Бесплатный фрагмент - Впечатлительная Грета — 3: Принц где-то рядом

Обычная жизнь Греты

В глубине души мадемуазель Грета была театральной примой. Это не было причудой воображения — скорее, единственно возможным способом ее существования.

Как и полагается дивам тонкой душевной организации, Грета была соткана из впечатлительности, ранимости и той благородной истеричности, что превращает быт в высокое искусство. Любая житейская мелочь вызывала в ней шторм; Грета не просто жила — она транслировала себя миру.

К примеру, если на улице к ней подбегал пес — пусть даже самый кроткий спаниель с глазами философа — Грета немедленно оглашала окрестности криком о неминуемой гибели. Она спасалась бегством с таким отчаянием, будто за ней гналось стадо разъяренных бизонов. Это не было страхом в вульгарном смысле слова — это был перформанс, поставленный для случайных прохожих и, прежде всего, для самой себя.

Однажды в кофейне молодой официант, подавая чашку, совершил роковую оплошность: он слегка наклонился. В разрезе его рубашки Грете на мгновение явился фрагмент мускулистой, по-варварски заросшей груди. Бедная мадемуазель едва не соскользнула с кресла.

«Боже, какой пассаж! — пронеслось в ее голове. — Он же пытается меня соблазнить! Здесь, прилюдно, средь бела дня!»

Она судорожно прижала к сердцу сумочку, словно щит, обороняющий ее добродетель от натиска коварного искусителя. Впрочем, несмотря на праведный трепет, Грета не растерялась и «на всякий случай» вытребовала у наглеца номер телефона.

Вечер застал ее в родных пенатах. Успокаивая расшатанные нервы чаем, Грета включила телевизор. Мультфильмы были отвергнуты мгновенно: зачем ей рисованная анимация, когда собственные фантазии ежедневно выдавали графику куда более высокого разрешения?

На другом канале разворачивалась мелодрама. Едва главный герой коснулся губ героини, Грета всплеснула руками:

— Какое бесстыдство! Как можно столь цинично обнажать чувства перед камерой?! — воскликнула она, не в силах оторвать глаз от экрана.

Она гневно мешала ложечкой в остывшем чае, искренне возмущалась, но досмотрела фильм до самых титров, бережно впитывая чужую страсть, так созвучную ее собственному внутреннему надрыву.

Утро застало мадемуазель Грету в состоянии «поэтической полунаготы». Она возлежала на кушетке в шелковом пеньюаре, который держался лишь на честном слове и одной стратегически важной булавке. Грета задумчиво созерцала свои пальцы — тонкие, достойные кисти самого Рафаэля.

Вдруг в щель под дверью проскользнул плотный конверт цвета топленого молока. Грета вздрогнула всем телом, отчего ее левая подвязка жалобно и мелодично звякнула.

— Неужели… — выдохнула она, прижимая ладонь к вздымающейся груди. — Наконец-то он решился!

Она поползла к конверту, и шелк ее пеньюара шуршал по ковру, как предсмертные вздохи умирающего лебедя. Грета не просто распечатала письмо — она препарировала его с такой яростью, словно вскрывала вены собственной любви.

Почерк на листе был размашистым, диким, почти непристойным в своей небрежности.

— «Три пары… — прочитала она вслух, и ее голос сорвался на чувственный шепот, — самые тонкие. Телесного цвета. Чтобы плотно облегали… Не терпит отлагательств. Оплата при получении наслаждения».

Впечатлительная Грета почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический разряд, воспламеняя воображение.

— О, дерзкий грубиян! — простонала она, изящно падая на ковер и позволяя пеньюару опасно соскользнуть с плеча. — «Телесного цвета»! Он жаждет видеть меня… в этом? «Плотно облегали»… Какое искушенное бесстыдство! Какая порочная точность деталей!

В ее сознании мгновенно возник образ: это был непременно опальный капитан дальнего плавания с лицом штормового неба и руками, пахнущими табаком, ромом и грехом. Она уже видела, как он врывается в ее опочивальню, швыряет на измятые простыни эти загадочные «три пары» и требует… требует немедленного, безоговорочного повиновения.

Сердце Греты пустилось в галоп. Она прикусила губу и принялась лихорадочно взбивать локоны, стараясь добиться эффекта «естественной растерзанности».

Внезапный, почти пушечный удар в дверь заставил ее подпрыгнуть.

— Открывай, Грета! — проревел снаружи грубый мужской бас. — Я знаю, ты там! Я принес то, что обещано, и не уйду, пока не получу свое!

— О, боги! Это он! Деспот! — взвизгнула мадемуазель, судорожно затягивая пояс и пытаясь одновременно выглядеть и неприступной крепостью, и легкой добычей для похитителя.

Она распахнула дверь, застыв в позе трагической нимфы, готовой пасть на милость победителю. Однако на пороге высился… потный племянник старого аптекаря — рыжий детина в заляпанном фартуке, от которого за версту разило валерьянкой.

— Вот, — буркнул он, всучив ей в руки бесформенный сверток. — Мадемуазель, ваш заказ: три пары эластичных чулок от ревматизма. Самые тонкие из тех, что были на складе, бежевые. Как вы и просили — чтоб облегали ногу плотно, иначе толку не будет. А вот конфеты «Наслаждение», дядя велел передать бонусом как постоянной клиентке. Триста граммов, свежие. С вас причитается.

Мир вокруг Греты зашатался. Ее «капитан» растворился в едком облаке аптечной мази и дешевой патоки. Она воззрилась на эластичные чулки — плотные, добротные, цвета несвежего горчичника и совершенно, катастрофически лишенные страсти.

— Чулки?.. — прошептала она, и ее лицо исказилось в гримасе величайшей мировой скорби. — От… ревматизма?..

Увы, ревматизм был единственной горькой правдой в этой пьесе — он настиг впечатлительную женщину после перенесенной на ногах ангины. Внезапно Грета выхватила сверток, швырнула его в дальний угол и зашлась в рыданиях такой экспрессии, что даже привычный к скандалам подмастерье попятился к лестнице.

— Убирайся, ничтожный разрушитель грез! — вскричала она, заламывая руки. — Ты убил во мне женщину! Ты растоптал священную лилию моей страсти своими вульгарными сапожищами! Антракт, мерзавец! Вечный антракт!

Захлопнув дверь перед носом у ошеломленного аптекаря, мадемуазель Грета в изнеможении сползла по косяку. Она была безутешна. Мир снова стал плоским, как лечебная стелька, чулки — безбожно трикотажными, а коробку конфет «Наслаждение» она уничтожила в один присест. Грета глотала пралине, словно горькие слезы, решив, что это единственное эрзац-удовлетворение, на которое может рассчитывать чистая, непонятая душа в этом беспросветно грубом 21 веке.

Но истинная актриса не может долго пребывать в трауре, где единственным зрителем является ее пестрая кошка Кики. Решив, что ее внутренний хаос требует немедленного обуздания, Грета записалась на йогу. Она вознамерилась погрузиться в древнюю практику, словно в объятия таинственного восточного любовника, умеющего дарить покой через искусное истязание плоти.

В ее воображении уже плыли образы: она, изящно изогнутая в асане, напоминает тонкую струну, натянутую между мирами. Каждый ее выдох — это зов вселенной, каждое движение — шелковое касание вечности. Грета представляла, как ее тело под взглядами адептов становится не просто гибким, а вызывающе прекрасным, превращая коврик для йоги в алтарь самопознания и «карамазовского» сладострастия.

Однако реальность, как обычно, забыла прочитать сценарий.

Инструктор — поджарый атлет с мускулатурой, высеченной из гранита, — начал демонстрацию классической позы «Кошки». Когда он, стоя на четвереньках, мягко прогнул поясницу, демонстрируя безупречную работу мышц, Грета почувствовала, как воздух в зале стал слишком густым.

— Какая… какая вопиющая непристойность! — внезапно вскричала она на весь зал. — Я не в силах созерцать это падение нравов!

Слова эти были исполнены такого праведного ужаса, что Грета, верная своему амплуа, эффектно лишилась чувств прямо на свой ярко-розовый коврик. Впрочем, обморок был недолгим. Едва открыв глаза и поймав на себе обеспокоенный взгляд «кота-инструктора», она деловито отметила про себя:

«Мущина — он как йога. Нужно всегда быть готовой к самым сложным и неожиданным позам!»

Возвращаясь домой в состоянии приятного шока и легкой дезориентации, Грета заметила на углу магазин одежды. Ей жизненно необходимо было купить что-нибудь эдакое — нечто, способное окончательно заземлить ее мятущийся дух и подготовить к завтрашнему бенефису.

Грета медленно дрейфовала между полок, когда ее взор внезапно наткнулся на манекен. На нем было надето платье — нет, не платье, а настоящий взрыв сверхновой, ослепительная вспышка посреди серой будничности. Мадемуазель могла поклясться, что слышит, как этот наряд буквально взывает к ней: «Эй, ты! Не смей проходить мимо! Я создано для твоего триумфа!»

Насыщенный малиновый цвет напоминал сок раздавленной спелой ягоды, дерзко обволакивающий изгибы манекена. Глубокое декольте представляло собой пустую сцену, жаждущую колье или хотя бы одного рокового взгляда. Асимметричный подол жил своей жизнью: один его край едва прикрывал колено, другой же капризно струился до самого пола, обещая превратить каждый шаг в танцевальное па.

Наряд был усыпан пайетками, которые мерцали, как россыпь звезд в бездне, а прозрачные вставки из сетки на боках намекали на опасные тайны, скрытые под этим сияющим фасадом.

Массивный пояс с тяжелой пряжкой стягивал талию, обещая: «Я обниму тебя так крепко, мадемуазель, что ты задохнешься от собственной царственности!» И даже самая крошечная, но нестерпимо яркая пайетка нетерпеливо шептала: «Ну что, женщина, будем глазки строить или все-таки раскошелимся!»

Грета схватилась за голову. «Это платье — провокация!» — пронеслось в ее мыслях. Сопротивление было бесполезным: поддавшись магнетизму малинового шелка, она совершила покупку. Выпорхнув из магазина, она зябко передернула плечами — ей почудилось, что за ней следят невидимые тени: то ли поклонники, то ли завистники, то ли сами боги театра.

Эти несколько дней были лишь эпизодами из бесконечного фильма под названием «Будни мадемуазели Греты». Она мастерски превращала быт в трагифарс, приправляя каждый вдох недоразумениями и тонким, едва уловимым сладострастием.

Однако на следующий день мадемуазель превзошла саму себя. Проходя мимо киоска с мороженым в своем новом сверкающем облачении и загадочно улыбаясь собственным теням, Грета подумала: «А почему бы сегодня не рискнуть и не купить… сразу два?»

В этом «сразу два» для нее крылся вызов всему мирозданию, начало новой интриги и, возможно, первый акт следующей великой драмы.

Дынная романтика

Мадемуазель Грета была настоящим стихийным бедствием: она могла зарыдать от восторга, разразиться хохотом в разгар печали или впасть в неистовую истерику по любому поводу, особенно если в деле были замешаны кошки или мужчины.

Подруги втайне прочили ей «Оскар» за главную роль в «драме жизни» — настолько искренне и самозабвенно она проживала каждую секунду. Грета напоминала живое полотно экспрессиониста, написанное самыми дерзкими красками, что делало ее одновременно невыносимой и магнетически притягательной.

Одним из ее любимых мест был рынок. Здесь, среди хаоса прилавков и ароматов земли, она не просто покупала провизию, а совершала священнодействие общения. Грета впитывала сплетни и новости с таким упоением, будто сама была героиней авантюрного романа. Порой казалось, что она ведет диалоги не только с торговцами, но и с самими овощами — настолько пылко она реагировала на цвет томата или изгиб баклажана.

В один из дней Грета «вплыла» в ряды специй, и реальность тут же дала трещину. Тяжелый, животный дух зиры вперемешку с агрессивным маревом копченой паприки ударил в ноздри, словно кулак восточного деспота.

— О господи, это не рынок, это пыточная камера Великих Моголов! — прошептала она, театрально прижимая к лицу батистовый платок, пахнущий лавандой и девичьей тревогой.

Воображение, разогретое полуденным зноем, мгновенно услужливо подкинуло картинку: она — пленная одалиска в душном шатре, где ковры пропитаны мускусом, а воздух настолько густ, что его можно резать кинжалом. От этой мысли корсаж показался ей неприлично тесным. Грета замерла, обмахиваясь ладонью и упиваясь собственной хрупкостью в этом «царстве грубых стихий».

И именно в момент высшего эстетического томления ее покой был грубо нарушен. Чей-то острый локоть бесцеремонно задел ее плечо.

Грета распахнула глаза и увидела Ее. Это была Блондинка. Из тех самых «солнечных» особ, которых Грета подозревала в отсутствии души и чрезмерном потреблении сливок. Блондинка, сияя безупречным загаром, тянулась к последнему пучку укропа, который сиротливо доживал свой век на прилавке.

Укроп был нужен Грете меньше, чем учебник по сопромату. Но в этой блондинке она внезапно увидела воплощение всех своих жизненных фиаско.

— Мадемуазель, — голос Греты дрогнул от праведного негодования, — я бы просила вас не совершать это кощунство. Этот укроп… он ждал меня.

Блондинка удивленно вскинула брови:

— Простите? Это просто зелень.

— Просто зелень?! — Грета шагнула вперед, вторгаясь в личное пространство соперницы. В воздухе столкнулись ароматы ее изысканного парфюма и жаркий, почти животный запах разгоряченной кожи противницы. — Это — единственный изумруд в сточной канаве запахов! Моя душа жаждала этого пучка, чтобы исцелить раны, нанесенные мне… этой плебейской паприкой!

Грета вцепилась в укроп одновременно с блондинкой. Их пальцы переплелись на влажных, хрустящих стеблях. Наша героиня ощутила исходящий от руки врага жар, и ее затрясло — то ли от праведного гнева, то ли от пугающего электрического разряда, прошившего локоть.

— Отпустите, — прошипела блондинка, медленно облизнув губы.

— Только вместе с моей рукой! — патетично вскричала Грета, чувствуя, как по спине пробежал щекотный ручеек пота. — Вы не понимаете! Для вас это приправа к похлебке, а для меня — последняя нить, связывающая меня с рассудком в этом восточном вертепе!

Зрителей становилось все больше. Грета театрально заломила свободную руку над головой; ее грудь бурно вздымалась, грозя окончательно покинуть пределы декольте. В глазах блондинки она видела отражение собственного безумия, приправленное каплей азарта.

— Вы истеричка, — выдохнула та прямо ей в губы.

— Я — натура с обнаженной кожей души! — выкрикнула Грета.

В экстатическом порыве она так резко дернула укроп на себя, что стебли брызнули соком, оросив лица и шеи обеих дам зелеными каплями. Грета замерла, загипнотизированная каплей, застывшей на ключице блондинки. Разум уже был готов пуститься в новую галлюцинацию, но невероятным усилием воли она отогнала транс.

— Забирайте! — Грета внезапно отшвырнула укроп, словно ядовитую гадюку. — Питайтесь им, разлагайте свою плоть этой вульгарной зеленью! Я выше этого!

Развернувшись на каблуках, она пошла прочь, пошатываясь и прижимая ладонь к пылающей щеке. Сердце колотилось так, будто она только что пережила дуэль и кораблекрушение разом. Рынок был снова покорен. Грета чувствовала себя опустошенной, но бесконечно великой.

Однако покой был недолгим. Следующее испытание подстерегало ее у развалов с дынями. Одна из них, словно подкупленная судьбой, выкатилась из пирамиды прямо ей под ноги.

