сжимая карандаш до белых пальцев, перечёркивал, переписывал, снова пробовал. В каждом поражении он находил топливо для упорства. Эта упорность была неслучайной, она рождалась ещё там, в тишине двора, где мать учила терпеть и не роптать. Теперь это терпение превращалось в его оружие.

Постепенно школа перестала быть чужим миром. Он освоился: научился слушать учителей, задавать вопросы, искать закономерности. Первые удачные ответы на уроках стали для него маленькими победами, а первая твёрдая «четвёрка», настоящим триумфом, сравнимым с победой во дворе над старшими ребятами.

Учителя, привыкшие к его молчаливой настойчивости, начали смотреть иначе. Если в начале его считали неусидчивым, то теперь замечали в нём силу и стремление. Мухтор стал учеником, которому можно доверить задачу, на которого можно положиться.

Так школа стала его второй кузницей. Она закалила характер, научила не бояться ошибок и показала, что труд и знания могут стать бронёй. И уже тогда, в стенах ташкентской школы, рождался будущий медик, человек, который понимал: дорога к вершинам начинается с тяжёлых шагов по самым простым азам.

Зимы того времени были по-настоящему суровые. Снег ложился толстым слоем, по колено, а то и выше, хрустел под сапогами так звонко, что казалось, будто сама земля поёт от мороза. Лёд сверкал на крышах, деревья стояли в серебряных нарядах, дыхание превращалось в белые облака, а весь город замирал в тишине. Но стоило детям выбежать на улицу, и эта тишина разрывалась их криками, смехом и игрой.

Для мальчишек холода не существовало, была лишь радость, свобода и весёлый азарт. Мухтор вместе с одноклассниками превращал школьные портфели в настоящие сани. Кожаные ранцы, набитые книгами и тетрадями, служили им горками радости: они садились на них и с грохотом скатывались вниз по заснеженным склонам арыков. Смех, визг, падения в мягкие сугробы, всё это было их зимним богатством.

После катаний портфели, конечно, превращались в мокрые мешки: страницы промокали, чернила расплывались, тетради пахли сыростью. Иногда вместе с книгами домой попадал снег, таявший в тепле и оставлявший на бумаге разводы. Но для детей это было лишь частью игры.

Мама встречала Мухтора у порога с тяжёлым сердцем. В её глазах читалось сожаление: каждая тетрадь в те годы была редкостью, а учебники, настоящим сокровищем. Она ругала сына, иногда со слезами, вытирая испорченные страницы. Её боль была не в гневе, а в тревоге за будущее мальчика. Но Мухтор, отряхивая снег с волос, только улыбался и обещал, что завтра всё будет по-другому. Для него даже строгие материнские слова были проявлением тепла, частью того дома, куда всегда хотелось вернуться.

Часто после игр он приходил с красным носом, кашлем,

а иногда и с температурой. Но даже болезнь не могла остановить его. Зимы детства были для него школой стойкости: падал в снег, вставал, промок — терпел, простыл — лечился и снова бежал на улицу.

Позднее, когда война забросит его в окопы и холодные госпитали, он вспомнит этот детский снег. Вспомнит портфель, служивший санями, вспомнит смех друзей, хруст морозного воздуха. И тогда он поймёт: в тех простых забавах закалялась его сила, способность находить радость даже там, где есть холод, боль и тьма.

Зима детства подарила ему главное, ощущение, что за каждой стужей обязательно приходит тепло. И эта вера помогала ему идти вперёд, даже когда вокруг был лишь свист снарядов

и ледяной ветер войны.

Махалля жила по неписаным законам, где каждый мальчишка должен был доказать свою силу. Днём улицы принадлежали взрослым: базарный гул, тяжёлые шаги мужчин, разговоры у ворот. Но вечером, когда стихал шум свадьбы, затихал звук дойры,

а взрослые расходились по домам, улицы становились ареной подростков.

Стоило кому-то бросить косой взгляд или неловкое слово, как за считанные секунды вспыхивала драка. Подростки сходились, словно молодые петухи: кулаки летели в лицо, пыль поднималась клубами, рвались рубахи. В этих схватках не было злого умысла, это был своеобразный экзамен улицы, где слабость прощали лишь однажды.

Сначала Мухтор избегал драк. Ему казалось, что в них слишком много жестокости. Он помнил слёзы матери, её слова

о том, что насилие рождает только боль. Но очень скоро понял: улица не терпит тех, кто отступает. Здесь уважали не победителей, а тех, кто стоял до конца.

Каждый удар, каждое падение в пыль были не столько болью, сколько уроком. Он учился сжимать зубы и вставать снова, учился не отвечать ненавистью, а держаться за чувство справедливости.

В его душе не рождалась жажда унизить, но крепла решимость отстоять своё достоинство.

После боёв мальчишки сидели плечом к плечу, вытирали сбитые костяшки, делились водой или куском хлеба. Там, где минуту назад бушевала ярость, рождалась странная братская близость. Нередко тот, кто только что бил тебя, протягивал руку

и говорил: «Ты крепкий, теперь мы друзья».

Мухтор всё яснее видел: враг и друг, это часто одна и та же фигура, разделённая лишь мигом непонимания. Стоило протянуть руку, и ненависть таяла, как снег под солнцем.

Эти дворовые драки стали его школой мужества. Здесь он понял, что сила не в победе, а в умении простить и объединить. Позже, на войне, именно это воспоминание будет помогать ему перевязывать раненых не только своих товарищей, но и тех, кого вчера называли врагами. В каждом человеке он будет искать не противника, а брата, которого просто ещё не понял.

Вечерами, когда ташкентский зной уходил, и над махаллей опускалась прохладная тишина, мать Мухтора собирала детей во дворе. У арыка журчала вода, виноградные листья отбрасывали на стены мягкие тени, а в воздухе стоял запах сушёных фруктов, разложенных на деревянных подносах. Это было время сказок, время, когда дом наполнялся не шумом рынка, а шёпотом голосов и дыханием фантазии.

Она садилась на коврик, поправляла платок и начинала свой рассказ. Не было у неё книг, ни толстых журналов, ни печатных историй, но в её памяти жили десятки сказаний, которые передавались из поколения в поколение. Она знала легенды

о героях, что побеждали драконов и великанов, о храбрых юношах, что искали справедливость, и о девушках, чья доброта превращала злых колдунов в камень.

Мухтор слушал, затаив дыхание. Он видел перед собой кочевников, бредущих по степям, караваны, исчезающие за горизонтом, стариков-мудрецов, что говорили словами, похожими на ветер. В каждом слове матери было тепло её души, её вера в то, что добро всегда сильнее зла.

Иногда она добавляла истории из собственной жизни. Рассказывала о том, как в голодные годы люди делились последним куском хлеба, как соседи помогали друг другу, как в страданиях всё равно находилось место для дружбы и смеха. Для Мухтора эти истории становились важнее любых игрушек или игр во дворе. Они учили его видеть в людях сердце, а не только силу.

Сказки матери были его первой школой мечты. В них он находил не только развлечения, но и ответы на вопросы, которые боялся задать. Там он учился различать справедливость

и жестокость, доброту и холодность, стойкость и предательство.

Позже, на войне, в минуты усталости и страха, ему будут вспоминаться не крики офицеров и не свист пуль, а именно эти вечера, мать в полутьме двора, её тихий голос и её истории. Потому что они давали то, чего не могла дать ни школа, ни улица: веру в то, что даже в самой тёмной ночи можно найти свет.

На ярмарках Мухтор учился наблюдать за людьми, но именно там впервые открылось то, что позже приведёт его к медицине.

Когда день клонился к вечеру и дела были закончены, в доме наступал особый час. Все собирались вокруг танчи, низкого стола-печи, под который клали горячие угли и накрывали плотными одеялами. Там рождалась своя вселенная: тесная, но удивительно уютная.

Дети, смеясь, запихивали туда ноги, щекотали друг друга, спорили, кто первым займёт место у центра тепла. Мама приносила чай, иногда лепёшку, иногда сладость из сушёных фруктов. Даже самый простой ужин в этом кругу казался праздником.

Танчи был местом, где люди становились ближе. Здесь бабушка вспоминала предков и давние истории махалли, мама говорила о хлопотах завтрашнего дня, а дети делились смешными историями из школы. Даже отец, обычно строгий и молчаливый,

в эти минуты становился мягче: сидел молча, слушал, и в его взгляде мелькала тень тепла.

Иногда разговоры стихали, и оставался только треск углей. В этой тишине чувствовалось больше единства, чем в любых словах. Танчи словно стирал границы, между поколениями, между строгостью и нежностью, между обидами и прощением.

Для маленького Мухтора эти вечера стали настоящей школой семьи. Он понял: счастье не в богатстве, не в обилии вещей, а в том, что рядом есть близкие, есть тепло, есть чувство защищённости. Позже, когда ему придётся жить в холодных казармах и землянках, он будет хранить это воспоминание как самое драгоценное.

Однажды, когда он помогал бабушке на рынке, мальчик увидел, как торговец упал прямо посреди людской толпы. Люди вначале растерялись, кто-то окликнул, кто-то отшатнулся. Мухтор, ещё ребёнком, подбежал и стал растягивать на нём тесную одежду, подносить воду, поддерживать голову. Ему казалось, если он будет рядом и сделает хоть что-то, человек выживет. И действительно, старик вскоре очнулся. Тогда Мухтор впервые испытал то чувство, которое позже станет главным в его жизни: радость от того, что чья-то боль уменьшилась благодаря его рукам.

Но не только рынок дал ему этот путь. Его мать, маленькая

и усталая, но всегда заботливая, часто лечила соседских детей простыми средствами: настоями трав, примочками, отварами. Она знала, какой сорняк помогает при жаре, а какой, при боли

в животе. Мухтор наблюдал, как её руки творят чудеса без всяких дипломов. В его памяти навсегда остался момент: мать всю ночь сидит у постели, меняя полотенце на лбу. С утра ребёнок уже смеётся, а она лишь устало улыбается. Тогда в душе сына родилась мысль: быть рядом с больным человеком, это самое великое дело.

Даже дворовые драки внесли свой вклад. Когда мальчишки после схватки возвращались домой со сбитыми носами и кровавыми коленками, Мухтор первым доставал кусок ткани, промывал рану арычной водой, перевязывал как умел. Его товарищи шутили: «Ты у нас не боец, а лекарь». Но для него это стало гордостью, помогать, а не добивать.

Он рос в доме, где видел несправедливость и слёзы матери. И в глубине души понимал: бороться с чужой жестокостью кулаками он не хочет. Его оружием станут руки, бинты и знания. Он выбрал путь, в котором сила измеряется не властью, а спасёнными жизнями.

И когда позже в школе ему задали вопрос: кем ты хочешь быть, он без колебаний сказал: «Врачем». В этом решении отразилось всё его детство, шум базара, материнская забота, дворовые синяки и первая встреча с болью.

Утро в махалле начиналось оживлённо: школьники выходили на улицу целыми стайками, смех и перекрикивания заполняли узкие улочки. Мальчики щеголяли новыми ремнями или кепками, девочки перешёптывались, то и дело бросая взгляды в сторону Мухтора. Он рос высоким, стройным, и в его походке уже угадывалась уверенность, будто в нём заранее жила будущая сила. Девчонки улыбались, старались пройти ближе, спрашивали у него ненужные мелочи, только чтобы услышать его голос.

Сестра Мухтора, шагая рядом, всё это видела. Она сердито поджимала губы, опускала глаза, будто боялась, что брат заметит её недовольство. В её сердце жила не зависть, а ревность, простая детская ревность к вниманию, которое ей казалось несправедливым. Она ведь делила с ним всё: дом, хлеб, заботу матери. А теперь, на улице, приходилось делить и его улыбки.

Иногда она нарочно тянула брата за рукав, громко что-то спрашивала или начинала спорить с ним, лишь бы отвлечь от чужих взглядов. А он только смеялся, не придавая значения её маленьким хитростям. Но в глубине души он чувствовал: сестра любит его так, как никто другой, и именно поэтому не хочет уступать его внимание другим.

Эти утренние сцены оставили след в его памяти. Он рано понял, что человеческие чувства сложнее простых слов, любовь всегда соседствует с ревностью, радость с обидой. И что близкие, даже ссорясь из-за пустяков, остаются самыми дорогими людьми.

В махалле праздники были словно маленькие вселенные, где каждый дом становился частью большого торжества. Утро начиналось с шума кастрюль, с запаха свежего масла и жареного мяса, который разносился по узким улочкам. Мужчины собирались у больших казанов: кто чистил морковь, кто мыл рис в огромных тазыках, кто раскладывал дрова под очагом. Казан шумел, шипел,

и в этот звук вплетались голоса соседей, смех, подшучивания.

