Бесплатный фрагмент - Тугурская петля

Пролог

Некоторые места не отпускают с первого раза.

Они повторяют дорогу, пока ты не услышишь главное.

В Хабаровске утро всегда начинается с воды: Амур ещё тёмный, будто не решил, какое у него сегодня настроение, и город просыпается осторожно, как человек, которому снились чужие сны. На стекле окна лежит холодная сетка отражений — фонари, редкие фары, полосы света, похожие на разметку курса. В ней легко увидеть то, чего нет, если смотреть достаточно долго.

Три недели назад путь оборвался ещё до того, как стал дорогой. Тогда казалось, что помешала погода, логистика, случайность — всё то, чем удобно объяснять несбывшееся. Но у несбывшегося есть собственная память: оно возвращается, пока не будет прожито. В этот раз билеты куплены заранее, маршрут выучен наизусть, списки вещей составлены так, будто аккуратность способна удержать мир в пределах привычного. Рюкзаки пахнут тканью, свежей бумагой и металлической застёжкой; в кармане — блокнот, где на полях уже появляется круг, обведённый дважды.

У дороги, которая ведёт на северо-восток, есть особенная манера стирать лишнее. С каждым километром в ней становится меньше города и больше пространства: лес начинает звучать тише, чем мысли, и потому слышно, как у внутреннего голоса меняется тон. Всё, что должно быть важным, проступает постепенно: не как лозунг, а как примета. Запах багульника, привязанный к узлу на лямке. Соль на губах от ветра, которого ещё нет, но который уже обещан морем. Неровная линия на карте, похожая на петлю — будто дорога не просто соединяет точки, а возвращает к исходному месту другим человеком.

Есть места, которые принимают не сразу. Они сначала проверяют, насколько ты готов увидеть их настоящими: не открыткой, не легендой, не рассказом, а живой тканью — где каждый камень помнит чужой шаг, каждая река хранит чужое имя, и даже тишина умеет называть по-своему. Тугур — из таких. Он существует на границе не только географии, но и времени: там, где залив встречается с тайгой, прошлое не уходит окончательно, а стоит рядом, как тень у порога.

Когда автобус трогается, окно на миг превращается в зеркало. Отражение в нём кажется чуть сдвинутым — словно повторяет реальность с задержкой на одно дыхание. Дорога уходит вперёд, но внутри уже ясно: это не просто путешествие. Это попытка, которая повторилась так быстро, что не успела остыть. И если петля действительно существует, то она затягивается не вокруг маршрута — она затягивается вокруг смысла, который нельзя обойти.

Глава 1. Отправление из Хабаровска

Сканер у контролёра пискнул и упёрся в экран одним красным словом. Контролёр не поднял головы, только подвёл брови и снова провёл телефоном над билетом Виктории. Писк повторился. Очередь за спиной шевельнулась, кто-то кашлянул демонстративно, кто-то переступил ближе, поджимая чужие спины своим недосыпом.

Виктория ощутила холодок в пальцах ещё до того, как поняла: сейчас их могут развернуть прямо здесь, в этом узком коридоре между турникетом и автобусным перроном. Ладонь Виктора в ее руке стала горячей, сильной — он сцепил пальцы с её пальцами, коротко, уверенно, без лишнего давления. Утро пахло мокрым асфальтом и кофе из круглосуточного киоска, в котором уже горел тусклый свет. Над головой гудели лампы, а из динамиков тянулся металлический голос: номера рейсов, города, платформа.

Контролёр наконец поднял взгляд. Лицо у него было гладкое, выспавшееся, слишком спокойное для рассвета.

— Система… — сказал он, не заканчивая фразу. — Что-то не проходит. Покажите ещё раз.

Виктория протянула экран ближе. На секунду отразилось в стекле её собственное лицо: бледные губы, тени под глазами, прядь, выбившаяся из резинки. Внутри вспыхнула память: три недели назад они стояли почти так же, только там была вертолётная площадка, ветер и низкие облака, которые никуда не уходили. Тогда они вернулись с пустыми руками, и в голове долго звенело чувство недосказанности. Но вместе с этим вернулась другая вещь: понимание места, где их остановили, и истории, которая неожиданно прилипла к ним через разговоры и поездки. Теперь всё выглядело иначе: билеты куплены заранее, маршрут распечатан, Екатерина накануне прислала короткое сообщение «жду», и в этом «жду» было больше реальности, чем в любом прогнозе погоды.

— Дата… — контролёр наклонился и прищурился. — У вас в билете сегодня?

— Сегодня, — ответила Виктория. Голос вышел ровным по тембру, но в груди ощущалась дрожь, которую приходилось прятать. — Отправление сейчас.

Виктор чуть наклонился к экрану, чтобы увидеть самому. Виктория уловила, что контролёр смотрит не на дату, а на них: на рюкзаки, на походную обувь, на фотоаппарат у Виктора на груди. Взгляд цеплялся и отпускал. Потом контролёр снова опустил глаза к своему устройству.

Слева, за стойкой, скучающая кассирша листала что-то в компьютере. Справа, у стенда с расписанием, толстая женщина в пуховике говорила в трубку шёпотом: «Да, да, сейчас выйду…» — и при этом глазом косила на очередь, на турникет, на контролёра. Её шёпот был слишком точный по направлению, слишком прицельный, и Виктория поймала себя на мысли: здесь, в утренней суете, всегда есть те, кто живёт рядом с расписанием, кормится им, держится его, делает из него свой маленький бизнес.

— Можно быстрее? — бросил кто-то сзади. — Мы опоздаем.

Контролёр поднял ладонь, не оглядываясь.

— Минуту.

Он сделал движение пальцем по экрану, потом ещё. Писк сменился тишиной. Контролёр кивнул самому себе.

— Вот. Прошло.

Виктория выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время сжимала челюсть. Она шагнула вперёд, и турникет щёлкнул. Но в тот же миг взгляд зацепился за электронные часы над входом. На них горели цифры 05:12. Виктория мысленно отметила: слишком рано. Она взглянула на часы в телефоне: 05:19. Вернулась глазами к табло — 05:12. Цифры не мигали, не бежали, они стояли.

Виктор уже прошёл, подождал её у выхода на платформу. Он заметил её паузу.

— Что? — спросил он тихо.

— Табло, — ответила она и кивнула вверх.

Виктор поднял голову, посмотрел. Секунду стоял молча. Потом опустил взгляд на неё и улыбнулся одним уголком рта, таким выражением, которое всегда появлялось у него, когда он выбирал лёгкость вместо тревоги.

— Здесь техника живёт своей жизнью, — произнёс он. — Поехали. Пока автобус на месте.

Слова звучали просто, но в них пряталось другое: он предлагал не цепляться за знак, не давать ему власти. Виктория кивнула и пошла рядом. Платформа была влажной, вдоль бордюра тянулись лужи от ночной мойки. Автобус стоял уже с включёнными фарами, белый свет резал сумрак. В салоне кто-то устраивался, кто-то перекладывал пакеты, кто-то спорил с водителем о месте. Водитель, худой мужчина в тёмной куртке, говорил коротко и резко, не поднимая голоса, но так, что ему уступали.

У ступенек снова возникла женщина в пуховике. Теперь она улыбалась шире и обращалась прямо к Виктории, будто давно ждала именно её.

— Девушка, вам до Комсомольска? — спросила она доверительным тоном. — Место у окна хотите? Есть вариант… только надо сейчас.

Виктория посмотрела на неё внимательно. У женщины в руках был бумажный лист с какими-то списками. На шее висела пластиковая карточка без фото. Глаза бегали, отслеживая контролёра и водителя одновременно.

— У нас своё место, — ответил Виктор вместо Виктории. Голос у него оставался спокойным, но в конце фразы появилась точка, которую не хотелось пересекать.

Женщина не обиделась. Она чуть отступила, но взглядом продолжила сопровождать их до самой двери. И уже когда Виктория занесла ногу на ступеньку, женщина произнесла, почти беззвучно:

— В этот раз всё равно будет петля. Просто по-другому.

Слова ударили не смыслом, а интонацией. Виктория обернулась, но женщина уже отвела глаза и говорила кому-то другому про «место у окна». Виктория поднялась в салон и почувствовала, что ладони стали влажными. Виктор шёл следом, не задавая вопросов, но взглядом отмечал всё.

Автобус качнулся, когда дверь закрылась. Водитель что-то сказал в микрофон, и в динамике хрипло отозвалось: «По местам. Отправляемся». Виктория устроилась у окна, положила дневник на колени, провела пальцем по обложке. За стеклом Хабаровск ещё спал, и его сон выглядел привычным, уверенным. Только слова «петля» остались в голове, как маленькая заноза: откуда они прозвучали, зачем, для кого.

Автобус вздрогнул и тронулся, а табло у водителя на мгновение показало тот же самый час — 05:12.

***

Сначала автобус шёл по городу медленно, собирая остановки, цепляя утренние перекрёстки, пока в стекло ещё били отражения фонарей. Виктория смотрела, как в окнах первых этажей загорается свет, как редкие машины режут влажный асфальт, как дворник у магазина тянет шланг к ступеням. Город отступал спокойно: квартал — ещё квартал — и уже вместо вывесок появились заборы складов, потом редкие частные дома, потом пустые участки, где трава уже взяла своё.

Виктор открыл карту на телефоне, увеличил маршрут, показал Виктории.

— До Комсомольска — первая длинная часть. Дальше всё начинается по-настоящему, — сказал он.

— По-настоящему началось там, у турникета, — ответила Виктория.

Виктор глянул на неё, улыбнулся коротко.

— Там была разминка.

Виктория раскрыла дневник. Рука привычно нашла строку. Она записала: «Автовокзал. Писк. Петля». Не объясняя себе, зачем это важно, просто оставила след.

За окном уже тянулась зелёная полоса — кедровник, лиственница, местами густые заросли, где среди зелени вспыхивали красные кисти рябины. Август стоял на переломе: листья ещё живые, но свет другой, с тёплой пылью, которая делает края вещей мягче. В салоне шум двигателя стал фоном, и на этом фоне люди разговаривали громче, чем нужно: о работе, о ценах, о детях, о рыбе. Пахло чаем из термосов, мятными конфетами и влажной тканью курток.