— О, какое неприкрытое обольщение! — воскликнула она, грациозно наклоняясь за беглянкой.

Но в этот миг ее многослойная юбка зацепилась за край ящика. Потеряв равновесие, Грета рухнула на колени, но не выпустила добычу, а крепко, почти по-матерински, обняла тяжелый плод.

Зрители замерли, боясь спугнуть момент. Но Грета, истинная примадонна обстоятельств, даже в пыли не утратила достоинства. Она прижала шершавый бок дыни к губам и томно прошептала на весь ряд:

— Ты, сладенькая, определенно знаешь толк в искушении…

Этот финт вызвал у публики шквал аплодисментов. Почувствовав себя дивой на красной дорожке, Грета эффектно поднялась, стряхнула пыль с подола и, обведя толпу лукавым взглядом, провозгласила:

— А вы, дорогие мои, не желаете ли причаститься? Но предупреждаю: дыни — они как мущины. Часто оказываются не такими сладкими, как ожидаешь!

Рынок ответил новым приступом хохота. Грета сияла. В ее мире не существовало конфузов — были лишь «сценические паузы» и «импровизации». Окрыленная триумфом, она решила довести дынную метафору до абсолюта, закатив дома тематический вечер.

Подготовка напоминала военную операцию в стиле рококо. Были созваны все верные наперсницы, откупорено ледяное вино, а кухня превратилась в филиал райского сада: от дынного гаспачо до нежнейших щербетов. Но главным блюдом была сама хозяйка.

Наряд Греты в этот вечер граничил с безумием и гениальностью. Платье из невесомого шелка было усыпано дерзким зелено-оранжевым принтом. Казалось, сочные плоды на ткани вот-вот пустят сок, а их игривые изгибы шептали: «Грета, детка, сегодня мы заставим этот мир захлебнуться от зависти!»

Ткань едва касалась кожи, создавая вокруг Греты ореол текучести и свободы. Широкий пояс, расшитый аппликациями в виде аппетитных дынных долек, стягивал талию, словно утверждая: хозяйка этого дома знает толк в искушении. Каждая долька на поясе будто подмигивала гостям, намекая на скрытые смыслы вечера.

Венцом ансамбля стала шляпа. Гротескный аксессуар в форме гигантского ломтя дыни с ярко-зелеными полями и россыпью полевых цветов превращал Грету в некое экзотическое божество плодородия. На ногах позвякивали сандалии, украшенные бусинами-семечками — каждый ее шаг сопровождался нежным, почти мистическим звоном, предвещающим начало великого празднества.

Грета бросила последний взгляд в зеркало. Из амальгамы на нее смотрела женщина, способная превратить обычный фрукт в повод для революции.

Вечер набирал обороты. В уютной гостиной, пропитанной медовым ароматом спелых плодов и прохладой ледяного вина, разговоры плавно перетекли от кулинарных изысков к материям куда более интригующим. Воздух наэлектризовался той особой близостью, которая возникает только в тесном кругу дам, когда корсеты условностей слегка ослабевают.

— Знаете, — промурлыкала одна из подруг, чей румянец подозрительно гармонировал с цветом розового вина, — глядя на эти безупречные плоды, я понимаю: жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в сочном удовольствии. Нужно пить этот нектар, пока он не превратился в уксус!

Грета, чей дынный наряд в мягком свете ламп казался почти живым, восторженно вскинула бокал:

— О да! Жизнь — это десерт, который нужно вкушать с бесстыдным аппетитом! Особенно когда он так вызывающе спел и ароматен, что сопротивление равносильно преступлению перед небесами!

Подруги зашлись в лукавом хихиканье. Почувствовав, что публика разогрета, Грета решила сменить регистр с комедийного на интимно-мистический. С торжественным видом она извлекла из недр шкафа потрепанный фолиант в бархатном переплете — «Тайные рецепты любви».

Она принялась читать, перекатывая на языке каждое слово, смакуя пикантные обороты и делая такие паузы, от которых у присутствующих перехватывало дыхание.

— А теперь, мои искушенные нимфы, минутка истины! — Грета замерла, обведя гостей взглядом инквизитора от эстетики. — Скажите мне: на что похожа половина безупречной дыни?

В комнате повисла тягучая пауза. Подруги прятали глаза в бокалах, а в их воображении наверняка проносились образы, далекие от ботаники.

— На свою вторую половину! — торжественно провозгласила Грета и разразилась звонким, почти театральным хохотом.

Напряжение разрядилось взрывом веселья. Но Грета не была бы собой, если бы остановилась на невинной шутке. Она придвинулась ближе к гостям, понизив голос до заговорщицкого шепота, и ткнула пальцем в пожелтевшую страницу:

— Но здесь… о, здесь написано нечто куда более опасное. Семена дыни — это не просто отходы, это концентрированный афродизиак! Древнее снадобье, способное пробудить в самом хладнокровном мужчине вулкан страсти, а в женщине — сокровенные желания, о которых она боялась признаться даже собственному зеркалу.

Она обвела подруг многозначительным взглядом, в котором плясали чертенята.

На мгновение Грета замерла, загипнотизированная россыпью дынных семян. В ее воображении они превратились в крошечные влажные жемчужины, мерцающие в лучах воображаемой луны. Казалось, эти скользкие зернышки таят в себе алхимическую формулу страсти, способную превратить обыденный ужин в вакханалию чувств.

Прикосновение к ним виделось ей шепотом запретных обещаний, пробуждающим дремлющие инстинкты. Сладкий, едва уловимый аромат окутывал Грету мускусным облаком; сердце пустилось вскачь, а перед глазами поплыли яркие миражи: шелковые простыни, терпкое вино и объятия, в которых тает само время.

Тишину, нарушаемую лишь сбивчивым дыханием хозяйки, разорвал восхищенный возглас одной из подруг:

— Грета, клянусь всеми богами Олимпа, ты — великий магистр соблазна! Только ты способна превратить обычный сельхозпродукт в источник мистического экстаза!

Комната снова наполнилась смехом и звоном хрусталя. Грета, абсолютно упоенная своим триумфом, благосклонно принимала комплименты. Ее внутренний режиссер уже начал набрасывать сценарий следующего акта.

«Клубничный вечер, — пронеслось в ее голове. — Это будет не просто праздник, это будет триумф алого цвета и греховной сладости!»

Она понимала: любой фрукт, любая невзрачная ягода в ее руках превращаются в повод для новой драмы, приправленной доброй порцией юмора и истинно «карамазовским» сладострастием. Жизнь была театром, а Грета — ее единственной и неподражаемой примой.

Площадь потерянных шляпок

Весь город захлестнула волна веселья. В воздухе разлилось предвкушение праздника, а на площади, в самом сердце гуляний, высилась сцена. Музыканты, танцоры и акробаты сменяли друг друга, борясь за внимание публики. Повсюду плыли манящие ароматы выпечки, заставляя прохожих блаженно жмуриться.

В этой пестрой толпе невозможно было не заметить мадемуазель Грету. Ее лицо, превращенное искусным макияжем в живую картину, притягивало взгляды. Грета была женщиной колоссальной впечатлительности: она могла разрыдаться от умиления при виде накормленного котенка или впасть в ярость, если прохожие смели не заметить ее новый шарф.

В этот день она была в шелках, переливающихся всеми цветами радуги. Корсет, расшитый золотом, стягивал талию, а пышные юбки, украшенные вышивкой в виде цветущих садов, едва касались земли. Шляпку с перьями Грета несла как корону. Перья шептали: «Ты неотразима, хозяйка, все взгляды будут нашими!»

В руках она сжимала веер — сообщника в поисках счастья и, конечно, подходящего принца на белом коне. Пока город предавался шумному хаосу, Грета играла свою главную роль в драме из пяти актов, едва дыша в тисках корсета.

Трагедия разыгралась у лотка со сладостями. Мадемуазель Грета изволила пожелать сахарную вату — «эфирную плоть утренней зари», как она ее величала. Но стоило губам коснуться розового облака, как коварный порыв ветра бросил липкие пряди ей в лицо, намертво впечатав сахар в локоны и тонкую шею.

— О, позор! — вскричала Грета, картинно вскинув руки. — Я — глазированная жертва этого жестокого мира!

Пока она, липкая и взбудораженная, тщетно пыталась высвободить волосы из сладкого плена, ее заметил уличный мим. Оценив масштаб истерики, этот «безмолвный сатир» принялся копировать каждое ее движение: он заламывал руки и беззвучно вопил, сражаясь с невидимой паутиной. Грета замерла. Ее зрачки расширились, а ноздри гневно затрепетали.

— Вы! — она указала пальцем в белой перчатке на артиста. — Вы извлекаете выгоду из моей агонии?

Она бросилась на мима, но тот, изящно увернувшись, увлек ее к карусели. Пытаясь скрыться от «публичного унижения», Грета в суматохе взлетела на спину деревянного скакуна. Механизм вздохнул, заиграла шарманка, и мир пустился в пляс. Лошадка плавно взмывала вверх; Грета вцепилась в лакированную шею коня, словно в единственного мужчину, способного спасти ее от бездны.

— Остановите это колесо сансары! — взывала она. — Мое сердце сейчас вылетит из корсажа прямо к ногам этого фигляра!

Мим, стоящий внизу, приложил руку к груди и послал ей воздушный поцелуй. Когда карусель замедлилась, Грета сползла в его объятия — полуобморочная, растрепанная, благоухающая жженым сахаром и неистовым парфюмом. Обмякнув на груди артиста, она прошептала так, чтобы слышала вся площадь:

— Если вы сей же час не отведете меня в тень и не дадите стакан ледяного лимонада, я буду вынуждена испустить дух прямо на вашем белом гриме. И учтите — моя смерть будет на вашей совести, а сладкие пятна — на вашем трико!

Мим готов был повиноваться, но Грета внезапно опомнилась: в суматохе исчезло ее главное сокровище — великолепная шляпка. Она решительно оттолкнула спасителя и бросилась на поиски, но тут на сцене появился иллюзионист. Шляпка была мгновенно забыта. Не дожидаясь начала шоу, мадемуазель закричала:

— О боги! Это маг и кудесник! Он превратит меня в жабу!

Ее выкрик прозвучал так внезапно и страстно, что толпа замерла. Охваченная картинным ужасом, Грета отшатнулась от подмостков, словно спасаясь от невидимого проклятия. Зрители переглядывались, не понимая, где заканчивается реальность и начинается представление.

Иллюзионист, опытный знаток человеческих душ, мгновенно подхватил игру. Он мягко шагнул к ней, и его голос разлился теплым бархатом:

— Мадемуазель, заклинаю вас, не бойтесь! В моих планах нет места жабам. Напротив, я намерен явить миру прекрасную принцессу!

Грета замерла. Ее глаза округлились, гнев сменился восторгом, и она с готовностью приняла предложенную роль.

— В принцессу?! — воскликнула она, сияя. — О, как это романтично! Наконец-то я встречу своего принца. Хотя нынешние кавалеры сами по себе — сплошные принцессы: нежные, ранимые и… до капризности впечатлительные. Сидят в своих жилищах и ждут неведомо чего!

— У вас будет истинный герой, как в старинных преданиях! — с улыбкой парировал артист. — Но мне нужна ваша помощь. Малую толику воображения и…

Он сделал широкий жест, словно высекая из воздуха невидимый силуэт. Подхватив порыв мага, Грета театрально распахнула руки и с притворной страстью выдохнула:

— О, мой принц, ты явился!

Площадь взорвалась смехом и аплодисментами. Наслаждаясь триумфом, мадемуазель закружилась в танце, расправив пышные юбки:

— Я готова к метаморфозе!

В ту же секунду ее живое воображение дорисовало то, на что не способна никакая магия. Без всяких трюков она уже видела себя в подвенечном облаке шелка и тумана, нежно обнимающем ее фигуру. Это платье, сотканное из лунного света и радужных бликов, казалось, дышало в такт ее сердцу. В ее грезах уже высился призрачный дворец на берегу сонного озера, чьи воды хранили тайны грядущего счастья.

Внутри ее воображаемого дворца стены оживали золотой вязью, переплетаясь с тяжелым бархатом драпировок. Воздух, пропитанный ароматом редких цветов, звал к кокетству и тайным признаниям. В этом мире, сотканном из нежных шепотов и призрачных теней, Грета чувствовала себя не просто принцессой, а истинной богиней, властвующей над магией и страстью.

Из плена грез ее вырвал внезапный ливень: с неба хлынул каскад разноцветного конфетти, осыпав ее сверкающей звездной пылью.

— Это дождь страсти! — в упоении воскликнула она. — Я чувствую, как меня поглощает стихия любви!

Толпа вновь взорвалась хохотом. Иллюзионист, подыгрывая своей музе, склонил голову:

— И каково же вам, мадемуазель, в обличье истинной принцессы?

Грета замерла, прислушиваясь к биению своего сердца, ее глаза подернулись влагой, а губы тронула загадочная улыбка. Она медленно выдохнула:

— Я чувствую… я чувствую… боже мой, где же все-таки моя шляпка?!

Не теряя ни секунды, «богиня» подобрала юбки и бросилась в толпу на поиски своего сокровища, оставив зрителям лишь облако парфюма и светлые воспоминания о своей неистовой натуре. Иллюзионист, глядя ей вслед, лишь негромко произнес:

— Вот она — единственная настоящая принцесса этого праздника.

Мадемуазель и мясо

Мадемуазель Грета была истинным монархом в королевстве эмоций. Ее настроение менялось по щелчку пальцев, а поводом для катастрофы могло стать что угодно: сломанный каблук или «неправильное» облако на горизонте. Каждый ее день превращался в моноспектакль, где любая мелочь раздувалась до масштабов драмы мексиканского сериала.

Однажды ее кошка Кики нечаянно смахнула на пол изящную вазу. Грета, театрально схватившись за сердце, воздела руки к потолку.

— О, Кикимора! — возопила она, обливаясь слезами. — Ты разбила не фарфор, ты убила мою душу!

В ее исполнении это звучало так, будто мир только что лишился не безделушки, а библиотеки Александрии.

Однако истинным топливом для ее внутреннего пожара была любовь. Мужчины в ее жизни проходили через жесткий кастинг. Те, кто не дотягивал до статуса «принца», неизменно получали от Греты титул попроще. Так, местный мангальщик в летнем кафе был наречен Бароном де Уголь.

Барон — мужчина с предплечьями, закаленными в пламени, и терпением библейского пророка — уже в третий раз подносил шампур к лицу Греты. Мадемуазель восседала на пластмассовом стуле, как на персональном троне, а ее лицо выражало глубочайшее экзистенциальное страдание.

— Взгляните на это, сударь, — прошептала она, глядя куда-то вдаль и трепеща ресницами. — Вы слышите, как этот кусок шейки взывает о милосердии?

Мангальщик озадаченно посмотрел на безупречный, сочащийся соком кусок свинины.

— Мадемуазель, он идеален. Медиум-рэр, как вы и требовали… пять минут назад.

Грета резко выпрямилась. Бретелька платья соскользнула с плеча, обнажив кожу, по которой скользнула тень от ближайшей сосны. Она вцепилась в запястье мужчины — ее ладонь была холодной и влажной от ледяного бокала вина.

— Идеален? — в ее глазах промелькнула тень вселенского разочарования. — Посмотрите на этот край! Он… он на полтона темнее, чем я ожидала. Эта крошечная черная точка пригара — вопиющее нарушение гармонии! Вы готовили с такой… неуместной страстью, сударь, что превратили ужин в вызов. Вы же знаете, как я чувствительна к нюансам.

