Бесплатный фрагмент - Убийство в «Доме цветущей ивы»

Глава 1. Красные фонари квартала Гион

Ночь в квартале Гион не спит никогда. Даже в часы, когда последние гости покидают места развлечений, а усталые гейши снимают тяжёлые парики и опускают веера на лакированные подносы, квартал продолжает бодрствовать. Он дышит отблеском бумажных бомбори, плеском воды в каменных чашах у входа, редким отзвуком шагов по мокрому камню. Воздух остается густым от аромата жасмина, сакэ и чего-то неуловимого — смеси страсти, тщеславия и одиночества.

Гион — это не просто улицы с фонарями и чайными домами. Это — ханамати, «мир цветов и ив», один из самых таинственных районов Киото, где живут и работают гейши. Здесь время течёт по своим законам, а реальность приукрашена тонким слоем поэзии, музыки и недосказанности. В Гионе не продают удовольствия, как думают многие. Их преподносят как искусство — и только тем, кто достоин.

Ханамати — это замкнутый мир. Гейша, принадлежащая к Гиону, почти никогда не выступает за его пределами. Её имя, её танец, её улыбка — всё это остаётся внутри, за деревянными фасадами, за занавесками из рисовой бумаги, за решётками сударэ, скрывающими внутренние дворики от глаз прохожих. Чтобы попасть в очайя, чайный дом, где гейши развлекают гостей, нужно не просто заплатить. Необходимо иметь рекомендацию. Лучше — от постоянного клиента. Ещё лучше — от того, чьё имя известно хозяйке. Без этого даже самый богатый торговец может годами стоять у дверей, так и не услышав звона колокольчика, возвещающего: «Вход разрешён».

Но ночь еще в начале пути. Она начинается с тихого стука деревянных сандалий по энгавам. Гейши и их младшие ученицы, майко, спешат обустроить все необходимое для приема клиентов в очайя, неся веера, кото, иногда — бутылки с самым дорогим сакэ. Их кимоно шуршат, как листья осенью, а в волосах поблёскивают гребни из черепахового панциря и серёжки с жемчугом. Они не смотрят по сторонам. Не улыбаются прохожим. Их мир — внутри. Их долг — быть безупречными. Их тайная миссия — оставаться недосягаемыми.

В самом сердце квартала Гион, хотя и чуть в стороне от самых оживлённых его переулков, стоит «Дом цветущей ивы». Это учреждение с репутацией, долгой историей и строгими правилами. Здесь учат не только танцевать и играть на инструментах, но и слушать то, что не говорят вслух, видеть то, что прячут за веером, и молчать о том, что лучше забыть.

Его фасад скромен, без вычурной резьбы, но сведущие в удовольствиях знают: именно сюда приходят те, кто ищет не просто забав плоти, а изысканности. Здесь подают клиенту не просто тело — подают момент.

Именно в этом доме, в эту ночь, нарушится закон ханамати. Потому что смерть не спрашивает разрешения входить. И красные фонари, висящие над воротами «Дома цветущей ивы» вскоре погаснут…

Риоко, старшая ученица окайя, в эту ночь не была занята. Её гость отменил встречу — редкость в сезон фестивалей. Вместо того чтобы сразу лечь спать, она прогуливалась по внутреннему дворику. Луна висела низко, облитая серебром, и отражалась в пруду, где медленно кружили карпы. Всё было спокойно. Даже ветер не шевелил ветви ивы.

Но внезапно — звук.

Сначала — глухой удар, будто упала деревянная подушка. Затем — короткий, прерванный выдох. Не крик. Не стон. Просто… звук, который не должен был прерваться так резко.

Риоко остановилась. Её тело мгновенно напряглось, но лицо, выученное годами дисциплины, осталось спокойным. Она помнила: в «Доме цветущей ивы» не бегают, не кричат и не паникуют.

Девушка поднялась по лестнице, ступени которой не скрипели — их смазывали маслом каждую неделю. На втором этаже располагались комнаты для ночёвок. Сегодня в третьей, самой большой, с видом на сад камней, должен был остаться гость. Важный. Он прибыл под вечер в сопровождении двух слуг, одетый в кимоно с едва заметным гербом — не самурай первого ранга, но явно не торговец. Его приняла лично Акико-сан. Юки, младшая ученица, получила честь развлекать его.

У двери в третью комнату Риоко остановилась. Сквозь сёдзи не пробивался свет. Обычно в это время ещё горела лампа-андон, и слышалась тихая музыка или шёпот. Сейчас — только тишина. Плотная. И какая-то… неправильная.

Она постучала.

— Юки?

Ответа не последовало. Вздохнув, Риоко осторожно сдвинула дверь.

Комната была в беспорядке. Циновки сдвинуты с места. Подушка для сидения перевёрнута. На полу — лужа сакэ, тёмная и блестящая в лунном свете, пробивающемся сквозь решётку окна. Рядом — обрывок пояса: дорогой, с тонкой вышивкой, но порванный, будто его вырвали с силой.

И тело.

Мужчина лежал на боку, лицом к стене. Его кимоно было растрёпано, рукава задраны. Одна рука вытянута вперёд, пальцы сжаты в судороге. Другая — прижата к горлу.

Риоко подошла ближе. Сердце билось быстрее, чем обычно, но дыхание она держала ровным. Гейша не имеет права терять контроль — даже перед видом смерти.

Глаза Риоко торопливо изучали увиденную картину, словно она захотела потом, по памяти, перенести ее на хост…

Лицо — искажено. Губы синие. Глаза полуприкрыты, но в них застыло удивление, почти недоумение. На шее — тонкий, почти невидимый след. Не от ножа, скорее, от чего-то тонкого и прочного. Шёлкового шарфа? Верёвки для волос?