Женщины в разноцветных платках несли на подносах лепёшки, пахлаву, нарезанные фрукты. Они шептались, переговаривались, спорили о рецептах, как будто именно от этого зависела судьба праздника. Дети, сбившись в стайки, вертелись рядом, ловили каждое движение, ждали, когда взрослые отвлекутся, чтобы стащить кусочек мяса или хрустящую корочку лепёшки.

И вдруг над махаллей взлетали звуки карная и сурная. Эти медные трубы не просто играли, они разрывали воздух, наполняя его дрожью. С этого момента праздник превращался в настоящее представление. Мужчины выходили в просторных чапанах, хлопали ладонями, взмахивали руками и начинали танец. Молодёжь подхватывала, смеялась, подпрыгивала, гремела каблуками по каменным плитам двора. Музыка захватывала всех, даже старики, опираясь на трости, отбивали ритм ногами.

Но за весельем всегда скрывалась другая сторона. Когда чарки с самогоном или бутылки вина шли по кругу, в воздухе сгущалось напряжение. Молодые парни, разгорячённые и гордые, бросали друг другу вызовы взглядом, словом. Стоило лишь искре задеть и драка вспыхивала среди танца. Пыль поднималась, рубахи рвались, кулаки мелькали. Женщины в ужасе кричали, старшие пытались разнять, дети с замиранием сердца выглядывали из-за стен.

Но назавтра всё снова возвращалось в привычное русло. Те, кто бился, пожимали друг другу руки, садились рядом за пловом

и смеялись, будто ничего не случилось. В махалле знали: обида не должна жить долго, иначе разрушит саму ткань жизни.

Для Мухтора эти праздники были как живое зеркало человеческой натуры. Он видел, как радость соседствует

с яростью, как смех может обернуться криком, а драка, дружбой. В этом была вся правда жизни: люди слабы, горды, но умеют прощать. Эти уроки впитывались в него незаметно. Позже, среди окопов и госпиталей, он вспомнит свадьбы и праздники махалли

и поймёт: война не изменила человеческую природу, радость

и жестокость всегда идут рядом.

Отец Мухтора был статным человеком, его фигура выделялась в толпе, а голос звучал так, что даже на базаре к нему оборачивались. Он никогда не носил форму, но вечерами любил рассказывать истории о том, как в XIX веке, ещё при царской власти, в Узбекистане забирали юношей на военную службу.

Он описывал, как солдатские партии проходили по кишлакам и махаллям, как матери рыдали у ворот, а отцы отдавали сыновей

с тяжёлым сердцем. «Тогда это была настоящая беда, говорил он, попасть в солдаты значило исчезнуть на долгие годы, а иногда

и навсегда». Его слова звучали гордо, будто он сам видел эти времена, хотя сам никогда не служил. Для соседей это были поучительные рассказы, для детей, первые уроки истории.

Соседи слушали его с почтением, ведь умение говорить было ценностью не меньшей, чем богатство. Мужчины кивали, соглашаясь, женщины украдкой бросали взгляды, восхищаясь его статной фигурой. Для махалли он был символом силы

и достоинства, и его называли не иначе как «Бек ака».

Но дома за его блеском скрывалась тень. Суровый и гордый на людях, он приносил в семью холод и раздражение. Жена была его полной противоположностью, она молча слушала рассказы мужа, пока он грел руки у танчи и говорил о судьбах народа. Но её глаза выдавали усталость, а руки, постоянный труд.

Мухтор, ещё ребёнком, смотрел на отца и слышал его истории о чужих страданиях. Он видел, как тот умел вызывать уважение в глазах других, но дома не находил добрых слов для своей семьи. И именно в этом контрасте у мальчика рождалась первая серьёзная мысль: сила мужчины не в рассказах и не в славе, а в том, как он умеет беречь близких.

Для Мухтора отцовские речи стали не только историей, но

и предупреждением. Он дал себе клятву: когда вырастет, никогда не позволит, чтобы рядом с ним плакали так же, как матери тех юношей, которых забирали на службу.

Как рассказывал отец в XIX веке и начале XX, после вхождения Туркестана в состав Российской империи, служба в армии для местных жителей имела особую судьбу. Узбеки долгое время освобождались от прямого военного призыва. Империя больше нуждалась в их налогах, в труде и податях, чем в штыках. Поэтому вместо солдатской повинности узбеки платили так называемую «подушную подать» или «войсковой налог».

Однако времена менялись. В начале XX века, особенно во время Первой мировой войны, положение изменилось. В 1916 году вышел указ царя о мобилизации «инородцев» Средней Азии на тыловые работы. Это не была служба в регулярной армии

с оружием в руках, но не было и лёгкой долей. Юношей забирали строить дороги, копать траншеи, работать на заготовках для фронта.

Эта мобилизация стала для узбеков настоящим ударом. Во-первых, это было нарушением старого обещания, что их не будут брать в армию. Во-вторых, людей вырывали прямо из полей во время сбора урожая, обрекая семьи на голод. И, в-третьих, условия труда были настолько тяжёлыми, что многие погибали от болезней и истощения.

В народной памяти осталась горечь и бунт 1916 года («Уркун» в Киргизии и восстания в Фергане). Люди восстали против насильственной мобилизации, потому что понимали: эта служба не имела ничего общего с честью и защитой родины. Это было рабство на чужой войне.

По соседству с лавкой его отца, где торговали мужской одеждой, стояла другая, особенная. Не было в ней ни ярких тканей, ни громких криков зазывал. Здесь царил иной мир: запах сушёных трав, горечь порошков, блеск стеклянных баночек. Это была лавка аптекаря, старика, которого уважали все.

Отец Мухтора и аптекарь дружили долгие годы. Их лавки стояли рядом, и каждое утро они обменивались приветствием, делились новостями, помогали друг другу. И потому Мухтор

с самого детства чувствовал себя в лавке аптекаря как дома. Старик не гнал его, напротив, улыбался, сажал рядом и показывал свои баночки, колбы, весы.

Мальчик, ещё не достававший до прилавка, заворожённо слушал, как старик объясняет, для чего каждая трава, как из горсти порошка можно снять жар или облегчить боль. Другие дети забегали, чтобы поиграть и тут же выбегали обратно, а Мухтор оставался. Ему было интересно всё: и шуршание бумаги, когда аптекарь заворачивал лекарство, и металлический звон весов,

и таинственные записи на полках.

Аптекарь любил его за серьёзность и живой ум. «Ты не просто смотришь, ты понимаешь», говорил он, протягивая мальчику простые поручения: подать ложку, подержать свечу, вынести узелок до ворот. Для старика, чьи собственные дети не желали учиться ремеслу, Мухтор стал почти учеником, маленьким наследником его знаний.

С годами эта привязанность крепла. Всё, что другим казалось скучным и непонятным, для мальчика было чудом. Он чувствовал: здесь прячется не просто ремесло, а тайна спасения. И именно эта близость к аптекарю стала первой искрой, которая когда-то приведёт его к выбору, посвятить себя медицине.

Однажды аптекарь отложил ступку и подозвал его:

— Подойди, мальчик. Видишь эти корни? — он достал из корзины связку сухих, скрученных корешков. — Они сильнее любого железа, если знаешь, как их правильно сварить.

С этого дня Мухтор уже не был просто наблюдателем. Он стал маленьким помощником: держал лампу, когда темнело, подавал ступку и пестик, аккуратно сворачивал бумажные кулёчки для порошков. Иногда аптекарь доверял ему самое важное, отнести лекарство больному. И мальчик, сжимая узелок в руках, чувствовал себя причастным к настоящему чуду.

Особенно он любил возвращаться вместе со стариком из домов, где были больные. Люди поднимали глаза, полные благодарности, и казалось, будто смотрят не только на аптекаря, но и на него. В такие минуты сердце Мухтора светилось, он видел, что может быть полезным, пусть даже в малом.

Старик всё больше привязывался к мальчику. Его собственные дети не проявляли интереса к ремеслу, а тут был любознательный мальчик, который впитывал каждое слово. «Ты не просто смотришь, ты понимаешь», — повторял он, и в этих словах звучало доверие.

Так началась их особая дружба, дружба старого мастера

и юного ученика. Для Мухтора лавка аптекаря перестала быть просто соседней мастерской. Она стала храмом знаний, где каждое растение хранило тайну, а каждое лекарство было надеждой.

С годами доверие аптекаря к Мухтору крепло. Старик видел: мальчик не приходил ради забавы, он искал знания. И однажды он решился открыть ему то, что не рассказывал даже своим детям.

— Запомни, — говорил он, держа в руках пучок сухих трав, — у каждой травы есть два лица. Одно лечит, другое может покалечить. Всё зависит не от самой травы, а от того, кто держит её в руках.

Он показывал, как отличить сушёный корень солодки от похожего сорняка, который мог вызвать жар и слабость. Учил, как правильно сушить листья так, чтобы они не потеряли силу, и как хранить порошки, чтобы они не брали влагу. Для Мухтора это были настоящие чудеса: простые стебли и корешки, знакомые с детства, вдруг превращались в оружие против болезни.

Старик брал ступку, бросал в неё несколько сухих лепестков и толок до тех пор, пока воздух не наполнялся густым ароматом. Затем поднимал голову и говорил: Всё дело в мере. Немного, спасение. Много, яд. Эти слова врезались в память мальчика сильнее любого наказания или наставления.

Иногда они вместе отправлялись в сады за махаллой. Аптекарь показывал, как искать нужные растения в траве, как по запаху и цвету отличить полезное от пустого. Он учил смотреть внимательно: у каждой травы своя «душа», и только тот, кто умеет слушать, поймёт её силу.

Вернувшись в лавку, старик рассказывал истории: о том, как однажды спас целую семью во время моровой хвори, приготовив отвар из простых полевых цветов; о том, как ошибся один молодой лекарь и чуть не отправил в могилу здорового человека. «Знание без осторожности, страшнее болезни», — повторял он.

Для Мухтора эти уроки были не просто игра в науку. Он ощущал, что прикасается к тайне, которую несут через поколения. В глазах старика мелькала искра: «Может, именно этот мальчишка станет продолжателем моего дела».

Каждый вечер, возвращаясь домой, Мухтор держал в руках маленький кулёчек с сушёной травой, подарок от аптекаря. Он не знал ещё, что впереди его ждут настоящие битвы с болью

и смертью, но сердце уже чувствовало: его дорога будет идти рядом с теми, кто нуждается в помощи.

С каждым днём доверие аптекаря к мальчику крепло. Если раньше Мухтор только наблюдал и помогал по мелочам, подержать ступку, подать свечу или вынести мусор из лавки, то теперь старик начал поручать ему то, что было настоящей частью ремесла.

Однажды вечером аптекарь позвал его ближе и протянул маленький узелок из коричневой бумаги, завязанный бечёвкой.

— Отнеси это бабушке Саодат, сказал он негромко. — У неё сердце болит. Скажи: по щепотке в тёплой воде, утром и вечером.

Мухтор принял узелок обеими руками, будто это была не просто трава, а драгоценность. В груди защемило, он впервые чувствовал себя взрослым, нужным. Дорога к дому старой Саодат показалась длиннее обычного: он шёл осторожно, боясь уронить или перепутать.

Когда старуха открыла дверь и взяла лекарство, её глаза наполнились благодарностью. Она тихо благословила мальчика, коснувшись его головы рукой. В этот миг Мухтор понял: это не просто поручение. Это, первый шаг к большому пути.

На обратном пути он шёл уже другим человеком. В голове звучали слова аптекаря, в сердце теплилось чувство гордости. Он впервые осознал, что его руки могут облегчить чужую боль, что даже маленький узелок порошка может быть важнее любых игр или детских забав.

С этого дня он стал ждать новых поручений. Каждое из них укрепляло в нём мысль: его место, там, где нужен труд, терпение и забота. И хотя он ещё был мальчиком, внутри у него уже рождалась уверенность: однажды он станет тем, кто не только несёт лекарства, но и знает, как ими спасать.

Однажды, когда лавка опустела и шум базара стих за окнами, старик-аптекарь подозвал Мухтора ближе. Его голос был негромким, но в нём звучала особая серьёзность, которой раньше мальчик не слышал.

— Сынок, — начал он, — всё, что ты видел и чему я тебя учил, это не для богатства и не для славы. Это знание, чтобы не дать человеку умереть без надежды. Запомни: лекарство может быть в траве, в слове и даже в капле воды, если подана она

с добротой. Но зло оно приносит, если сердце того, кто лечит, пусто.

Мухтор слушал, затаив дыхание. Для него это звучало как тайна, как священные слова, которые нельзя забыть. Старик положил ему на плечо руку, тёплую и тяжёлую, словно передавал вместе с этими словами всю свою жизнь.