Она подалась вперед, и Барон де Уголь почувствовал аромат ее духов — смесь майской розы и легкой истерики. Грета взяла вилку, словно скальпель для тончайшей операции, и едва коснулась розового бока мяса.

— Он должен был быть румяным, как щека юноши, впервые увидевшем море, — мечтательно произнесла она, сверля взглядом переносицу мангальщика. — А вы… вы сделали его слишком… прямолинейным. Этот кусок чересчур выразителен. Он буквально обжигает мои представления об идеале.

Барон сглотнул. Жар углей за его спиной был ничем по сравнению с тем градусом придирчивости, который источала мадемуазель.

— Я могу обрезать край, — неуверенно предложил он.

— Обрезать? — Грета выпрямилась, драматично прижав ладонь к груди. — Вы хотите лишить его индивидуальности? Изуродовать форму, дарованную маринадом и вашими… старательными щипцами? Нет, сударь. Теперь этот шампур — обугленный символ моих несбывшихся надежд на безупречный полдень.

Она закрыла лицо руками, но сквозь тонкие пальцы было видно, как ее ноздри жадно втягивают аромат жареного мяса.

— Несите его прочь, — пробормотала она. — Впрочем, оставьте. Я буду созерцать этот шашлык и размышлять. И, возможно… позже я совершу акт милосердия и съем его. Но знайте: каждый укус станет моим безмолвным укором вашей кулинарной дерзости.

Мужчина оставил тарелку и попятился к мангалу, мечтая либо о литре ледяной воды, либо о немедленном отпуске. Грета же, убедившись, что зрителей нет, грациозно потянулась к «выразительному» куску. На ее губах заиграла задумчивая улыбка: шашлык был божественен. Увлекшись «актом принятия», она не заметила, как на платье расцвело предательское жирное пятно.

Прогулка была безнадежно испорчена. Прикрывая конфуз веером, Грета величественно двинулась к дому. Но на полпути дорогу ей преградило явление, достойное лучших подиумов столицы.

Незнакомец в изумрудном шелковом пиджаке казался ожившим калейдоскопом: абстрактные принты розовых и желтых вихрей буквально кружили голову. Под пиджаком дерзко топорщились воротнички рубашки цвета спелой малины. Синие бархатные брюки подчеркивали стройность ног, а алые лаковые туфли сияли на солнце, словно два огромных рубина. Весь его облик шептал: «Смотри на меня, я — твой главный визуальный соблазн!»

Финальным штрихом этого павлиньего великолепия служил платок, вызывающе выглядывающий из нагрудного кармана, и массивные часы. Их многоцветный циферблат словно выкрикивал в лицо прохожим: «Время — мой главный актив, и я трачу его с вызывающей роскошью!»

Мужчина не успел произнести ни слова, а сердце Греты уже отбивало чечетку. В ее воображении мгновенно развернулось полотно идеального вечера: мерцание свечей, бархатный шепот и прогулки под луной, где они, два одиноких эстета, делятся сокровенным. Но безжалостная реальность нанесла удар под дых: жирное пятно на платье! Эта маслянистая клякса теперь казалась ей огромной черной дырой, поглощающей всю ее уверенность.

Грета в панике прижала веер к груди, словно щит, пытаясь забаррикадировать свой позор.

— Добрый день, — произнес незнакомец. Его голос обволакивал, как дорогой ликер.

Грета, окончательно потеряв почву под ногами, выдала в ответ нервное хихиканье — нечто среднее между писком перепуганной мыши и предсмертным вздохом флейты. Стыд обжег ее изнутри, желание провалиться сквозь тротуар стало почти физическим.

— Вы так заразительно смеетесь! — улыбнулся он и игриво подмигнул.

Щеки мадемуазели вспыхнули пунцовым пламенем. Ей казалось, что его взгляд — острый, как скальпель — уже пронзил веер и изучает «кошмарное» пятно.

— О, это всего лишь… я… — выдавила она, но слова рассыпались, не желая складываться в стройный ряд.

Вместо того чтобы окончательно капитулировать, Грета привычно прибегла к своему главному оружию. Она закатила глаза и с придыханием, будто признаваясь в государственной измене, выдохнула:

— Я просто… совершенно не умею обуздывать свои стихийные эмоции!

Заинтригованный такой откровенностью, мужчина сделал шаг навстречу. В голове у Греты вновь закружился вихрь из сладострастных ужинов и признаний под звездами. Она решила: раз уж судьба столкнула ее с этим «Императором Палитры», она пойдет до конца и сделает этот конфуз частью своего рокового образа.

— Знаете, — начала она, пытаясь усмирить дрожь в голосе и добавить ему грудных, бархатных ноток, — я всегда искала мущину, способного на экспромт. К примеру… вы владеете искусством укрощения огня и мяса? Вы умеете готовить шашлык?

— Разумеется, — ответил он, и его улыбка, казалось, озарила улицу ярче, чем изумрудный пиджак. — Мои маринады легендарны, будь то нежная птица или строптивая говядина. Я творю у мангала с упоением и всегда рад найти достойную музу для своего таланта.

Грета привычно закатила глаза, но на сей раз это не было жестом досады. Это был искусный пируэт кокетства — маневр, призванный показать, что она сражена, но все еще держит оборону.

В ее воображении тут же закрутилась идиллическая лента: уютный сад, искры костра, танцующие в сумерках, и они — двое прекрасных безумцев, нанизывающих сочное мясо на шампуры под аккомпанемент сверчков и искреннего смеха. Она уже чувствовала вкус этой утопии… как вдруг суровая реальность окатила ее ледяным душем. У нее ведь нет ни мангала, ни углей, ни даже самого завалящего шампура!

— О, но у меня нет инвентаря для шашлыка! — возопила она в легкой панике. Ее истерический смех вновь взмыл в небо звонким колокольчиком, в котором растерянность смешалась с театральным отчаянием.

Мужчина, не теряя невозмутимого оптимизма, парировал с легким поклоном:

— Не беспокойтесь, мадемуазель. У меня есть полный арсенал. Главное — ваше желание, остальное приложится!

Эти слова ударили по ее нервам, как смычок по струнам. Внутри Греты разгорался пожар: страх перед жирным пятном боролся с азартом авантюры. Она чувствовала, что стоит на пороге великого романа, но хаос в мыслях взял верх. Не выдержав эмоционального перегруза, она почти выкрикнула:

— Я не могу! Я… я чересчур, понимаете, катастрофически впечатлительна!

Незнакомец рассмеялся, изящно, словно герой старинного романа, склонил голову и предложил:

— В таком случае, может, просто прогуляемся? Оставим шампуры в покое, но сохраним накал эмоций!

В голове Греты пронесся очередной ментальный вихрь, окончательно разметав остатки здравомыслия. Воображение, по обыкновению игнорируя скучные законы физики, мгновенно депортировало ее в Венецию — город, который в ее личном рейтинге романтики занимал верхнюю строчку.

Там, под бархатным куполом ночи, прошитым серебряными нитями лунного света, Грета видела себя в изящной гондоле. Ее таинственный спутник, преобразившийся в героя старинной новеллы, с загадочной полуулыбкой уверенно сжимал весло. Они медленно скользили по зеркальной глади каналов мимо величественных палаццо, чьи стены, густо оплетенные плющом, хранили тайны ушедших веков. Казалось, само время затаило дыхание, любуясь их триумфом.

Легкий бриз кокетливо перебирал пряди ее волос, шепча на ухо признания на певучем итальянском. Случайное касание пальцев к тонкому запястью высекало невидимые искры, связывая их души в призрачном танце.

В воздухе плыл упоительный коктейль из ароматов тины, свежеиспеченной чиабатты и… все того же шашлычного дымка, который венецианские боги явно готовили где-то на соседнем мосту. Издалека доносилась нежная мелодия — Венеция исполняла свою вечную симфонию любви специально для них двоих.

Грета медленно, с неохотой возвращалась из этой лазурной сказки в чуть менее припудренную реальность. Она посмотрела на «Барона в изумрудном», который завороженно наблюдал за сменой фаз мечтательности на ее лице. Наконец, мадемуазель милостиво взяла его за руку и, отбросив веер, провозгласила с неподражаемым лукавством:

— Хорошо, сударь, я согласна на променад! Хотя я точно знаю: мущина — он как хороший шашлык. Вкуснее в мире нет ничего, а потом встаешь на весы — и рыдаешь!

Взрослые игрушки

Мадемуазель Грета, по выражению подруг, была «впечатлительна до невозможности». Ее чувства бурлили и перехлестывали через край, точно весенний ручей, заставляя девушку балансировать на грани между восторгом и слезами.

Недоброжелатели, впрочем, не утруждали себя изящными метафорами и честили ее коротким «истеричка». Сама Грета не видела в этом изъяна — напротив, она была убеждена, что именно такая обнаженная эмоциональность делает ее по-настоящему живой.

По воле случая (или собственной натуры) мадемуазель регулярно влипала в истории, которые честнее было бы назвать «злоключениями». Впрочем, для Греты они оставались либо фатальными испытаниями судьбы, либо пикантными курьезами, которыми было так сладостно делиться с приятельницами за чашкой чая.

Однажды, решив встряхнуть застоявшуюся рутину, Грета осознала: ее жизни остро не хватает ярких красок. Вдохновленная этим внезапным порывом, она направилась к дверям заведения, о котором подруги шептались с особенным придыханием. Магазин для взрослых виделся ей тайным убежищем — местом, где дерзость была не просто дозволена, а обязательна.

Для такого визита Грета выбрала алое шифоновое платье, которое сразу же стало подмигивать хозяйке из зеркала: «Ну, привет, красотка!»

Наряд не скрывал нежности плеч и манил глубоким декольте, балансируя на грани элегантности и вызова. Игривые воланы на рукавах оживали при каждом шаге, словно крошечные соучастники ее авантюры, шепчущие: «Флиртовать — так флиртовать!»

Короткий подол открывал ножки, а туфли на высоких каблуках сияли, точно лакированные доспехи. Завершала ансамбль широкополая шляпа с роскошным черным бантом и букетом искусственных цветов — в ней Грета походила на героиню старинного романа, решившую сбежать со страниц прямо в омут современности.

И вот она перед входом. Магазин напоминал загадочную шкатулку, которую боязно открывать при свидетелях. Его фасад был воплощением вежливой двусмысленности: густо-пурпурные, почти театральные шторы плотно смыкались, оберегая от посторонних глаз декорации к пьесе, финал которой всегда остается на усмотрение зрителя.

Над входом, в мягком неоновом мареве цвета спелой малины, покоилась вывеска. Название было настолько обтекаемым, что могло принадлежать и лавке бытовых товаров, и закрытому клубу любителей острых ощущений.

Дверная ручка, отполированная до блеска сотнями нетерпеливых ладоней, заговорщицки подмигивала прохожим. Изнутри доносился едва уловимый аромат ванили и дорогой кожи — запах, от которого пульс невольно ускорялся. Это место не кричало о своих сокровищах; оно шептало о них с легкой ухмылкой, приглашая каждого, кто готов сменить будничное «надо» на интригующее «хочу», в личный филиал рая.

Едва переступив порог, Грета почувствовала, как волнение мешается с растерянностью. Внутри было ослепительно светло, а стены украшали плакаты, содержание которых, попадись они на глаза мадемуазели без подготовки, заставило бы ее лишиться чувств. На полках теснились «игрушки» всех калибров — от обманчиво простых до таких причудливых, о назначении которых наша героиня могла лишь смутно догадываться.

Грета на неслушающихся ногах подошла к одному из стеллажей и, всмотревшись в содержимое, внезапно издала короткий вскрик, будто наткнулась на спящую кобру:

— О господи! Что это?! Оружие массового поражения?

Продавец — мужчина средних лет с уверенным взглядом и проказливой искрой в глазах — явно был закален и не такими вопросами.

— Ни в коем случае, мадемуазель, — невозмутимо отозвался он. — Это всего лишь деликатный ассистент для поднятия настроения.

Грета, все еще пребывая в священном ужасе, округлила глаза:

— Но как я объясню появление этого… аппарата своей кошке Кики? Она у меня невероятно впечатлительна, она же впадет в депрессию от одного его вида!

Продавец героически сдержал улыбку, сохранив безупречно деловой тон:

— Вы всегда можете сказать ей, что это новейшая модель массажера. Кошки, как известно, ценят хороший массаж, так что Кики вас поймет.

Грета уже готова была облегченно выдохнуть, но тут ее взгляд упал на соседний экспонат — ярко-фиолетовый вибратор, выполненный в форме анатомически безупречной моркови.

— О боже! — снова воскликнула она на весь магазин. — А вот это, несомненно, лучший подарок для вегетарианца!

Она осторожно взяла «чудо-овощ» с полки и, не в силах совладать с любопытством, уточнила:

— А этот для чего? Тоже для настроения? Или у него… иное назначение?

Продавец, не теряя самообладания, пустился в объяснения:

— Это для, скажем так, обогащения интимной жизни и внесения в нее ноток приятного разнообразия.

— Интимной? — Грета округлила глаза так, будто услышала термин из квантовой физики. — Откуда ей взяться? Как можно улучшить то, что напрочь отсутствует?! У меня были десятки мущин… — она на секунду запнулась, поправляя шляпу, — нет, сотни! И мало кто дотянул даже до второго свидания.

Она продолжила обход, изучая витрины с таким видом, будто оценивала подлинность полотен в музее. Внезапно ее взгляд выхватил девайс, мерцающий в полумраке ниши, точно заблудившийся светлячок.

— Фантастика! — выдохнула мадемуазель.

— Спецзаказ, — подхватил мужчина. — Он не только светится, но и обладает функцией пульсации, создавая, если угодно, атмосферу праздника.

Воображение Греты тут же нарисовало феерическую картину: неоновый прибор нарезает вокруг нее круги в ритмичном танце. «А вдруг он еще и поет?» — промелькнула у мадемуазели шальная мысль. В голове зазвучала бодрая мелодия «Танцы маленьких утят», под которую вибратор старательно выписывал па. От этой фантазии Грета одновременно и заулыбалась, и едва не лишилась чувств от смущения.

— А могу я его… протестировать? — с надеждой спросила она, тщетно пытаясь унять дрожь в голосе.

Продавец, совершая титаническое усилие, чтобы не расхохотаться в голос, мягко ответил:

— Увы, мадемуазель, тест-драйв не предусмотрен протоколом. Но я могу во всех красках расписать его технические опции, чтобы ваше воображение дорисовало остальное.

Грета, не привыкшая сдаваться, скользнула взглядом дальше и замерла перед манекеном в кружевном наряде.

— А что скажете насчет этого? — кокетливо бросила она, указав на комплект для ролевых игр. — Иногда я мечтаю примерить образ «плохой училки».

Тут уж продавец не выдержал. Его смех эхом отозвался среди полок с латексом.

— В таком случае, — отпарировал он, игриво подмигнув, — вам срочно потребуется очень, очень «плохой ученик»!

Грета рассмеялась в ответ. Напряжение окончательно испарилось, уступив место веселому азарту. Она вдруг поняла: это странное место создано не только для покупок, но и для того, чтобы наконец выпустить своих внутренних «утят» на волю.

Фантазия унесла Грету далеко от стеллажей с латексом, перенеся в сумерки старого школьного класса. В воздухе стоял густой аромат мела и антикварной древесины, а мягкий свет ламп нежно обволакивал изъеденные временем парты, хранившие автографы поколений сорванцов.