Виктория почувствовала взгляд сбоку. На соседнем ряду сидел мужчина лет сорока, в тёмной ветровке. Он держал на коленях небольшой рюкзак и ни разу не достал телефон. Смотрел внимательно, но без прямоты. Он дождался, когда Виктория поднимет голову от дневника, и наклонился немного вперёд.

— Далеко собрались? — спросил он, будто случайно, будто разговор ради дороги.

— До Берёзового, — ответила Виктория.

— Туристы? — мужчина перевёл взгляд на фотоаппарат у Виктора.

Виктор повернулся к нему не сразу. Сначала закрыл карту на телефоне, потом спокойно посмотрел.

— Путешественники, — сказал Виктор. — Встреча у друзей.

Мужчина кивнул, принял ответ, но не отпустил.

— Берёзовый — конец дороги. Дальше у людей начинается другая логика. Там много вариантов… и много обещаний. — Он сказал это так, будто пробовал их на реакцию. — На море хотите?

Виктория уловила, что вопрос адресован ей. Она ответила тоже адресно, не улыбаясь.

— Хотим добраться туда, куда нас ждут.

— Ждут, — повторил мужчина. Слово прозвучало у него с оттенком проверки. — Там погода решает. С ней договориться трудно.

Он сказал «погода», а смотрел на Виктора. Виктория заметила: мужчина строит разговор так, чтобы вывести их на признание страха или на просьбу. Ему требовалась их реакция, а не их ответ.

— С погодой договариваются делом, — сказал Виктор. — Делать будем своё.

Мужчина улыбнулся, но улыбка получилась узкой.

— Дело у каждого своё, — произнёс он и отвернулся к окну.

Виктория почувствовала облегчение, но оно было коротким: такие разговоры не заканчиваются, они просто берут паузу. И в паузе всегда прячется смысл.

Дорога стала ровнее, потом пошли участки ремонта. Автобус качнуло, люди в салоне зашевелились, кто-то ругнулся, кто-то рассмеялся. Виктория снова посмотрела на часы у водителя. Там уже была другая цифра, нормальная, текущая. Она сделала вид, что успокоилась, и снова начала писать — короткими строками, чтобы не расплескать внимание.

Слева вдалеке мелькнули поляны с высоким травостоем. Ветер гнал над ними волны. Дальше лес сгущался. На одном из поворотов водитель резко сбросил скорость. Виктория увидела впереди движение на обочине: тёмное пятно, потом два быстрых прыжка — зверь метнулся к дороге и замер. Водитель выругался сквозь зубы, автобус качнулся. Пассажиры вскрикнули. Зверь ушёл в кусты так же резко, как появился.

Мужчина в тёмной ветровке на соседнем ряду произнёс негромко, почти себе:

— Сигнал.

Виктория повернула голову. Он уже смотрел в окно, будто ничего не говорил. Виктор тоже повернулся, хотел что-то спросить, но мужчина поднял ладонь, не глядя на него, жестом «не надо». Жест вышел уверенный, привычный.

Виктория записала в дневнике: «На трассе — зверь. Слово: сигнал». Она ощутила, что внутри начинает складываться тот самый узор, который появляется только в дороге: отдельные детали ещё ни к чему не привязаны, но уже требуют внимания.

К середине пути автобус въехал в Комсомольск-на-Амуре. Город встретил сухим светом и запахом топлива. Остановка была короткой: двадцать минут. Люди высыпали на площадь у придорожного кафе. Виктория вышла, расправила плечи, почувствовала, как кровь возвращается в ноги. Виктор пошёл к стойке за кофе, взял два стакана, один протянул ей.

— Горячий, — сказал он. — Осторожно.

Виктория кивнула. Пар обжёг губы, и это было приятно: живое, простое, настоящее.

Мужчина в тёмной ветровке стоял чуть в стороне, разговаривал по телефону. Он говорил тихо, но отдельные слова долетали, когда ветер менял направление.

— …да, с рюкзаками… да, двое… в Берёзовый… — Он повернулся спиной так, чтобы его лицо не читалось. — …дальше уже по погоде…

Виктория почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Он обсуждал их. Не спрашивал разрешения, не маскировался всерьёз. Он демонстрировал: информация принадлежит тому, кто её берёт.

Виктор вернулся ближе, увидел выражение её лица.

— Слышала? — спросил он тихо.

— Слышала.

— Идём, — сказал Виктор. — В автобус.

Когда они поднялись, мужчина уже сидел на своём месте. Он посмотрел на Викторию и сдвинул на край сиденья маленькую пластиковую бирку, будто случайно. На бирке был номер и слово «БРИАКАН». Виктория заметила это сразу: слишком заметно, слишком вовремя.

Автобус снова тронулся. Комсомольск остался позади. Салон затих: кофе сделал своё дело, люди притихли. Виктория смотрела на бирку. Пластик был тёплый, будто его только что носили в кармане. Она не знала, что с ней делать: вернуть, выбросить, спросить. Любое действие означало вход в чужую игру.

Она подняла глаза и увидела, что на передней панели, где обычно высвечивается маршрут, бегущей строкой пошло: «БРИАКАН».

Виктория медленно перевела взгляд на Виктора. Он тоже увидел. Он ничего не сказал, только чуть сдвинулся ближе и положил ладонь на край её дневника, закрывая его, чтобы она на секунду перестала писать и начала смотреть вокруг.

Водитель, не оборачиваясь, бросил в микрофон одно слово: «Объезд».

***

Автобус дёрнуло так, что стаканчик из-под кофе покатился по проходу и упёрся в чью-то обувь. Водитель выключил дальний свет, и за лобовым стеклом сразу стало темнее, гуще. Фары упёрлись в рыхлую грунтовку, в поднятую колеёй пыль, которая тут же осела на стекле мутной плёнкой. По салону прошёл короткий ропот: люди потянулись к вещам, зашуршали пакетами, загремели застёжки багажных полок.

Виктория разогнула ноги с усилием, ощущая, как в икрах перекатывается тупая боль от долгой неподвижности. Рюкзак на плечах напомнил о себе резким нажимом лямок. Виктор поднялся первым, пропуская её в проход. Его ладонь легла на спинку кресла, чтобы удержать равновесие, и Виктория заметила: пальцы у него напряжены, почти белые. Вечер за окном уже растворился в тайге, деревья тянулись стеной, и только впереди, у обочины, мелькнула деревянная табличка: «Берёзовый». Края букв съедены временем и пылью.

— Конец, — сказал водитель в микрофон. Слово вышло сухим и усталым. — Дальше рейса нет. Кто в Берёзовый — выходим.

Дверь открылась, и в салон сразу вошёл холодный воздух с запахом сырой земли и дыма. Виктория шагнула на землю и почувствовала, что подошва слегка уходит в рыхлый песок. Где-то рядом щёлкнула цепь, залаяла собака — коротко, с угрозой, и тут же смолкла, получив окрик из темноты. В стороне редкими точками горели окна, свет в них дрожал, то ярче, то слабее, будто его подкармливали по чуть-чуть.

Сзади, на ступеньках, появился тот самый пассажир в тёмной ветровке. Он спустился уверенно, не оглядываясь на остальных, и встал сбоку, рядом с водителем. Слова до Виктории долетели обрывками: «…передал…», «…в списке…», «…утром…». Водитель ответил коротко, почти без звука. Пассажир кивнул и ушёл в темноту по тропинке, которая растворялась между домами. На секунду в свете фар блеснула пластиковая бирка у него на пальцах. Надпись Виктория прочесть не успела, но чувство осталось: обмен завершён, решение принято где-то без них.

— Видела? — спросил Виктор тихо, уже на земле.

Виктория кивнула и поправила ремень рюкзака. Ответа словами не требовалось.

Они прошли несколько шагов от автобуса, и тут из темноты вышел мужчина с налобным фонарём. Свет ударил по лицам, заставил прищуриться.

— Виктор? Виктория? — спросил он уверенно, словно сверялся с памятью, а не с догадкой.

— Да, — сказал Виктор. — Вы Иван?

Мужчина снял фонарь с лба и повернул его вниз, чтобы светил в землю. Жест был аккуратный, уважительный: перестал слепить, оставил контроль.

— Иван, — подтвердил он. — Екатерина просила встретить. Поехали. Здесь на дороге ночевать любят только комары.

Фраза прозвучала легко, почти шуткой. Но в конце у Ивана возникла пауза, в которой было спрятано предупреждение: чужие здесь долго не болтаются просто так.

Он повёл их между домами. Под ногами хрустела мелкая галька, попадались доски, уложенные через грязь. Фонарь выхватывал детали кусками: собачью миску у крыльца, стопку нарубленных чурок, железный бак у стены. Виктория заметила, что Иван идёт так, чтобы видеть и их, и тёмные окна впереди, и боковые проходы. Повороты он выбирал без раздумий.

У одного из домов пахло рыбой. У другого — свежей стружкой. Где-то в глубине двора глухо ударил топор. Виктория уловила эти звуки всем телом: городская память к ним не приспособлена, зато тайга принимает их сразу, без объяснений.

Дом Ивана оказался приземистым, с низким крыльцом. На входе висела грубая деревянная табличка без надписей. Иван открыл дверь, и внутри сразу стало теплее. Запах печи и сырого дерева смешался с лёгкой кислотой солярки.

— Обувь сюда, — сказал Иван, показав на коврик. — Пол скрипучий, ночью разбудите всех.

Виктория сняла ботинки, почувствовала, как ступни ожили от тепла. С потолка шли балки — свежие, с неровной корой на боках. Свет в комнате был слабый, жёлтый, и в нём каждая мелочь выступала объёмнее: кружки на полке, ткань на столе, железная печная дверца. Иван прошёл в дальний угол и наклонился к небольшому агрегату. Послышался треск, потом низкий гул. Лампа мигнула два раза и загорелась устойчивее.

— Генератор, — сказал Иван. — В посёлке у каждого своя музыка.

Виктория заметила на стене цифровые часы. Экран светился зелёным, цифры читались чётко: 05:12. Вечер за окном и эта цифра не стыковались. Виктория посмотрела на свой телефон. Экран показал другое время и тут же погас — связи не было, сеть пропала полностью.

Иван перехватил её взгляд и не спросил, что она увидела. Он сделал вид, что занят чашками, хотя движение его рук стало осторожнее.