Она осмотрела комнату. Окно — узкое, с решёткой, не открыто. Дверь — не заперта. Никаких следов взлома. Никаких посторонних запахов — только сакэ, лёгкий аромат благовоний и запах пота.

Юки нигде не было.

Риоко быстро вышла, закрыла дверь и задвинула засов снаружи — так учили в случае происшествия. Затем, не теряя ни секунды, спустилась вниз и разбудила госпожу Акико.

Старшая наставница вышла в простом халате, волосы растрёпаны, но взгляд — острый, как лезвие.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— В третьей комнате… мёртвый гость, — прошептала Риоко.

Акико-сан молчала всего мгновение.

— Никому ни слова, — резко приказала она. — Никаких гостей. Запри все входы. И позови старшего слугу. Он знает, кого послать.

— Но, госпожа Акико…

— Что еще?

— Юки исчезла.

На этот раз Акико-сан выругалась. Такое с ней случилось впервые.

— Ладно, делай, что сказано, — пробурчала она.

Риоко кивнула. Она вернулась к лестнице, невольно взглянула на дверь в третью комнату. По-прежнему заперто. По-прежнему тихо. Слишком тихо для дома, где обычно ночь поет до утра.

В голове Риоко против её воли один вопрос закрутился вслед за другим: «Кто он был? И почему именно здесь, в „Доме цветущей ивы“ его убили?» При этом она машинально отметила, что орудие убийства отсутствовало. Значит, убийца унёс его с собой.

За окном ветер колыхнул красный фонарь у входа.

— И погаси, слышишь, погаси все фонари, — бросила вдогонку Акико-сан.

В «Доме цветущей ивы» наступила тьма.

Глава 2. Тело под шёлком

Рассвет над Киото поднялся неохотно, будто и он чувствовал, что сегодняшний день не принесёт ничего доброго. Небо было серым, без единого проблеска золота, а туман, выползший из-за холмов Хигасияма, обвивал крыши Гиона, как погребальный саван. В квартале красных фонарей, обычно разбуженным уже к утру звоном вёдер и шорохом метёлок, стояла мёртвая тишина.

Слухи распространяются быстро, хотя никто и не знает как. «Дом цветущей ивы» словно вырезали из мира — ни звука, ни движения. Только двое слуг у ворот, бледные и напряжённые, следили за улицей, сжимая в руках посохи.

Утро в «Доме цветущей ивы» как будто и не началось. Никто не зажигал лампы в холле. Не подавали завтрак. Не играла на кото младшая ученица, как обычно в это время. Даже птицы в саду будто замолкли, чувствуя, что в доме произошло нечто, нарушающее хрупкий порядок мира гейш.

Внизу, в прихожей, тихо переговаривались слуги. Госпожа Акико заперлась в молельной комнате и это пугало их больше всего.

Риоко не спала. Сидела в малой гостиной, возле ироре, в котором тлели последние угли. В руках — чашка тёплого чая. В голове — вопросы. Кто он? За что убили? Почему убили именно его? Где Юки?

Первыми появились слуги городского магистрата — трое мужчин в тёмных халатах, с печатями на рукавах. За ними — старший чиновник, худощавый, с лицом, будто вырезанным из сухого дерева. Он не представился. Просто вошёл, как будто дом ему принадлежал.

— Где тело? — спросил он, не здороваясь.

Акико-сан вышла к нему лично. Поклонилась глубоко, но без показной покорности.

— Ваш приход — честь для нас, но…

— Где тело? — перебил он.

Госпожа Акико замерла и ответила гостю не сразу. Она знала: каждое слово теперь может стать уликой против неё и её дома.

— В третьей комнате, господин, — наконец произнесла она. — Никто не прикасался.

Чиновник кивнул и поднялся наверх. Риоко последовала за ним на расстоянии, не отступая, но и не приближаясь. Внутри всё было так, как она оставила: дверь заперта, комната — в том же состоянии. Внутри — та же картина: разлитое сакэ, смятые циновки, порванный пояс. И тело. Неподвижное, бескровное. Слишком спокойное для убийства.

Чиновник остановился у тела, не касаясь его. Долго смотрел. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Хаяси Дайсукэ…

Имя повисло в воздухе, как тень. Риоко похолодела. Она слышала о нём. Хаяси — не просто самурай. Он был одним из немногих, кто имел право входить в кабинет городского магистрата без доклада. Он решал, кому продлевать лицензию, кого штрафовать, чей дом закрыть за «моральное разложение». Его боялись даже владельцы самых богатых окайя.

И теперь он лежал мёртвым в комнате для ночного отдыха — в доме, который считался образцом порядка и изящества.

Чиновник из магистрата осторожно обошёл тело. Потом опустился на колени и приподнял край шёлкового кимоно Хаяси.

— Никакой крови, — сказал он вслух. — Ни царапин, ни ушибов на теле. Только… вот это.

Он указал на тонкую, почти невидимую полосу на горле — синюшную, как след от укуса змеи.

— Удушение, — констатировал он. — Быстрое, умелое. Почти без борьбы. Он даже не успел сопротивляться.

Риоко вспомнила звук, который услышала ночью: не крик, не стон — просто обрыв дыхания. Теперь она поняла — это был его конец.

— Где гейша, которая была с ним? — спросил чиновник, не поднимая глаз.

— Юки, — ответила Риоко. — Младшая ученица. Её нигде нет.

— Нигде? Или она скрылась?

— Мы не знаем. Но… возможно, она прячется от страха.

Собеседник поднял на неё взгляд.

— Страх — плохой советчик. Особенно когда твой гость — человек, за смерть которого могут сжечь весь квартал.

Представитель власти встал и вышел из комнаты.

Внизу, в гостиной, он обратился к госпоже Акико:

— Это не просто убийство. Это нападение на порядок. На саму систему. Хаяси был правой рукой магистрата. Его смерть — вызов.