— Береги это, продолжил аптекарь. — У меня есть сыновья, но они не захотели продолжать ремесло. А ты, понял суть. Знание это твоё, раз уж ты его полюбил.

Эти слова стали для Мухтора клятвой. Он вышел из лавки и почувствовал, будто нёс в себе невидимую ношу, не узелок

с порошком, а целый мир доверия и милосердия. Именно тогда в его сердце родилось настоящее решение: быть человеком, который спасает, а не разрушает.

Позже его ждали школа, суровые учителя, армейские порядки, война. Но он всегда будет помнить: его путь начался здесь, в маленькой лавке среди баночек и трав, под взглядом старого аптекаря, который поверил в него больше, чем в собственных детей.

И это завещание старика навсегда стало его путеводной звездой.

То лето ещё хранило видимость спокойствия. На базаре спорили о цене на арбузы, в арыках журчала прохладная вода, дети бегали по улицам, и лишь редкие шёпоты взрослых приносили в дом тень тревоги: «говорят, война всё ближе…». Для мальчика эти слова были непонятны, но их холод он ощущал нутром.

Ночью, когда улица засыпала, а в доме стихал даже треск углей, он просыпался от липкого ужаса. Сначала это был шорох ветра в лозах или плеск воды в арыке, но во сне эти звуки превращались в гул пушек, в раскаты разрывов. Ему снились крики женщин, бегущих по родным улочкам, и дым, затмевающий голубое ташкентское небо. В этих снах рушились стены домов, знакомые дворы засыпало пеплом, и даже мать, та, что всегда была опорой, прятала лицо в ладонях, будто не могла спасти.

Мальчик просыпался в поту, с колотящимся сердцем. Ему нужно было убедиться, что мать рядом, что всё ещё цело, что их дом стоит. Но тревога уже жила в его груди, как предчувствие, которое не отпускает.

Иногда он выходил во двор. Небо было огромное, усыпанное звёздами, и всё вокруг казалось мирным. Но чем ярче сияли эти звёзды, тем отчётливее в его воображении вспыхивали огненные картины войны. Казалось, само небо предупреждало его: испытание не за горами.

И там, под этим звёздным шатром, он впервые задумался

о своём будущем. Не о торговле, не о ремесле, как другие мальчишки махалли, а о защите. Он представлял себя не воином

с оружием, а человеком, который спасает, тех, кто бежит, кто плачет, кто остаётся беспомощным. Он клялся самому себе: его сила будет не в кулаке, а в милосердии.

Эти ночные страхи стали его первой школой мужества. Он понял: страх можно превратить в цель. Сны не были просто детскими кошмарами, они готовили его к будущему пути. Когда-нибудь крики и разрывы, которые он видел во сне, станут реальностью. Но вместе с ними в его сердце уже жила клятва: он будет рядом, он будет тем, кто не позволит никому остаться без надежды.

Так, среди мирного Ташкента, ещё до первых фронтовых выстрелов, в мальчике зародилось чувство долга, тихое, но незыблемое, которое поведёт его через всю жизнь.

Ночь в ташкентском доме была тиха. Лампа коптила, тени дрожали по стенам, и Мухтор сидел за низким столиком, держа в руках карандаш. Перед ним лежал чистый лист бумаги, и сердце билось так, будто он собирался сделать шаг, от которого зависела вся его будущая жизнь.

Он недавно узнал, что в далёком Азербайджане существует особый медицинский гарнизон. Там готовят молодых людей не только к военной службе, но и к врачебному делу. Эта весть потрясла его: это была не просто армия, где оружие и приказы,

а место, где можно спасать жизни.

Он долго колебался, но в ту ночь решился. «Я подаю заявление», вывел он корявыми буквами. Каждая строка была не просьбой, а клятвой самому себе. Его решение рождалось из слёз матери, из уроков старого аптекаря, из внутренней жажды быть полезным.

Через несколько недель в дом принесли конверт. Бумага пахла дорогой, чужими городами, и руки дрожали, пока он читал короткие, строгие строки:

«Вы приняты. Через 10 дней явиться в военкомат для отправки».

Эти слова ударили в сердце сильнее любых признаний. Без лишних украшений, без длинных объяснений, лишь холодная официальность. Но для него это был зов судьбы.

Он спрятал бумагу под подушку, как самое дорогое. С этого дня каждая минута его жизни наполнилась ожиданием. Вечерами он садился во дворе, смотрел на звёзды и представлял: через десять дней он уже будет на чужой земле, в Азербайджане, среди людей

в форме, где его будут учить хранить жизни.

Именно это письмо стало рубежом: мальчик из ташкентской махалли превращался в будущего медика. Его дорога к войне,

к подвигу и к вечности начиналась с короткой строчки, «через

10 дней явиться».

Махалля жила своей привычной жизнью, словно сама вечность поселилась в её арыках и дворах. Лето стояло тёплое, густое, наполненное запахами самсы, жареного нута, сладкой дыни. Во дворе одного соседа гремел казан, готовили плов к свадьбе.

В другом доме звенели сурнаи и карнаи, на улицу выходил праздничный шум. Старики сидели в тени тутовника, перебрасывались шутками и спорами о политике и ценах на редис, а женщины хлопотали у ворот, раскладывая на подносах вишни

и урюк. Дети носились с криками, бросали в арык камешки

и смеялись, будто знали, их детство бесконечно.

Но для Мухтора всё это уже было иным. Каждая мелочь, каждый звук, каждый запах казался прощальным. Он шёл знакомыми тропками и ловил себя на том, что запоминает всё, словно хотел сохранить в сердце каждую деталь: скрип ворот, запах виноградной лозы, звон медных пиал, даже крики петухов на рассвете. Ему чудилось, что двор смотрит на него глазами старого друга, понимая: мальчик вырос и уходит в иную судьбу.

В последний вечер он собрал друзей. Они гоняли мяч по пыльной улице, дрались и тут же мирились, падали в арыки и смеялись до слёз. Но в глубине сердца Мухтор чувствовал тяжесть: кто знает, вернётся ли он когда-нибудь к этим голосам, к этим лицам? Когда игры закончились, он отошёл в сторону и присел

у арыка. Вода журчала тихо, отражая звёзды, и тоска пронзила его душу, словно сама ночь прощалась с ним.

Он медленно прошёлся по двору. Рукой гладил шероховатую кору тутового дерева, к которому ещё недавно привязывал самодельные качели. Черпал воду из арыка ладонями, пил жадно, будто хотел утолить жажду на годы вперёд. Прислушивался

к шороху виноградной лозы над головой и понимал: каждое мгновение здесь становится вечностью.

Прощание было без слов. Ни с двором, ни с соседями, ни

с друзьями. Всё происходило внутри, в его сердце. Радость

и страх шагали рядом: радость от того, что впереди ждёт новая дорога, и страх от неизвестности. Но именно здесь, в любимой махалле, он почувствовал: мальчик, бегавший босиком по арыкам, остаётся позади. Завтра он станет другим, солдатом, медиком, защитником.

И когда рассвет заиграл розовым светом по стенам их дома, Мухтор посмотрел в последний раз на двор, где прошло его детство. Он молча поклонился сердцем родной земле и вышел за калитку, оставляя за спиной мир, который навсегда останется в его памяти.

Глава №2

Лето 1940 года в Ташкенте стояло жаркое и густое, словно само солнце пыталось задержать его в родных дворах. Но приказ был твёрд, и выбора не было, пришло время уходить. У калитки мать крепко прижимала к груди узелок с вещами, отец молчал, словно каменный, а соседи прощально кивали. Всё выглядело так, будто сама махалля затаила дыхание, провожая своего сына

в дорогу.

На вокзале кипела жизнь. Женщины украдкой вытирали глаза краями платков, дети хватали отцов за руки, не желая отпускать. Молодые парни, такие же, как он, пытались держаться уверенно, но в их взглядах отражался страх перед неизвестностью. Поезд медленно тронулся, и гул колёс стал для Мухтора не просто звуком дороги, это было прощание с детством. За окном мелькали арыки, поля, махалли, всё то, что он любил, и что теперь оставалось позади.

В вагоне кто-то запел протяжную узбекскую песню, печальную, но сильную. Другой рассказывал о невесте, которую оставил дома. Третий пытался шутить, что их отправляют купаться на море. Но Мухтор знал: впереди не отдых, а армия, дисциплина

и тяжёлый труд.

Когда поезд пересёк границы, воздух стал другим. Азербайджан встретил его запахом виноградников, шумом моря

и величием гор, каких он никогда не видел. Всё было чужим, язык, еда, даже интонации людей, но в этом чужом он почувствовал вызов. Его определили в санитарное подразделение: теперь его путь, учёба на военного медбрата.

Дни были расписаны до минуты: строевая подготовка утром, занятия по анатомии и перевязкам днём, дежурства в госпиталях вечером. Ночи уходили на конспекты и повторение пройденного. Он впервые держал в руках хирургический инструмент, бинты, склянки с лекарствами и почувствовал: это его дорога. Всё, чему учил старый аптекарь в ташкентской лавке, теперь оживало на практике.

Слова матери «береги людей» звучали в его сердце, как внутренний приказ. Они помогали выдерживать усталость и страх. Но в разговорах среди солдат уже витала тень будущего. Кто-то тихо шептал: «Гитлер не остановится», другой добавлял: «Будет война». Эти слова ложились на душу камнем.

И тогда Мухтор понял: стук колёс, который вёл его

в Азербайджан, был не началом службы, а предвестием великого испытания. Его жизнь уже поворачивала к войне, к боли, к раненым. Но в сердце он чувствовал: именно здесь, среди чужого края и тяжёлой науки, он обретает своё предназначение, быть тем, кто спасает.

Баку встретил Мухтора сурово. Город жил под солнцем, густым запахом моря, нефти и раскалённого камня. Здесь всё было иначе: вместо тенистых дворов махалли, ровные каменные улицы, вместо шумного базара, гул военных частей, вместо голоса матери, резкие крики сержантов.

За воротами части его ждали серые казармы. Стены, облупленные от жары и ветра, словно сами дышали армейской строгостью. От рассвета до заката двор гремел командами:

— «Равняйсь! Смирно!». Голоса сержантов резали воздух, отбивая в телах новобранцев каждую каплю слабости. Здесь не прощали ни промедления, ни небрежности. Ошибки измерялись не выговорами, а мыслью о том, что завтра их может ждать фронт.

Жизнь текла по жёсткому распорядку. Подъём с рассветом под звук трубы. Утренняя зарядка и строевая, до изнеможения, пока ноги не горели огнём. Днём, занятия: основы анатомии, перевязки, разбор травм и ран. На столах лежали бинты, шприцы, учебные манекены, но каждый понимал: скоро вместо них будут живые люди. Вечером, лекции по уставу, а уже ночью, короткий сон на жёстких нарах. В казарме всегда стоял запах пота, сырости и дешёвого армейского мыла, а где-то вдалеке шумело море, словно напоминая, что за этими стенами существует другой мир.

Сначала Мухтор чувствовал себя чужим. Вокруг были русские, армяне, грузины, азербайджанцы. Каждый говорил на своём наречии, приносил в казарму свои привычки и характер. Но вскоре общая тяжесть службы стерла различия. Они делились хлебом, сигаретами, слушали письма из дома вслух, смеялись над одинаковыми бедами. Вечерами, когда сержанты уходили, в казарме звучали песни: то русская частушка, то азербайджанская мелодия, то узбекский наигрыш. И в этих песнях рождалось братство.

Но под всей этой суетой зрела тревога. В разговорах всё чаще звучало: «Гитлер идёт», «Европа горит». Старшие по возрасту новобранцы говорили о мобилизации, о том, что учёба, лишь краткая передышка перед настоящим адом. Эти слова резали слух, но никто не спорил: все понимали, их готовят не к парадам, а к фронту.

Для Мухтора бакинские казармы стали школой мужества. Здесь он понял: он больше не мальчишка из ташкентского двора, не ученик аптекаря и не сын своей семьи. Теперь он часть армии, огромной, строгой, беспощадной. Армии, которая готовилась встретить испытание, какого ещё не знала история.

И когда он ложился на нары, закрывал глаза и слышал шум моря, ему казалось: Баку сам проверяет его на прочность. И в этой проверке он обретал главное, силу духа, которая однажды поможет ему спасать людей под свистом пуль.

День, когда Мухтор впервые получил военную форму, стал для него чертой, которую невозможно было переступить назад. В казарму внесли кипы шинелей и сапог, пахнущих свежей кожей, дегтем и складским воздухом. Каждый новобранец ждал своей очереди, и когда ему протянули комплект, сердце забилось сильнее.