— Екатерина звонила днём, — сказал он, наливая воду в чайник. — Говорила, вы с характером. По тайге с характером легче.

Виктор поставил рюкзак у стены.

— Нам бы только переночевать и утром дальше, — сказал он.

— Утром, — повторил Иван. Слово прозвучало так, будто он оценивал его вес. — Утром дорога покажет, кого пропускать.

Виктория почувствовала, что Иван ведёт разговор не туда, куда просит Виктор. Он ставит рамки, проверяет, насколько их можно сдвинуть. И в этом была двойная игра: гостеприимство и контроль шли рядом.

Иван поставил на стол две кружки и третью — себе. Сел не напротив, а сбоку, чтобы видеть дверь и окно одновременно.

— Про прошлый раз Екатерина сказала мало, — произнёс он. — Сказала, вы вернулись. Здесь таких много: приехали, развернулись. Кто-то ругается, кто-то молчит. Вы молчали.

Виктория медленно сделала глоток. Чай был крепкий, терпкий, с привкусом травы.

— Мы записывали, — сказала она. И показала дневник, не открывая. — Молчание тоже форма работы.

Иван кивнул, будто это ответ устраивал.

— Записи — вещь полезная, — сказал он. — Только здесь записи любят гулять. Оставьте на ночь в рюкзаке, замки проверьте.

Фраза прозвучала буднично. Подтекст у неё был колючий: он предупреждал о чужих руках, и одновременно давал понять, что знает цену их дневнику.

Виктор наклонился к Виктории.

— Тот пассажир… — начал он.

Иван поднял ладонь, остановил разговор жестом, но глазом не выдал раздражения.

— В Берёзовом лишние вопросы экономят жизнь, — сказал он. — Хотите доехать дальше — учитесь экономить.

В комнате стало тише. Снаружи снова залаяла собака, уже ближе. Иван повернул голову к окну, прислушался. Потом встал и открыл дверцу печи. Внутри краснели угли. Он подкинул два полена и закрыл. Печка отозвалась треском. Этот звук встал между ними, разделил и связал одновременно.

Виктория снова посмотрела на часы. 05:12 не менялось. И это раздражало больше, чем отсутствие связи.

— Время здесь любит застревать, — сказал Иван, словно услышал её мысль. — Генератор заведёшь — цифры свои показывает.

Он произнёс это спокойно, без улыбки. Для него это было свойством места, таким же, как грязь на дороге или запах дыма. Виктория поймала себя на том, что перестаёт спорить внутри. Сила этого поселка в том, что он не вступает в дискуссии, он просто остаётся.

Иван вышел в сенцы и вернулся через минуту с небольшим мешком. Мешок был завязан бечёвкой, на узле висела бирка. Свет лампы скользнул по пластику, и Виктория успела прочитать: «БРИАКАН». Тот же шрифт, та же короткая надпись, что мелькала сегодня уже несколько раз.

Иван положил мешок на стол и посмотрел на Виктора.

— Завтра это поедет с Владимиром, — сказал он. — Про вас он спросит. Ответьте одним предложением: посылка целая. И всё.

— Владимир? — уточнил Виктор.

— Водитель дальше, — ответил Иван. — Старый фургон. Смешные рессоры. В кабине разговаривают тихо.

Он произнёс это слишком точно, будто повторял чужую фразу. Виктория почувствовала, как в груди поднимается холодная настороженность: Иван знал про них заранее больше, чем сказал.

Иван поднялся.

— Комната там, — показал он рукой. — Вода в умывальнике. Ночью дверь на крючок. Если услышите мотор — лежите тихо. Утром поговорим.

Виктория встала тоже. Пол под ногами тонко скрипнул. Она подняла дневник, на секунду сжала его сильнее, чем нужно, и поймала взгляд Виктора. Он всё понял без слов: этой ночью они будут слушать паузы, искать смысл в мелочах, считать чужие шаги.

Перед тем как уйти в комнату, Виктория ещё раз посмотрела на часы. 05:12 горело спокойно, уверенно, будто вечер в Берёзовом начался с рассвета и решил на этом остановиться.

Глава 2. В пути к Бриакану

Двигатель проснулся раньше людей: в тишине двора сначала прозвучало короткое хриплое «у-уф», потом гул растёкся по сырому воздуху и ударил в стены сарая. Пёс у Ивана сорвался с цепи на длину, которую позволял трос, и сразу замер, подняв морду к лесу. Хвост ходил рывками, лай не вышел — вырвался глухой рык, который у собак означает: здесь чужое, но глазами его не найти.

Виктория в этот момент еще заспанная вышла на крыльцо на крыльце. В доме ещё оставалось тепло печи, во дворе от утренней прохлады на коже сразу выступили мелкие мурашки. Вернулась в дом, быстро стала собираться: рюкзак с вещами, камера в чехле, блокнот в карман на молнии, чтобы не рыться потом в дороге. Банку со студнем Виктория устроила отдельно, ближе к верху — так меньше тряски по дороге, и всё равно внутри дрогнуло, когда гул мотора стал громче.

Владимир, водитель старенького фургона, сидел в кабине и чуть подгазовывал, прислушиваясь, в каком месте звук «проваливается». Он не смотрел на них. Ему хватало краем глаза видеть, что двое городских перемещаются по двору уверенно, без паники, значит — будут слушаться в дороге. Эту проверку он проводил всегда, только называл иначе: «понять людей».

Иван вышел следом за Викторией, накинув куртку прямо на майку. На лице — бодрость, которую он специально показывал гостям. Плечи подняты, подбородок вперёд, улыбка короткая, чтобы никто не успел заметить, что сон у него рваный, с частыми подъёмами к окну. Он протянул Виктории жестяную кружку, в которой был чай, и кивнул на кузов:

— К себе всё уложили? Гляди, дорога любит, когда у неё порядок.

Слова прозвучали просто, по-хозяйски, и всё же Виктория уловила в них просьбу: уезжайте уже, пока лес молчит. Она кивнула и на секунду посмотрела туда, куда глядел пёс. Между деревьями стояла обычная утренняя мгла, а внутри всё равно появилось ощущение, что кто-то слушает.

Виктор вынес второй спальник и остановился на пороге, чтобы поправить ремень на рюкзаке. Из кухни шёл запах кофе, Иван уже залил термос, будто готовился к этому моменту не меньше, чем они. Виктор встретился с ним взглядом и поднял термос в жесте благодарности.

— Давай сюда, — сказал Виктор и взял термос.

Виктор проверил крышку, плотно ли закручена. В этом движении Виктория увидела привычку человека, который доверяет вещам только после личной проверки. Он поставил термос на деревянную лавку у двери, рядом с парой мешков, уже приготовленных к погрузке.

Телефон Ивана коротко пискнул. Связь тут вела себя капризно: появлялась и исчезала, будто место выбирало, кому и что позволить сказать. Иван посмотрел на экран и сразу изменил выражение лица: улыбка осталась, а глаза стали внимательнее.

— Екатерина, — произнёс он вслух, хотя мог и промолчать. Сказал это так, чтобы Виктор и Виктория услышали, и тем самым сразу связал их дорогу с дорогой Тугура. — Она предупредила: Владимир заберёт ещё пару мешков. Для своих.

Владимир высунулся из кабины, будто это его не касается, но всё равно слушал. Иван поднял два мешка, которые стояли отдельно, у стены. На одном — след от мела, нечёткая отметка, будто кто-то ставил знак в темноте и торопился. Иван перехватил мешок удобнее, напряг плечи, понёс к фургону. Второй мешок оказался тяжелее, чем ожидалось, и Иван почти незаметно задержал шаг.

— Что там? — спросила Виктория, не из любопытства. Ей нужно было понять, сколько места останется для их вещей.

Иван ответил сразу, слишком быстро — так отвечают, когда не хотят обсуждать:

— Продукты. Люди там живут… без магазинов под боком.

Он сказал «люди там живут» и отвернулся. В этих словах пряталось другое: там живут те, кому нельзя опоздать. Виктория не стала уточнять. Вместо этого подошла к своему рюкзаку и еще раз проверила, как он уложен.

Виктор спустился с крыльца и пошёл к кузову. Он двигался энергично, почти весело, и Виктория знала эту его манеру: внешний азарт прикрывает внутреннюю тревогу. У него уже была в голове картинка будущей дороги — кадры, которые он снимет, и фраза, которую он потом вставит в текст, и всё же в этой энергии появлялась мелкая резкость.

— Володя, — крикнул Иван к кабине, поднимая руку. — Забирай. И… аккуратнее там.

Владимир кивнул. Одним движением пальцев он подтянул рычаг передачи, потом снова вернул его — проверка, в каком месте сцепление схватывает. Он не отвечал словами. Иван это принял, но добавил, чуть изменив тон:

— Всякое бывает. Увидишь — скажи.

Владимир поднял взгляд. В его лице ничего не изменилось, однако Виктория заметила, что он на секунду посмотрел на мешок с меловой отметкой и только потом — на Виктора и Викторию.

Пёс всё ещё не издал ни звука. Он стоял на натянутом тросе и смотрел в лес.

Виктория шагнула к Ивану. Хотела сказать что-то простое, человеческое, чтобы закрыть эту ночь и этот дом, чтобы осталась только благодарность. Слова не вышли сразу.

Иван сам перехватил паузу, подал ей руку — жёсткую, тёплую, с трещинами от работы — и сказал тем тоном, в котором прячут нежность:

— Ну, теперь в путь. В большую тайгу.

Подмигивание вышло почти привычным, и всё же в конце фразы появилось напряжение, будто он ставил точку не только в разговоре. Он перевёл взгляд на уходящую в лес дорогу и задержал его там дольше, чем надо.

Виктория сжала ремень рюкзака на груди, шагнула к кузову и вдруг поймала себя на странной мысли: в этой фразе есть эхо, которое ей уже знакомо. Эхо из другой дороги, из другой попытки, из того времени, когда всё сорвалось и они вернулись. Мысль не успела оформиться, потому что двигатель резко поднял обороты, фургон дёрнулся, и мешок с меловой отметкой в кузове чуть сместился, словно внутри него что-то живое переложило вес.

Виктория обернулась. Иван уже стоял у ворот и смотрел им вслед, а пёс впервые за утро коротко, глухо гавкнул — не на людей, не на машину, в сторону леса, туда, где дорога исчезала в сыром свете.