— Мы не имеем к этому отношения, — заявила Акико твёрдо.

— Возможно. Но факт остаётся: он умер в вашем доме. С вашей гейшей. Или при ней. Или из-за неё.

Он помолчал, глядя в окно на унылый сад.

— Сегодня же я пришлю офицеров «Като аратамэ». Они проведут обыск. Полный. Каждую циновку, каждый шкаф, каждую подушку. Вам запрещено что-либо убирать, перемещать или сжигать. Даже мусор.

Госпожа Акико побледнела. Обыск — это не только унижение. Это риск: в доме гейш всегда найдётся что скрыть — запрещённые свитки, письма от тайных покровителей, личные украшения, полученные помимо разрешения. Всё это может стать поводом для закрытия.

— Но… мы же сообщили сразу! — возразила она. — Мы не скрываем…

— Вы не скрываете тело, — перебил чиновник. — Но, возможно, скрываете гейшу. И это — уже подозрение.

Он повернулся к Риоко:

— Ты видела, как он умирал?

— Нет. Я пришла позже. Услышала звук… и нашла его.

— И не трогала ничего?

— Нет.

— Хорошо. Не прикасайтесь больше ни к чему. Никто не должен входить в эту комнату до прибытия офицеров.

Он ушёл так же быстро, как и пришёл. За воротами его ждал каго. Слуги молча подняли его и унесли прочь, будто унося с собой последнее спокойствие Гиона.

В доме воцарилась тяжёлая тишина.

Риоко поднялась наверх и снова заглянула в злосчастную комнату. Тело лежало, как будто спало. Только горло выдавало правду. Она подошла ближе, стараясь ничего не касаться, и осмотрела пол вокруг.

На краю циновки, почти у стены, лежал маленький предмет. Что-то блестящее. Она не стала его трогать — велел же чиновник. Но запомнила: там, где погиб Хаяси, осталось что-то, что он или убийца уронили.

А где же Юки? Неужели она — убийца? Или тоже жертва?

Риоко спустилась в сад. За каменной стеной доносился шум улицы — обычный, будничный. Люди шли на рынок, торговцы кричали, дети смеялись. Мир продолжался, не зная, что в «Доме цветущей ивы» под шелком и благовониями уже пахнет смертью.

Она подошла к колодцу. Пустое ведро стояло на земле.

Риоко вернулась в дом. Госпожа Акико сидела в гостиной, сжав в руках чётки.

— Мы должны найти её до того, как придут офицеры, — проговорила она тихо. — Если она невиновна, она должна это доказать. А если виновна… — старая гейша не договорила.

Глава 3. Беглянка в тумане

Туман над Киото не рассеялся и к полудню. Он обвивал крыши, цеплялся за фонари, стелился по узким улочкам Гиона, как будто пытался скрыть то, что уже нельзя было скрыть. В «Доме цветущей ивы» царила напряжённая тишина. Слуги ходили на цыпочках, ученицы перешёптывались в углах, а старшие гейши сидели запершись по комнатам, словно опасаясь, что их тоже могут обвинить — просто за то, что они видели Хаяси вчера вечером.

Риоко не могла сидеть сложа руки, тем более что у неё был приказ от наставницы. Она собрала трёх самых надёжных подруг — Мидзуки, Аяме и Саэко. Все они знали Юки с тех пор, как та пришла сюда в тринадцать лет — худенькая, с большими глазами и дрожащими руками, но с голосом, от которого даже старая госпожа Акико однажды прослезилась на репетиции.

— Мы должны найти её, — сказала Риоко, стоя в саду, чтобы их не подслушали. — До прихода офицеров.

— Но если она… — начала Мидзуки и не договорила, опустив глаза.

— Если она убила? — Риоко посмотрела на неё прямо. — Ты веришь в это?

Мидзуки помолчала.

— Юки была напугана, — призналась она тихим голосом. — Ещё вчера, когда узнала, кто её гость… Она сказала: «Я не хочу быть с ним. Он смотрит, как будто уже всё снял с меня».

— Но она пошла, — вмешалась Аяме. — Госпожа приказала. Отказаться, значит лишиться будущего.

— Да, — задумчиво кивнула Риоко. — Но страх — не причина убивать.

— А если он сделал ей больно? — спросила Саэко. — Если попытался… заставить?

Риоко ответила не сразу. Признаться, она сама об этом думала. Но в комнате не было следов борьбы. Ни царапин, ни кусков разорванной одежды Юки. Только разлитое сакэ и порванный пояс Хаяси. Как будто он сам вырвал его в судороге.

— Если бы он напал — она бы кричала, — проговорила она наконец. — Или ударила бы чем-то.

— Тогда почему она сбежала? — спросила Аяме.

— В этом и есть вопрос, — вздохнула Риоко.

Они решили разделиться. Мидзуки пойдёт к реке Камогава — Юки любила сидеть там в тихие вечера, смотреть на лодки. Аяме проверит храм Китано — иногда ученицы уходили туда молиться перед важным выступлением. Саэко отправится к старому мосту за пределами Гиона — месту, где часто встречались тайные влюблённые. А Риоко останется в доме. Она должна осмотреть комнату Юки.

Комната младшей ученицы была маленькой, но уютной — как гнездо в иве. На стенах — свитки с поэзией, на циновке — аккуратно сложенное повседневное кимоно, на полке — странная пугающая кукла, привезённая из Осаки. Всё здесь говорило о девушке, которая ещё не научилась прятать свою душу за маской гейши.

Но кое-что выглядело иначе, чем обычно.

Шкатулка для украшений была открыта — и пуста. Не полностью, но почти. Гребни, серёжки из жемчуга, подаренные покровителем, лента с вышитой фамилией… исчезли. На дне завалялось лишь несколько безделушек.