В этом пространстве мадемуазель Грета предстала в образе строгой, но невыносимо притягательной наставницы. Очки в тонкой оправе придавали ей вид особы, привыкшей к абсолютной дисциплине. На ее губах играла едва уловимая усмешка, пока она изучала своего «ученика» — не столько его знания, сколько нечто куда более сокровенное.

Мужчина, облаченный в вызывающе тесные короткие штанишки, ерзал перед ней на стуле. Он старательно имитировал смущение, но не мог отвести взгляда от ее точеной фигуры. Грета, заигрывая с огнем, медленно поправила волосы, и этот жест, полный скрытой власти, заставил сердце бедного «школяра» пропустить удар. Ее голос, холодный и властный, звучал как вызов, превращая каждый вопрос по программе в элемент опасной игры.

Каждая реплика «ученика» была лишь прелюдией. Наконец, сочтя его ответы вопиюще неудовлетворительными, Грета вынесла вердикт: миллион ударов розгами по тому самому месту, которое так бессовестно обтягивали короткие штанишки. Она уже занесла руку для расправы, как вдруг… пелена спала.

Реальность обрушилась на нее вместе с ярким светом магазина. Осознав, что ее воображение только что перешло все границы приличия, Грета вспыхнула так ярко, что затмила неоновую вывеску. Сердце колотилось в горле. Не помня себя от конфуза, она, спотыкаясь на своих высоких каблуках, бросилась к выходу.

— Куда же вы, мадемуазель? — долетел до нее изумленный возглас продавца.

— Искать ученика! — не оглядываясь, выпалила она с отчаянным кокетством.

Грета покинула обитель соблазнов без покупок, оставив продавца в полном недоумении. Дома, в тишине своей гостиной, она долго сидела, глядя в окно. Да, ее жизнь определенно требовала встряски, пусть и в чуть менее радикальной форме. Тем не менее мадемуазель загадочно улыбнулась: эта история была слишком хороша, чтобы хранить ее в секрете. Завтрашнее чаепитие с подругами обещало стать по-настоящему жарким.

Ветер любви

Истеричность и чувствительность мадемуазели Греты снискали ей славу особы со странностями. Ее настроение переменчиво, как апрельская погода: только что женщина была легкой и воздушной, и вдруг — накатывала волна тревоги, окрашивая мир в мрачные тона. В такие дни Грету преследовало ощущение тотальной угрозы. Она замирала хрупкой птицей, ловя каждый шорох и ожидая удара из-за угла.

В тот день на ней была ярко-голубая джинсовка с вышитыми цветами, которые казались живыми. Под курткой белела блузка с рюшами — капля нежного романтизма в ее эклектичном образе. Короткие шорты из светлого денима, расшитые яркими патчами, искрились на солнце, словно россыпь камней.

Венцом образа служила широкополая шляпа цвета спелого лимона. Грете чудилось, будто головной убор заявляет с ироничной важностью: «Я здесь королева! Без меня вы бы просто сгорели. И, кстати, лимонный — это бомба!»

Шляпа не только защищала от солнца, но и транслировала миру тот внутренний свет, который Грета еще не успела растерять. Лицо же ее почти полностью скрывали огромные круглые очки, в которых, как в зеркалах, отражался весь город.

Очки тоже не молчали. Загадочно поблескивая, они заявляли: «Я — ваш секретный агент! Прячу глаза Греты от назойливых взглядов и напускаю туману».

За их темными стеклами скрывались мысли, которые она не спешила обнажать, оставляя окружающим лишь пространство для догадок. В этих очках мадемуазель казалась героиней нуара, оберегающей свой внутренний мир от солнечных ожогов и лишнего внимания.

На ногах Греты красовались сандалии, которые при каждом шаге жизнерадостно «щебетали», будто птицы, приветствующие лето. Их насыщенный цвет перекликался с общим буйством красок, а легкая, почти летящая походка мадемуазели добавляла образу той самой свободы, которую она так отчаянно ценила.

В руках наша героиня сжимала мини-сумочку в форме сердечка — квинтэссенцию ее игривой и ранимой натуры. Этот аксессуар, казалось, был прямым слепком ее души: нежной и безоружно наивной. Сумочка, к слову, тоже оказалась из болтливых: «Смотрите, вот я — какая есть! Со всеми причудами и грезами». Переливаясь на солнце, она ставила финальный штрих в этом эксцентричном портрете.

Спокойная прогулка длилась недолго. Стоило листве в парке зашуршать под порывом ветра, как Грета вскрикнула, хватаясь за сердце:

— О господи, это заговор! Ветер — он совсем как мущина: ждешь от него перемен, а он всего лишь поднимает пыль!

За пятнадцать минут прогулки мадемуазель пережила целую лавину «катастроф». Все началось с того, что сухой кленовый лист, подхваченный вихрем, задел ее плечо. Грета вскрикнула и зажмурилась, ожидая удара судьбы. Однако, открыв глаза и увидев, как лист мирно кружится у ее ног, она внезапно разрыдалась.

— Он выбрал меня для своего последнего вальса… — прошептала она сквозь всхлипы. — Какая обреченная, надрывная красота!

Новый резкий порыв ветра заставил кроны деревьев угрожающе взреветь. Грета замерла, вцепившись в скамью; паника ледяной волной накрыла ее. В этот миг ей почудилось, что сам парк обрел голос, чтобы прогнать или покарать ее за дерзкое вторжение. Однако ужас тут же сменился театральным восторгом. Заломив руки, она воскликнула:

— О, это не просто сквозняк! Это вздох самой Земли, тоскующей по несбывшейся любви!

Следом внимание мадемуазели привлекла дрожащая рябь в глубокой луже. Ей померещилось, будто под водой шевелится чудовище. И Грета, едва не теряя сознание от страха, собралась уже броситься прочь. Но, вновь заглянув в воду, она увидела лишь зыбкие отражения облаков.

— Мои разбитые мечты… — всхлипнула она, завороженная тем, как поэтично стихия разрушает ее собственный облик.

Дальше — больше: на нее посыпались лепестки! Грета принялась отчаянно отмахиваться крошечной сумочкой, крича, что на нее «обрушилось небо». Но стоило одному нежному лепестку прилипнуть к ее влажной от слез щеке, как она затихла. Достав зеркальце, мадемуазель замерла в восхищении: это была «метка судьбы», самый трепетный поцелуй в ее жизни.

В этот момент на дорожке показался знакомый молодой человек. Мадемуазель в шутку звала его Виконтом — до титула принца он явно не дотягивал, будучи слишком простым и юным. Грете нравились мужчины иного склада: слегка «не от мира сего», как она сама.

И все же Виконт всегда был рядом, готовый стать ее опорой. Она с удивлением отметила, что с их последней встречи он возмужал, и это открытие отозвалось в ее душе неожиданным теплом.

Виконт, ставший свидетелем ее недавней борьбы со стихией, подошел ближе.

— Мадемуазель Грета, успокойтесь, это всего лишь ветер! — мягко произнес он, едва сдерживая улыбку.

Он видел, как она дрожит от эмоций, и в его внимательном взгляде читалось искреннее желание защитить ее.

— Ветер? — переспросила она, кокетливо вскинув брови. — А вдруг это ветер любви?

Ее голос стал вкрадчивым, а в глазах, только что полных слез, вспыхнул загадочный блеск. Виконт мгновенно залился краской и, окончательно смешавшись, поспешил сменить тему:

— Быть может, поговорим о чем-то более приземленном? О вашей кошке, например?

Но мадемуазель уже окончательно ускользнула в свое внутреннее королевство. Для нее этот ветер стал искусным невидимым художником: его порывы ласкали тело, рисуя на коже невидимые узоры страсти. Он не просто дул — он шептал на ухо слова, которые, подобно горячим губам, касались шеи, рассыпая по спине электрические искры и разжигая внутри томительный огонь.

Стихия играла с ее волосами, запутывая их в вихре первобытной свободы, вовлекая в танец, полный соблазна. Дыхание ветра было напоено тайными обещаниями; они невидимыми нитями тянулись к сердцу Греты, заставляя его биться в унисон с ритмом природы. Каждое прикосновение воздуха казалось ей мимолетным поцелуем, оставляющим теплый след желания.

Внезапно морок рассеялся. Грета резко вскинула голову, в ее глазах вновь заметалась глубокая тревога. Дыхание участилось, а взгляд лихорадочно ощупывал пустоту, будто мадемуазель пыталась поймать за хвост невидимую угрозу.

— О, Виконт, — произнесла она с внезапной убежденностью, — вы ничего не понимаете! Ветер может быть… пугающе страстным!

В этот миг с дерева сорвалась тяжелая шишка и с глухим стуком ударилась о землю. Тишина парка взорвалась для Греты грохотом канонады. Вскрикнув, она подпрыгнула и, потеряв равновесие, рухнула прямо в объятия молодого человека. Тот среагировал мгновенно: ловко подхватил ее, не упуская шанса прижать к себе крепче.

— Мадемуазель, — его голос обрел неожиданную твердость, — если это действительно ветер любви, позвольте мне стать вашим штурманом!

Грета замерла в его руках. Тревога в ее глазах сменилась лукавым блеском, а на губах заиграла улыбка. Ветер продолжал перебирать ее локоны, но теперь его порывы лишь подчеркивали интимность момента. В воздухе разлилось то особенное электричество, которое предвещает начало большой истории.

Дыхание мадемуазели постепенно выровнялось. Наслаждаясь моментом, она посмотрела на него с плохо скрываемым восторгом и прошептала:

— Штурманом? Что ж, посмотрим на ваше поведение… Маркиз.

В этот день Грета больше не боялась ветра. Из коварного преследователя он превратился в союзника, принесшего ей главное — очередное упоительное приключение и робкую надежду.

Белый рыцарь

Мадемуазель Грета славилась на всю округу эксцентричным вкусом и броским макияжем, ставшим ее неизменной визитной карточкой. Казалось, над этим великолепием всегда возвышался невидимый шлем с чуткими антеннами, улавливающими малейшие колебания чужих эмоций и ее собственных чувств. Этот «прибор» позволял ей ощущать мир предельно остро, но он же был источником вечного напряжения.

Настоящим испытанием для нервной системы Греты становился шопинг. То, что для других было рутиной, для нее превращалось в эмоциональное потрясение. Она могла разрыдаться из-за отсутствия полотенца «того самого» оттенка, необходимого для кухонной гармонии, или внезапно расхохотаться, усмотрев в цифрах на ценнике мистическую и нелепую последовательность.

Готовясь к вылазке за покупками, Грета с улыбкой называла предстоящее событие «свиданием с Шопингауэром», иронично намекая на иррациональную и почти мистическую природу потребления. Для нее торговые залы были не складами вещей, а лабиринтами чувств, где любой предмет мог вызвать бурю ассоциаций.

В тот день Грета решила обновить кухонный арсенал. Главной целью был холодильник — поверхность старого уже не вмещала коллекцию магнитов, каждый из которых был для нее не безделушкой, а сгустком воспоминаний. Ей требовался новый «холст» для этой разросшейся истории.

Особый акцент в ее облике создавал браслет — настоящий калейдоскоп на запястье. Стеклянные овощи и фрукты соседствовали в нем с прозрачными кристаллами.

— Эй, Грета, не забудь нас, когда будешь резать салат! — подмигивал один из лимончиков на браслете.

Кристаллы, переливающиеся подобно каплям льда на солнце, вторили ему тихим звоном, будто шепча о «хрустальных» мечтах и волшебных вечерах.

Этот браслет, казалось, вобрал в себя атмосферу шумного летнего пикника. Каждое движение руки отзывалось легким шорохом бусин, рождая ассоциации со сладкими ягодами и хрустом свежих овощей, наполняя пространство вокруг Греты ощущением праздника.

Мадемуазель вплыла в торговый зал так, словно это были подмостки оперного театра, а не ряды бытовой техники. Ее шелковое платье цвета «спелый инжир» облегало фигуру столь бескомпромиссно, что консультант мгновенно позабыл все ТТХ инверторных моторов.

— Мой милый, — пропела она подошедшему консультанту, касаясь кончиками пальцев в тонких перчатках ледяного бока двухкамерного гиганта. — Мне нужно нечто особенное. Место, где мои воспоминания обретут плоть. Моя коллекция магнитиков так увеличилась, что мне приходится прятать их в коробки, как золото в сундуках. А им нужен простор!

Она резко замерла перед ослепительно белой моделью и вдруг… всхлипнула. Плечи ее мелко задрожали.

— Этот белый… он слишком девственен! — вскричала она, прижимая ладонь к виску. — Он убивает душу моего пухлого ангелочка, привезенного из самого Парижа! Вы понимаете, что на этом стерильном фоне мой ангел будет выглядеть как жертва инквизиции?

Пытаясь спасти положение, консультант дрожащей рукой указал на модель из матовой стали. Грета прищурилась. Извлекая из сумочки массивный магнит в виде Пизанской башни, она с пугающим томлением начала водить им по металлу.

— Хм, — выдохнула она прямо в ухо продавцу, обдав его ароматом жасмина и легким флером безумия. — А дверца-то… криволинейная. Вы только посмотрите на этот изгиб! Если я пристрою сюда свою башню, возникнет пространственный диссонанс.

Для проверки «плоскостности» металла Грета внезапно извлекла из крошечного клатча строительный уровень. Прижавшись к холодильнику грудью, она замерла, выверяя идеальную горизонталь.

— Но выдержит ли он мои… путешествия? — внезапно прошептала мадемуазель.

— Простите? — поперхнулся юноша.

— Тяжесть моих путешествий! — Грета вцепилась в ручку и принялась с неистовой силой распахивать и захлопывать дверцу. — Семь килограммов воспоминаний о Ницце и Монако! Если эти петли хоть раз вздохнут под весом моих магнитов, я сочту это личным оскорблением!

Металл жалобно постанывал под ее натиском. В кульминации этого перформанса Грета приложила ухо к работающему компрессору и замерла, прикрыв глаза. Ее губы едва заметно дрогнули.

— О боже… он рычит. Вы слышите? Этот низкочастотный рокот… он пытается размагнитить мою память! Он ревнует меня к моему телевизору! — Она вцепилась в лацканы пиджака продавца. — Найдите мне того, кто будет шептать, как весенний бриз, нежно лаская мои сувениры, а не вибрировать от ярости!

Поиски зашли в тупик: неизменно находился какой-нибудь капризный магнитик, которому очередной кандидат не подходил по духу. Наконец, обессиленная бурей чувств, Грета обреченно вздохнула:

— Ладно. Просто покажите мне самую большую и дорогую модель.

Продавец подвел ее к гиганту, замершему на постаменте в центре зала. Сверкающий хром ручек и изящные изгибы превращали его из бытового прибора в объект высокого искусства. Но главное — он «смотрел» на Грету с пониманием.

«Чертовски возбуждающе!» — пронеслось в голове мадемуазели. Она пыталась унять учащенное сердцебиение, подсказывавшее, что момент настал. «Мущина ведь совсем как холодильник, — подумала она. — Холодный снаружи, но манящий и притягательный, особенно по ночам…»

Грета подошла ближе и благоговейно провела ладонями по прохладному корпусу. В ту же секунду аппарат издал тихий звук, похожий на глубокий вздох, будто откликнулся на ее прикосновение. Она вскрикнула от неожиданности, чем окончательно приковала к себе взгляды всех присутствующих. Продавец, почуяв успех, игриво подмигнул:

— Вам нравится, мадемуазель? Это не просто техника, а уникальный аппарат. Его ресурс рассчитан на тридцать лет безупречной работы.