***

Первая колдобина дороги пришлась по ногам. Фургон выехал на гравий, и вибрация сразу поднялась через сиденье, через колени, через поясницу, оставив в пальцах тонкое дрожание. Виктория устроилась в кабине рядом с Владимиром. Пол под ногами отдавал холодом, который пробирается медленно, но верно, и она подтянула носки, стараясь не показывать, что уже мёрзнет. За окном серая утренняя полоса света скользила по стволам, по сырой траве, по редким лужам, которые ещё не успели принять в себя небо.

Владимир вёл машину так, будто разговаривал с ней. Пальцы на руле жили отдельной жизнью: чуть вправо, пауза, лёгкий возврат, снова пауза. Он слушал подвеску, слушал рессоры, слушал, как кузов отвечает на каждый камень. Время от времени он бросал взгляд на панель приборов. Часы там работали, но Виктория уловила странность: секунды шли, а минуты будто цеплялись за один и тот же отрезок, словно механизм не любил эту дорогу и сопротивлялся.

Сзади в кузове раздался стук — Виктор устроился на мешках с провизией и уже включил камеру. Он снимал, потом появился его голос, короткий, довольный:

— Пошли кадры… Смотри, какая дымка.

Виктория повернула голову, но увидеть Виктора не смогла — только край кузова и верёвку, стянутую узлом. Слова Виктора прозвучали почти легко. Она знала, что этим тоном он снимает напряжение, уговаривает себя, что всё под контролем.

Дорога через несколько километров стала хуже. Гравий кончился, пошла вязкая смесь песка и глины, на которой следы колёс оставались глубокими, с рваными краями. Лужи стояли цепочкой, и каждая скрывала ямы. Владимир сбавил скорость, и фургон начал перекатываться, выискивая траекторию. Скрипы рессор усилились, звук стал выше, почти визгливый, и в этом звуке появилась особая нота: усталость металла, который помнит слишком много таких поездок.

Сосновый лес потянулся плотной стеной. За ним то и дело открывались заболоченные поляны. Там рос багульник — его запах входил в кабину при каждом повороте, горький, густой, и вместе с ним в горле появлялась сухость. Виктория заметила, что на таких участках Владимир перестаёт говорить. Он смотрит только на дорогу и иногда сжимает челюсть, будто просчитывает, где земля под колёсами пустая.

— Сколько ещё? — спросила она. Вопрос звучал спокойно, однако внутри росло желание получить точную опору.

Владимир ответил, не глядя на неё:

— До Бриакана прилично. К вечеру доберёмся, если не вынудит задержаться.

Он произнёс «вынудит» так, будто речь о живом существе, которое имеет право вмешаться. Виктория отметила это слово, но не прокомментировала. В таких местах прямые вопросы вызывают лишние ответы.

Фургон ушёл в глубокую колею, кузов качнуло. Сзади Виктор коротко выругался сквозь зубы, камера, судя по звуку, ударилась о борт. Виктория сжала пальцами ремешок сумки и почувствовала, как ногти впились в кожу.

Владимир, не меняя лица, вывел машину из колеи, потом резко притормозил. Перед ними на дороге лежали брёвна, старый настил. Кто-то когда-то мостил ими брод. Сейчас брёвна потемнели, по ним прошла вода, местами древесина разошлась волокнами. Между брёвнами торчали камни. Владимир вылез из кабины, хлопнул дверью. Виктория последовала за ним.

В воздухе висели комары. Они не кружили, они нападали сразу, выбирая открытые места на лице и шее. Виктория машинально подтянула капюшон. Под ногами хлюпало. Владимир прошёл пару шагов по настилу, проверяя ногой каждое бревно. Одно из них прогнулось, и он остановился.

— Здесь пойдёт, — сказал он и оглянулся на Виктора. — Камеру только убери. Руки понадобятся.

Виктор выбрался из кузова. Лицо у него стало серьёзным, взгляд — собранным. Он подцепил ремень камеры, убрал её в сумку и сделал вид, что это обычная техническая пауза. Виктория видела, что ему хочется продолжать снимать, хочется зафиксировать «настоящую дорогу», но он подчинился сразу. Это было важно: дорога уже начала диктовать правила.

Они втроём перетащили пару тонких брёвен на место, где настил проваливался. Владимир действовал точно, почти молча. Виктор подал бревно, Виктория удержала его на нужном месте. В этот момент она заметила на меловой отметке на мешке в кузове белую полоску, которая оказалась выше, чем раньше. Мешок будто сдвинулся сам по себе, хотя машина стояла, а ветер до кузова почти не доходил.

Владимир посмотрел туда же и сказал тихо, так, чтобы услышала только Виктория:

— Бывает, что груз живёт своей жизнью. Сюда лучше не лезть.

Фраза звучала буднично, и всё же в ней пряталось предупреждение. Виктория не спросила, что он имеет в виду. В ответ она только кивнула и вернулась к кабине.

Фургон медленно пошёл по настилу. Брёвна под колёсами скрипнули, вода брызнула в стороны. В этот момент в кабине щёлкнула рация — короткий треск, потом тишина. Владимир повернул ручку громкости. Из динамика на секунду вырвалась чужая фраза, обрывок, и Виктория узнала интонацию Екатерины, хотя слова не сложились полностью.

— …в большую… — и снова тишина.

Виктория посмотрела на Владимира. Он не отреагировал внешне, только чуть сильнее надавил на газ. Дорога снова пошла петлёй вдоль низины, и холод из земли снова пополз к ногам. Лес стал гуще, свет — тусклее. И вдруг на обочине, среди кустов, мелькнул знак: выцветшая доска на двух столбах. На ней можно было разобрать одно слово — «Бриакан».

Виктория выдохнула. Радость поднялась на секунду и сразу столкнулась с другим ощущением: по времени слишком рано еще видеть эту табличку. Она повернула голову, пытаясь найти подтверждение на часах, и снова увидела, что стрелка минут задержалась на одной отметке.

Владимир бросил взгляд на доску, потом на дорогу, и сказал тихо, почти для себя:

— Рано она тут.

Он произнёс это и сразу добавил громче, обращаясь к Виктору в кузове:

— Сиди крепче. Сейчас начнётся участок, который любит возвращать.

Фургон в этот момент вошёл в очередную петлю дороги, и из леса, впереди, донёсся низкий гул, похожий на далёкий ротор. Небо над верхушками деревьев оставалось пустым. Виктория автоматически подняла голову, пытаясь увидеть источник звука, и поймала себя на том, что слушает уже не воздух, а паузу между ударами подвески.

Гул повторился — ближе.

***

Рация в кабине ожила с хрипом, и в этот хрип на секунду вплелось чужое дыхание — короткое, сдержанное, знакомое. Владимир резко повернул ручку громкости, затем вернул её назад, оставив звук на грани слышимости. Он сделал это так, будто настраивал не прибор, а границу, через которую в дорогу может просочиться лишнее.

Виктория смотрела на его пальцы и пыталась поймать ритм: трещит — молчит — трещит. Машину продолжало качать, низины отдавали сыростью, холод поднимался от пола и стягивал ступни. Перчатки лежали на коленях, но она не надевала их: привычка экономить тепло приходила поздно, уже после первых двух часов дороги.

В кузове Виктор переместился ближе к борту, и оттуда донёсся его голос — громче, чем требовала ситуация.

— Слышишь, Володя, скрипит красиво. Дорога поёт.

Владимир не улыбнулся. Он произнёс ровным, сухим тоном:

— Дорога поёт, когда хочет, чтобы слушали.

И сразу добавил, не глядя назад:

— Камеру выключи на минуту. Поговорить надо.

Это «надо» прозвучало без давления, однако Виктория почувствовала, что у Владимира появился повод. Виктор в кузове замолк, потом послышалось, как он возится с сумкой, прячет технику, сдвигает мешки, чтобы освободить себе место.

— Сколько осталось? — спросила Виктория. Вопрос вышел тихим, почти шёпотом. Лес за окнами стоял близко, и громкие слова здесь звучали чужими.

Владимир поднял подбородок, щурясь на дорогу. Сосны тянулись одинаковыми рядами, заболоченные поляны появлялись внезапно, с кочками и багульником, и тут же исчезали за поворотом.

— До Бриакана часов пять-шесть, — ответил он. — Если переправы не размоет сильнее.

— А переправы… — Виктория не закончила фразу.

Владимир понял. Он коротко кивнул и проговорил, будто рассказывал не туристам, а напарнику по работе:

— Два брода. Один по настилу, второй по воде. По воде сегодня не сунемся, если уровень поднялся. Есть объезд, по лесовозной. Там колея, там железо любит ломаться.

Слова «железо любит ломаться» прозвучали не как жалоба, а как предупреждение о правилах. Виктория посмотрела на панель. Стрелки часов опять вели себя странно: минутная словно цеплялась за деление. Она отвела взгляд, чтобы не поддаваться раздражению. Дорога не терпит человека, который спорит с мелочами.

Рация снова щёлкнула. На этот раз голос вошёл чётче, с привычной уверенной интонацией Екатерины:

— Владимир, приём. Где вы?

Владимир наклонился к микрофону, но не сразу ответил. Пауза продлилась дольше обычного, в кабине успели прозвучать два удара подвески о выбоину и один глухой стук из кузова.

— В пути, — сказал он. Слишком кратко.

— В пути все, — ответила Екатерина. — Место назови. И мешки целые?

Виктория подняла брови. Вопрос про мешки прозвучал между строк. Екатерина спрашивала не о продуктах, она проверяла, что именно дошло до фургона и дошло ли вообще.

Владимир бросил взгляд на зеркало, в котором отражалась часть кузова, верёвка, край брезента. Его губы едва заметно сжались.

— Целые, — ответил он. — Едем по старой.

— По старой… — Екатерина повторила и замолчала. Молчание длилось, пока рация шипела. Затем она добавила, чуть мягче: — Смотрите под настил. Вчерашнее ушло ниже.

Владимир кивнул, хотя Екатерина не могла это увидеть.

— Понял.

Рация отключилась. В кабине стало слышно всё: комары бились о стекло редкими щелчками, где-то в недрах фургона вибрировал металл, в кузове Виктор сдвинулся.