Риоко открыла осиирэ. Повседневные кимоно на месте. Парадные — тоже. Исчезло только одно: простое, серое, без вышивки — то, в котором можно пройти незамеченной. И самая старая пара сандалий — потрёпанные, но удобные. И дорожная сумка — тоже.

Юная гейша подошла к окну. Оно было заперто изнутри. Никаких следов взлома. Никаких царапин на раме. Значит, Юки ушла через главный вход. Либо… через служебный коридор, которым пользовались слуги.

Риоко вышла в коридор. Слуги уже начали шептаться. У кухонного входа двое мальчиков-помощников обсуждали, что «Юки убила самурая, потому что он хотел забрать её в жёны, а она любила купца из Нидзё». В саду старшая служанка говорила другой гейше: «Она сбежала с его деньгами. Я видела, как она прятала кошелёк под кимоно».

Эти глупцы ещё не знали, к чему приведут вскоре их досужие россказни. Поэтому слухи росли, как плесень в сырой комнате.

Риоко отправилась к госпоже Акико, которая сидела в молельной комнате с закрытыми глазами.

— Ты знаешь, Риоко, в нашем мире женщина, видевшая преступление, — опаснее преступника. Потому что её не выслушают. Её заставят замолчать. Или сломают.

— Поэтому она убежала?

— Да… возможно. Не от вины, а от страха. Страха, что её заставят признать то, чего не было.

Риоко молчала. Она думала о том, как Юки вчера за обедом пыталась спрятать дрожь в пальцах. Вспомнила её глаза — не испуганные, а скорее, обречённые.

— Мы должны найти её как можно скорее, — высказалась она.

— И что ты сделаешь? — спросила Акико. — Приведёшь её сюда? Чтобы её допрашивали, били, заставляли признаться в том, чего она не делала?

— Но вы же сами приказали…

— Для того чтобы нас не обвинили в бездействии. Лучше пусть она исчезнет. Пусть уйдёт так далеко, что даже люди из «Като аратамэ» её не найдут. Это единственный шанс для бедняжки.

— Но как же правда… — начала Риоко.

— Правда? — горько усмехнулась Акико. — В этом мире правда — только для тех, у кого есть власть. Остальным остаётся молчать или бежать.

Вскоре Мидзуки, Аяме и Саэко вернулись с безрезультатными итогами. Никто не видел Юки. Ни у реки, ни у храма, ни у моста. Даже уличные торговцы, которые знают всё, что происходит в квартале Гион, покачивали головами. После слов, сказанных хозяйкой, Риоко уже не знала, радоваться этому или нет.

— Может, она уже покинула город? — предположила Саэко.

— Без денег и связей? — возразила Мидзуки. — Она не выживет одна.

— А здесь её ждёт пытка, — тихо сказала Риоко.

Они помолчали. Потом Аяме прошептала:

— А если… она мертва?

Все замерли.

— Нет, — сказала Риоко. — Если бы её убили, тело нашли бы рядом. А Юки… она ушла сама. Быть может, чтобы спастись.

Девушка подошла к окну. Туман начал редеть, и вдалеке показались крыши храмов. Где-то там, в этом городе, пряталась Юки. И где-то — убийца Хаяси. Но вот вопрос: это два разных человека или один?

Глава 4. Прибыл досин

Полдень в квартале Гион был обычно временем передышки перед вечерними заказами и следовавшими за ними ночными удовольствиями. Гейши отдыхали, слуги убирали дома, торговцы предлагали свежие цветы и благовония. Но сегодня даже воробьи отчего-то замолкли, прячась под черепичными крышами. Над кварталом словно бы висело предчувствие бури.

И она пришла.

Сначала — глухой топот. Затем — лязг мечей. И наконец — гул голосов, внушающих трепет, страх и ужас. Люди на улице начали расходиться по домам, запирая двери, задвигая ставни. Даже владельцы чайных прикрыли занавески.

В Гион ворвался отряд «Като аратамэ»!

Пятеро мужчин в чёрных кимоно с алыми нашивками на рукавах шли строем, будто стена. Их шаги не стучали по камню — они давили его. Впереди — офицер. Высокий, широкоплечий, с лицом, изборождённым шрамами, будто каждая морщина была высечена ударом клинка. Его имя знали даже в самых отдалённых улочках Киото: досин Такэда. Не какой-то там исполнитель, писец или чиновник, а охотник. Один из тех, кого посылали, когда преступление угрожало не одному человеку, а порядку всего города.

Ворота «Дома цветущей ивы» распахнулись прежде, чем он дотронулся до кольца. Госпожа Акико стояла, одетая в парадное кимоно цвета тёмной сосны, с вышитыми иероглифами благополучия. Она поклонилась очень низко, но не до земли — достаточно, чтобы выразить уважение, но не смирение.

— Добро пожаловать, Такэда-сан, — произнесла она. — Мы ждали вас.

Такэда не ответил. Его взгляд скользнул мимо неё, вглубь дома, как будто он уже знал, где лежит тело.

— Где убитый? — спросил он, наконец.

— Наверху. В третьей комнате. Ничего не тронуто.

— Где гейша?

— Исчезла.

Такэда кивнул, словно ожидал и этого. Потом повернулся к своим людям:

— Обыск. Полный. Начинайте снизу. Каждую циновку, каждый шкаф, каждый сундук. Ничего не упускайте.

— Да, господин! — ответили ему в унисон.

Офицеры вошли в дом, не снимая обуви — знак того, что они не гости, а власть. Один направился на кухню, двое — в гостиную, ещё один — к комнатам девушек. Последний остался у входа, перекрывая его.

— Кто обнаружил тело? — спросил досин, глядя прямо на Риоко.

— Я, — ответила она.

— Расскажи, как это было.

Она повторила всё, что уже говорила чиновнику: услышала звук, поднялась, нашла тело, заперла дверь.

Такэда слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Почему ты не разбудила всех сразу?