Сапоги скрипнули под ногами, тяжёлая шинель легла на плечи, будто вместе с тканью на него опустился вес будущих испытаний. Ремень с массивной пряжкой туго обхватил талию, пилотка, ещё жесткая от складов, села на голову непривычно, почти чуждо. Всё казалось большим, грубым, несоразмерным мальчику, который ещё недавно бегал по арыкам и помогал отцу в лавке. Но

в зеркале, что висело на стене казармы, он увидел другого, солдата.

Глаза отражения стали строже, подбородок выше, а осанка, тверже. Внутри же по-прежнему жил тот самый мальчишка, что слушал сказки матери и тайком заглядывал в лавку аптекаря. В груди кольнула тоска, но вместе с ней вспыхнуло другое чувство, ответственность.

В ту ночь он долго не мог уснуть. Смотрел на шинель, аккуратно сложенную у изголовья, и думал: форма, это не просто одежда. Это обещание, данное Родине и себе самому. Это броня,

в которой нельзя быть слабым. Это символ новой судьбы, где каждый шаг будет проверкой, а каждый день, испытанием.

И когда утром сержант выкрикнул «По отделениям, равняйсь!», Мухтор шагал уже иначе. В этом шаге не было вчерашнего мальчишки из ташкентской махалли, был солдат, которому предстояло пройти через войну и испытать силу своих рук и сердца.

Казармы в Баку изменились вместе с его судьбой. Теперь это был не просто шум строевой подготовки, а целый мир, пахнущий хлоркой, йодом и стерильными бинтами. В аудиториях стояли длинные столы, на которых лежали деревянные муляжи рук, банки с резиновыми трубками для имитации вен и анатомические куклы

с «ранами». Здесь не учили стрелять или маршировать, здесь учили бороться со смертью.

Инструкторы были суровы и требовательны. Их речь была короткой, команды резкими, без лишних объяснений.

— На поле боя некогда думать, — говорил один из них. — Движение должно быть точным и быстрым. Ошибся, потерял жизнь товарища.

Каждое занятие было испытанием. За несколько минут нужно было наложить жгут, остановить кровь, зафиксировать перелом. Ошибки исправлялись на месте, без поблажек. Кто-то пытался относиться к этому с шутками, но суровые голоса инструкторов быстро возвращали к серьёзности.

Мухтор в такие минуты был предельно собран. Он не отвлекался на разговоры, не смеялся вместе с остальными. Его пальцы, ещё неуверенные, тянулись к бинтам с осторожностью, но в его глазах было то, чего не хватало многим, решимость. Когда его впервые вызвали к анатомической кукле и велели наложить повязку, он сделал это медленно, но аккуратно. Инструктор лишь кивнул: Из тебя выйдет толк.

По вечерам, когда товарищи обсуждали кино или хвастались письмами от девушек, Мухтор сидел в углу и снова и снова завязывал бинты, тренировал узлы одной рукой, учился держать скальпель. Он понимал: скоро все эти упражнения придётся делать не на резиновых трубках и куклах, а на живых людях, чьи жизни будут висеть на волоске.

Учебная рота стала для него школой не только медицины, но и характера. Здесь он научился, что милосердие требует силы,

а точность и холодный рассудок спасают не хуже любого оружия. Именно в бакинских классах и палатках зародился настоящий санитар, которому предстояло идти навстречу войне.

Ночь над Баку спустилась быстро, казарма утонула

в полумраке, лишь издалека тянулся запах костров. Учебная рота вышла на ночные занятия: переноска «раненых», отработка перевязок, упражнения в сумраке. Всё казалось привычным, деревянные носилки, шинели вместо тел, фонарики вместо прожекторов. Но именно в таких минутах жизнь умеет подбрасывать испытания.

На скользкой земле один из ребят не удержался, оступился,

и в суматохе нож, служивший лишь для отработки приёмов, полоснул по коже другого. Вспыхнул крик, острый, дерзкий, мгновенный. На тёмной ткани проступило алое пятно, фонарь выхватил блеск крови, и на миг всё вокруг застыло.

Инструкторы шагнули вперёд, но первым к пострадавшему рванул Мухтор. Сердце билось, как молот, но руки действовали так, словно сами знали порядок. Он перехватил бедро выше раны, наложил жгут, прижал ладонью кровоточащий порез. Голос его звучал твёрдо, громко: Держи! Подними ногу! Считай со мной!

В ушах звенела тишина казармы, перемешанная с запахом железа и горячего пота. Пальцы дрожали, но бинт лёг ровно, туго. Марля закрыла порез, узел завязался быстро, одной рукой. И когда красный поток начал замедляться, а дыхание пострадавшего выровнялось, Мухтор почувствовал, как страх уходит, уступая место силе.

Солдаты вокруг впервые замолчали, каждый осознал, что это уже не игра. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то отворачивался, утирая глаза. Инструктор, присев рядом, коротко бросил:

Молодец. Действовал правильно.

Раненый, бледный и растерянный, сдавленным голосом поблагодарил Мухтора. И в эту секунду юноша впервые ясно ощутил: от его рук может зависеть жизнь. Одно движение и человек будет дышать. Ошибка и всё кончено.

Эта ночь стала его настоящим крещением. Первая кровь, не учебная, не в книжках, а настоящая, вошла в его память как рубеж. С того вечера он уже не был просто курсантом учебной роты. Он стал тем, кто умел взять на себя ответственность, кто не растеряется, когда рядом смерть.

И хотя утро встретило казарму привычным криком сержанта, для Мухтора всё изменилось. Он знал: впереди ещё будут крики, кровь и раны. Но теперь он понял главное, он сможет выдержать.

Санчасть имела свою особую тишину, не военную, строевую, а напряжённую, наполненную ожиданием. Здесь пахло карболкой и йодом, скрипели деревянные шкафы, полки были заставлены аккуратными рядами бинтов, пузырьков и шприцев.

В углу тихо шуршала тетрадь дежурного, куда заносили каждую фамилию, каждую жалобу, каждую мелочь, от которой зависело здоровье солдата.

В тот день очередь дошла до Мухтора. «Дежурный по санчасти», прозвучало коротко и сухо, но внутри эти слова отозвались так, словно ему доверили целую судьбу. Ему выдали ключ от кладовой, белый халат, и он впервые почувствовал себя не просто курсантом, а частью большой цепи людей, отвечающих за жизнь армии.

Солдаты заходили один за другим. Кто-то порезался ножом на кухне, кто-то обжёг руку примусом, кто-то кашлял так, что едва стоял на ногах. Мухтор принимал каждого серьёзно, как взрослый врач: промывал раны, накладывал повязки, измерял температуру, записывал фамилию и часть. Он понимал, даже царапина здесь имеет значение, потому что завтра этот человек может держать оружие на передовой.

Особенно он запомнил первый укол. В руках дрожал тяжёлый стеклянный шприц. Солдат, крепкий парень с усами, усмехнулся

и сказал: Ну, брат, не бойся. Главное, не дрожи.

Эти слова были не насмешкой, а поддержкой. Мухтор вдохнул, как учили на занятиях, вспомнил движения инструкторов и уверенно ввёл иглу в мышцу. Секунда и всё позади. Солдат кивнул с благодарностью, а в груди у Мухтора загорелся огонь: он впервые почувствовал власть, не власть карать, а власть спасать, облегчать боль.

Ночь тянулась долго. Термометры звенели в стаканах, где их дезинфицировали, йод оставлял резкий запах на пальцах, кто-то шептал жалобы на бессонницу, кто-то просил мазь от боли в спине. Мухтор бегал от койки к койке, уставал, путался в записях, но каждый раз заставлял себя быть собранным. Он понял: здесь нет мелочей. Каждый здоровый солдат, это жизнь, которая завтра может спасти других.

Под утро, когда всё стихло, он вышел на крыльцо санчасти. Небо серело, пахло сыростью и морским ветром. Мухтор глубоко вдохнул и ощутил, он прошёл свой первый настоящий рубеж. Уже не мальчик из ташкентской махалли, уже не просто курсант. Он стал медбратом, человеком, которому доверяют самое ценное: здоровье и надежду.

В казарме уже стихал дневной шум. Кто-то начищал сапоги до блеска, кто-то склонялся над письмом домой, кто-то шептал

о родных под одеялом. Сумерки ложились мягко, и казалось, что весь мир готовится к отдыху. Но именно в этот час к Мухтору подошёл офицер, прямой, собранный, с лицом, на котором не было ни намёка на сомнение.

— Мухтор, — сказал он сухо, — особое поручение. Доставишь пакет в штаб. На нём гриф «секретно».

Конверт, скреплённый красной сургучной печатью, словно прожёг пальцы. Бумага была плотная, тяжёлая и не от веса, а от смысла, спрятанного внутри. Мухтор не знал, что именно там: карта, донесение о положении частей, список фамилий. Но он чувствовал, это не просто бумаги, это чья-то жизнь, чья-то тайна, чья-то судьба.

Он вышел за ворота части. Баку ночной был непривычен: узкие улочки, редкие фонари, каменные стены, за которыми шептались тени. Каждая шагавшая фигура могла быть случайным прохожим или предателем. Ему казалось, что даже ветер

в переулках дышит настороженно.

Рука машинально тянулась к груди, где под гимнастёркой лежал заветный конверт. Каждый шорох заставлял сердце биться быстрее. Он впервые понял, что война начинается задолго до выстрелов. Она живёт в страхе потерять документ, в тревоге от каждого незнакомца, в холодном поте, когда думаешь: «А если за мной следят?»

Штаб встретил его сурово. Дежурный офицер взял пакет, сверил печати, сухо расписался в журнале и кивнул. Ни благодарности, ни улыбки. Всё было деловым, обыденным. Для штаба это была лишь одна из сотен передач. Но для Мухтора, целое испытание, первый шаг в мир, где доверие ценится дороже наград.

Обратно он шёл уже иначе: не мальчик, а человек, которому доверили тайну. В груди горела новая гордость, но рядом с ней поселилось и новое знание: война многолика. Она бывает не только в окопах, но и в конверте с сургучом, который может изменить судьбу целого полка.

С того вечера он понял: каждая мелочь в армии может оказаться решающей. И теперь его путь, это не только бинты

и перевязки. Это ещё и долг хранителя доверия.

Газеты приходили в казарму ежедневно, свежие, пахнущие типографской краской, с крупными заголовками о Европе. Писали о переговорах в Лондоне и Париже, о речах политиков, о новых союзах и разногласиях. Германия упоминалась почти в каждой полосе, но не как враг, а как страна, чьи шаги внимательно отслеживали.

Солдаты перелистывали страницы и делали вид, что читают внимательно, хотя искали совсем не новости, ответ на вопрос, который никто не произносил вслух. Одни шептали в углу:

— Говорят, Гитлер замышляет что-то. Другие смеялись:

— Да брось, у нас же пакт, бумага подписана. Не посмеют.

В бараке сталкивались два мира: смех и тревога. Кто-то подтрунивал над осторожными, а кто-то, отвернувшись к стене, тихо читал молитву, стараясь, чтобы её не услышали. Было странно и страшно видеть, как в одном помещении уживались шутки

и страх.

Мухтор сидел молча. Он не смеялся и не молился, лишь слушал и чувствовал, как в воздухе нарастает что-то тяжёлое, неизбежное. Словно гроза собиралась за горизонтом, и её гул уже слышался в разговорах старших офицеров. Те не позволяли себе насмешек: их лица становились жёсткими, когда речь заходила

о Германии.

В тот вечер он понял: война ещё не объявлена, но она уже жила в их мыслях, в шёпоте казармы, в газетных заголовках.

И слово «скоро» перестало быть пустым. Оно стояло прямо у порога.

Сон был глубоким, вязким, как всегда после долгих занятий и утомительных нарядов. Казарма спала единым дыханием, десятки молодых грудей поднимались и опускались в одном ритме. Всё было спокойно, пока эту тишину не разорвал резкий вой сирены. Он ударил в уши, в грудь, в сердце, хриплый, металлический, будто сам город закричал.

В одно мгновение казарма ожила. Солдаты вскакивали, сбрасывая одеяла, кто-то падал с верхних нар, сапоги летели через весь барак. В темноте слышались ругательства, глухие удары, звон котелков. Никто не разбирал слов, двигались инстинктивно, словно один организм, подчиняясь только команде сирены.

— Учебная? — мелькнуло у многих. Но вопрос так и не сорвался с губ. Слишком острым был этот звук, слишком реальным, будто в нём звенела настоящая беда.

Мухтор застёгивал ремень дрожащими пальцами. Сердце билось так же громко, как сирена, но лицо оставалось спокойным. Он уже понимал: в армии между учебой и смертью всегда лишь шаг, и грань эта стирается быстрее, чем рассвет.