— Про мешки она всегда так? — спросила Виктория, стараясь, чтобы вопрос прозвучал буднично.

Владимир ответил не сразу. Он держал машину на краю колеи, выбирая участок суше. Затем сказал:

— Она отвечает за людей. Про мешки тоже важно.

Слова задели, однако Виктория не показала этого. Она поняла другое: Владимир сознательно ставит их в позицию «пассажиров», не «участников». Так проще управлять дорогой и проще не отвечать на вопросы, которые могут привести к лишним объяснениям.

Виктор, услышав разговор, подал голос сзади:

— Володя, ты нас обидеть решил? Мы тоже люди.

Владимир слегка повернул голову, в голосе появилось почти дружелюбие:

— Люди. Поэтому и везу.

И добавил, будто бросил шутку, хотя в ней жила проверка:

— Вы только не спрашивайте, почему таблички тут гуляют.

Виктория почувствовала, как внутри напряглась спина. Таблички. Он заметил то же, что и она. И произнёс это вслух, нарочно. Он дал понять, что видит их реакцию и управляет разговором.

— Уже гуляют? — Виктор попытался перевести всё в игру.

— Тут всё гуляет, — ответил Владимир. — Особенно то, что прибито.

Он сказал это и снова вернулся к дороге. Виктория смотрела на лес. Между стволами мелькали белёсые полосы — прошлогодние бревна, сырые, отлежавшиеся. Настилы. Следы старых переправ. Воздух пах багульником, мокрой корой.

Фургон вошёл в очередной поворот. На обочине стояла табличка: «БРИАКАН» и стрелка. Краска выцвела, буквы местами облезли. Указатель выглядел так, будто его ставили давно, но земля под столбом свежая, рыхлая. Виктория заметила ком земли на траве, примятый след от сапога.

— Тут развилка? — спросила она.

Владимир не ответил. Он сбросил скорость и посмотрел на стрелку. Потом — на дорогу впереди, которая уходила в лес тем же серым коридором, что и раньше.

Из кузова Виктор хрипло усмехнулся:

— Ага. Возвращает.

Слово повисло в воздухе. Владимир на секунду отвёл взгляд в сторону, туда, где за деревьями просматривалась открытая площадка. Её не было видно полностью, только кусок серого неба и тонкая линия мачты.

— До Бриакана ещё далеко, — сказал Владимир и включил поворотник.

Поворотник щёлкнул один раз, второй, третий. Щёлканье совпало с треском рации, которая вдруг сама подняла голос. В динамике коротко прозвучало:

— …к площадке… — и снова тишина.

Виктория сжала перчатки на коленях. Владимир свернул. Дорога резко изменилась: камни стали крупнее, колея глубже, кусты ближе к борту. Впереди, за деревьями, вдруг поднялся гул ротора — ближе, чем ожидалось.

Кто-то запускал Ми-8. Сегодня. Сейчас. И вопрос уже не про километры. Вопрос про то, почему они услышали этот звук раньше, чем должны были.

***

Фургон выкатился из леса на открытое место, и тишина ударила сильнее, чем гул двигателя. Владимир заглушил мотор, и сразу стало слышно, как вокруг живёт воздух: комары звенели плотным облаком, из тайги шел гул ветра, растягивался и возвращался эхом от пустого пространства.

Вертолётная площадка Бриакана оказалась шире, чем представлялось по рассказам: вытоптанная земля, серые пятна песка, следы колёс. По краям стояли лесовозы и грузовики, их кабины темнели стеклом, бамперы покрывала грязь. На одном кузове висела мокрая цепь, она тихо позванивала от ветра.

А дальше — Ми-8. Он стоял ближе к середине площадки, с опущенными лопастями, с раскрытыми боковыми люками. Рядом суетились двое в рабочей одежде: один присел у шасси и что-то проверял фонариком, другой переносил ящик с инструментом. Запах керосина уже висел в воздухе, смешиваясь с сыростью.

Виктория вылезла из кабины, ноги сразу отозвались болью. Колени будто забыли свою работу, стопы в ботинках стали чужими. Она сделала пару шагов, чтобы вернуть себе контроль над телом, и оглянулась на Владимира.

Владимир вытянул из кабины один из продуктовых мешков и поставил на землю. Меловая отметка на мешке выглядела чётче, чем утром, будто кто-то обновил её в дороге. Виктория заметила это и отвела взгляд, чтобы не дать Владимиру лишнего повода для разговора.

Виктор спрыгнул из кузова почти радостно. Плечи расправились, глаза засветились привычным азартом. Он поднял камеру, затем вспомнил приказ Владимира и на секунду замялся. Потом всё же повесил ремень на шею и пошёл к вертолёту, стараясь выглядеть человеком, который просто интересуется техникой.

— Здравствуйте! — крикнул он пилотам. — Можно глянуть?

Один из мужчин поднял голову. Лицо у него было усталое, загорелое, с короткой щетиной. Он посмотрел на Виктора, на камеру, затем на мешки.

— Внутрь не лезь, — ответил он. — Снаружи смотри.

Тон звучал спокойно, однако в нём читалось ограничение. Виктор сделал вид, что и не собирался спорить, и остановился у кабины, разглядывая приборы через стекло.

К ним подошёл третий мужчина — выше остальных, в куртке с нашивкой. Он шёл уверенно, но шаги звучали мягко. Этот человек оглядел площадку, вертолёт, затем посмотрел на Викторию, будто оценивал её состояние.

— Дмитрий, — представился он, не протягивая руку. — От вас Екатерина звонила.

Имя прозвучало так, будто оно закрывало лишние вопросы. Виктория кивнула.

— Доехали? — спросил Дмитрий и тут же уточнил: — По настилу прошли?

Вопрос был точным. Он не спрашивал «как дорога», он спрашивал про конкретное место. Виктория ответила, выбирая слова осторожно:

— Прошли. Владимир подложил брёвна.

Дмитрий посмотрел на Владимира. Владимир коротко кивнул. Между ними прошла молчаливая договорённость, и Виктория почувствовала себя лишней в этом обмене.

— Тогда нормально, — сказал Дмитрий и сменил тему. — Сейчас разгрузимся, потом в посёлок. Ночь короткая. Завтра ранний подъём.

Виктор, не отрываясь от кабины, спросил:

— Завтра точно летим?

Пилот у шасси не поднял головы. Ответил Дмитрий. Он улыбнулся так, чтобы вопрос потерял остроту:

— Тут слово «точно» не любят как городе. Тут любят смотреть вверх.

Он поднял руку и указал на небо. Небо действительно просматривалось широкой чашей, и по нему шли светлые полосы высоких облаков. Ветер был ровный, без резких порывов. Виктория поняла: Дмитрий показывает надежду, но оставляет себе право отказаться от обещаний.

Разгрузка пошла быстро. Владимир работал молча, переносил мешки к вертолёту, отмечал что-то для себя по весу. Виктор помогал, но делал это так, чтобы всё равно оставаться «наблюдателем» — подхватывал мешок, смотрел на лопасти, делал пару кадров, снова подхватывал мешок. Дмитрий следил за этим и время от времени бросал короткие фразы, которые звучали как шутки, но в них прятались указания:

— Камеру потом. Сейчас руки.

— Сюда ставь, сюда не ставь.

— Трос не трогай.

Виктория перенесла свой рюкзак и одновременно ловила новые детали: следы солярки на земле, кусок красной ткани на ветру у края площадки, мелкие болты на крышке ящика, которые кто-то разложил по порядку. Всё вокруг было слишком организованным для места, которое должно быть «краем дороги». В этой организованности чувствовалась ежедневная дисциплина людей, живущих в труднодоступности.

К вечеру их разместили в маленьком домике рядом с площадкой. Там пахло сушёной рыбой и горячим железом печки. На стол поставили чайник, алюминиевые кружки, хлеб, банку тушёнки, нарезанный лук. Виктория села, ноги гудели, в пальцах оставалась вибрация дороги.

Дмитрий пришёл позже, снял куртку, бросил на спинку стула. Он ел быстро, делая короткие паузы между глотками чая. Его взгляд время от времени уходил к окну, к полосе неба. Он держал разговор в нужных границах: отвечал, не раскрывая лишнего, шутил, уходя от прямых формулировок.

Виктор попробовал снова:

— Погода-то завтра… чистая?

Дмитрий посмотрел на него спокойно.

— На утро обещают. Утром здесь решают быстрее, — сказал он. — Спать ложитесь раньше. Виктория, вам лучше отоспаться. Взлёт тряхнёт.

Он произнёс это буднично, однако Виктория уловила другой слой: «тряска» относилась не только к вертолёту. Он предупреждал о состоянии, к которому надо подготовиться.

После ужина Виктория вышла на крыльцо. Небо стало прозрачнее, шум площадки ушёл, только комары продолжали свой настойчивый звон. Ми-8 темнел на фоне земли, силуэт выглядел неподвижным, но от него всё равно шло напряжение, которое чувствуется рядом с техникой, готовой подняться.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Екатерины. Виктория открыла его и замерла: вверху экрана время показывало 08:00.

Те же цифры, что утром, когда они грузились у Ивана.

Виктория подняла голову к небу, затем посмотрела на площадку, на Ми-8, на пустые грузовики у края. Внутри поднялся холод, уже без участия дороги.

Если часы вернулись к восьми, то куда вернулся день?

Глава 3. Вертолёт над тайгой

— Рога кабарги, туристический раритет. Два. Возьмете?

Фраза врезалась в ухо ещё до того, как Виктория успела согреть ладонь о кружку. На площадке уже жил утренний шум: где-то звякнул металл, кто-то хлопнул дверцей машины, в стороне коротко кашлянул генератор. Вертолёт стоял рядом — серый, тяжёлый, с тупым носом и ещё неподвижными лопастями. Воздух пах керосином и мокрой травой; туман лежал клочьями по краю поляны, оставляя островки прозрачности, где виднелись стылые сопки.

Фургон, который подвёз оставшиеся мешки, остановился рывком. Рессоры просели, кузов едва слышно заскрипел, несколько мужчин одновременно потянулись к грузу — без суеты, но быстро, каждый со своей ролью. Виктор поймал взгляд Виктории: «Вот оно». В этом взгляде уместились и три недели ожидания, и тот бесполезный билет, и звонки, на которые отвечали односложно. Сейчас площадка работала, и времени у неё было столько, сколько отмерит винт.