— Ну, столько не живут, — отозвалась Грета, и в ее голосе проскользнула мимолетная грусть.

В воображении тут же вспыхнули образы будущего: морщинки, меняющийся силуэт, неумолимый бег времени. Леденящий ужас коснулся ее сердца, но она невероятным волевым усилием отогнала мрачные тени. Грета знала: годы не щадят никого, и со временем «прекрасный пол» рискует превратиться просто в «женский».

Заметив ее минутное оцепенение, продавец вкрадчиво добавил:

— Этот красавец способен хранить не только продукты, но и ваши самые потаенные желания. Он — хранитель тайн, готовый сберечь все, что вам дорого.

Грета слегка покраснела, но не отвела взгляда. «А вдруг он и вправду умеет исполнять желания?» — подумала она, и ее сердце наполнилось робким, почти детским трепетом надежды.

Грета склонилась к самому корпусу и интимно, почти беззвучно, прошептала:

— Я хочу мороженого и самых спелых фруктов…

Продавец, окончательно сбитый с толку, лишь завороженно наблюдал за этой игрой. Мадемуазель же, окончательно отбросив сомнения, продолжала пытать аппарат:

— А еще… романтический ужин при свечах. И чтобы к ужину прилагался принц — можно даже без коня, лишь бы оставил все мои заботы за порогом.

В воздухе повисла странная, почти осязаемая магия: казалось, холодильник действительно замер, впитывая каждое слово своим стальным нутром. Эту идиллию нарушил громкий смех — мимо проходила дама, не обремененная излишним воображением.

— Вы что, серьезно разговариваете с железным ящиком? — вскричала она, всплеснув руками. — Вы в своем уме?

Грета медленно распрямилась и одарила незнакомку взглядом, полным ледяного превосходства.

— А вы разве не в курсе? — бросила она с тонкой иронией. — Это новейший протокол коммуникации. Техника теперь не просто морозит — она резонирует с нашими потаенными желаниями!

Продавец, решив подыграть такой перспективной клиентке, весело подхватил:

— Совершенно верно! И если проявить должную настойчивость, сударыня, он, чего доброго, сам приготовит вам ужин.

Воодушевленная поддержкой, Грета просияла и обратилась к холодильнику:

— В таком случае, мой дорогой «хранитель мечт», жду от тебя спагетти с морепродуктами и пару бокалов терпкого красного!

Она прикрыла глаза, и реальность торгового зала растворилась. Грета увидела, как она, изможденная долгим днем упорного безделья, возвращается домой. Кухня залита мягким светом. А ее новый избранник — холодильник — будто оживший сказочный персонаж, уже подпоясался элегантным фартуком и игриво похлопывает дверцей, приглашая к гастрономическому танцу.

На белоснежной скатерти, словно на холсте мастера, возвышается гора пасты, обвитой сочными дарами моря, источающими аромат соленого бриза. Рядом в изящном хрустале мерцает вино — густое, как кровь виноградной лозы, готовое разжечь страсть и согреть душу.

Сладковатый пар обещания окутал Грету. Она улыбнулась своему видению, чувствуя, как кухонный уют обнимает ее, точно дорогой шелковый халат.

В этот миг она окончательно осознала: такой ужин станет не просто трапезой, а священным ритуалом, где каждый глоток вина и каждый кусочек пасты напомнят о том, что жизнь соткана из внезапных наслаждений и магии, скрытой в самых обыденных вещах.

Из транса Грету вывел сам аппарат. Он вдруг утробно заурчал, словно сытая кошка, лениво потягивающаяся на солнечном подоконнике. Для мадемуазели этот звук стал высшим знаком согласия: «избранник» выразил готовность служить ей верой и правдой. Смеясь и не скрывая восторга, она нежно обняла холодную глянцевую поверхность, приветствуя нового союзника.

— Я обещаю: ты будешь с ног до головы усыпан моими лучшими магнитами! — прошептала она с таким трепетом, будто перед ней был не бытовой прибор, а ковчег с сокровищами. Она уже видела, как каждая безделушка начнет рассказывать свою историю на этом сверкающем фасаде.

Продавец, тронутый столь искренним проявлением чувств, не устоял и предложил Грете солидную скидку на «особенную» модель, решив материально поощрить этот союз человека и техники. В благодарность героиня одарила юношу таким взглядом, что тот еще добрых полчаса не мог сообразить, как подступиться к кассовому аппарату.

В итоге мадемуазель Грета покинула свое «свидание с Шопингауэром» не просто с покупкой, а с целым зарядом искрящейся энергии. Она была уверена: теперь на ее кухне поселился верный страж домашнего уюта. А возможно — и соучастник будущих романтических приключений, готовый в любой момент добавить в ее жизнь капельку волшебства и пару бокалов охлажденного вина.

Доктор Ах

Истеричная натура мадемуазели Греты ежедневно гнала ее «в народ». Причем простого присутствия ей было мало: требовался выход в свет в самых эпатажных нарядах, способных высекать искры из глаз случайных прохожих.

Каждый брошенный в ее сторону взгляд Грета трактовала как тайное признание в любви и немую оду своей уникальности. Она существовала в личной вселенной, где любой прохожий автоматически становился ее невольным фанатом, а выход в коридор — триумфальным дефиле.

Однажды спокойствие Гретиного города нарушило появление нового врача в клинике. Молодой, энергичный и вызывающе привлекательный, он мгновенно очаровал персонал, а среди пациенток заслужил прозвище «Доктор Ах!» — именно такой выдох испускала каждая вторая дама, стоило ему лишь коснуться стетоскопа.

Едва завидев его фото на сайте, Грета и сама невольно выдохнула: «Ах!» В ту же секунду она заметалась, словно кошка, угодившая в эпицентр валерьянового вихря. В ее душе взметнулось пламя: мадемуазель решила, что этот мужчина — подарок судьбы, призванный переписать ее жизнь с чистого листа.

Подготовка к «визиту вежливости» напоминала создание шедевра. Грета облачилась в алое декольтированное платье с пышной юбкой-бутоном, которое должно было полыхать на фоне больничной серости, манифестируя: «Я здесь — живая энергия и страсть!»

Голову венчала экстравагантная шляпка в форме медицинского креста, кокетливо заявлявшая: «Я — твое спасение!» Вплетенные в головной убор искусственные цветы должны были символизировать расцвет их общего светлого будущего.

Финальным штрихом стали колготки с узором из стетоскопов и сумочка-аптечка, набитая леденцами в пестрых обертках — «сладкими пилюлями» для настроения. В этом ансамбле Грета плыла по коридорам с легкостью балерины, искренне веря, что она и есть то самое живое лекарство, способное исцелить любую душу.

Губы мадемуазель накрасила с таким фанатизмом, что они затмили бы самую спелую смородину. «Ну же, поцелуйте меня!» — безмолвно, но требовательно вопиял этот алый манящий рот. Взгляд Греты лучился надеждой, а каждая складка ее платья транслировала миру: сегодня — тот самый день, когда мечты обязаны стать реальностью.

В приемный покой она вплыла с грацией примы-балерины, по ошибке зашедшей в обитель хлорки и бахил. Очередь застыла. Пациенты поразевали рты, а фикусы в кадках, казалось, вытянулись в рост, пытаясь заглянуть в ее дерзкое декольте.

Грета узнала у регистраторши — женщины с лицом суровым и обжигающим, как неразбавленный спирт, — что «Доктор Ах!» принимает в порядке очереди. Но мадемуазель знала, что принцессы в очередях не гниют. Стоять за блондинкой с забинтованным пальцем было выше ее достоинства. Нужно было действовать радикально.

— О, этот воздух… он слишком плотный, слишком… медицинский! — прошептала она, изящно прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу.

Грета выждала ювелирный момент. Стоило двери кабинета приоткрыться, явив миру безупречный профиль врача и ослепительную белизну его накрахмаленного халата, как она подала сигнал:

— Я угасаю… как свеча на ветру! — вскрикнула она чуть громче, чем того требовали приличия и здравый смысл.

Ее обморок был шедевром хореографии. Она не просто рухнула — она картинно «стекла» на руки опешившего охранника, заранее выбрав траекторию поближе к свету. В процессе падения юбка коварно и «совершенно случайно» взметнулась выше кружевной подвязки, открывая вид, способный вызвать аритмию даже у покойника.

Закинув голову и обнажив изящную линию шеи, Грета замерла в томительном ожидании. Сквозь крошечную щелочку прикрытых век она бдительно следила: бросится ли «Доктор Ах!» к ее ногам или придется идти на второй дубль с более надрывным стоном. В ее воображении он уже приникал к ней для искусственного дыхания «рот в рот», и от этой мысли щеки мадемуазели вспыхнули натуральным румянцем, завершая образ бездыханной нимфы.

Второй дубль не понадобился: охранник на руках втащил «тело» в святая святых. Вблизи доктор оказался еще опаснее для девичьего сердца: выразительный взгляд и улыбка, способная растопить арктические льды, мгновенно превратили Грету из актрисы в преданную фанатку.

Мадемуазель, все еще пребывая в экстазе от собственного перформанса, принялась живописать свои «страдания». Каждое слово «боль» она произносила с такой хрипотцой и придыханием, будто жаловалась не на мигрень, а на невыносимую тяжесть бытия в теле греческой богини.

Доктор, тщетно пытаясь удержать дистанцию и остатки врачебной этики, обнаружил, что пациентка приблизилась к нему слишком близко. Грета уже почти вплотную притерлась к его стетоскопу, ни на секунду не сомневаясь: перед ней — Тот Самый. Она подалась вперед, игриво поймала пальчиками холодную головку прибора и прошептала, глядя врачу прямо в душу:

— Знаете, доктор, большинство мущин — как стетоскопы. На шее висят. Молю, пропишите мне что-нибудь! Когда я вас вижу, мое сердце отбивает неистовое фламенко!

«Доктор Ах!», не привыкший к столь стремительным штурмам, на мгновение лишился дара речи. Его замешательство Грета тут же истолковала как ответную вспышку страсти. Воодушевленная, она наклонилась еще ниже, едва не опрокинув на доктора свою шляпку-крест:

— Или, может быть, что-нибудь для нервов? Они совершенно барахлят в вашем присутствии! Мысли путаются, пульс зашкаливает!

Врач, изо всех сил стараясь не расхохотаться в лицо своей «музе», ответил с едва уловимой иронией:

— Мадемуазель, я могу выписать вам успокоительное, но боюсь, вашему сердцу оно противопоказано.

Грета, чувствуя, что финал ее драмы близок к апогею, зажмурилась и воскликнула с надрывом:

— О, я не хочу успокаиваться, я хочу чувствовать! Я хочу жить каждым ударом пульса, каждой эмоцией!

В этот момент в кабинет заглянула медсестра. Увидев алое платье, задравшиеся колготки со стетоскопами и пылающее лицо Греты, она не выдержала и прыснула. Для нашей героини этот смешок стал «знаком свыше» — она тут же признала в вошедшей союзницу по амурным делам.

— Вы ведь тоже это ощущаете, правда? — с азартом воскликнула Грета, обернувшись к медсестре. — Этот воздух! Он буквально наэлектризован страстью!

Сестра, уже не скрывая смеха, невозмутимо ответила:

— Мадемуазель, это не страсть. Это всего лишь кондиционер барахлит.

Грета на мгновение прикрыла веки, и ее разум тут же захлестнула буря, словно океанская волна, решившая штурмовать берег. Реальность поплыла. Строгий белый халат врача начал трансформироваться, истончаться и таять, пока не превратился в сияющее облако. Из этого тумана, перебирая копытами, возник великолепный белый конь с гривой, отливающей лунным серебром.

Сам «Доктор Ах!» обернулся сказочным принцем, чья аура магнетически манила в заоблачные дали. Его глаза сверкали загадочным огнем, а едва заметная улыбка сулила каскад запретных удовольствий.

Грета почувствовала, как давление подскочило до отметок, несовместимых с жизнью, когда принц протянул к ней руку. В этом мире грез холодные скальпели и острые шприцы капитулировали перед нежностью поцелуев, а сухие диагнозы рассыпались, становясь страстными признаниями. Она вдруг осознала великую истину: медицина и любовь — это две стороны одной медали, и каждое прикосновение врача — не что иное, как исцеляющая магия.

Когда Грета выпорхнула из кабинета, она прижимала заветный листок к груди так, словно это был подлинник сонета Шекспира, начертанный кровью автора. Доктор небрежно черкнул там нечто неразборчивое — для обычного фармацевта это означало «витамины B12 и покой», но для Греты это был зашифрованный папирус, вызывающий дрожь в коленях.

— «B12»… — прошептала она, прислонившись пылающей щекой к ледяному кафелю. — Это значит… это может значить что угодно! Двенадцать месяцев ожидания? Двенадцать знаков зодиака, благословивших наш союз? Двенадцать подвигов, которые он совершит ради меня?.. Как же он смел и глубок в своих латинских недомолвках!

Ее глаза затуманились влажным блеском. Поглощенная расшифровкой сакральных смыслов в завитках букв, мадемуазель не заметила, как свернула в технический коридор. Воздух здесь внезапно утратил стерильность, став тяжелым и влажным; вместо тонких духов потянуло хозяйственным мылом и раскаленным металлом.

— Аптека здесь, — выдохнула Грета, толкая тяжелую дверь. — Тайная лаборатория страсти!

Но вместо аптечного прилавка она угодила в недра гигантской прачечной. Из густого пара, словно грозный бог из облаков Олимпа, вынырнула массивная фигура в синем комбинезоне. Это был инженер по вентиляции. В данный момент он вел яростный бой с заклинившим вентилем; его лицо приобрело пунцовый оттенок, а вздувшиеся мышцы рук угрожали окончательно разорвать ткань спецовки.

Грета мгновенно идентифицировала незнакомца как аптекаря, но в ту же секунду перекрестила его в Геркулеса, совершающего свой тринадцатый подвиг. Утонченный «Доктор Ах!» тут же поблек в ее памяти, не выдержав конкуренции с этой первобытной мощью.

— Боже! — вскрикнула мадемуазель, картинно хватаясь за декольте. — Какая экспрессия! Доктор, к чему эти маски? Вы решили сменить амплуа и затеяли ролевую игру в простого рабочего?

Геркулес, сжимавший в руках чудовищных размеров разводной ключ, оцепенел.

— Слышь, мамзель, — прохрипел он, — ты откуда тут выплыла? Здесь трубы рвет, не видишь?!

— «Трубы рвет»… какая глубокая, пугающая метафора невысказанного желания! — Грета сделала шаг вперед, пожирая взглядом его взмокшую майку. — Не нужно слов, мой титан! Я все поняла. Вы будете лечить меня не жалкими микстурами, а неистовой силой земли!

Она решительно спрятала рецепт в лифчик, свято веря, что грохот стиральных машин — это торжественный рев органа, венчающий их союз среди простыней и пара. Инженер же, окончательно уверившись, что у дамочки случился тепловой удар на почве аварии бойлера, не нашел ничего лучше, как направить на нее шланг и выдать порцию ледяной воды для «приведения в чувство».

— О-о-о! — взвизгнула Грета, когда струя ударила ей в лицо. — Водолечение! Как изысканно! Как радикально!

Она смахнула воду с ресниц. Макияж предательски потек, превращая ее в грустного клоуна, но огонь в глазах пылал ярче прежнего.

— Я знала, что за этой суровостью скрывается поэт-практик! — провозгласила она инженеру, который застыл со шлангом в руках, словно статуя Нептуна-неудачника.

Мужчина, наконец, обрел дар речи. Громко хлопнув себя ладонью по лбу, он выдал вердикт, адресованный то ли Грете, то ли самому мирозданию:

— Вот же припадочная!..