— Потому что в нашем доме паника — хуже преступления. Я сообщила госпоже. Она решила, что делать.

— Умно, — согласился досин.

А потом добавил:

— С точки зрения гейши. Но глупо, когда рассуждаешь мужским умом. Если убийца был рядом, он смог уйти.

Риоко пожала плечами, обдумывая, есть ли логика в словах Такэды.

— Я думаю, он уже ушёл, — возразила она.

— Или никогда не уходил. Потому что был здесь, в доме.

Такэда прищурился.

— Ты подозреваешь кого-то?

— Я не подозреваю.

Он помолчал, потом повернулся к Акико.

— Кто с ним был?

— Младшая гейша. Её зовут Юки, — чётко ответила Акико-сан. — Мы не знаем, жива ли она.

— Её вещи?

— Пропали.

— Часть, но не все, — вставила Риоко.

— Значит, бежала, — Такэда выпустил воздух из ноздрей.

— Или её увезли, — возразила Риоко.

Такэда резко повернулся к ней.

— Ты защищаешь её? Почему?

— Потому что я её знаю. Мне кажется… она не способна на убийство. Даже из страха.

— Страх делает из кроткой кошки тигра, — усмехнулся досин. — Особенно когда у тебя нет защиты.

Он приблизился к Риоко.

— Ты сказала, что в комнате не было борьбы?

— Да. Только разлитое сакэ и порванный пояс.

— Значит, он знал убийцу. Или… не воспринимал его как угрозу.

Такэда неторопливо вошёл в дом, поднялся на второй этаж и вошёл в комнату, где было совершено убийство. Внутри всё оставалось так, как оставила Риоко: разлитое сакэ на циновке, смятая подушка, порванный пояс Хаяси. Тело по-прежнему лежало на боку, лицом к стене, будто пытаясь спрятаться даже в смерти.

Такэда не спешил. Он опустился на колени у входа и начал осмотр. Его пальцы скользили по полу, проверяя каждую щель между циновками, каждый изгиб ткани. Он проверил подушку — ничего. Заглянул под низкий столик — пусто. Обошёл тело на расстоянии вытянутой руки, не касаясь.

И тогда его взгляд упал на край циновки, почти у стены.

— Что это? — пробормотал он.

Он осторожно поднял предмет двумя пальцами. Маленький, блестящий, едва заметный в полумраке.

Риоко, стоявшая у двери, почувствовала, как сердце сжалось. Она уже видела это. Ночью. Но не тронула — боялась нарушить порядок, который, как она чувствовала, был важен.

— Заколка, — сказала она тихо.

Такэда повертел её между пальцами. Это была тонкая серебряная шпилька с крошечным жемчужинным наконечником — не украшение, а скорее утилитарный предмет.

— Она принадлежит Юки? — спросил он, не отрывая глаз от заколки.

— Я не думаю, — ответила Риоко. — Она слишком маленькая. Почти крохотная. Гейши таких не носят. Наши гребни — крупнее и тяжелее. Это — для девочки.

Такэда поднял на неё взгляд.

— Для ребёнка?

— Возможно.

— У Юки был ребёнок?

Риоко покачала головой.

— Не знаю.

— От убитого?

— Не знаю.

— От кого-то ещё?

— Я не знаю!

Она смотрела прямо, не избегая его взгляда. И в этом «не знаю» не было лжи — только искреннее недоумение.

Такэда медленно положил заколку в кожаный мешочек, висевший у пояса.

— Интересно, — заявил он. — Очень интересно.

Он поднялся и прошёлся по комнате ещё раз, теперь — с новым вниманием к углам, к нишам, к самым тёмным участкам пола.

— Если это заколка ребёнка… значит, в этой комнате ночью мог быть кто-то третий. Кто-то, кого никто не ожидал увидеть. Или кто-то, кого здесь прятали.

Такэда остановился.

— Значит, мы ищем не только беглянку. Мы ищем ребёнка.

Он вышел из комнаты, сжимая мешочек в кулаке. Риоко осталась у порога. Теперь у убийства появилось новое измерение и, возможно, новая жертва, о которой никто даже не подозревал.

Через минуту Риоко спустилась вниз.

— Покажи мне комнату Юки, — приказал Такэда.

Риоко провела его наверх. В комнате офицеры уже всё перевернули. Циновки сдвинуты, шкафы открыты, постель разобрана. На полу валялся сломанный оберег из храма Фусими.

Такэда поднял его, осмотрел.

— Она оставила это. Значит, убегала в спешке.

— Или ей не дали взять всё, — сказала Риоко.

Он посмотрел на неё.

— Ты думаешь, её заставили бежать?

— Я думаю, она увидела нечто, что испугало её сильнее смерти. И поняла: если её поймают — её не будут слушать. Её будут ломать.

Такэда фыркнул.

— В системе «Като аратамэ» разрешено всего три пытки. С перерывом не менее двадцати дней.

— Этого достаточно, чтобы сломать кого угодно, даже самурая. Тогда представьте, что будет с гейшей, — произнесла Риоко.

Досин не ответил.

— Я найду её, — пообещал он. — И если она невиновна — пусть это докажет. Но если она убила… — он не договорил. Не нужно было.

Он вышел из комнаты и спустился вниз. Там его ждал один из офицеров.

— Господин! В подвале найдена спрятанная сумка. В ней — деньги и драгоценности.

Такэда взял сумку, открыл. Внутри — несколько монет, гребень, украшения.

— Это вещи Юки, — упавшим голосом сообщила Риоко, заглянув через его плечо.

Он отдал приказ:

— Закройте дом. Никто не входит и не выходит без моего разрешения. И подготовьте первого подозреваемого к допросу.

— Кого? — спросил сослуживец.

— Старшую служанку, — подумав, решил Такэда. — Она последняя, кто видел Юки.