Пожилой тугурец, тот самый, что принёс «раритет», подошёл ближе. Лицо у него было сухое, загорелое, глаза прищурены, будто он всё время смотрел в даль. На ладони лежали два отрезанных рога — светлые, гладкие, с тёмным основанием. Он улыбался одними губами, и улыбка держалась осторожно, как товар на весу.

— На память, — сказал он, не поднимая голоса. — В городе такое в витрину ставят. У вас тоже витрина найдётся?

Слова звучали шуткой, но рука с рогами не опускалась. Виктория заметила: тугурец смотрит не на неё, а на Виктора — будто проверяет, где у человека привычка к охоте, где — к сувенирам, где — к тому, чтобы брать чужое просто потому, что дают.

Виктор потёр ладонь о ремень рюкзака. Он был уже в той собранности, когда лишнее — помеха, а любое решение должно быть коротким и точным.

— Мы не за этим сюда приехали, — сказал Виктор. И в голосе прозвучало больше, чем отказ: граница. — Вам самим нужнее.

Тугурец качнул головой, будто услышал ожидаемое, и уголок губ снова поднялся.

— Слова правильные, — произнёс он. — Правильные слова в тайге редко живут долго. Проверяют их.

Он убрал рога в старую холщовую сумку, и сумка будто сразу потяжелела. Виктория почувствовала, как внутри у неё тоже что-то сместилось: лёгкость от удачного утра потускнела, на её место пришло настороженное внимание. Площадка, вертолёт, туман — всё стало частью проверки, о которой никто не говорил напрямую.

У Ми-8 двое пилотов обходили машину. Один — высокий, плечистый — с бумагой в руке, где были отметки по осмотру. Второй присел у стойки шасси, глянул на крепёж, провёл пальцами по металлу, потом поднялся и коротко сказал технику:

— Масло норм. По хвосту смотри ещё раз.

Слова были деловыми, ровными по тону, без лишних эмоций. И всё же Виктория уловила другое: между фразами пилоты обменялись взглядом, где мелькнула осторожность. Небо висело низко — не дождевое, но с той матовой пеленой, которая умеет закрываться быстрее расписания.

Тугурец встал чуть в стороне, будто место ему здесь давно знакомо. Он не вмешивался в работу, но оставался рядом — в зоне слышимости. Виктория поймала себя на желании спросить, летал ли он часто, случались ли здесь задержки, сколько раз вертолёт уходил пустым. Вопросы просились наружу, но она прикусила их: пилоты уже работали на пределе времени, а тугурец сказал «проверяют». Любое слово сейчас могло стать лишним.

Виктор перенес свой рюкзак ближе к двери. Ремни на плечах натянулись, швы упёрлись в ключицу, и Виктория в этот момент ясно вспомнила прошлую поездку: те же ремни, тот же вес, тот же разговор на повышенных тонах в чужом доме, где всё решала погода. Тогда ожидание съедало силы, и казалось, что достаточно нажать сильнее — и небо уступит. Теперь она ощущала другое: здесь никто не спорит с небом; люди просто делают всё, что могут, и ждут ответа.

— Документы, — коротко бросил пилот, уже у входа. Слово прозвучало не просьбой, а командой, которую выполняют молча.

Виктор сунул паспорт в ладонь пилоту. Тот взглянул, сверил, вернул без комментариев. Потом поднял глаза на Викторию.

— Уши закладывает? — спросил он, будто уточнял не здоровье, а готовность к дисциплине.

— Терпимо, — ответила она. И сама услышала, что голос у неё стал ниже, сдержаннее.

Пилот кивнул.

— Тогда слушайте внимательно. Взлёт будет жёсткий. Тряска будет сильная. Руки на поручни. Сидеть ровно. Не встаём, пока не скажу.

Это была реплика, которая меняла всё: из «поездки» она делала «работу». Виктория заметила, как Виктор на секунду напрягся, потом выдохнул и улыбнулся ей одним краем губ — поддержка без слов.

Внутри вертолёта пахло металлом, старой краской и чем-то ещё — смесью верёвок, мешков, человеческого пота и топливом. Пол был рифлёный. По бортам тянулись складные сиденья, ремни лежали поверх, как забытые. В углу уже стояли мешки с провизией, их стянули стропами так, что они образовали один массивный ком.

Тугурец вошёл следом, сел ближе к грузу. Сел так, будто ему важно видеть, что с мешками ничего не случится. Он обернулся к Виктории и снова улыбнулся — теперь без шутки.

— На море у вас потом времени будет много, — сказал он тихо. — А тут слушайте железо. Оно разговаривает.

Виктория хотела спросить, что именно он слышит в железе, но в этот момент двигатель ожил. Сначала — низкий толчок где-то внутри корпуса, потом вибрация пошла по полу, по сиденьям, по костям. Лопасти наверху начали движение, и воздух у входа подрагивал, как ткань. Шум рос, забирал пространство, забирал мысли.

Виктор потянулся к Виктории, пальцы нашли её ладонь. Ладонь была холодной, он сжал её сильнее, и холод отступил вглубь, уступив место пульсу.

Пилот в кабине сказал что-то в гарнитуру. Слова утонули в гуле. Тугурец, не меняя позы, смотрел на дверь, и Виктория вдруг подумала: он улыбается редко, потому что уже знает, сколько раз здесь может всё оборваться на одном звуке.

Двигатель дал мощный рывок. Корпус дрогнул, ремни на мешках натянулись, и в эту секунду площадка будто отступила от них на шаг.

Виктория почувствовала, что вертолёт уже не принадлежит земле — и вместе с этой мыслью пришёл короткий, чужой страх: что будет, если земля сегодня вспомнит их иначе?

***

Металл под ногами пошёл волной. Вертолёт качнуло так, что ремень на груди Виктории впился в ткань куртки, а сердце ударило один раз — глухо, тяжело, будто ему дали команду «работать». Вибрация сжала горло; на миг дыхание стало коротким и резким, потом воздух вернулся — уже другим, с привкусом керосина и сырого ветра.

Пилот в кабине снова произнёс фразу, и по интонации стало ясно: пошли. Гул поднялся ещё на ступень. Лопасти наверху забрали весь внешний мир; то, что раньше было «утром», превратилось в потоки воздуха, которые бьют в корпус. Виктория крепко ухватилась за поручень. Пальцы быстро онемели, зато появилось ощущение опоры: поручень холодный, настоящий, без фантазий.

Сначала земля не уходила. Она стояла на месте, и это было почти обидно: столько ожиданий, столько собранности — а всё ещё тут, на площадке. Потом пришёл толчок, второй, и вдруг низ живота словно провалился. Площадка поплыла вниз. Туман, который лежал клочьями по краю, оказался ниже уровня глаз. Вертолёт взял высоту, и пространство у окон стало огромным.

Виктор развернул камеру. Руки у него дрожали — не заметно со стороны, но Виктория увидела: его большой палец несколько раз промахнулся мимо кнопки. Он стиснул челюсть и всё-таки включил запись. Это была его привычка: фиксировать, когда внутри слишком много.

— Видишь? — крикнул он ей, но звук утонул в гуле. Она прочитала по губам и кивнула.

Тугурец сидел молча. В его позе не было ни туристического восторга, ни страха. Он смотрел в окно короткими взглядами, как человек, который проверяет дорогу по признакам, а не любуется картиной. Иногда он переводил взгляд на мешки, на стропы, на дверь. Охрана. Ответственность. Двойная игра тоже: тугурец шёл домой, но будто оставался здесь старшим.

Вертолёт набрал ещё высоты, и под ними развернулась тайга. Сверху она выглядела цельной, бесконечной, но Виктория замечала детали: на зелёном фоне проступали тёмные жилы распадков, блестели холодные зеркала озёр, тонкие нити рек изгибались между сопками. Сопки шли грядами, поднимались и падали, и там, где вершины были оголены, свет цеплялся за камень.

Тряска вернулась волнами. В кабине будто менялась тяжесть: тело то прижимало к сиденью, то отпускало на мгновение. Виктория почувствовала, как желудок реагирует на каждую смену высоты, и стиснула поручень сильнее. Виктор на секунду повернулся к ней, поймал её взгляд.

— Живёшь? — спросил он громче, чем нужно.

Она кивнула. Говорить не хотелось. Любое слово сейчас было бы лишним подтверждением слабости, а ей было важно сохранять ясность. Писать потом. Запоминать.

Пилот обернулся через плечо. Лицо его было спокойным, профессиональным, но глаза выдали напряжение — короткое, быстрое.

— Сейчас будет подброс, — сказал он, и в этой фразе прозвучало предупреждение, адресованное всем сразу. — По ремням проверьтесь.

Ремни щёлкнули. Виктория подтянула свой ремень. В этот момент она услышала, как тугурец тихо произнёс, почти в гул:

— Взлёт — проверка. Полёт — разговор.

Слова легли в неё неожиданно тяжело. Она хотела спросить, с кем именно «разговор», но вертолёт подбросило, и вопрос растворился в телесной реакции: мышцы сами собрались, плечи напряглись, зубы сжались. В окне зелёное поле леса качнулось, линия горизонта сместилась, потом вернулась. В кабине кто-то коротко выругался, тут же замолчал.

Секунды тянулись иначе. Виктории показалось, что эта тряска уже знакома — не телом, а памятью. Она помнила другую вибрацию, другой шум, другую точку ожидания три недели назад. Тогда они сидели в чужом доме и слушали прогнозы, как приговор. Сейчас вибрация была настоящей, и в ней вдруг мелькнуло ощущение петли: повтор не по событиям, а по внутренней позиции. Тогда они пытались дожать. Сейчас они позволяли дороге случиться.

Виктор снова поднял камеру к окну. Снятые кадры прыгали вместе с рукой, но он продолжал. Это было упрямство, которое у него включалось в моменты, когда мир показывал масштаб. Виктория услышала собственный голос — он вырвался сам, без подготовки:

— Это… счастье.

Фраза не была красивой. Она была точной. Тайга под ними не требовала описаний, она требовала присутствия. Виктория почувствовала, как глаза увлажнились, и быстро моргнула. Ей не хотелось превращать это в сентиментальность. Она знала: такие виды легко подменяют смысл, если забыть, зачем сюда летишь. Они летели к людям, к селу, к истории, которая ещё не сказала своего главного слова.