Для мадемуазели это прозвучало как высший комплимент.

— Припадочная! О, как нежно… Вы читаете мои мысли, мой Водолей!

Исполнив безупречный реверанс, Грета засеменила к выходу, стараясь сохранить остатки достоинства. Она чувствовала себя героиней античной трагедии, прошедшей огонь, воду и медные трубы (буквально!). В конце концов, у нее в декольте покоился заветный рецепт, а впереди была целая жизнь, чтобы расшифровать великую тайну латинского «B12».

Шепот кружев

Нервическая мадемуазель Грета обладала душевной организацией такой тонкости, что та едва ли не просвечивала. Она могла разразиться рыданиями над титрами невинной комедии, а покупка фисташек в уличном ларьке превращалась для нее в экзистенциальную драму. Поэтому весть об открытии на соседней улице бутика вызывающе откровенного белья стала для нее событием планетарного масштаба.

Магазин назывался «Шепот кружев», хотя, судя по ценам и плотности выставленного шелка, он скорее истошно вопил о грехопадении. Колокольчик над дверью звякал с деликатностью профессионального должника, будто заранее извиняясь за то, что сейчас произойдет с вашим кошельком.

Воздух здесь был густ от смеси дорогого парфюма и феромонов отчаяния: их источали мужчины, затащенные сюда в качестве «спонсоров». С видом обреченных исследователей они пытались расшифровать инопланетные иероглифы на крошечных бирках.

Ассортимент напоминал выставку достижений текстильной инженерии. Бюстгальтеры здесь были способны поднять не только самооценку, но и, кажется, средний уровень IQ в радиусе метра. Трусики варьировались от целомудренного «бабушка одобрит» до провокационной «ниточки, затерявшейся в смысле бытия». Последние обычно висели на золоченых плечиках и стоили как подержанный седан.

В примерочных творилась магия. За тяжелым бархатом штор слышались вздохи и тихие проклятия в адрес застежек, придуманных явно кем-то, кто глубоко ненавидит человечество. Зеркала же обладали коварным свойством: они безбожно льстили, делая ноги бесконечными, а взгляд — таким, будто вы уже точно знаете, кто сегодня лишится сна.

Упаковка была отдельным ритуалом. Шелк бережно пеленали в папиросную бумагу, брызгали духами и укладывали в пакет с золотым тиснением. Покупательница выходила на улицу с ощущением, что несет не белье, а детонатор, способный подорвать основы морали в отдельно взятой спальне.

Грета, собрав волю в кулак, переступила порог. Она замерла, как ребенок в лавке сладостей, ослепленная блеском атласа.

— О господи! — выдохнула она, остановившись перед витриной. Модель с прозрачными вставками явно строила ей глазки. — Это же форменное безумие! Как я это надену? Я же живой человек, а не столичная манекенщица!

В этот момент к ней подплыла консультант. У нее были глаза цвета первородного греха и осанка великого инквизитора. Она скользила по залу, безошибочно определяя размер груди сквозь пуховик, будто обладала рентгеновским зрением.

Минуту назад она всучила одной даме комплект «цвета шампанского, которое пьют на борту частного джета, летящего в сторону заката». Именно так она и выразилась, явно цитируя учебник по люксовому маркетингу для особо впечатлительных. Комплект состоял из трех полосок атласа и честного слова дизайнера, а стоил дороже пожизненного запаса белья среднестатистической женщины.

Продавщица улыбнулась, излучая опасную уверенность сирены:

— Мадемуазель, это создано именно для того, чтобы перестать быть собой и стать легендой! Прошу вас, примерьте, это перевернет ваш мир.

Грета, хоть и колебалась, возражать не посмела — инквизиторам не отказывают. В кабинке она уже чувствовала себя решительной женщиной, собравшейся переписать историю своего личного фотоальбома. В сложенном виде комплект занимал места меньше, чем носовой платок, но по цене приравнивался к девизу «в этом месяце мы не покупаем туфли».

Задернув бархатную штору с таким видом, будто она задраивает люк в батискафе, Грета обратилась к зеркалу. Зеркало ответило мягким, коварным мерцанием — освещение здесь было настроено так, что харизма прорезалась бы даже у садового гнома.

Процесс облачения напоминал сеанс экзорцизма вперемешку с продвинутой йогой. Грета изгибалась, пытаясь попасть конечностями в хитросплетения шелковых тенет, то и дело замирая и прислушиваясь, не слышит ли весь бутик ее сдавленное пыхтение. Наконец, когда все стратегически важные детали были водружены на места, наступил момент истины.

Белье было не просто смелым — оно было объявлением войны общественной морали. Бюстгальтер с ядовито-розовыми кружевами обнимал грудь так плотно, будто шептал: «Ну что, крошка, теперь ты понимаешь, почему на нас смотрят?»

Тонкие золотистые цепочки, дерзко сползающие по плечам, позвякивали, как кандалы очень дорогой куртизанки. А трусики из прозрачного тюля, щедро усыпанные стразами и игривыми рюшами, обвивали бедра с такой легкостью, будто их единственной целью было немедленно потеряться в пространстве.

Грета достала смартфон.

— Ну же, детка, покажи им всем, что такое настоящая драма, — прошептала она своему отражению, принимая позу «утомленная роскошью цапля».

Для начала Грета попробовала классический «взгляд роковой женщины, которая только что выпила яд, но передумала умирать». Она выпятила нижнюю губу так решительно, что та едва не коснулась объектива, и затаила дыхание. Щелчок. На экране появилось нечто, напоминающее обиженного ламантина.

— Боже, это свет! Это все проклятый свет! — запричитала она, начиная неистово вращаться вокруг своей оси в поисках «того самого» ракурса.

Она встала на цыпочки и опасно прогнулась в пояснице, выставив бедро с такой силой, будто пыталась отпихнуть им невидимого навязчивого поклонника. Она подняла телефон высоко над головой, ловя тот самый «ангельский» ракурс, при котором лицо кажется изящнее. Чтобы подчеркнуть порочность кружев, Грета решила добавить в кадр «загадочную дымку» и начала интенсивно дышать на зеркало, превращая примерочную в филиал туманного Альбиона.

В следующую минуту она уже пыталась сделать селфи через плечо, чтобы запечатлеть коварную геометрию спинки. В этот момент ее поза напоминала человека, пытающегося рассмотреть на себе клеща в труднодоступном месте. Закусив губу и прикрыв один глаз, Грета замерла в экстазе самолюбования.

— Да, Грета, да! Ты — чистый соблазн, ты — пожар в библиотеке! — шептала она, делая сороковой дубль.

В самый пик самопрезентации, когда она уже почти решилась на позу «выброшенная на берег русалка», из-за шторы донесся вежливый, как приговор, голос продавщицы:

— Мадемуазель, вам не нужна помощь с застежками? А то у вас там такой шорох, будто вы боретесь с осьминогом…

Грета застыла с поднятой ногой и телефоном в зубах — она как раз освобождала руку для эффектного жеста. Упоминание осьминога мгновенно воскресило в памяти ее фиаско в китайском ресторанчике. Мадемуазель поняла: либо она выходит отсюда королевой, либо самовозгорается от стыда прямо на ворсистом ковре. Разумеется, она выбрала третье — сделала еще один кадр, на котором из-за испуга у нее получилось лицо женщины, внезапно осознавшей, что она не выключила утюг в 1998 году.

Покрутившись еще немного, Грета почувствовала, что готова покорить если не мир, то как минимум ближайшее отделение почты. «Пора выходить и показать всем, на что ты способна!» — подзадоривала она себя, готовясь к триумфальному выходу.

Но тут в ее воспаленном мозгу вспыхнула мысль о кошке Кики. Представив, как целомудренная питомица взирает на этот триумф текстильного разврата, Грета впала в истинную истерику. Моральный облик в глазах кошки был поставлен под удар.

— О боже! Что подумает Кики?! — воскликнула она и, забыв, что на ней из одежды только «честное слово дизайнера» и пара цепочек, выскочила из примерочной с паникой в голосе. — Бедняжка не переживет такого удара по своей психике!

Продавщица, наблюдая за этим всплеском экзистенциального ужаса перед кошкой, лишь тонко улыбнулась:

— Мадемуазель, ваш питомец вряд ли оценит тонкость работы, но вот соседи… соседи однозначно подпишутся на все ваши обновления.

Грета замерла. В голове внезапно прокрутилась кинолента ее бытия: вот она в своей спальне, вот окна нараспашку, вот она — в чем мать родила и фисташки купила — дефилирует мимо незашторенного окна. В памяти всплыл образ гадкого мальчишки из дома напротив, который вечно дежурил у подоконника с видом юного натуралиста.

Однако, вопреки ожиданиям, ее не бросило в холодный пот. Напротив, внутри закипело нечто игривое, коварное и совершенно не соответствующее статусу «ранимой мадемуазели». Она вдруг решила: раз уж природа наградила ее такой впечатлительностью, пора превратить ее в оружие массового поражения.

Грета на мгновение закрыла глаза, рисуя в воображении театральную сцену своей спальни. Вот она в полумраке, под ласковым светом лампы, медленно расправляет этот порочный шелк. Ткань скользит по коже, как лепестки цветов, сорванные весенним ураганом страсти. Она знает — там, в густой тени за окном, затаился зритель. И это знание не пугало, а действовало лучше любого эспрессо, придавая движениям хищную уверенность.

С легкой, почти демонической улыбкой на губах, она представила, как начинает свой приватный перформанс. Каждый жест — выверенная загадка, каждый поворот головы — вызов общественной морали. Отражение в зеркале больше не напоминало ламантина; теперь оно подмигивало ей, превращая Грету в богиню обольщения, сошедшую с холстов, которые обычно запрещают показывать детям.

— О боже! — воскликнула Грета, резко катапультировавшись из своих фантазий в реальность. — Теперь я наконец-то поняла, почему так резко подорожали квартиры в той многоэтажке напротив! Какой кошмар! Просто невозможно поверить, что такие рыночные механизмы действуют прямо у меня под боком!

Продавщица застыла, тщетно пытаясь отыскать связь между кружевными трусиками и волатильностью рынка недвижимости. Грета, заметив ее замешательство, густо покраснела, но тут же взяла себя в руки и, поправив воображаемую корону, выдала:

— Хорошо, я беру этот… арсенал. Знаете, нижнее белье — оно как мущина: главное, чтобы не раздражало.

Довольная собой, предвкушая великие свершения, мадемуазель покинула бутик. В ее голове уже рисовались батальные сцены: она в образе «пожара в библиотеке» методично соблазняет все мужское население квартала, вызывая у соседей тахикардию, а у их жен — жгучую зависть.

Дома Грету ждал момент истины. Кики, стараясь сохранять достоинство, внимательно изучила хозяйку, облаченную в «честное слово дизайнера». К удивлению Греты, кошка не упала в обморок, а лишь одобрительно мяукнула, признав, что розовые кружева отлично гармонируют с цветом ее миски.

Так впечатлительная Грета нашла способ не просто поднять себе настроение, но и добавить в серые будни ту самую щепотку перца, которой ей так не хватало. В конце концов, если покупка белья ценою в целое состояние не лишает тебя рассудка, то весь остальной мир — это просто декорация для твоего главного шоу.

Флиртозавр

В уютном офисе турагентства «Экзотический кот» привычно кипела жизнь. Воздух, пропитанный ароматом крепкого кофе, подрагивал от шелеста глянцевых страниц с видами далеких островов. Менеджеры в ярких шарфах с упоением расписывали прелести древних городов и лазурных побережий, а их голоса сливались с мягким джазом, создавая предвкушение праздника.

В эту идиллию стремительно ворвалась мадемуазель Грета. Она казалась самим воплощением лета: шелковое платье, усыпанное цветами райского сада, переливалось синим и розовым, превращая ее движения в игру калейдоскопа. Ткань шелестела так, будто Грету приветствовала сама природа.

Ее соломенную шляпу обвивал платок с принтом из спелых манго и пальмовых листьев. На шее поблескивали крупные бусины — «Если бы я могла, я бы прямо сейчас нырнула в океан», — мечтательно шепнула одна из них, поймав солнечный блик.

На запястьях звенели браслеты из ракушек. «Грета, дорогая, мы с тобой как волны — вечно стремимся к одному берегу», — кокетливо прозвенел один из них, подражая шуму прибоя. Даже на ее сандалиях, казалось, распускались живые цветы.

— Ох, это безделье невыносимо! — воскликнула Грета, заставляя всех обернуться. — Каждый день — одно и то же. Мне срочно нужен отпуск! Но не обычный, а такой, чтобы захватывало дух! И побольше, подольше… А то ведь отпуска — они как мущины: заканчиваются в самый неподходящий момент!

Менеджер — молодой человек с буддийским спокойствием и безмятежной улыбкой — галантно указал на кресло:

— Разумеется, мадемуазель. Какой сценарий вам ближе? Величественные горы с их хрустальным воздухом? Ленивое золото пляжей под убаюкивающий рокот прибоя? Или, быть может, нечто романтическое, пропитанное магией и нежностью?

Грета закусила губу, на мгновение замерла, глядя в окно, а затем перевела на него сияющий взгляд.

— Пожалуй, романтика! — воскликнула она так воодушевленно, будто уже примеряла фату. — Но с условием: мне нужно много мускулистых мужчин, которые виртуозно танцуют и носят исключительно обтягивающие шорты! Чтобы от одного взгляда пульс зашкаливал, а воздух искрил от страсти и игры.

Менеджер, героически сдерживая смешок, невозмутимо открыл нужную страницу:

— В таком случае, Грета, ваш выбор — Мальдивы. Это квинтэссенция романтики: сахарный песок, лазурь, переходящая в ультрамарин, и атмосфера ожившей сказки.

Грета едва не лишилась чувств от восторга, прижимая к груди глянцевый каталог, словно любовное послание:

— Мальдивы! Это звучит как приговор к счастью! А шорты? Там достаточно мущин в шортах?

— Видите ли, — мягко уточнил сотрудник, — там они преимущественно в плавках. Но смею вас заверить, на градус привлекательности это влияет только в положительную сторону.

Глаза Греты подернулись мечтательной дымкой. Она уже видела себя на шезлонге в кольце атлетических фигур, эффектно дефилирующих на фоне тропического заката.

— А что с экскурсиями? — она кокетливо склонила голову, стреляя глазами. — Моя натура требует приключений! Мне нужно нечто такое, от чего сердце пустится в пляс.

— У нас есть прогулки на яхте, — ответил менеджер, стараясь не выдать своего веселья. — Вы выйдете в открытый океан, вдохнете соленый ветер и, если повезет, встретите дельфинов.

— Дельфины! — вскрикнула мадемуазель с таким придыханием, будто речь шла о ее бывших фаворитах. — О, я грежу о встрече с ними! Они ведь такие страстные, такие игривые… воплощение первобытной свободы! Только представьте: они кружат вокруг яхты, выпрыгивают из пены, флиртуют…

Менеджер кашлянул в кулак, подавляя порыв расхохотаться, и вовремя подхватил тон клиентки:

— Совершенно верно. Эти создания невероятно умны и дружелюбны. Иногда они подплывают так близко, что позволяют коснуться себя. Это прикосновение к дикой природе вы не забудете никогда.

Грета окончательно провалилась в пучину грез. Перед ее мысленным взором раскинулись лазурные бездны, где ее ждали не просто дельфины, а галантные кавалеры морских глубин. Ей виделось, как они окружают ее живым кольцом, касаясь кожи гладкими теплыми плавниками с нежностью истинных джентльменов.