Досин повернулся к Риоко.

— А ты… не мешай. Но если вспомнишь что-то — приходи. Я буду в комнате для допросов.

— В комнате для допросов… — машинально повторила Риоко. — А где она?

— В подвале, — ответил он. — Там, где не слышны крики.

Такэда ушёл. Офицеры последовали за ним. Дом погрузился в новый вид тишины — не тревожной, а тяжёлой. Тишины ожидания боли.

Риоко осталась у лестницы. Она знала: сейчас начнётся то, чего боялась Юки. Если правда не найдена до первой пытки — её уже никто не услышит. Потому что в мире Такэды правда — это не то, что было, а то, что выговоришь под палкой.

Глава 5. Показания под плетью

Звук доносился словно из-под земли — глухой, прерывистый, полный животного ужаса. Риоко стояла в коридоре второго этажа, сжимая край рукава так, что ткань едва не трещала. Она слышала эти крики и раньше — в рассказах старших слуг, в шёпоте учениц, в редких откровениях женщин, вернувшихся из тюрем Усигоро. Но никогда — вживую. Никогда — в своём доме.

— Пощадите… пожалуйста… я ничего не знаю… — хрипел голос, ломаясь на каждом слове.

Потом — удар. Короткий, сухой. И снова крик.

Риоко не могла больше. Она спустилась по лестнице, прошла мимо застывших слуг, мимо дверей, за которыми прятались ученицы, и остановилась у входа в подвал. Тяжёлая дубовая дверь была приоткрыта. Из щели тянуло сыростью, потом и чем-то ещё — железным, густым, неуловимым. Запахом крови.

Она толкнула дверь.

Сцена, открывшаяся её глазам, заставила её пошатнуться. В центре подвала, на деревянном помосте, стояли два офицера, держа в руках верёвки. На полу, привязанная к кольцам в стене, лежала старшая служанка — госпожа Харуко, женщина лет пятидесяти, которая служила в «Доме цветущей ивы» дольше, чем Риоко была жива. Её кимоно было сорвано, тело обнажено до пояса. Спина и плечи — в кровавых полосах. Каждая — свежая, блестящая от влаги. Её голова безвольно свисала, волосы спутаны, щёки мокрые от слёз и пота.

Над ней, с плетью в руке, стоял Такэда. Не разъярённый, не злой. Просто делающий свою работу.

— Говори, — сказал он спокойно. — Кто был в комнате после полуночи?

— Я… я не знаю… — прохрипела Харуко.

— Ты лжёшь, — отрезал Такэда. — Ты видела, как кто-то вышел. Правда?

Он занёс плеть.

— Нет! — закричала Риоко и бросилась вперёд.

Офицеры не остановили её. Такэда тоже. Он лишь опустил руку и повернулся.

— Ты не должна здесь быть, — бросил он без злобы, но твёрдо.

— Прекратите! — выдохнула Риоко, стараясь не смотреть на изуродованное тело. — Она ничего не знает! Вы истязаете невиновную!

Такэда отложил плеть на скамью. Подошёл к взволнованной девушке.

— Невиновная не дрожит так, когда её спрашивают о простом. Невиновная не путает время и места. А она — путает. Значит, скрывает.

— Или боится!

— Страх — не оправдание. Только помеха.

Он отошёл к стене, где висел кожаный чехол. Достал из него потрёпанный свиток.

— «Осадамэгаки хяккадзё», — произнес он торжественно, разворачивая его. — Кодекс из ста статей. Статья сорок третья: «В делах об убийстве знатного лица признание подозреваемого является главным доказательством. Если улики указывают на вину, но признания нет — допрос продолжается до тех пор, пока истина не восторжествует».

— Истина? — горько усмехнулась Риоко. — Вы называете истиной то, что выбито плетью?

— Я называю истиной то, что соответствует порядку, — ответил досин. — А порядок требует, чтобы убийца Хаяси Дайсукэ был наказан. Иначе — хаос. Иначе — каждый самурай будет бояться спать в чайном доме.

— А если вы убьете непричастную?

— Тогда она сама виновата в том, что не сказала правду сразу.

В этот момент Харуко подняла голову.

— Я скажу… — прошептала она. — Я всё скажу… только не бейте меня больше…

Такэда молча кивнул.

— Я видела! — выкрикнула Харуко и её тело сотрясалось в конвульсиях. — Это всё Юки! Она убила его! Из-за денег! Я видела, как она бежала вечером с его кошельком! Я видела, когда ходила к колодцу за водой!

Тишина повисла в подвале. Даже офицеры перестали шевелиться. Такэда медленно повернулся к Риоко.

— Вот видишь, как всё просто, — проговорил он, почти ласково. — Он не давал ей денег на содержание их ребёнка. А она… решила взять всё сразу.

Он подошёл к Харуко.

— Сколько лет ребёнку?

— Три… нет, четыре… — всхлипнула служанка. — Девочка. Юки прятала её в доме у родственников за городом. Хаяси знал… но отказывался признавать. Говорил: «Ты — гейша. Тебе не положено рожать».

— И тогда она решила убить его? — спросил Такэда.

— Да! Да! Она сказала мне однажды: «Если он не даст мне денег — он не даст их и ей. А я не позволю ей жить в нищете».

Такэда кивнул. В его глазах не было торжества — только усталое удовлетворение.

— Логично. Мотив. Свидетель. Улика — заколка. Дело закрыто.

— Нет, — Риоко упрямо мотнула головой.

Такэда ухватил её за подбородок, заставил посмотреть в глаза.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Понятно… — он начал говорить тихо, почти шепотом. — Ты думаешь, я не вижу, что она сломалась? Я вижу. Но в этом мире, юная гейша, сломленный свидетель лучше, чем не пойманный убийца на свободе.

Досин повернулся к офицерам:

— Запишите показания. Подпишет, как придёт в себя.