Тугурец повернул голову к ней. Улыбки не было.

— Счастье хорошее, — произнёс он. — Потом за него спрашивают.

Это было сказано тихо, но ударило сильнее, чем тряска. Виктория почувствовала, как в груди возник холодный узел: тугурец говорил о цене. И говорил так, будто уже видел, как с людей эту цену берут.

Пилоты переговаривались короткими фразами. Обрывки долетали: «по курсу», «ветер», «высота». В одном слове Виктория уловила «туман». Она посмотрела вперёд и заметила: на горизонте висела более густая пелена, чем та, что осталась у площадки. Небо там было ниже, воздух — тяжелее на вид. Вертолёт шёл к ней уверенно, и это уверенное движение внезапно вызвало в Виктории протест: слишком быстро, слишком прямо, будто судьбу можно обогнать.

Виктор наклонился ближе к окну, стараясь поймать кадр озера, которое сверкнуло под солнцем. На экране его камеры вода вспыхнула светом и сразу погасла. Виктория заметила: рядом с озером тянулась узкая светлая полоска — линия, которую она не могла объяснить ни дорогой, ни просекой. Она появлялась и исчезала, будто её рисовали на земле только с высоты.

— Видел? — она толкнула Виктора локтем, показывая взглядом вниз.

Он посмотрел, прищурился.

— Там ничего нет, — сказал он. И в голосе прозвучало то самое рациональное сопротивление, которое всегда спасало его от паники.

Тугурец тоже глянул в окно, и Виктория увидела: его пальцы чуть сильнее сжали лямку сумки.

— Есть там, — произнёс он. — Только не для всех.

Слова прозвучали так, будто он случайно сказал лишнее и сразу же закрылся. Он отвернулся, перевёл взгляд на мешки, на стропы, на дверь — вернулся в свою роль. Виктория почувствовала, что внутри неё поднялась новая волна: любопытство, которое уже не про пейзаж. Про то, что в этой дороге есть слой, который показывают по выбору.

Вертолёт вошёл в зону более густого воздуха. Шум изменился — стал глубже, вязче. Лопасти начали резать туман, и в окне тайга на секунду потускнела, потеряла блеск, ушла в серое. В этот момент Виктория ощутила, что их полёт пересекает границу — не географическую. Граница была в том, как туман умеет стирать ориентиры.

Пилот бросил через плечо:

— В туман зайдём. Сидим спокойно.

Виктория посмотрела на тугурца — и увидела, что он впервые за весь полёт закрыл глаза, будто слушал не двигатель, а что-то другое, что в тумане всегда приходит первым.

***

Пилот поднял ладонь, требуя тишины. Виктория уловила жест прежде слов: разговоры здесь обрывались с той же скоростью, что и проверка ремней. За окнами распластался туман; по стеклу тянулись влажные дорожки, а даль пропала, оставив серое поле, где иногда вспыхивали тёмные пятна.

— По приборам работаем, — сказал пилот, не поворачивая головы. — Дышим спокойно. Ремни проверили?

Пальцы Виктории стиснули пряжку на груди, металл щёлкнул, ткань потянулась. Вертолёт шёл тяжело: то прижимало к сиденью, то отпускало на короткий миг, и живот реагировал на каждый перепад. У тумана был вкус — сырой, холодный, он забирался в нос через вентиляцию, смешивался с керосином и старой краской.

Слева от Виктора сидел еще пассажир — мужчина лет сорока, в тёмной куртке, с ладонями, которые выдавали работу на воде и на берегу. До этого он молчал, слушал винты и команды, а теперь наклонился к Виктору, подбирая слова так, чтобы их поняли в гуле.

— Камеру береги, — произнёс он, глядя на дрожащий объектив. — Тут трясёт так, что память смазывает.

Виктор коротко усмехнулся и поправил ремешок на запястье. Виктория заметила: пассажир говорил не о технике. Слова были проверкой — насколько человек умеет удерживать важное в тряске.

— Вы местный? — спросил Виктор.

— По заливам хожу, — ответил тот, и пауза вышла длиннее, чем нужно для простой справки. — Ульбан знаю. Тугур знаю. Про людей знаю меньше, чем про воду.

Он сказал это спокойно, без угрозы, но Виктория почувствовала: разговор ведут так, чтобы собеседник сам выдал лишнее. Виктор помолчал, глянул в окно на мутную серость.

— Нам до Тугура, — произнёс он. — Дальше… увидим.

Пассажир кивнул, будто услышал верный тон.

— Увидите, — согласился он. — Только план у воды свой. Сегодня она тихая, завтра поднимается и забирает следы. В бухтах прилив ходит высокий. Тросы рвёт, лодки уводит. Кто любит опаздывать — потом рассказывает истории.

Слова легли на Викторию тяжестью, и от этой тяжести стало внимательнее. Она потянулась к окну, прижала лоб к холодному стеклу. Туман поредел, и под ним на миг открылась земля: чёрные зеркала озёр, узкие ленты рек, склоны сопок с мхом, который сверху выглядел пятнами тёмной зелени. Солнечный луч пробил серую пелену и лег прямо на одно озеро, высветив его край. Вода сверкнула коротко, затем снова потускнела.

В этот просвет Виктория увидела то, что уже мелькало раньше: тонкую светлую линию на поверхности — не дорогу и не просеку. Линия шла дугой, затем исчезла в тени. Виктория моргнула, потом снова посмотрела вниз. Линия уже сменила место, будто её переносили вместе с лучом.

Пожилой тугурец, сидевший ближе к грузу, открыл глаза и тоже глянул в окно. Лицо у него оставалось спокойным, но пальцы на лямке сумки напряглись. Он повернул голову к Виктории, сказал так тихо, что звук почти потерялся в гуле:

— Свет любит водить. Смотри, куда он ведёт, а не что показывает.

Фраза сработала как крючок: Виктория невольно поискала глазами продолжение — не линию, а направление. Луч уводил в сторону, туда, где под туманом угадывались долины. Там не было ни троп, ни следов жилья. Сверху всё казалось одним большим зелёным массивом, который сам решает, кого показать, а кого скрыть.

Виктория достала телефон, чтобы проверить время. Экран загорелся, цифры мигнули, сеть пропала и снова появилась. Палец замер над кнопкой блокировки. Она убрала телефон в карман, не желая превращать это в повод для слов. В таких местах любые объяснения звучали бы слабо.

— Сроки поджимают? — спросил третий пассажир у Виктора, не поднимая голоса.

Виктор замялся на долю секунды, и этой доли Виктории хватило, чтобы увидеть: вопрос попал в цель.

— Работы хватает, — ответил Виктор. — Потому и летим.

Пассажир кивнул снова — ровно настолько, чтобы поддержать разговор и оставить у себя право на следующий ход.

— Тогда слушай, — произнёс он. — Когда погода закрывает небо, остаётся вода. В Тугуре народ упрямый. Если вертолёт встанет, там найдут другой ход. Плашкоуты заходят на погрузку, море кормит, море возит. Только по морю тоже спрос есть.

Эта фраза прозвучала между делом, почти буднично, и именно поэтому стала опасной. Она оставляла вариант, о котором пока никто вслух не говорил. Виктория ощутила, как внутри неё появляется тихая точка опоры: выход существует, даже если сценарий снова попробует закольцевать их ожиданием.

Капитан поднял плечо, будто слушал не пассажиров, а воздух.

— Туман гуще, — сказал он в гарнитуру. — Снижаемся на Ульбан. Минуты две.

Вертолёт качнуло, и сразу пришёл глухой удар — тяжёлый, короткий, как удар кулака в металлическую дверь. В кабине смолкли голоса. Где-то в хвосте скрипнуло крепление, стропа на мешках натянулась, и тугурец резко подался вперёд, проверяя груз одним взглядом.

Капитан повторил громче:

— Спокойно. Ветер. Работаем.

Серость за окном распалась на слои. Сначала показалась вода — тёмная, почти чёрная. Потом — каменистый берег с редкими пятнами кустарника. Вертолёт шёл ниже, и в воздухе вдруг появился новый запах — солёный, с дымом, с рыбой. Виктория почувствовала, как кожа на руках покрывается мелкой дрожью: впереди был берег, где их уже ждали люди, и у этой встречи было слишком мало времени, чтобы понять, кто тут задаёт правила.

Над камнями мелькнул тонкий столб дыма, и Виктория увидела движение у воды — несколько фигур в болотниках, которые смотрели вверх, не махали и не звали, будто сверяли вертолёт по какому-то своему счёту.

***

Шасси ударило о грунт, и вибрация прошла по полу волной. Винты ещё крутили воздух, поднимая песок и сухую траву. Капитан вывернул рычаги, шум стал ниже, но всё равно давил на грудь. Дверь распахнулась, в кабину ворвался резкий запах — дым, рыба, мокрая земля, солёная сырость.

— Быстро! — крикнул капитан. — Никто под винты не лезет!

Виктория шагнула наружу, прищурилась. Берег оказался близко: камни, редкие коряги, полосы водорослей. У воды уже собрались мужчины в болотниках и куртках, лица обветренные, руки в перчатках. Костёр тлел прямо в низине, рядом лежали ящики, свёртки сетей, мотки верёвок. От рыбы шёл тяжёлый тёплый пар, и на мгновение показалось, что здесь всегда так пахнет — едой, дымом и работой.

Рыбаки подошли ближе, прикрываясь ладонями от потока воздуха. Один из них, высокий, с шапкой, надвинутой на глаза, бросил короткое слово капитану. Тот махнул рукой в сторону моря и ответил так, что услышали все, даже те, кто стоял дальше:

— Ловите момент — скоро прилив оттащит!

Фраза ударила сильнее ветра. Мужчины тут же оживились: двое подхватили ящики, третий подтащил свёрток сетей. Кто-то ругнулся коротко, без злости, больше для темпа. Они двигались так, как движутся там, где каждая минута имеет цену.

Виктория оглянулась на Виктора. Он уже помогал перетаскивать мешки вглубь кабины, освобождая место. Делал это молча, без лишних жестов; только плечи работали ровно, и взгляд был сосредоточен. Третий пассажир тоже включился: поднял один ящик, перенёс, поставил, затем показал рукой, куда ещё можно убрать груз, чтобы люди сели.