— А что, если… если я захочу поцеловаться с дельфином? — робко прошептала мадемуазель. Она посмотрела на менеджера с такой надеждой, будто от его слова зависела вся ее дальнейшая судьба.

— Теоретически, это возможно, — дипломатично ответил тот, едва сдерживая дрожь в голосе. — Хотя эти существа порой бывают… излишне стеснительны. — Чтобы скрыть неудержимую ухмылку, он был вынужден прикрыть рот ладонью и изобразить приступ кашля.

Но Грету было уже не остановить. В ее воображении полным ходом разворачивался роман с морским принцем, которому она уже успела дать звучное имя — Флиртозавр. Этот дельфин представлялся ей искушенным ловеласом, знающим толк в женских сердцах куда лучше сухопутных мужчин.

Она видела себя в крошечном бикини среди мерцающих бликов заката. Флиртозавр эффектно выпрыгивал из волн, сверкая мокрыми боками, и шептал на своем загадочном языке нежные комплименты, от которых сердце Греты сладко сжималось.

В ее мечтах они танцевали: она пыталась обучить его ритмам латины, а он в ответ крутил безумные сальто. Грета уже грезила о бале под звездами, где вместо штиблет будут плавники, а вместо фраков — водоросли, украшенные сверкающим узором из соляных кристаллов, словно расшитые драгоценным жемчугом.

С блаженной улыбкой она размашисто подписала все бумаги. В графе «Особые пожелания» мадемуазель твердой рукой вывела: «Непременно обеспечить дельфинов! Желательно в шортах». Даже в плену фантазий она оставалась верна своим принципам.

Когда за Гретой закрылась дверь, в офисе воцарилась звенящая тишина. Менеджер глубоко выдохнул и вытер пот со лба. Он понимал: в какой бы отель ни отправилась эта женщина, отпуск превратится в незабываемое шоу — и для самой Греты, и для бедных дельфинов, и для всех, кому посчастливится оказаться в радиусе ее неукротимой энергии.

Подготовка к «великому мальдивскому противостоянию» началась в тот же вечер. Дом Греты за считанные часы превратился в нечто среднее между складом элитного бутика и палубой тонущего корабля, перевозившего шелка и пайетки.

Центральное место в гостиной занял огромный чемодан цвета «взбесившегося пурпура». Грета критически осмотрела его и пришла к выводу, что объемов явно недостаточно.

— Как можно упаковать всю мою жажду жизни в этот пластиковый гроб? — риторически спросила она у своего отражения в зеркале. Отражение, затянутое в новый леопардовый топ, сочувственно кивнуло.

Начался священный процесс отбора. На кровать полетели семь купальников: по одному на каждый день первой недели, плюс один «контрольный» — на случай внезапной встречи с Флиртозавром под луной; коллекция шляп: от скромных канотье до гигантских полей, способных обеспечить тень небольшой африканской деревне; тот самый флакон духов: с ароматом, который, по заверению продавщицы, «сводит с ума даже глубоководных крабов».

В какой-то момент Грета замерла над стопкой кружевных парео.

— Если дельфины любят шорты, — рассуждала она вслух, — не будет ли верхом вежливости с моей стороны надеть что-то… чешуйчатое? Чтобы не смущать парней своей двуногостью?

Она решительно достала из шкафа платье, расшитое сверкающими изумрудными пайетками. Оно было тяжелым, колючим и совершенно непрактичным для тропиков, но Грета знала: ради настоящей любви (и эффектного кадра на яхте) можно перетерпеть даже тепловой удар.

К полуночи чемодан был полон, но не закрывался. Грета применила проверенную тактику: она надела на себя три платья сразу, накинула сверху четыре шарфа и, кряхтя, уселась на крышку чемодана всей своей решимостью. Раздался победный щелчок.

— Ну вот, — выдохнула она, вытирая пот со лба, — Мальдивы, готовьтесь. Ваша экосистема никогда не будет прежней.

Она прикрыла глаза и на мгновение услышала, как где-то в недрах багажа звякнул браслет из ракушек.

— Потерпи, дорогая, — прошептал он, — скоро мы будем дома. Там, где шорты коротки, а дельфины — горячи!

Когда шасси самолета коснулись посадочной полосы в Мале, Грета встрепенулась, словно экзотическая птица, услышавшая зов джунглей. Пока остальные пассажиры мяли в руках документы и уныло поправляли рюкзаки, мадемуазель проводила финальную ревизию образа.

Выход Греты из люка самолета был обставлен с помпой, достойной коронации. Жара обрушилась на нее плотной стеной, пахнущей солью и керосином, но она лишь победоносно вскинула подбородок. На ней красовалось то самое платье-калейдоскоп, а шляпа с необъятными полями колыхалась на ветру, угрожая сбить с ног стюарда.

— Дыши, Грета, это воздух свободы! — скомандовала она себе, спускаясь по трапу. Каждый шаг сопровождался звоном браслетов, который в тишине аэродрома казался набатом.

На причале ее ждал катер. У штурвала стоял местный юноша — бронзовая кожа, белоснежная улыбка и, к вящему восторгу Греты, те самые шорты, о которых она так грезила. Правда, они были не обтягивающими, а скорее свободными, но мадемуазель решила, что это лишь досадная погрешность, которую она исправит своим воображением.

— Бонжур, мой капитан! — пропела она, грациозно вплывая на борт. — Везите меня к Флиртозавру!

Юноша, не поняв ни слова, вежливо кивнул и прибавил газу. Катер взрезал лазурную гладь, и Грета, встав на носу и раскинув руки, закричала навстречу океану:

— Дельфины! Выходите! Ваша муза прибыла!

И тут, словно по заказу, в сотне метров от лодки из воды показался темный блестящий бок. Затем еще один. Стая дельфинов шла параллельным курсом, грациозно выпрыгивая из пены.

Грета замерла, прижав руки к груди. Один из дельфинов, самый крупный, на мгновение завис в воздухе и, как ей показалось, подмигнул.

— Это он! — прошептала она, чувствуя, как ожерелье на шее согласно завибрировало. — Посмотрите на его мускулатуру! Какой торс! Какая пластика! И пусть на нем нет шорт — его харизма искупает все!

Она уже потянулась к сумке, чтобы достать губную помаду (вдруг придется целоваться прямо сейчас?), как катер резко качнуло на волне. Грета едва не совершила преждевременное погружение в объятия морского принца, но вовремя уцепилась за леер.

— Спокойно, девочка, — осадила она себя, поправляя сбившийся на бок платок. — Сначала заселение, коктейль, а потом — танцы. Флиртозавр любит терпеливых.

Когда катер причалил к белоснежному пирсу отеля, Грета сошла на берег с видом первооткрывательницы. Весь персонал отеля выстроился в ряд, но она видела только одно: на горизонте резвились ее новые «кавалеры», а солнце ласково золотило воду, обещая, что этот отпуск действительно закончится не скоро.

Грета решила, что стратегическое наступление на сердце Флиртозавра должно начаться с берега. Выпорхнув из номера в бикини, которое по количеству страз могло поспорить с диско-шаром, она направилась к самой кромке прибоя. В руках она несла надувной розовый матрас в форме фламинго — «для солидности», как она пояснила испуганному крабу, попавшемуся ей на пути.

Зайдя в воду по колено, мадемуазель приняла позу античной богини, ожидающей подношений.

— Флиртозавр! — позвала она, сложив ладони рупором. — Я здесь! Твоя сирена в пайетках готова к дуэту!

Океан ответил мерным рокотом. И тут, словно почувствовав зов родственной души, из лазурной глади в паре метров от нее показалась серая спина. Дельфин медленно проплыл мимо, пуская фонтанчик брызг, которые на солнце засверкали, как бриллианты.

— О боже, он пришел на свидание! — выдохнула Грета, поправляя водостойкую тушь. — И посмотрите на этот взгляд! В нем столько невысказанной страсти!

Она смело шагнула глубже. Дельфин, привлеченный блеском ее бикини (или, возможно, приняв ее за очень странную крупную рыбу), сделал круг. Грета, не теряя времени, попыталась воспроизвести элементы танго прямо в воде.

— Раз-два, поворот! — командовала она, размахивая руками. — Ну же, Флиртозавр, покажи свою грацию! Где твои сальто? Где наш общий ритм?

Дельфин, видимо, решив, что это новое развлекательное шоу от отеля, внезапно выпрыгнул из воды, обдав Грету каскадом соленых брызг.

— Он поцеловал меня воздухом! — в восторге закричала она на весь пляж, отчего парочка немецких туристов неподалеку выронила свои коктейли. — Вы видели? Это был знак!

В этот момент дельфин издал серию характерных щелчков и свиста. Для обычного биолога это было бы сигналом к сбору стаи, но для Греты это звучало как: «Мадемуазель, ваши ноги очаровательны, но где же обещанные шорты?»

— Ах ты, проказник! — кокетливо погрозила она ему пальцем. — Я знала, что ты оценишь мой стиль! Но шорты… шорты остались на берегу, мой милый. Давай лучше я научу тебя танцевать макарену!

Она начала энергично вращать бедрами, создавая вокруг себя небольшое цунами. Дельфин, окончательно заинтригованный этими телодвижениями, подплыл совсем близко и легонько ткнул носом в ее розового фламинго. Матрас жалобно пискнул.

— Первый контакт! — зафиксировала Грета. — Сердце бьется, как мотор катера! Флиртозавр, ты настоящий мачо!

Вечер накрыл атолл густым бархатом, а прибрежный бар «Голубая лагуна» зажегся огнями, превратившись в сияющий маяк для всех искателей приключений. Грета понимала: танцы на мелководье — это лишь прелюдия. Настоящий бал должен был состояться здесь, под ритмы босса-новы и звон льда в шейкерах.

Она явилась в бар в том самом «чешуйчатом» платье из изумрудных пайеток. При каждом шаге она напоминала русалку, которая не просто вышла на сушу, а собирается ее приватизировать.

— Флиртозавр, милый, ты только посмотри! — шепнула она в сторону океана, поправляя цветок гибискуса в волосах. — Сегодня я сияю только для тебя.

Она устроилась за барной стойкой, заказав коктейль «Морской бриз», и стала пристально вглядываться в темную воду за панорамным окном. Внезапно ее внимание привлек мужчина, стоящий у края бассейна, переходящего в океан. На нем были — о чудо! — идеально сидящие бирюзовые шорты и рубашка, расстегнутая ровно настолько, чтобы продемонстрировать загар и рельефный торс.

Грета замерла. Мужчина грациозно потянулся, и его движения странным образом напомнили ей тот самый прыжок дельфина из лагуны.

— Неужели… — Грета прижала ладонь к губам. — Флиртозавр? Ты… ты обернулся человеком ради этой ночи?!

Она решительно соскользнула с высокого стула. Пайетки на платье звякнули, словно вступая в спор с ее разумом. Мадемуазель подошла к незнакомцу со спины и, кокетливо тронув его за плечо, прошептала:

— Я узнала тебя по взгляду. Только не говори, что ты забыл нашу макарену на мелководье!

Мужчина обернулся, явив миру лицо голливудского актера в отпуске. Он недоуменно приподнял бровь:

— Простите? Мы знакомы?

Грета лукаво прищурилась, рассматривая его бирюзовые шорты:

— О, не надо этой ложной скромности. Я же видела, как ты резвился в волнах! Кстати, шорты тебе очень идут. Я так и знала, что у тебя отличный вкус.

Незнакомец оказался профессиональным пловцом и, по совместительству, обладателем прекрасного чувства юмора. Вместо того чтобы вызвать охрану, он галантно поклонился:

— Если вы имеете в виду мой утренний заплыв, то признаю: волны сегодня были особенно ласковы. Но я не знал, что у меня была такая очаровательная зрительница.

— Зрительница? Я была твоим хореографом! — Грета схватила его за руку и потащила в центр танцпола. — А теперь, мой сухопутный дельфин, пришло время для бала под звездами. И не вздумай стесняться, я знаю, на что способны твои плавники!

Весь вечер бар наблюдал невероятное зрелище: женщина-изумруд и мужчина в бирюзовых шортах кружились в неистовом танце, который представлял собой гибрид латины и дельфиньих прыжков. Грета была на седьмом небе. Ей было совершенно неважно, настоящий ли это Флиртозавр или просто удачное совпадение — ведь на Мальдивах магия работает именно так.

А далеко в океане, в лунной дорожке, настоящий дельфин на мгновение высунул голову из воды, издал длинный, похожий на смех свист и, крутанув сальто, исчез в глубине. Похоже, он был совершенно не против, чтобы его «заместитель» в шортах взял на себя эту смену.

Женщина — стихийное бедствие

Мадемуазель Грета не жила — она давала непрерывный бенефис, декорациями к которому обычно служили пыльные улицы и тесные кофейни города. Для нее не существовало понятия «будни»; была лишь затянувшаяся репетиция перед выходом на великую сцену, которая вечно маячила где-то за горизонтом.

Каждое ее утро начиналось с того, что она туго затягивала корсет, словно принимала присягу на верность Драме, и выходила в мир, готовая превратить любую житейскую мелочь в акт высокого искусства.

В тот вторник «актом» стал визит соседки. Та пришла просто — с домашним пирогом, завернутым в кухонное полотенце, пахнущим уютной печкой и обыденностью. Но в руках Греты этот кусок теста мгновенно утратил свою приземленность.

— О боги! — воскликнула она, картинно всплеснув руками так, будто перед ней была не выпечка, а голова Иоанна Крестителя на блюде. — Это не просто мука и сахар, это триумф кондитерской мысли! Скажи, душа моя, в каком экстазе ты сотворила это чудо?

— Да просто по рецепту… из газеты… — пробормотала гостья, внезапно почувствовав себя виноватой за отсутствие пафоса.

Но Грету было не остановить. Ее воображение уже неслось вскачь, превращая обычное тесто в метафору страсти.

— Пирог — он как мущина! — провозгласила она, вонзая вилочку в мякоть так, будто совершала жертвоприношение. — Он особенно хорош, когда при яйцах, с капустой и солидной корочкой! В нем обязаны сочетаться брутальная сила и нежная, податливая мякоть…

Соседка ретировалась, а Грета, оставшись в одиночестве, почувствовала, что стены жилища стали ей малы. Ей требовался масштаб. Ей требовалась публика.

Выйдя из дома, Грета направилась к городскому парку. Каждый ее шаг был выверенным па, а шуршание юбок напоминало шепот заговорщиков. Воздух казался ей слишком прозрачным, а небо — недостаточно театральным, пока в поле ее зрения не попал мужчина, кормящий голубей. Для стороннего наблюдателя это была лишь скучная зарисовка из городской жизни, но Грета мгновенно распознала в этом «знак свыше».

Она замедлила шаг, настраиваясь на нужную тональность. Дождавшись, когда стая взлетит, она подошла к незнакомцу почти вплотную.

— Вы и не подозреваете, сударь, — прошептала она, и ее голос дрогнул в идеальной терции, — но эта стая — оракулы любви. Я слышу, как в каждом хлопке крыльев рождаются слова страсти, которые они нашептывают… мне.

Она картинно смахнула невидимую слезу, глядя вдаль, где птицы описывали круги над прудом.

— Э-э… я просто их кормлю, — пробормотал ошарашенный мужчина, инстинктивно пряча кулек с пшеном за спину.

Но Грета его уже не слышала. Она уже созидала в своей голове грандиозное полотно, где они вдвоем, подобно демиургам, управляют стихией чувств. В ее воображаемом танце душ каждое движение птичьего пера становилось строчкой из пылкого стихотворения, а случайное касание рук — обещанием вечности.