На плац выбежали строем, кто-то недозастегнутый, кто-то босой, но все в одном порыве. Утренняя мгла рассеивалась, серое небо становилось бледнее, и первые лучи рассвета падали на ряды солдат, ещё не до конца проснувшихся, но уже готовых подчиняться приказу. Командиры кричали, строили, проверяли, в их голосах звучала не привычная суровость, а тревога, в которой каждый уловил то, чего боялись признать.

В тот миг каждый понял: даже если это учебная тревога, она ничем не отличается от настоящей. Память тела, запах пота, стук сапог по камню, всё впечатывалось в сознание. И где-то глубоко в груди зрело осознание: пути назад уже нет. Война ещё не началась, но её дыхание уже стояло рядом.

Солнце висело над горизонтом тяжёлым диском, и казалось, что оно специально давит на плечи солдат вместе с ранцами. Воздух был густой от жары, дрожал над камнями и дорогой, а из-под сапог клубилась пыль, превращая лица в маски из глины. Командир выкрикивал одно и то же, словно удар молота:

— Строй держать! Темп не сбавлять!

Первые километры ещё казались лёгкими: солдаты шли вровень, кто-то насвистывал мелодию, кто-то отпускал шутки. Но чем дальше, тем тяжелее становились шаги. Песни стихли, смех исчез. Осталась только жажда и тяжесть снаряжения. Пыль хрустела на зубах, пот заливал глаза, мозоли горели, будто в сапогах лежали угли.

Через десяток километров колонна перестала быть ровной линией. Одни тянулись вперёд из последних сил, другие спотыкались и отставали. Каждый шаг становился личной битвой, с телом, с болью, с отчаянием.

Вдруг сбоку раздался крик. Один из молодых солдат рухнул в пыль, схватившись за ногу. «Щиколотка! Сломал!» — донеслось до ушей. Колонна не могла останавливаться. Двое подхватили его под руки, но не знали, что делать дальше. Тогда к нему подскочил Мухтор. Быстро, почти машинально он развязал ремень, наложил тугую повязку на опухшую ногу, проверил пульс. В кармане у него всегда был сложенный кусок бинта, привычка ещё со времён аптекарской лавки.

— Держись, брат, — сказал он тихо, глядя тому в глаза. — Мы тебя донесём.

Он помог вскинуть товарища на плечо и сам шёл рядом, поддерживая руку, вслушиваясь в дыхание, чтобы не допустить обморока. Для Мухтора это был первый настоящий экзамен: не теория, не учебная повязка на резиновую куклу, а живая боль, которая требовала его рук здесь и сейчас.

К вечеру солнце клонялось к закату, а дорога, казалось, не имела конца. Солдаты падали на землю прямо с марша, кто-то пил воду, зачерпывая ладонями из канавы, кто-то лежал без сил, глядя

в небо. У всех дрожали ноги, трещали губы от сухости, но в глазах уже читалось: они выдержали.

Для Мухтора этот марш стал первым фронтом без выстрелов. Он понял, что его оружие, это не винтовка, а бинт; не пуля,

а умение вовремя подхватить падающего. Его сила, в выносливости, его долг, в том, чтобы помогать идти дальше не только себе, но и тем, кто рядом.

И когда на горизонте погасли последние лучи, он впервые ощутил себя не просто новобранцем, а настоящим медбратом армии.

Стрельбище гудело раскатами выстрелов. Воздух был густ от запаха пороха и нагретого железа. Солдаты стреляли по мишеням, выполняя очередное упражнение, когда вдруг резкий, сухой свист рассёк пространство рядом. Пуля. Настоящая. Она прошла так близко, что кожа на виске Мухтора похолодела. На миг всё вокруг будто остановилось: лица товарищей, линии мишеней, горячий воздух. В его голове пронеслось только одно: «Она могла быть во мне».

И тут, крик. Один из солдат схватился за плечо и повалился в пыль. Гимнастёрка моментально пропиталась тёмной кровью. Товарищи замерли, кто-то растерянно сделал шаг вперёд, но остановился.

К ним подбежал инструктор, глаза горели, голос прозвучал как удар: — Кто у вас лучший?!

Ответ прозвучал хором, без раздумий: — Содиков!

— Курсант Содиков, ко мне! — рявкнул он.

Мухтор сорвался с места. Сердце колотилось так, что хотелось закричать, но руки действовали уверенно, так, как учили долгими вечерами в санчасти. Он накинул жгут выше ранения, перехватил кровь ладонью, быстро развернул бинт. Его движения были точны, без лишней паники: прижал марлю, закрепил повязку, проверил дыхание и пульс.

Инструктор стоял рядом, внимательно следя. Когда кровотечение замедлилось, он коротко бросил: — Достаточно. Дальше хирурги.

Раненого унесли в госпиталь. Солдаты переглянулись, а кто-то даже хлопнул Мухтора по плечу. Для них он уже был не просто сослуживцем, а человеком, который сумел взять на себя ответственность в ту секунду, когда другие оцепенели.

А сам он сел в пыль, вытирая ладони о гимнастёрку,

и впервые понял: страх можно победить только делом. Он ощутил тяжесть нового долга, быть не только свидетелем войны, но тем, кто спасает в её самом сердце.

Казарма жила своей особой жизнью, шумной, тесной, полной запаха сапожной ваксы, мокрого сукна и солдатского пота. В ней всегда было движение: кто-то скрипел щёткой, доводя сапоги до зеркала; кто-то спорил о футболе и о том, чья команда лучше; кто-то читал письмо из дома вслух, и весь барак замирал, будто это письмо было общее для всех.

Среди этого гула постепенно рождалась самая крепкая вещь, дружба.

Рядом с Мухтором оказался худощавый паренёк из Самарканда, острый на язык, всегда с анекдотом или прибауткой. Его смекалка и весёлый характер помогали выдерживать суровую муштру. Чуть дальше спал высокий киевлянин, с мягким взглядом и тихим голосом, который по вечерам напевал украинские песни. Казалось, их разделяли тысячи километров и разные традиции, но

в серых шинелях они стали одинаковыми, солдатами одной страны, одного испытания.

Когда дежурный гасил свет и казарма погружалась

в полумрак, огонёк коптилки превращал стены в колыхающиеся тени. Тогда начинались их разговоры. Один вспоминал родной базар с запахом дыни и урюка, другой, Днепр и весенние луга. Мухтор слушал и понимал: у каждого есть своя родина, свои матери, которые в эту же минуту шепчут молитвы за своих сыновей.

Иногда делились самым последним: куском хлеба, тёплым письмом, шуткой. Смех их бывало разносился так громко, что сержант заглядывал в барак, но не ругал, он понимал, что этот смех держит молодых крепче любой строевой.

Так рождались связи, которых не разорвут ни расстояния, ни беды. Утром они маршировали как взвод, но вечером становились братьями. Мухтор чувствовал: его сила, не только в бинтах

и знаниях, которые он осваивал, но и в плечах тех, кто рядом.

Он впервые понял простую истину: не форма и не оружие помогут выжить, а дружба. Она грела крепче печи и держала крепче ремня на шинели. И эта дружба станет для него самым надёжным союзником, когда впереди грянет настоящая буря.

Ночь в казарме всегда наступала неожиданно быстро. Ещё минуту назад кто-то смеялся, чистя сапоги, а теперь, только ровное дыхание десятков юных солдат и редкие шаги дежурного

в коридоре. Под этой тишиной, скрытой от чужих глаз, Мухтор медленно достал из-под подушки сложенный лист бумаги

и карандаш.

Лампа коптила, отбрасывая зыбкие тени на стены, и слова рождались трудно. Он выводил их медленно, будто каждое тянулось из самой глубины сердца:

«Мама, я здоров. Ты не волнуйся».

Он хотел написать всё, про подъем в пять утра, про холодные умывальники, про свист пуль на стрельбище и про то, как у ребят ноги дрожат от марш-бросков. Но рука замирала. Он понимал: ей нельзя знать лишнего. Пусть её сердце хранит образ сына крепкого и стойкого, а не измученного солдата, засыпающего в шинели.

Он писал о том, что учёба идёт хорошо, что он старается быть лучшим, что вспоминает её слова о честности и терпении. И между строк, будто невидимыми чернилами, вставал его настоящий крик тоски: как сильно он скучает по дому, по двору, по запаху хлеба из печи.

Несколько капель, то ли слёз, то ли чернильных клякс, легли на бумагу и слегка размазали буквы. Он не стирал их. Пусть мать увидит, что это не просто письмо, а дыхание её сына.

В конце он аккуратно вывел: «Мама, молись за меня. Пусть Аллах хранит тебя. Я вернусь и ты будешь гордиться мной».

Он сложил лист, словно священный свиток, и положил на стол капралу, который собирал почту. В груди стало легче: он знал, что где-то в далёком Ташкенте, в маленьком дворе, мать раскроет письмо под светом керосиновой лампы, прижмёт к лицу и будет шептать его имя.

Для неё это будет не бумага, а сама жизнь. А для него, самая крепкая связь с домом, которая будет держать в трудные дни сильнее любого ремня на шинели.

День начинался, как и многие другие занятия. Инструкторы строем вывели роту на пустырь за казармами. В руках у солдат были макеты мин, палки-имитаторы и конспекты по сапёрному делу. Все понимали: идёт учёба, а не настоящая война. Но именно в такие моменты жизнь всегда преподносила испытания.

Инструктор, хмурый, с резким голосом, долго объяснял:

— В книжках вы не поймёте, что такое взрыв. Его надо услышать. Надо почувствовать кожей.

И вдруг, без предупреждения, он дал знак сапёру. В стороне, в насыпи земли, прогремел настоящий подрыв. Земля вздрогнула, воздух будто разорвался на части. Волна жара и пыли ударила

в лица. Птицы сорвались с деревьев, а у солдат заложило уши так, что на миг мир стал глухим.

Кто-то инстинктивно присел, кто-то упал, закрыв голову руками. Один солдат, бледный как полотно, выронил винтовку. Другой, дрожа, прошептал: — Аллах акбар… это ведь… настоящее…

Некоторые засмеялись нервно, стараясь скрыть свой ужас. Смех звучал хрипло и фальшиво, как у человека, у которого колотится сердце. Но в глазах каждого, растерянность. Учебные речи сержантов о «стойкости» вдруг ожили страшным гулом реальности.

Он стоял, прижав руки к груди, чувствуя, как сердце стучит быстрее, чем барабан на плацу. Пыль оседала на его лицо, потекла по виску. Внутри всё дрожало, но он заставил себя выпрямиться. Он понял: этот звук будет с ним всегда. Он, предупреждение, что смерть не в книжках, не в слухах, а рядом, в земле, в воздухе.

Когда инструктор сурово сказал: «Привыкайте. На фронте будет в десять раз громче», Мухтор впервые осознал: страх, это не слабость, а то, что надо научиться побеждать внутри.

С этого дня его сон стал другим. В ушах ещё долго звенела та первая мина, но вместе с этим звоном в сердце рождалась сила: жить и работать, несмотря на ужас.

Гарнизон жил, будто на грани разрыва. Днём, строевая, санитарные занятия, проверка оружия. Ночью, полусонная тишина, прерываемая кашлем или скрипом койки. Но всё чаще шёпот между солдатами переходил в тревожное молчание: со складов что-то исчезало. Пропадало понемногу, сахар, спички, консервы. Сначала это списывали на невнимательность или ошибки кладовщика, но когда пропажи стали систематическими, воздух в казармах натянулся, как струна. Подозрения падали на каждого. Взгляд соседа по койке мог показаться слишком уж внимательным, задержка у двери, уже подозрительной. Даже смех за ужином становился неловким, как проверка: «А ты не врёшь ли?»

Офицеры мрачнели. Списки сверялись чаще, склады закрывали на двойные замки. Караулы менялись почти вдвое чаще. Солдаты переговаривались обрывками:

— Говорят, вор свой, из части…

— А если это кто-то из начальства?

— Тише, не болтай лишнего.

Каждый учился говорить меньше, глядеть внимательнее

и прятать мысли глубже. Вечерние разговоры в казармах почти сошли на нет, а доверие стало тонким, как паутина: одно неосторожное движение и она рвётся.

Однажды ночью, возвращаясь с дежурства, Мухтор заметил силуэт у склада. Человек копался у двери, шарил в карманах, явно что-то искал. Сердце Мухтора рванулось: это не сон, не выдумка. Он сделал шаг, готовый окликнуть. Силуэт резко обернулся, словно почуяв его, и растворился в темноте. Мухтор бросился следом, но ночные улицы Баку были полны теней. Фигура исчезла, оставив лишь звон металлических ключей, эхом раздавшийся в тишине. Этот звук пронзил Мухтора сильнее любого крика: вор имел доступ, у него были ключи.