Потом обратился к Риоко:

— Иди, не мешай. Справедливость — не твоё ремесло.

Она не двинулась.

— А если я сделаю это с тобой? — его голос стал жестким от нетерпения.

Безумный страх охватил Риоко и она выбежала прочь. «Но что же будет? Что же теперь будет? — в панике размышляла она, путаясь в казалось бы давно знакомых коридорах. — Признание получено. Дело пойдёт по рукам. И Юки, даже если она жива, уже мертва в глазах закона».

Глава 6. Пустое ведро и другие доказательства

Риоко не могла оставаться в доме. Она вышла во двор, подошла к колодцу — тому самому, о котором говорила Харуко. Юная гейша подняла ведро. Оно по-прежнему было пустым, как и накануне вечером.

Риоко бросила ведро и опрометью побежала к воротам. Там, у выхода со двора, стоял Такэда. Он уже собирался уходить — отдавал последние приказы офицерам, приказывал запечатать подвал и оставить двух стражников у входа.

— Досин! — окликнула Риоко.

Увидев её, он не удивился.

— Ты опять мне мешаешь.

— Вы ошибаетесь, — прохрипела она, задыхаясь. — Всё, что сказала Харуко — невозможно.

— Она сама это признала.

— Под пыткой люди говорят что угодно, лишь бы прекратилась боль!

— Это общеизвестно, — отрезал он. — Но если показания ложны, они развалятся при проверке. А пока что они работают.

— Они не работают! — воскликнула Риоко. — Вот вам первая дыра: ведро у колодца. Оно стоит там пустое. Утром! Если Харуко ходила за водой вечером, оно не стояло бы там пустым. То есть Харуко не выходила в ту ночь. Да и зачем? Ведь обыкновенно она ходит за водой днем, чтобы не расплескать её в темноте.

Такэда нахмурился.

— Может, она вышла, но не за водой.

— Тогда зачем упоминать колодец? Зачем врать именно об этом?

Он не ответил.

— Второе, — продолжала Риоко. — Сумка Юки. Вы нашли её в подвале. Но если Юки сбежала с монетами, как утверждает Харуко, почему они оказались в доме? Сумка должна была быть с ней. Или исчезнуть. Но нет — её спрятали. Кто-то спрятал её, чтобы обвинить Юки.

Такэда медленно сжал челюсти.

— Третье, — била наотмашь Риоко, глядя ему прямо в его глаза. — Ребёнок, которому четыре года. Четыре года назад Юки сама ещё была ребенком! Она не имела права даже выходить одна! А Хаяси-сан, насколько мне известно, в то время служил в Эдо. У них не было ни связи, ни встреч. Она не могла родить от него ребёнка!

Тишина повисла между ними. Даже говорливые воробьи замолкли.

Такэда долго смотрел на неё. Потом медленно сунул руку в пояс и достал маленькую серебряную заколку.

— Значит, это — не заколка ребенка?

В этот момент Риоко растерялась и ее уверенность смыло, как волной.

— Да… заколка… — пробормотала она. — Но… она могла быть подброшена. Чтобы вы подумали: «Ага! Тут был ребёнок! Значит, мотив!» Но ребёнка нет. И никогда не было.

Такэда сжал заколку в кулаке. Его пальцы побелели.

— Ты думаешь, кто-то управляет моим следствием?

— Возможно. Возможно, убийца не просто скрылся. Он направляет вас туда, куда ему нужно.

Такэда вдруг резко отвернулся.

— Вы здесь все друг друга покрываете! — выкрикнул он, и в его голосе впервые прозвучал настоящий гнев. — Гейши, слуги, наставницы, вы — одна семья, и вы скрываете правду, лишь бы спасти одну из своих!

— Да нет же, нет. Мы не покрываем убийцу! — возразила Риоко. — Мы пытаемся найти его! Но вы слушаете только тех, кого сломали!

— Потому что сломленные говорят правду!

— Они говорят то, что вы хотите услышать!

Он шагнул к ней, и его тень накрыла её целиком.

— Ты слишком дерзкая, гейша. И слишком умная для своего положения. Это опасно.

— А вы — слишком упрямый для расследования, — прямо ответила она. — Истину не находят кнутом. Её выслушивают.

На мгновение их взгляды столкнулись — и просто удивительно, как от этого не возник пожар.

Такэда глубоко вздохнул, сжал зубы, потом повернулся к воротам.

— Я прикрою вашу лавочку, — бросил он через плечо. — Если Юки не объявится в течение трёх дней, «Дом цветущей ивы» закроют. Лицензия будет аннулирована. Все — на улицу.

— Это несправедливо!

— Справедливость — не мой долг, — огрызнулся он. — Мой долг — порядок.

Он вышел за ворота. Офицеры последовали за ним. Улица опустела. Риоко стояла опустошенная, сжимая кулаки.

Из тени веранды вышла госпожа Акико. Её лицо было спокойным, но глаза — полны боли.

— Он прав, — сказала она тихо. — Мы — одна семья. И мы должны защищать друг друга. Но если Такэда закроет «Дом цветущей ивы», погибнет не только Юки. Погибнем мы все.

Акико-сан медленно пошла прочь.

Глава 7. Обезьяний царь

После ухода Такэды в «Доме цветущей ивы» воцарилась гнетущая тишина. Не та, что бывает после бури, а та, что предшествует землетрясению. Воздух был плотным, как рисовое тесто, и каждый шаг по коридору отдавался эхом тревоги. Слуги перешёптывались, ученицы прятались, даже птицы в саду замолкли, будто чувствуя: дом, который долго был островком порядка и изящества, теперь балансирует на краю пропасти.