Вертолёт быстро становился тесным. Рыбаки поднимались внутрь, цеплялись за поручни, кто-то перешагивал через мешки. Один мужчина задержался у двери, посмотрел на Виктора внимательно, с прищуром.

— Городской? — спросил он, и вопрос прозвучал не из любопытства.

Виктор поднял голову.

— Временно, — ответил он. — Сейчас здесь.

Мужчина усмехнулся, но усмешка вышла сухой.

— Здесь все временно, — сказал он и прошёл внутрь, оставив Виктории ощущение, что это была не шутка.

С края площадки к Виктору подошёл другой рыбак — ниже ростом, с тёмными глазами, в которых было больше тишины, чем у остальных. Он протянул руку. Виктор пожал. Рука оказалась горячей, мозолистой, сильной.

— Удача есть, — сказал рыбак. — Рыба сегодня идёт.

Он сказал это так, будто речь шла не о рыбе. Виктория поймала взгляд этого человека и заметила: он смотрит на них двоих, считывает, как держатся рядом, где у каждого слабина.

— Вы в Тугур? — спросил рыбак у Виктора, и в голосе прозвучала осторожная проверка.

— В Тугур, — подтвердил Виктор.

— К кому? — вопрос пришёл сразу, без паузы.

Виктор чуть задержал ответ.

— К людям, — произнёс он. — К тем, кто ждёт.

Рыбак кивнул, не выражая эмоций, и поднял ладонь, показывая два коротких движения — сначала вниз, потом в сторону, потом снова вниз. Жест был точный, рабочий.

— Отливом выходим, — сказал он. — На пределе успели зайти. Чуть позже — лодки бы унесло, и мы бы ночевали на воде. Тут берег учит быстро.

Он полез в карман куртки, достал маленький плоский кусочек — чешуйку, перламутровую, сухую. Протянул Виктории.

— Возьми, — произнёс он. — Сухой держи. В дороге пригодится.

Виктория приняла чешуйку, сжала в ладони. Предмет был лёгкий, но от него шло странное ощущение тепла, будто его только что держали у огня. Она подняла глаза, хотела спросить, что именно за этим стоит, но рыбак уже повернулся к воде, будто разговор завершён.

Пожилой тугурец в это время стоял рядом с костром и говорил с двумя мужчинами короткими фразами. Слова тонули в шуме винтов, но по жестам было видно: они знают друг друга давно. Тугурец улыбнулся одним углом губ, затем посмотрел на Викторию и кивнул так, будто подтверждал что-то своё. Потом он отвёл взгляд к береговой линии.

Виктория тоже посмотрела туда. Вода подходила медленно, почти незаметно, но подходила. Тёмная полоса мокрых камней расширялась, и на одном камне, у самой кромки, вспыхнул свет — луч пробился сквозь низкую облачность и на секунду высветил тонкую дугу на поверхности, похожую на ту линию, что она видела сверху. Луч ушёл, дуга исчезла, осталась только сырость.

Капитан махнул рукой и крикнул, перекрывая шум:

— Все внутрь! Дверь закрываем!

Вертолёт снова наполнился движением: кто-то протискивался к месту, кто-то подтягивал ящик под сиденье, кто-то ругался уже громче, потому что тесно. Виктория поднялась по ступеньке, пригнулась, осторожно ступила на рифлёный пол. Теперь людей стало много; плечи касались плеч, куртки цеплялись за ремни, воздух внутри стал горячее.

Виктор оказался рядом и прикрыл ладонью её локоть, направляя вглубь, чтобы она не задела стропу. Он ничего не сказал, но это движение изменило её состояние: страх ушёл на второй план, уступив место собранности. Она стиснула чешуйку в кармане и почувствовала, как пальцы перестают дрожать.

Капитан хлопнул дверью, коротко сказал в гарнитуру фразу, которую Виктория не расслышала. Винты взяли обороты. Воздух снаружи снова стал жёстким. Вертолёт дрогнул, грунт отступил, берег поплыл вниз.

Через окно Виктория успела увидеть, как тот тихий рыбак поднял руку, ладонь развернул к вертолёту. На коже у основания большого пальца темнела узкая полоса — то ли след от верёвки, то ли метка от рыбы. Он стоял у самой кромки воды и не махал. Он просто смотрел.

Когда вертолёт набрал высоту, в голове Виктории возник голос, который тихо повторил фразу тугурца: «Смотри, куда ведёт свет», — и чешуйка в кармане стала ощутимо тёплой, словно её снова поднесли к огню.

Глава 4. Прибытие в Тугур

Вертолёт качнуло так, что ремень на груди впился в ключицу, а карандаш, которым Виктория только что подчеркивала строчку в блокноте, соскользнул на пол и исчез под сиденьями. В кабине стало теснее от чужих локтей, от запаха мокрой рыбы и топлива. Кто-то впереди коротко сказал пилоту слово, которое прозвучало командой, и следом по корпусу прошла новая дрожь — уже другая, тяжёлая, ближе к земле.

Виктория наклонилась, нащупывая карандаш, и поймала взгляд Виктора. Он улыбался, будто улыбка могла удержать в воздухе — уголками губ, без слов, и в этой маленькой договорённости стало легче. За окном тянулся лес, без разрывов, без дороги, без просвета. Потом, на очередном снижении, тайга сдвинулась в сторону, и между сопками мелькнула тонкая серебряная полоса.

Полоса не держалась в поле зрения — появлялась, исчезала, снова появлялась, будто проверяла, кто смотрит. Виктория выпрямилась, прижала лоб к прохладному стеклу. Внизу выступили тёмные складки холмов, между ними блеснула вода. Не река — шире, с иным светом. Тугурский залив. Воздух в кабине сразу изменился: люди заговорили короче, сдавленнее, и перестали шутить.

Пожилой тугурец, сидевший через проход, повернул к Виктории голову. Лицо у него было сухое, загорелое, с мелкими прожилками ветра на коже. Он до этого молчал, отвечал на вопросы отрывками, и Виктория уже решила, что разговоров от него не будет. Теперь он посмотрел внимательно, будто сверяя.

— Первый раз? — спросил он.

Вопрос звучал простым, но в нём скользнула проверка. Виктория поняла это по тому, как мужчина задержал взгляд на её блокноте, на ремешке фотоаппарата, на кольце на пальце Виктора.

— Второй, — ответил Виктор раньше неё. — В прошлый раз погода закрыла дорогу.

Тугурец кивнул, без сочувствия и без удивления. В этом кивке слышалась привычка жить рядом с тем, что решает за людей.

— Сейчас открыто, — сказал он. — Долго такое не держится.

Слова повисли между ними, и Виктория ощутила, что они относятся не только к облакам. Её ладонь легла на страницу блокнота, будто страница могла улететь. В прошлую попытку всё закончилось ожиданием и возвратом, и тогда Виктория успела подумать, что у дороги есть характер. Сейчас характер дороги показывал другое лицо.

Вертолёт развернулся. Серебристая полоса стала шире, и вода вошла в обзор полностью: залив лежал между сопок, забирал на себя свет, резал его ровными дорожками бликов. По краю воды тянулись полосы темного берега, и где-то вдалеке блеснуло ещё — крыши? или солнце на стекле? Виктория моргнула, и в следующую секунду увидела их ясно: разного цвета крыши, разбросанные по возвышенности. Посёлок.

У Виктории перехватило горло от такой простоты: цель выглядела так, будто всегда стояла здесь, и только люди всё время не успевали к ней вовремя. Над домами висели тонкие дымки от труб. Дымки не шли столбом, их резал ветер. С высоты было видно, что дома стоят не плотно, между ними оставлены проходы, проулки, огороды. Дорога до села от площадки была короткой, но на вид — пустой, словно сама земля попросила паузу.

Вертолёт пошёл ниже. Корпус снова тряхнуло; в ушах заложило. Винты гудели так, что голос пилота в наушниках распадался на куски. Виктория увидела площадку — прибрежную лужайку, чуть вытянутую, с травой, примятой недавними посадками. Чуть дальше сверкнула вода, и сверху уже чувствовалось, что там другой воздух. Виктория поймала себя на том, что ждёт запах — заранее, до выхода.

Посадка получилась жёстче, чем хотелось. Колёса коснулись земли, и корпус сел на амортизаторы, тяжело, уверенно. Вибрация не исчезла сразу, она уходила ступенями, пока винты не сбросили обороты. Рюкзаки на полу дрогнули, кто-то выругался тихо, кто-то рассмеялся — от облегчения.

Когда дверь открыли, порыв ветра ударил в лицо, и запах соли пришёл мгновенно. Ветер был прохладный, с привкусом дальнего моря, и он отрезал всё лишнее: пыль дороги, тёплую затхлость кабины, усталость. Виктория шагнула на землю и почувствовала мягкую пружину травы под подошвой. От сопок тянуло хвойной смолой. Где-то над головами крикнули птицы — коротко, резко, без приветствия.

Виктор уже выгружал рюкзаки, жестами договариваясь с рыбаками. Пилоты махали кому-то в стороне. Виктория подняла взгляд — и увидела людей, которые шли от села быстро, почти бегом. Впереди выделялась женская фигура, и даже на расстоянии было ясно: она смотрит прямо сюда, к ним, и улыбается широко.

Виктория опустила ладонь на блокнот — в этот раз он остался при ней. Сердце билось чаще, чем после посадки. На языке вертелась одна мысль, из тех, что опасно произносить на новом месте. Мы успели. Мы попали.

И тут, на секунду, ветер принёс в ухо чужой шёпот — короткий, незнакомый, с интонацией, похожей на предупреждение. Виктория обернулась, пытаясь понять, кто сказал, но рядом говорили только пилоты и рыбаки. Шёпот пропал, оставив вопрос, который не хотелось записывать сразу.

***

Екатерина подбежала первой. На её лице было всё сразу: радость, привычка командовать и облегчение, которое она прятала под смехом. Она обняла Викторию так крепко, что плечи хрустнули, потом потянулась к Виктору, хлопнула его ладонью по руке и сказала громко, перекрывая затухающий гул винтов:

— Доехали! Всё-таки доехали!