Утром Мухтор пошёл к главному повару, человеку уважаемому, строгому, но справедливому.

— Скажите, кто имеет ключи от продовольственного склада?

— спросил он осторожно.

Повар прищурился, подумал и ответил:

— Три копии. Один хранится в столовой: солдаты приносят по поручению, я делаю отметку в книге. Второй, у заведующего складом. Третий, у заместителя начальника гарнизона. У него ключи от всех складов.

Мухтор нахмурился:

— А что именно пропадает?

— По чуть-чуть везде, — признался повар. — Это тянется давно, но никто не обращал внимания.

Тогда он рассказал повару о своей ночной встрече. Лицо офицера потемнело.

— Глупец! — отругал он Мухтора. — Зачем ты бросился один? А если бы он был вооружён? Никогда так не делай! Но и сам повар понял: дело серьёзное. Они вместе пришли к выводу: вор пользуется всеми ключами сразу.

Подозрение упало на заместителя начальника. Повар нахмурился:

— Это уважаемый человек… Не может быть. Но проверим.

Они пошли к нему твёрдым шагом. Заместитель выслушал их, сурово сжал губы и вызвал своего шофёра. Тот вошёл, растерянный, глаза бегали.

— Ах ты вор, признавайся! — резко крикнул офицер, и голос его был как удар. — Или сейчас же передам особистам!

Шофёр побледнел, руки задрожали, и он сразу выложил всё: как тихо брал ключи, как открывал склады ночью, как уносил по мелочи, чтобы не заметили.

Так преступление раскрыли. И пусть настоящих шпионов тогда в части не нашли, но для Мухтора этот эпизод стал уроком: война начинается не только на фронте, но и там, где рушится доверие между людьми.

Ночь была густая, бакинский гарнизон спал тревожным сном. Мухтор возвращался с дежурства по пустынному двору, освещённому редкими фонарями. Свет ложился пятнами на землю, между которыми тянулись полосы темноты. Вдруг в тишине раздался странный звук, хриплый, рваный, будто зверь бился

в капкане.

Мухтор замер. Под ближайшим фонарём на земле корчился солдат. Его тело выгибалось дугой, руки дрожали, а изо рта шла белая пена. Глаза закатились, дыхание сбивалось. Мухтор рванулся вперёд, сердце билось в висках. Он знал: это не сон и не бред, человек умирает прямо у него на глазах.

Он упал на колени рядом и увидел, как язык солдата уходит назад, перекрывая дыхание. Мухтор, не думая, сунул пальцы в рот товарища, схватил язык и тянул, удерживая дыхательный проход открытым. Но солдат в приступе сжал зубы и больно прокусил его руку. Кровь залила пальцы, но Мухтор не отпускал. Стиснув зубы, он терпел боль и держал, пока судороги постепенно не начали стихать.

Тело солдата обмякло, дыхание стало рваным, но ровным. Лицо побледнело, лоб покрылся потом. Постепенно в глазах появился разум. Он тяжело поднял взгляд и прошептал:

— Не говори никому… Пожалуйста.

Мухтор молчал, только перевязал свою ладонь куском бинта из кармана и помог товарищу сесть. Тогда тот признался, сбивчиво и со стыдом:

— Меня зовут Алексей. У меня… эпилепсия. Я скрывал. Если бы узнали, не пустили бы в армию.

Его голос дрожал, будто каждое слово давалось с усилием. Он смотрел на Мухтора, словно перед судьёй, и добавил:

— Прошу тебя, храни мой секрет.

Мухтор кивнул. С той ночи между ними возникла невидимая нить. Он хранил тайну и стал незримым стражем Алексея: присматривал за ним в строю, следил за его шагом на маршах, готов был подхватить в любой момент.

Для Мухтора это было не просто испытание, это был урок человечности. Он понял, что солдатская дружба рождается не только в песнях и маршах, но и в такие минуты, когда чья-то жизнь висит на волоске, а ты держишь её рукой, даже если твоя ладонь вся в крови.

Казарма уже спала. Где-то храпел один, другой тихо ворочался на койке. Мухтор не мог уснуть, в голове всё ещё стояла картина у склада: фонарь, судороги, пена, кровь на его руке.

Вдруг рядом раздался тихий голос:

— Спасибо тебе… — это был Алексей. Он лежал, отвернувшись, но слышно было, что говорит он с трудом.

Мухтор помолчал и ответил так же тихо:

— Ты чуть не задохнулся. Почему молчал раньше?

Алексей глубоко вздохнул.

— Если бы сказал, меня бы списали домой. А дома… кто пойдёт за меня замуж, если узнают? Все бы решили, больной, никому не нужен. Я хотел служить, быть как все. — Он замолчал,

и только скрипнула койка. — Ты не выдашь меня?

Мухтор посмотрел в темноту.

— Нет, — сказал он. — Но я буду следить за тобой. Если ещё раз начнётся, рядом буду я.

Они оба замолчали. В казарме снова слышались только храп и дыхание спящих. Но с той ночи между ними появилась тайная связь, не дружба на словах, а молчаливое обещание: один хранит секрет, другой доверяет ему жизнь.

Вечер в Баку был тёплым, но казарма дышала прохладой. Сквозь приоткрытые окна тянуло морским воздухом, в котором смешивались запахи соли и далёкого дыма. Молодые солдаты сидели на своих койках, сбившись в тесный круг, будто сама судьба собрала их вместе. На лицах, усталость от дневных учений, на руках, мозоли от винтовок, в глазах, тревога, которую не могли скрыть даже шутки.

Газеты, ещё пахнущие свежей краской, уже не успокаивали. В них слишком много было про Европу, про Гитлера, про чужие города, которые пылают вдалеке. А офицеры становились всё суровее, ночные тревоги, всё резче. И каждый из юношей понимал: то, что сейчас называется подготовкой, завтра станет настоящей войной.

Тишину прервал самаркандец, худощавый парень с быстрым взглядом. Его голос дрогнул, но прозвучал твёрдо:

— Братья, давайте дадим слово. Как бы ни было, никого не бросим. Ни в грязи, ни в снегу, ни на поле боя. Живыми или мёртвыми.

Его слова упали в тишину, как камень в колодец. Несколько секунд слышно было только дыхание и шорох шинелей.

Первым отозвался высокий киевлянин, медленно сжав кулаки:

— Клянусь.

И тут же его голос подхватили другие. Сначала тихо, будто боялись силы собственного обещания. Потом громче, твёрже:

— Клянусь! Клянусь!

Эти слова загремели под низким потолком казармы, отражаясь эхом от стен. Казалось, бараки, построенные из серого камня, сами впитывали эту клятву, чтобы хранить её в своей памяти.

Мухтор сидел чуть в стороне. Он смотрел на товарищей

и видел в них не просто парней в шинелях, а братьев, с которыми придётся пройти через бурю. В его сердце всплыл образ матери: её согнутая спина, руки, пахнущие хлебом, глаза, в которых всегда прятались слёзы. Нарушить клятву, значило бы предать не только этих солдат, но и её.

Он поднялся, положил руку на плечо ближайшего сослуживца и твёрдо произнёс:

— Я с вами. Никто не останется один. Никто не будет забыт.

После этих слов круг замкнулся. Они уже не были просто солдатами разных городов и наций, Самарканд, Киев, Ташкент, сибирские деревни и кавказские аулы переплелись в одну судьбу. Их объединяло не уставное «товарищество», а братство, рождённое из страха и надежды, из доверия и общей беды.

С того вечера их разговоры стали другими. Они знали: впереди неизвестность, но в этой неизвестности у каждого будет плечо рядом. Клятва, данная в ту ночь, уже не могла быть разрушена ни временем, ни смертью.

Ночь в Баку была душной и неподвижной. В казарме солдаты спали глубоким сном, уставшие после строевых и занятий. Но Мухтор снова получил приказ: донести особый пакет в штаб. Второй раз. Теперь его шаг был увереннее, дыхание ровнее. Он уже знал, что значит держать в руках бумагу с красной печатью, чувствовать её тяжесть, будто в ней заключены судьбы.

Он шёл по тёмным улочкам, освещённым редкими фонарями. Гул моря накатывал с далёкого берега, смешиваясь с запахом пыли. Теперь он не шарахался от каждой тени, как в первый раз. Наоборот, глаза его привыкли к ночи, шаги были твёрдыми. Но напряжение всё равно жило внутри: он знал, что любая ошибка может стоить дорого.

Здание штаба встретило его тишиной и гулкими коридорами. На стенах, те же карты, испещрённые красными стрелами. Но теперь он смотрел на них внимательнее. Он уже понимал: каждая линия на этих листах, это будущие дороги крови. Он видел офицеров за длинными столами, их уставшие лица, глаза, полные тревоги. Они даже не поднимали головы, когда принимали пакет. Всё происходило быстро, по-деловому.

Для них это был один из десятков документов, но для Мухтора, момент, когда он ещё раз ощутил: его маленькая роль вплетена в огромную ткань событий. Он, простой солдат, был частью того невидимого механизма, где каждое движение могло изменить будущее.

Когда он выходил из штаба, ночь показалась ещё более тяжёлой. Словно само небо висело над городом низко, придавливая к земле. Но теперь страх уступал место другому чувству. Он шёл с прямой спиной, и в душе звучала мысль: «Я готов».

Этот второй путь сделал его старше. Если первый был шагом в неизвестность, то второй стал шагом уверенности. Он уже не просто нёс донесение, он нёс в себе твёрдую клятву служить до конца, какой бы путь ни предстоял впереди.

Утро в Баку начиналось мирно. Солнце вставало над морем, казармы дышали обычной сонной рутиной: сапоги скрипели под руками, ложки звенели о миски с кашей, дежурный проверял списки. Казалось, это будет очередной день строевых шагов

и бесконечных занятий.

Но радио оборвало привычный ход времени. Голос диктора, срывающийся на хрип, произнёс слова, которые вонзились в каждого: «Сегодня, в четыре часа утра, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…»

Глава №3

Комната замерла. Солдаты, ещё мгновение назад спорившие о пустяках, сидели неподвижно, будто всё вокруг стало каменным. Ложка выпала из чьих-то рук, гулко ударившись о пол. Другой юноша, пытаясь скрыть дрожь, перекрестился. Шёпот молитв, ругательства, сухие смешки, всё смешалось в один гул, похожий на рев огромного улья.

В считанные минуты гарнизон изменился. Склады раскрылись: на землю полетели ящики с патронами, перевязочные материалы, носилки. В санчасти разложили медпрепараты, словно знали, что скоро они понадобятся. Офицеры ходили быстрым шагом, лица заострились, приказы звучали резче и короче.

Мухтор стоял среди этой суеты и ясно осознавал: всё, чему учили, больше не игра. Его руки, которые ещё вчера перевязывали ссадины и растянутые связки, теперь будут держать истекающих кровью товарищей. Ошибка уже не будет стоить выговора, она будет стоить чьей-то жизни.

Ветер с моря принёс запах страха и пыли, и в этом запахе уже слышался будущий дым войны. Он вдохнул глубоко, словно хотел запомнить это утро. Оно было началом, началом катастрофы, которая изменит судьбу не только его, но и всего поколения.

Поезд, составленный из старых, видавших виды вагонов, гремел по рельсам, будто сам знал, куда везёт этих молодых людей. Колёса били в такт, и каждый удар звучал как стук сердца, тревожный, неумолимый. Внутри было тесно, душно: запах сапог, пота, дыма махорки и неизбежного страха висел так плотно, что казалось, им можно дышать вместо воздуха.

Солдаты сидели на жёстких лавках и на вещмешках. Кто-то пытался рассказывать шутки, но смех выходил глухим, натянутым, без радости. Один парень из Киева тихо запел протяжную песню, голос дрожал, но в тишине его слушали, не перебивая. Другой крестился перед каждой станцией, шепча молитвы о матери. Кто-то нервно точил карандаш, оставляя на коленях крошки грифеля, будто готовился писать последнее письмо.

Мухтор сидел у окна. Пейзаж за стеклом тянулся бесконечно: поля, сады, деревни. Всё выглядело мирным, будто войны и не было, будто слова диктора с радио были кошмаром. Но он знал: где-то впереди уже рвутся снаряды, уже кричат раненые, и именно к ним он едет.

На коленях у него лежала санитарная сумка. Он то и дело касался её рукой, проверяя, всё ли на месте: бинты, йод, шприцы. Для других солдат оружием были винтовки, а для него, эти простые вещи. Они были его защитой и его обязанностью. Он понимал: завтра именно они будут решать, кто из сидящих рядом доживёт до следующего дня.