Грета оставила стоять мужчину среди воркующих птиц, уносясь прочь с такой скоростью, будто ее ждал экипаж на бал, хотя на самом деле она просто спешила продолжить прогулку.

Ее будни были сотканы из таких вздохов, а шелк белья всегда был чуть более тесным и волнующим, чем того требовали приличия. Грета не признавала полутонов; если страдать — то до разрыва аорты, если обедать — то до гастрономического фатализма.

Именно этот «фатализм» поджидал ее в крошечном кафе, притаившемся в тени каштанов. Официант, даже не подозревавший, что становится соучастником драмы, подал ей лимонный тарт. Грета не спешила браться за вилочку. Она замерла; ее грудь, едва сдерживаемая тугим корсетом, тревожно затрепетала под тонким батистом. Засахаренная вишенка на пирожном, не выдержав наклона тарелки, предательски сползла вправо, оставив липкий след на белоснежном креме.

— Взгляните на этот хаос, сударь, — выдохнула она, обращаясь к застывшему официанту голосом умирающей куртизанки. — Эта ягода — как моя судьба. Вечно на краю, вечно в падении… Вы подали мне не десерт, вы подали мне крушение идеалов!

Официант не успел вставить ни слова: Грета уже прижала ладонь к пульсирующей жилке на шее и, пошатываясь от «эстетического шока», покинула заведение. На столе остались лишь густой запах духов с ароматом горького миндаля и неоплаченный счет — материальные свидетельства только что разыгранной трагедии.

Оказавшись на улице, она обнаружила, что декорации сменились. Город накрыло тяжелое, свинцовое небо. Грета тут же окрестила происходящее «Вселенской Грозой» и устремилась в соседнее летнее кафе под навесом. Трагедия трагедией, а аппетит, раздразненный падением вишенки, остался неутоленным.

Когда первые капли дождя коснулись ее плеч, она вскрикнула так, будто это были стрелы Амура, смоченные ядом.

— Небо плачет по моим несбывшимся снам! — воззвала она к случайному прохожему, вцепившись в его лацкан тонкими, чуть подрагивающими пальцами. — О, этот ледяной душ реальности! Вы чувствуете, как остывает сама жизнь?

Она картинно рухнула на ближайший плетеный стул. Ливень, тем временем, усилился. Косые струи едва намочили ее юбки, и те, повинуясь законам эстетики, соблазнительно облепили бедра. Теперь Грета требовала от бариста не кофе, а «эликсир забвения» и — непременно! — чтения лириков вслух. Она закатывала глаза так высоко, что окружающим оставалось созерцать лишь ее влажные ресницы, на которых застыли капли дождя, подозрительно похожие на слезы.

Когда тучи наконец рассеялись, гонимая ветром внезапной меланхолии, Грета забрела на почту. Там ее ждало письмо от поклонника — начинающего литератора из столицы. Это должно было стать моментом триумфа, но превратилось в «казнь через пунктуацию».

Юноша совершил роковую оплошность, написав: «Я люблю Вас, более чем жизнь». Эта лишняя запятая, вклинившаяся между любовью и вечностью, стала для Греты смертным приговором.

— И этот человек мнит себя художником слова?! — вскричала она на весь зал, прижимая бумагу к разгоряченному лицу. — Пунктуационный тиран! Он расчленил мою душу так же безжалостно, как это предложение! Эта запятая — нож, вонзенный прямо в мое сердце!

В почтовом отделении воцарилась тишина. Грета принялась лихорадочно обмахиваться злосчастным листком. Спустя минуту она уже вызывала такси, вознамерившись «бежать в монастырь, где нет грамматики, а есть только вечность». При этом она так грациозно приподнимала подол платья, забираясь в салон автомобиля, что почтовый клерк напрочь позабыл все правила правописания, завороженно глядя на ее удаляющийся силуэт.

Финальным аккордом этого дня должна была стать «Встреча с Искусством» — единственное лекарство от жестокости столичных грамотеев. В поисках убежища от «мира лишних запятых» Грета ворвалась в городскую галерею. Ее шаги гулким эхом разносились по пустым залам, пока она не замерла перед огромной белой стеной, которую рабочие только подготовили к покраске.

Для любого другого это была лишь стена, покрытая свежей известью, но для Греты это был портал в вечность. Она рухнула на колени с таким надрывом, будто перед ней открылись небеса. Ее пальцы впились в кружевной платок, а влажные губы беззвучно зашептали признания.

— Какая честная пустота! Какое глубокое ничто! — рыдала она, и ее плечи содрогались в истинно эстетическом экстазе. — О, этот безвестный гений познал бездну моей души! Эта белизна… она как моя невинность, вечно терзаемая сомнениями!

В этот момент из-за угла с ведром в руках вышел молодой маляр. Вид экзальтированной дамы, оплакивающей его утреннюю работу, лишил его дара речи. Когда он робко заметил, что это всего лишь слой грунтовки и скоро здесь будет весенний пейзаж, Грета подняла на него глаза, полные слез и внезапного, почти хищного интереса.

— Вы… — выдохнула она, окинув взглядом его сильные, перепачканные белой известью руки. — Вы — единственный, кто осмелился коснуться этой пустоты. Оформите мне подписку на ваши страдания!

Оставив маляра в глубоком замешательстве и легком сладострастном трансе, Грета стремительно выплыла из галереи. Впрочем, уже через несколько дней она решила, что ее жизнь стала «преступно пресной», и отправилась на поиски новых источников вдохновения. Выбор пал на курсы танго.

Там ее взор мгновенно пригвоздил к месту инструктор — высокий, импозантный мужчина с осанкой испанского гранда. Его движения были столь плавными, будто он танцевал под роковой ритм собственного сердца, а не под монотонный метроном. Не в силах сдерживать прилив восторженного безумия, Грета приняла позу античной сивиллы и провозгласила на весь зал:

— О, как вы движетесь! У вас грация дикой кошки! Это не танец, это магия в чистом виде!

Инструктор, привыкший к дисциплине, лишь смущенно улыбнулся, но этого было достаточно. В тот же миг Грета уже вообразила их дуэт под мириадами звезд, почти физически ощущая запах роз и терпкий привкус грядущей катастрофы.

На следующее занятие она явилась не просто танцевать — она пришла вершить судьбы. Ее платье, вызывающе розовое, словно сотканное из утренних рос и грез безумного портного, бесстыдно облегало фигуру, становясь второй кожей. Широкие воланы на подоле при каждом шаге расцветали пышными розами, добавляя образу опасной игривости, а спину украшала золотая вышивка — хитросплетение завитков, хранивших тайны, понятные лишь ей одной.

Окрыленная собственной неотразимостью, Грета закружилась в неистовом вихре. Однако, не рассчитав траекторию эмоционального порыва, она внезапно потеряла равновесие и — по законам высшего драматического искусства — рухнула прямо в объятия оторопевшего инструктора.

— Боже, какая неистовая страсть! — воскликнула она, задыхаясь от восторга. — Мы будто в голливудском финале!

Присутствующие замерли, музыка смолкла сама собой. Пока инструктор судорожно вспоминал курс первой помощи, Грета уже вынырнула из его объятий, победоносно вскинув подбородок. Однако ее триумф имел побочные эффекты: одна из гигантских атласных роз на ее подоле, накрахмаленная до состояния капкана, намертво вцепилась в шнурки соседа.

Изящный шаг группы мгновенно превратился в коллективное крушение домино. Глядя на кучу-малу из запутавшихся в шелке тел, Грета лишь томно вздохнула:

— Ах, этот танец забирает пленных без разбора!

И, не оборачиваясь на хаос, который она только что сотворила, мадемуазель Грета покинула зал, неся свою драму дальше — туда, где ее еще не успели забыть.

Мадемуазель, бинокль и драма

Глазами мадемуазели Греты — особы впечатлительной и слегка истеричной — мир виделся исключительно как подмостки. Жизнь не была для нее просто чередой будней; это был непрекращающийся спектакль, где любая мелочь раздувалась до драмы или комедии, достойной оваций. У Греты был редкий дар: превращать повседневность в яркое, гротескное представление.

Стоило ей услышать шорох за окном, как она, словно по команде, хваталась за сердце и с придыханием восклицала: «О боже, что это?!», будто в это мгновение вся вселенная сжалась до размеров одной подозрительной тени. В такие минуты она неизменно призывала на помощь кошку Кики — вдвоем ужас казался не таким одиноким, а тревога обретала черты светского приключения.

Как страстная театралка, Грета не пропускала ни одной премьеры, особенно если давали истории о любви — они заставляли ее сердце биться в унисон с оркестром. Театр был для нее не досугом, а порталом в мир страстей.

Женщина бывала в этом здании сотни раз, но сегодня оно, не менявшееся два столетия, предстало будто в новом обличье — самоуверенного гранд-сеньора, не скрывающего своих намерений. Припорошенное снегом здание замерло, выставив вперед вызывающе пышную колоннаду — белоснежный ряд тугих коринфских бедер, на которых едва удерживался тяжелый фронтон, точно наспех наброшенная после бурной ночи простыня.

Грета нервно поправила перчатку: архитектурный бесстыдник разглядывал ее сотнями глубоко посаженных окон, суливших нечто куда более интимное, чем затертая классическая пьеса. Вход — огромный полукруглый зев портала — так бесцеремонно манил в свое бархатное алое нутро, что у Греты перехватило дыхание. Казалось, сделай она шаг, и здание поглотит ее, предварительно расстегнув все пуговицы на ее благопристойности.

Купол же нагло поблескивал в сумерках, напоминая не то шлем героя, не то нечто совершенно неприличное — из тех вещей, о которых порядочные дамы размышляют лишь при потушенных свечах, крепко сжимая флакон с нюхательной солью.

Заняв место в первом ряду, Грета замерла в ожидании. В этот зимний вечер она и сама выглядела так, словно только что сошла с подмостков самого роскошного театра в мире.

Во-первых, на ней был корсет, который она неизменно затягивала перед выходом в свет — исключительно «ради драматургии момента». Платье же являло собой подлинный триумф театрального вкуса. Тяжелый пурпурный атлас переливался в лучах люстр, играя всполохами фиолетового и багряного, точно живое пламя.

Широкие рукава, расшитые золотом в духе великих примадонн прошлого, казалось, дышали историей. При каждом движении они едва слышно шептали: «Мы созданы для главной роли! Мы затмим любую приму!»

Алый бархатный пояс хищно обвивал талию, а вниз покорно стекали волны прозрачного шифона. Они напоминали театральные занавесы, замершие в ожидании мига, когда им позволят приоткрыть зрителю мир, полный тайн и искушений.

Ножки мадемуазели Греты венчали изящные туфли в тон платью. Стразы на них вспыхивали при каждом шаге, точно крошечные рампы, освещающие путь к подмосткам. В прическу была игриво вплетена яркая лента, а в руках Грета сжимала верный бинокль. «Смотри внимательнее, я не упущу ни одной детали!» — подмигивала ей оптика.

На коленях же пристроился миниатюрный клатч в форме театральной маски, чей пустой прищуренный взгляд красноречиво намекал: «Я знаю все интриги этого вечера».

— Театр — он как мущина, — авторитетно заявила Грета случайному соседу, обдав того ароматом духов и экзальтации. — Требует тебя всю, без остатка!

Занавес медленно пополз вверх. На сцене появились актеры в вызывающе откровенных нарядах; их тела сплетались в страстных и пылких мизансценах, оживляя самые сокровенные фантазии зала. Мадемуазель Грета в первом ряду заметно заерзала. Подавшись вперед и нервно ткнув соседа локтем, она прошептала с лихорадочным блеском в глазах:

— А ведь я… я в детстве мечтала стать танцовщицей!

В этот миг ее взгляд затуманился воспоминаниями, будто она наяву увидела ту маленькую Грету, для которой сцена была не просто мечтой, а неизбежностью.

Внезапно актер, исполнявший роль страстного любовника, подлетел к самому краю сцены. Замерев в шаге от рампы и вперив пылающий взор в Грету, он громогласно провозгласил:

— Ты — моя страсть! Ты — моя муза!

Это прозвучало настолько неистово, что щеки Греты мгновенно вспыхнули пунцовым пламенем. Не в силах сдержать ликования, она вскрикнула на весь зал:

— О господи! Это он мне! Он говорит это мне!

В порыве экзальтации она мертвой хваткой вцепилась в локоть соседа. Бедняга вздрогнул и попытался высвободиться, но Грета, не замечая его сопротивления, продолжала вещать:

— Какой накал! Какая экспрессия! Мое сердце просто разрывается в клочья!

По рядам поползли смешки, но мадемуазель была слишком глубоко погружена в собственный мир, где театральный грим становился истиной, а картонные декорации — самой жизнью. Когда же на сцене дело дошло до поцелуя, напряжение для Греты стало невыносимым.

— Постойте! Это же только первое свидание! — в ужасе воскликнула она. — Не делайте этого, это слишком бесстыдно!

Тут же, охваченная непоследовательностью и внезапным порывом аналитика чувств, она повернулась к несчастному соседу и горячо зашептала ему прямо в ухо:

— Умоляю, сударь, поцелуйте меня немедленно! Мне жизненно необходимо понять, что такое истинный поцелуй!

Сосед, окончательно утратив дар речи, лишь вжал голову в плечи и замотал ею в решительном отказе. Публика вокруг уже не скрывала хохота, принимая происходящее за блестящий актерский перформанс в первом ряду.

Но в воображении Греты поцелуй все-таки состоялся — и какой! В ее мечтах зал растворился, уступив место уютному кафе, где мягкий свет ламп окутывал все золотистой дымкой интимности. Там она сидела за своим излюбленным столиком, а рядом — Тот Самый Мужчина, чьи чувства к ней были так же глубоки, как и ее декольте. В руках она сжимала чашку любимого кофе, чья пенка была нежнее облака, а аромат согревал саму душу.

В мгновение, когда их взгляды встретились, время решило остановиться, чтобы не мешать триумфу момента. Он медленно наклонился к ней. Воздух между ними наэлектризовался, пропитавшись обещаниями, которые приличные мадемуазели обычно слышат только в третьем акте…

Их губы встретились. Поцелуй, начавшийся как едва уловимое, робкое касание, мгновенно перерос в неистовую бурю. Грета чувствовала, как дыхание партнера смешивается с ее собственным, сплетаясь в узел, который был прочнее любых клятв.

Каждое прикосновение искрой прошивало кожу, раздувая пламя, которое они так долго и тщетно пытались усмирить. В этот миг им открылась истина: подлинная страсть рождается именно здесь, в этом касании, обещающем новые, неизведанные горизонты любви.

Когда спектакль завершился, Грета медленно поднялась, ощущая в груди блаженное тепло. С приклеенной к губам полуулыбкой она провозгласила на весь зал:

— Я пришла сюда за эмоциями — и я получила их сполна!

Публика, очарованная ее вопиющей искренностью, зааплодировала уже не актерам, а ей. Сосед же наконец выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал кораблекрушения; этот вечер определенно стал самым странным приключением в его жизни.

Но когда тяжелый бархатный занавес с глухим, почти бесстыдным стоном наконец сомкнулся, экзекуция чувств для Греты не закончилась. Она поплыла к выходу в состоянии полной душевной дезориентации. Мадемуазель была одна — если не считать тысячи свидетелей ее внутреннего пожара. Современный театр не щадил ее нервов: финальные басы все еще вибрировали в районе солнечного сплетения, превращая корсет в орудие инквизиции.