Риоко стояла во дворе, глядя на ворота, за которыми исчез Такэда. Его слова — «Я прикрою вашу лавочку» — звучали в голове, как приговор. Закрытие означало не просто потерю работы. Для женщин, живших здесь, это было равносильно смерти. Гейша без дома — не гейша. Это — ничто. Ни связей, ни репутации, ни будущего. Многие кончали с собой. Другие уходили в бордели Нидзё. Третьи — исчезали навсегда.

И всё из-за одного трупа. Одной лжи. Одного упрямого досина.

Она вошла в дом. В гостиной её ждала госпожа Акико.

— Иди ко мне, — позвала она, не повышая голоса, но с такой твёрдостью, что спорить было бесполезно.

Риоко последовала за ней в личные покои — маленькую, уютную комнату, отделённую от остального мира тонкой перегородкой из бамбука и бумаги. Здесь пахло сандалом, старым шёлком и чем-то едва уловимым — запахом власти, сдержанной, но неоспоримой.

Акико села на циновку, указала Риоко на подушку напротив.

— Ты умна, — признала она. — Умнее, чем большинство в этом доме. Но ум — не всегда спасение. Иногда он мешает видеть простые вещи.

— Я только хочу найти правду, — с упрямством возразила Риоко.

— Правда — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — взмахнула рукой Акико-сан. — Сейчас важнее — выжить.

Она помолчала, глядя в окно, где за решёткой колыхалась ветвь ивы.

— Такэда — не глупец. Он видит несостыковки. Но он не может отступить. Ни перед подчинёнными. Ни перед магистратом. Ему нужно объяснение. Или… успокоение.

Риоко нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— Ты знаешь, как гейша может ублажить мужчину, — пояснила Акико-сан, не повышая голоса. — Не только словами. Не только танцем. Есть способы… более личные. Более действенные.

Риоко похолодела.

— Вы хотите, чтобы я… легла с ним?

— Я хочу, чтобы ты успокоила его, — поправила Акико. — Чтобы он перестал видеть в нас врагов. Чтобы дал нам время.

— Но если он не придёт ко мне? — прошептала Риоко. — Он не из тех, кто приходит в очайя ради удовольствия.

— Придумай что-нибудь, чтобы пришёл, — тоном приказала сказала Акико. — Ты умна. Найдёшь способ.

Она встала и подошла к шкатулке. Достала маленький флакон с благовониями.

— Это масло из коры сандала и жасмина. Им пользовалась ещё моя наставница. Говорят, оно делает мужчину… покладистым.

Она протянула флакон Риоко.

— Используй его. Или не используй. Но сделай так, чтобы Такэда остался на нашей стороне. Иначе — погибнем все.

Риоко взяла флакон. Он был тёплым от руки Акико. Внутри — густая, янтарная жидкость, пахнущая ночью и тайной. Она вышла из комнаты ошеломлённая. Идея была унизительной. Но… разве не ради спасения она уже ввязалась в это расследование? Разве не ради Юки, ради дома, ради всех, кто здесь живёт?

Она бродила по дому. Прошла мимо гостиной, где ученицы сидели в молчании. Прошла мимо кухни, где слуги мыли посуду с опущенными головами. И наконец — остановилась у двери в комнату Юки.

Почему — сама не знала. Возможно, надеялась найти ещё что-то. Возможно, просто искала уединения.

Она вошла.

Комната была опустошена. Офицеры унесли почти всё — шкатулку, кимоно, даже постельное бельё. Остались только стены, полка и… кукла.

На верхней полке, в углу, стояла маленькая обезьянка Сонгоку, Обезьяний царь из китайских сказок, которые так любила Юки. Глаза у куклы были из чёрного стекла, улыбка — хитрая, лапки сложены, будто в молитве.

Риоко взяла её в руки. Кукла была тёплой — от солнца, что пробивалось сквозь окно. Она машинально надела её на руку, как в детстве, и чуть пошевелила лапкой.

Риоко вспомнила, что раньше кукол у Юки было две. И вдруг…

«Какая же я идиотка!» — едва не завопила Риоко на весь Гион. Но она была гейшей для элиты и, разумеется, не могла позволить себе подобную выходку.

Риоко ворвалась в свою комнату, подбежала к столу, схватила лист рисовой бумаги и кисть. Чернила были чуть подсохшими, но она быстро размочила их каплей воды.

Писала быстро, чётко, без лишних слов:

Досин Такэда!

У меня есть новые сведения по делу об убийстве Хаяси Дайсукэ. Приходите сегодня в полночь. Один.

Риоко, гейша из «Дома цветущей ивы».

Она сложила записку, запечатала воском, используя кольцо с печатью очайя, и вызвала мальчика-посыльного.

— Отнеси это в магистрат. Найди досина Такэду. Скажи, что от Риоко. А если спросят другие — молчи.

Мальчик кивнул и побежал.

Риоко вернулась к окну. За стеклом уже сгущались сумерки. Воздух был тёплым, но в нём чувствовалось напряжение — как перед грозой.

Она взяла флакон с благовониями, задумчиво покрутила в руках… Она не знала, придёт ли Такэда. Но если он придёт, она найдёт способ заставить его послушать.

Глава 8. Сталь внутри

Полночь в «Доме цветущей ивы» наступила без колокольного звона, без шороха ветра — тихо, как крадущаяся тень. Риоко ждала в малой гостиной — не в парадном кимоно, а в тонком, полупрозрачном, цвета лунного света, позволяющим с первого взгляда оценить то, что хочет увидеть любой мужчина…

Её волосы были распущены, украшения предусмотрительно сняты. Перед ней — низкий столик. На нём: бутылка сакэ, две чашки, и… плетка.

Не та, что использовали в подвале. Эта — короткая, из мягкой кожи, с ручкой, обвитой шёлком. Подарок старшей гейши, которая однажды сказала: «Иногда, чтобы стать свободной, нужно позволить себе быть подчиненной — но только по своей воле».

Риоко не боялась. Она выбрала.