К вечеру вагон стал ещё тише. За окнами загустела тьма, только искры из-под колёс мелькали, как звёзды под ногами. Вдалеке багрово полыхало небо. Кто-то шепнул: «Там фронт…».

В вагоне никто не ответил. Каждый сам себе дал клятву: выдержать, дойти, не дрогнуть.

Мухтор смотрел на эти огни и чувствовал, как сердце его сжимается. Но это не был страх. Это было предчувствие, он ясно осознавал, что детство осталось позади. Теперь начиналась жизнь, где каждое утро может стать последним, а его долг, вырывать

у смерти тех, кого она попытается забрать.

Поезд замедлил ход ещё задолго до перрона, колёса заговорили глухо, словно вступали на священную землю, где всё решают приказы и время. Сквозь распахнутые двери вагона ударили запах горячего железа, угольной пыли и кипятка из полевых самоваров. Над станцией висел раскалённый маревом воздух, и в нём, как в линзе, дрожали красные кресты на брезентовых накидках санитаров.

Команда «к выгрузке!» разбила вагон на цепочки движения. Сначала оружейные ящики и котелки, потом вещмешки, потом, медицинские сумки. Мухтор бережно принял свою, проверил вслепую: жгут, йод, бинты, шприц, ампулы, всё на месте. На перроне уже выстроились «комендатура станции»

и распределительный пункт: стол, карта на фанере, офицер

с карандашом, писарь с толстой книгой. Каждого спрашивали коротко, фамилия, часть, специальность. На словах «санинструктор» карандаш уверенно поставил галочку: «В санбат. Немедленно».

Соседняя колея содрогнулась, вкатился санитарный поезд. В раскрытые двери выглядывали серые, вдавленные в подушки лица. На торцах вагонов мелом, «тяжёлые», «средние», «лёгкие». Кто-то позвал: «Санитара!». Мухтор ещё не успел снять ремень, уже был у ступенек. Мужчина с простреленной голенью стонал от каждого толчка, кровь темнела под повязкой. «Пульс? Жгут выше… держи крепче», он говорил, как учили, коротко, без суеты, и руки послушно делали своё. Старший санитар, прищурившись, кивнул: «Этого, в перевязочную. Парня с сумкой, ко мне в отделение». Мухтор впервые ощутил: его «учебные» пальцы приняты фронтом.

На грузовом дворе, штабеля ящиков с красными штампами, брезентовые катушки перевязочного полотна, ящики

с «эфедрином» и «сульфидином». Каптер выдавал по ведомости: «На санвзвод, два укладчика, один стерильный комплект, спирт, под роспись старшего». Бумага шуршала, как сухая трава,

а каждая строка казалась боеприпасом, только для другой войны. Мухтор переложил ампулы в нагрудный карман, чтобы не разбились, и подтянул ремни на ящиках: эти грузы должны доехать любой ценой.

К вечеру их свели в колонну на станции-сортировке. Пахло дизелем, горячей пылью и кашей из полевой кухни. Солдатам разлили по миске, густую, вязкую, с дымком; кружка кипятка обожгла язык и, казалось, уняла дрожь в коленях. Перед строем появился капитан медслужбы, невысокий, сухой, с голосом, в котором не было ни тени сомнения: «Санитарный взвод, к медико-санитарному батальону дивизии. Доставка, авто, дальше, пешком. В пути, порядок, на месте, развёртывание перевязочного пункта у передовой. Вопросы, только по делу».

Ночевали в здании бывшего сельского клуба: на сцене, штабные столы, в зале, запах известки и мокрой доски. На стене, прибитая ржавыми гвоздями, карта, густые красные стрелы тянулись на запад; карандашом на полях, «переправа», «брод», «лесополоса». Мухтор сел прямо на пол, спиной к стене, положил сумку под голову. Сквозь приоткрытую дверь видел, как на дворе сгружают носилки, как фары машин вырезают из темноты рваные коридоры света. Он достал обрывок бумаги, вывел несколько слов, не письмо, примета для себя: «Беречь руки. Беречь людей. Дойти».

Под утро, когда небо только посерело, их подняли без команды. Двигатели загудели, брезент на кузовах вздулся тёплой волной. Мухтор привязал к рёбрам кузова ящик с перевязочным, проверил узлы и, уже забираясь наверх, оглянулся назад, к станции, где впервые увидел фронт без выстрела: в лицах раненых, в ведомостях, в коротких приказах. «По машинам!», крикнули. Колонна качнулась и потекла вдоль посадок, на запад, туда, где карта обещала красными стрелами то, чего никакая карта никогда не объяснит до конца.

Колонна медико-санитарных машин шла всю ночь. К утру они пересекли леса и болота, проезжая сёла, где окна были выбиты, крыши полуживые, а поля обжаты сплошной пустотой. Когда машины пересекли реку Ипути (примерно на границе белорусско-украинской полосы) и заехали в приграничную железнодорожную станцию Дубровица, Мухтор понял: фронт не там, где говорят, фронт уже здесь.

Машины остановились на ржавой платформе. Железнодорожные пути были искорёжены, шпалы выглядели изуродованными. На перроне, латёр, штабные люди, караулы

и небольшой санитарный пункт. Из машин выгружали ящики с медикаментами, тяжёлые носилки, турники, брезенты. Солдаты, покрытые дорожной пылью, высыпали из кузовов.

Солдаты с грузовиков тащили ящики к временным палаткам. Тенты ставили в спешке, растягивая брезент над соломой. В ухабистые траншеи стягивали раненных, прибывших из соседних секторов. Вскоре над станцией начал вырисовываться лозунг, «Вперёд к линии обороны».

Мухтор вышел из машины, отдышался и ощутил, как землю под ногами уже не трясёт поезд, а пульс фронта. Оцепенелые лица санинструкторов, старое полевая кухня с дымоходом, казармы напротив с выбитыми окнами, всё было фронтовым.

Их распределили в санитарный взвод 225-го стрелкового полка, которому предстояло держать участок линии обороны под Дубровицей, лесопольные участки, где немецкие моторизованные части уже начали двигаться на восток.

Машины, обозы и санитарки, пошли дальше полем через лес. Пыльной дорогой, по колее, гремели кузова. По сторонам, разрушенные мостики, скошенные столбы, пулевые дыры. В нескольких местах попадали в колёса, но мотористы глушили машину и перепрыгивали через ямы сами.

К вечеру колонна дошла до заданного участка. Они встали лагерем в лесной полосе, на рубеже, где уже стояли окопы и баррикады. Солдаты месили землю, укрепляли позиции. Привезли тяжёлые катки мешков с песком, деревянные распорки. Медсанбат развернул палатки передовой перевязочной: над столами, керосинка, на скамьях, ящики химзащиты, в углу, лёгкая операционная.

Мухтор нес свою сумку, пробираясь между окопов, слышал, как за лесом гудят моторы, как бьётся ветер в провода, как далеко, взрывы. Они встали примерно в 30 километрах восточнее Дубровицы, у лесного плацдарма, на стыке дорог к Житомиру

и Коростеню.

Когда стемнело, командир полка вышел на подъёмку к штыку, собирая офицеров. Он говорил коротко:

— Враг стремится проникнуть через лесную чащу. Вы, медицинский взвод, на передовой. Первая очередь, раненные. Вторым эшелоном, тылы. Никто не окажется один.

Солдаты слушали молча. В лесах слышались отдалённые раскаты: то ли бомбёжка, то ли артиллерийский залп приграничный.

Мухтор вернулся к палатке, вытер руки, вложил бинты

в ящик и глубоко вдохнул ночной лесной воздух, где смешались запахи сосны, пороха и мха. В тот миг он знал: здесь, на линии, начинается истинная жизнь, где его руки и его сердце уже больше не будут учебными.

Сумерки опустились быстро. Лес вокруг лагеря будто стал гуще и мрачнее, каждый ствол дерева превращался в чёрный силуэт. Сначала казалось, ночь будет тихой: стрекот кузнечиков, редкий крик ночной птицы, шёпот ветра в листве. Но солдаты знали, это затишье. Война уже была рядом.

Мухтор сидел у палатки санвзвода. Перед ним, ящик

с бинтами, пузырьками йода и скромным запасом морфия. Он перекладывал всё по порядку, хотя руки дрожали от внутреннего напряжения. В груди не страх, ожидание. Слишком много за день: выгрузка, марш, палатки, карты. Теперь, тишина, в которой сердце билось громче, чем звуки леса.

Чуть за полночь землю сотряс глухой удар. Вдалеке вспыхнуло багровое зарево, и через секунду лес наполнился свистом. Артиллерия. Сначала отдельные залпы, потом целая канонада. Ветки сыпались с деревьев, земля вздрагивала под ногами, палатка дрожала, как живая.

Солдаты в окопах прижимались к земле, зубы скрипели. Кто-то крикнул: «Ложись!», но приказ был лишним, все уже были в грязи. Взрывы рвали ночь на куски.

Мухтор впервые услышал настоящий свист осколков, короткий, режущий, будто сама смерть проносится в воздухе. Он накрыл голову руками, но вскоре раздался другой звук, крик. Настоящий, человеческий, пронзительный. В стороне от палатки, где был стрелковый взвод, кто-то звал на помощь.

Он выскочил, даже не думая. В руках, сумка с бинтами, за плечом, носилки. В темноте, среди дыма и земли, нашёл солдата с окровавленной рукой. Рука висела, как плеть, кровь тёмными струями стекала на землю.

— Держись! — крикнул Мухтор, сам не слыша собственного голоса. Он наложил жгут, остановил кровь, закрутил повязку. Солдат стонал, зубы цокали, но глаза были живые.

Второй раненый был рядом, осколок впился в бок. Мухтор прижал рану ладонью, крича товарищу:

— Держи крепче, дави, пока я бинтую!

Тот, весь в грязи, исполнял приказ, дрожа от ужаса.

Небо вспыхивало, как будто молнии рвали облака. Но это были не молнии, снаряды ложились всё ближе. Слышался свист ветвей, рёв земли, запах пороха. В этом хаосе Мухтор впервые ощутил: страх уходит, когда есть дело. Его руки уже не дрожали, они действовали быстро, точно, как учили.

Он перевязал, вложил ампулу морфия, и когда крики стали тише, ощутил, да, он справился. Но рядом падали новые снаряды, и новые крики рвали воздух.

К рассвету артиллерия стихла. Лес был чёрным от дыма, земля, изрыта, палатки местами разворочены. В санчасти лежали уже первые носилки с окровавленными гимнастёрками. Тишина казалась страшнее взрывов: только стоны, хрип и шорох бинтов.

Мухтор сидел у входа, облокотившись на колени. Его шинель была вся в крови, пальцы дрожали, но глаза оставались ясными. Он понял: это только начало. Теперь он уже не мальчик из ташкентской махалли. Теперь он, медбрат на фронте.

Сумерки опустились на лес быстро и тяжело. Тени деревьев стали гуще, и казалось, что каждая сосна прячет в себе угрозу. Солдаты расселись по землянкам и палаткам, кто-то точил сапоги, кто-то писал домой, кто-то просто лежал, слушая звуки ночи. В воздухе чувствовалась тревога, но она была не определённой,

а такой, что делает ухо чутким к каждому шороху.

Мухтор сидел у палатки санитарного взвода. Перед ним, ящик с медикаментами и несколькими ампулами морфия. Он перекладывал их снова и снова, будто порядок в сумке мог дать порядок в душе. Сердце билось чаще обычного: слишком много было нового за этот день, марш, устройство лагеря, карты офицеров, суровые лица командиров. И вот теперь, тишина. Та самая, о которой говорят: «перед грозой».

Около полуночи тишину разорвал звук, который навсегда останется в памяти у каждого: гул моторов. Сначала он был далёким, похожим на раскаты грома, но быстро усиливался, становясь всё ближе и ближе. Лес будто сам прислушивался. Ветки перестали шелестеть, даже ночные птицы смолкли.

— Самолёты… — прошептал кто-то.

Через минуту в небе загорелись огоньки. Их было несколько, потом десятки. Немцы. Юнкерсы шли клином, тяжёлые, как стальные хищники. Моторы ревели так, будто рвали воздух в клочья.

Вдруг сверху посыпались чёрные тени, бомбы. Их падение сопровождал свист, от которого холодел позвоночник. Земля вздрогнула от первого удара. Потом второго. Потом десятков. Небо осветилось оранжевыми вспышками, деревья гнулись, палатки взлетали в воздух. Ветер донёс запах гари и пороха.

Солдаты бросились в землю, кто-то кричал «Ложись!», кто-то молился, кто-то пытался бежать к лесным укрытиям. Взрывы шли один за другим, и ночь превратилась в огненный ад.

Мухтор рванулся туда, где услышал крик. Его сумка билась

о бедро, руки дрожали, но он двигался быстро. У палатки стрелкового взвода лежал парень, прижатый к земле бревном. Его нога была залита кровью.

— Держись! — закричал Мухтор, не слыша даже собственного голоса из-за рева моторов. Он наложил жгут, кровь замедлилась. Ещё один солдат лежал неподвижно, его задело осколком в плечо. Мухтор перевязал рану, вложил морфий. Всё происходило так стремительно, что страх словно вытолкнуло наружу, остались только руки, которые знали, что делать.

Когда самолёты улетели и лес затих, на земле остались воронки, дым и запах гари. Несколько палаток были разорваны, на ветках висели клочья шинелей. В санчасть уже принесли первых раненых, кто-то с ожогами, кто-то с контузией, кто-то в крови.

Среди мокрой земли и тёмных сосен, командиры приказали рыть землянки. В руках у солдат были только сапёрные лопатки, маленькие, будто игрушечные. Но именно ими приходилось выкапывать спасение, крышу над головой, укрытие от неба.

Земля оказалась тяжёлой, липкой. Каждый взмах отдавался болью в спине, но никто не жаловался. Все понимали: глубина, это жизнь. Уже к вечеру вдоль опушки стояли первые ямы, обложенные брёвнами и ветками. В них не было тепла, но они дарили главное, иллюзию защиты от железного неба.

Мухтор с другими медиками оборудовал санитарный уголок. Несколько брёвен, маскировочная сеть, грубый стол для перевязки и ящик с бинтами. Лампа коптила, пол был из грязных досок. Но именно сюда скоро принесут раненых.

Он аккуратно разложил бинты, проверил морфий и иглы, словно заранее готовясь к тому, что вот-вот настанет час. Теперь каждая капля йода, каждый сантиметр бинта стоили дороже золота.

На второй день, едва солнце поднялось, снова загудели моторы. Немецкие самолёты шли плотным строем, как стальная стая. В этот раз никто не кричал «ложись», все сами падали в грязь. Бомбы сыпались ковром, разрывая землю в десятках мест сразу. Ветки летели, палатки рвались, воздух звенел от осколков.

И самое страшное, они ничего не могли противопоставить этому небу. Ни одной зенитки, ни одного истребителя. Только земля и собственные руки. Солдаты зарывались лицом в глину, сжимали зубы и ждали, пока стальной дождь пройдёт. Ужас заключался именно в этой беспомощности: враг сверху, а ты только мишень.

Вечером, когда самолёты ушли и над лесом снова повисла тишина, солдаты сидели у костра. Сапоги сушились на палках, сухари хрустели в зубах. Но разговоры уже были другими. Ещё вчера вспоминали кино и девушек, а теперь делились, кто как падал под бомбами, как укрывался в яме, кто видел, как мина разорвала дерево в щепки.

Шутки тоже звучали, но они были сухие, горькие, без смеха. Лишь чтобы не молчать.

На третий день в землянку вошёл офицер штаба. Его глаза были красные от недосыпа, голос сухой, но твёрдый:

— Готовьтесь. В ближайшие дни двинемся вперёд. Немцы прорываются быстро. Здесь уже не тыл.

Слова упали, как камни. Никто не ответил. Каждый понял: «вперёд» значит, туда, где смерть.

Ночью Мухтор лежал в сырой землянке, слушал, как шуршит ветер в соснах. Перед глазами вставали мать в Ташкенте, товарищи у костра, лица солдат, прижатых к земле во время бомбёжки. И тогда он ощутил, что в нём что-то изменилось. Страх никуда не ушёл, но к нему примешалась решимость.

Он понял: пути назад нет. Теперь он не мальчик, а солдат

и медик. Его долг, стоять, даже если земля под ногами горит.

Утро началось неожиданно спокойно. Туман стелился между соснами, капли росы блестели на траве, будто ничего не происходило. Но вскоре из штаба прибыл офицер и коротко сказал:

— Взводы готовиться. Выдвижение вперёд. Разведка донесла: немцы движутся вдоль дороги на Коростень.

Эти слова не сопровождались ни криками, ни лишними объяснениями. Все понимали: пора выходить навстречу.

Солдаты натягивали ремни, проверяли винтовки, кто-то прятал в вещмешок последний сухарь. Медики собирали носилки, перевязочные сумки, ампулы морфия. Мухтор тщательно проверил свою кожаную сумку: бинты, йод, иглы, шприцы. Пальцы дрожали, но внутри уже было твёрдое спокойствие: всё должно быть под рукой, всё для того, чтобы спасать.

Колонна двинулась по узкой просеке. Ветки хлестали по лицам, сапоги вязли в сырой земле. Где-то вдали гудели моторы,

и этот звук пугал сильнее выстрелов, моторы значили, что немцы близко.

Шли молча, лишь иногда слышался кашель или скрип лямок. Казалось, сам лес затаил дыхание. Каждое дерево могло скрывать врага, каждая кочка, мину.

Вдруг впереди раздалась короткая автоматная очередь. Взвод лёг в траву, дыхание у всех перехватило. Из-за кустов вырвались вспышки, воздух наполнился визгом пуль. Ответный огонь треснул по всей линии.

Мухтор прижался к земле, сердце гулко билось в ушах. И вот, первый крик: «Медик!». Он поднялся, словно всё внутри выталкивало вперёд. Впереди лежал солдат с пробитой ногой.

Под огнём он добежал, упал рядом, быстро перетянул бедро жгутом, пальцами прижал рану. Пули свистели над головой, но он слышал только стоны раненого. «Держись, брат, сейчас!», говорил он, сам не понимая, слышит ли его кто-то.

Когда перестрелка стихла, они собрали первых раненых на носилки. В воздухе стоял запах пороха, крови и хвои. Лес, казалось, ещё дрожал от недавнего боя.

Мухтор впервые понял, что война теперь рядом не в слухах

и бомбёжках с неба, а прямо здесь, в его руках, в криках товарищей. И он ощутил страшную истину: впереди ещё тысячи таких криков.

Но вместе с ужасом пришла и сила. Теперь он знал, что его место, рядом с ранеными, под свистом пуль, в грязи и дыму. Его оружие, не винтовка, а бинты и морфий. И именно они будут держать его на линии так же крепко, как винтовки, стрелков.

Это утро не принесло ни спокойного рассвета, ни армейской команды «подъём». Всё началось с грохота, тяжёлого, дробного, словно сама земля ломалась пополам. Сначала кто-то решил: «Гроза». Но уже через минуту стало ясно: это не гром. Это, пушки.

Небо над лесополосой заволокло серым дымом. Воздух загустел от гари, к земле липли клубы пороха. Звук был таким, будто железные молоты били по небесам, и каждый удар отзывался в груди.

Снаряды падали волнами. Земля содрогалась, деревья трещали, будто их ломали голыми руками. Сначала взрыв вдали, потом ближе, потом прямо рядом, с осыпавшейся землёй

и шальным свистом осколков.

Казалось, сама природа окаменела: птицы замолчали, лес не шелохнулся, только рёв и вой. Солдаты вжимались в землю, кто-то закрывал голову руками, кто-то молился, шёпотом или беззвучно.

Мухтор полз по мокрой, пахнущей глиной земле. Лицо было в грязи, но уши улавливали всё: свист мин, треск веток, глухие стоны. И вот, крик. Человеческий, отчаянный:

— Медик!..

Он вскочил, пригнувшись, и побежал, хотя каждая мышца кричала: «Ложись!». Упал рядом с солдатом, молодой парень,

с лицом белым, как мел. Нога его была разорвана осколком, кровь хлестала густыми потоками.

Руки дрожали, но слушались. Жгут выше раны, резкое движение и поток крови замедляется. Бинт, йод, плотная повязка. Солдат стонал, но глаза оживали, значит, успел. Мухтор закричал соседям:

— Носилки! Быстрее!

Двое прибежали, подхватили раненого, и его унесли

в укрытие.

Но на этом всё не закончилось. Тут же рядом, ещё один,

с пробитым боком. Мухтор прижал рану ладонью, кровь жгла пальцы. Подполз товарищ, дрожа, но держал руку по его приказу:

— Дави, не отпускай! — и только потом бинт, повязка, укол морфия.

Всё это происходило на фоне криков, взрывов, падающих деревьев. Но в этот хаос Мухтор будто вошёл сердцем. Страх ушёл. Осталась только работа, холодная, точная, спасительная.

Война оказалась не словами газет, не маршами и не речами. Она была здесь, в грязи, криках, крови, в тяжёлом дыхании раненых.

Ночь стояла густая, луна висела низко над рекой, словно тусклый фонарь, разлитый по чёрной воде. Ветер шевелил ивы, и казалось, будто тени сами следят за солдатами. На том берегу гремели орудия, мелькали багровые вспышки. Здесь же,

у переправы, тишина была гнетущей, как ожидание приговора.

Мухтор держался за холодный борт деревянной лодки. Она была старая, скрипела на каждом гребке, но сейчас это было единственное средство спасения. В лодке лежали раненые: кто-то стонал глухо, а один юноша с пробитым боком просто смотрел в небо, словно пытался запомнить его свет.

Весла взрезали воду, и каждый всплеск казался слишком громким. Вдруг над рекой прошёл рёв моторов, а затем, стрёкот пулемётов. Вода вокруг вскипела, пули выбивали из неё десятки фонтанчиков. Лодка дрожала, как лист в ветру. Солдаты жались к носилкам, а Мухтор грёб до боли в руках, вытаскивая из реки каждый метр.

Сердце стучало так, что отдавалось в висках. Он чувствовал, как холодная вода сочится сквозь сапоги, как каждый удар по борту лодки мог стать последним. Но бросить вёсла он не мог. Там, рядом, лежали раненые, их жизни держались на его руках. И он грёб не только руками, но и всей душой, всем, что в нём было.

В тумане вдруг начали проступать тёмные силуэты. Сначала показалось, враг, но затем донёсся родной окрик:

— Сюда! Быстрее!

Солдаты с того берега выскочили в воду, подхватили носилки, вынесли раненых. Лодку оттащили в тень деревьев. Мухтор рухнул на камень, весь мокрый, обессиленный, ладони горели от волдырей.

Он поднял глаза. Над рекой по-прежнему висела луна. Она отражалась в чёрной воде, которая ещё недавно кипела от пуль, и казалось, сама природа свидетельствует их борьбу за жизнь.

Ночь была рваная, как изодранное полотно. В небе вспыхивали красные и жёлтые разрывы, гул моторов и свист бомб смешивался с лязгом пулемётов. Траншея жила и умирала одновременно: земля дрожала, дым душил лёгкие. В этой грохочущей мясорубке всё сливалось в один безумный звук, будто сама земля кричала от боли.

Мухтор увидел, как рядом с ним качнулся и рухнул его товарищ из Самарканда, тот самый, с которым они делили сухари, спорили о махалле, клялись, что не оставят друг друга. Его тело упало неловко, как сломанная кукла. Мухтор подполз сквозь грязь, прижимая к себе сумку медика, и увидел лицо друга, белое, искажённое болью.

Грудь ходила рывками, губы еле шевелились.

— Не забудь… — прошептал он, и дыхание оборвалось, словно струну перерезали.

Мухтор схватил его за плечи, пытался встряхнуть, нашаривая слабый пульс, но всё было тщетно. Слёзы не выходили, только холод и пустота, тяжёлая, как камень. Мир вокруг не имел значения: вой, грохот, крики, всё заглохло в одну точку, где было только это лицо, ещё вчера полное жизни.

Он закрыл товарищу глаза, и в этот миг почувствовал, будто часть его самого ушла вместе с ним. Всё, что они делили, смех, хлеб, разговоры о доме, осталось теперь только воспоминанием.

Но в этой боли родилось другое чувство. Не месть конкретному солдату напротив, не злость к тому, кто стрелял.

А ненависть к самой войне, к этому чудовищу, которое рвёт сердца и стирает имена. Внутри всё сжалось и закалилось.

Он дал клятву самому себе: если уже нельзя вернуть тех, кто пал, значит, он обязан сохранить тех, кто ещё жив. Его руки больше не принадлежали ему, они стали долгом, стали оружием против смерти.

Туман стелился над полем, накрывая серыми слоями траншеи и окопы. Казалось, воздух сам держал дыхание. Солдаты пили холодный чай из котелков, переговаривались шёпотом. Но глаза выдавали: никто уже не верил в прежнее спокойствие. Весть, что прошла по ротам накануне вечером, ударила сильнее пуль: взводный, их командир, подозревается в предательстве.

Это был человек, с которым они делили хлеб, который поднимал их в атаку, который называл каждого «братом». И теперь, шпион? Даже слово звучало невыносимо.