Бесплатный фрагмент - Трудно остаться человеком

Глава 1. Крейсер «Кевлар»

«Неизвестно, кто придумал разместить Военно-космическую академию прямо на космическом крейсере. Однако все знают, что первой такой Академией стала «Аврора». Да-да, «Аврора», как в Петербурге. Этот славный ранее водный экспонат древней нашей истории когда-то дал сигнал к революции. Теперь же настоящая «Аврора» мирно ржавела посреди пыльного города, а «Новая Аврора» давно разобрана на металл — о ней остались только легенды в учебниках. Настоящие крейсеры вроде нашего «Кевлара» гуляют по вакууму на антиграве. Море осталось только в названиях улиц и старых песнях. Кому вообще нужны корабли, которые медленно ползали по жидкой среде, если можно просто выключить гравитацию и улететь? Моря-океаны конечно остались, но кто же будет пользоваться кораблями? Разве что старые упрямцы-миллиардеры, которые устраивают свои дурацкие парусные гонки?

Забыла представиться, я — Камасутра, это мой позывной. В миру — Мила Березина, курсант. Что ещё? Ах, да, вы, наверное, спросите, почему Камасутра?

Всё очень просто: позывные у всех пилотов, приписанных к какому-либо космическому объекту начинаются на ту же букву, что и название материнского крейсера. Наш крейсер называется «Кевлар», поэтому у нас пилоты всякие там Кобры, Коршуны, Коты и прочая дребедень. Есть, правда, один Клизматрон, но, похоже, парень сам не знает, почему он носит такое имя. Просто старшее начальство при распределении пошутило. Дело в том, что все курсанты пишут свои позывные названия на листах и сдают их. А приказ оказался с ошибкой — в итоге парню не повезло и он теперь Клизматрон. Как видите, у нас тут весело!

Сейчас я нахожусь под арестом в карцере. Интересно, за что я сюда попала? Вот вы думаете, карцер — это такой холодный и маленький отсек, как на больших военных кораблях? Вовсе нет. Так вот я попала сюда за маленькую шалость: решила немного разыграть Андрюху Славникова из шестого звена, ну и полезла к нему в кровать после отбоя. Свой ЖД я сняла, а он — нет. Ну и, естественно, это было замечено на центральном пульте дежурного. Ну, естественно, непорядок, если у парня пульс участился раз в пять, чем положено, да ещё в отсеке отдыха. В принципе на корабле можно, конечно, немного пошалить скрыто, даже не снимая ЖД: для этого нужно просто пойти в зал для занятий спортом, но так неинтересно. И почему все мальчишки, когда залезаешь к ним под одеяло, вечно боятся этого как не знаю чего? Главное — вижу, что пожирают глазами, а потом в кусты. Стесняются, что ли?»

Неожиданно для Милы Березиной, дверь открылась, впрочем, неожиданно как всегда: в карцере всегда стоит мёртвая тишина. Вошли двое инструкторов сержантов.

— Березина, на выход, — скомандовал один.

Другой бросил одежду — дисциплинарный комбинезон. Неудобство карцера заключалось в том, что пребывающий в нём лишался всякой одежды, а то были разные случаи, суицидальные. Мила быстро натянула его на голое тело и вышла в коридор босиком. Впрочем, пол везде был с подогревом и хождение босиком Миле даже нравилось, ну и, конечно, пребывание в Академии не шло ни в какое сравнение с детдомом: даже наказания здесь были мягче. Как будто и нет где-то войны, жестокой и беспощадной.

— Куда меня?

— Скоро узнаешь. Вперёд, двигай живо!

— Что за манеры, сержант? Как вы позволяете себе разговаривать с будущим офицером космических сил Его Величества?

— Чего? Сейчас отправишься обратно! — возмутился сержант её выходке.

— Ладно, Герберт, не заводись. Она уже и так всех достала, — примирительно сказал другой инструктор. — Мила, мы тебя к Папе ведём.

Папой здесь все за глаза называли капитана «Кевлара» и начальника Академии полковника Альберта Стоуна.

— Понятно. Но лучше бы накормили сначала: уже часов 40 ничего не ела. Нестрашно, конечно: сбросила пару кило, берегу фигуру, а то в свой «Хантер» не втиснусь.

Сержанты остановились перед дверью капитанской каюты.

— Курсант-нарушитель номер два доставлен, — доложил один из сержантов.

Дверь автоматически открылась.

— Входите!

Папа сидел в своём вечном помятом мундире, глядя в иллюминатор так, будто там по очереди умирали все его надежды. Рядом на стене висел голографический флаг Империи, чуть помятый, как и сам капитан.

— Березина, — начал он вяло, — ты у меня уже вот уже где! — сказал капитан «Кевлара», проведя рукой по горлу. Ну, такого поворота я не ожидала даже от Папы.

— Так не было ж ничего! Так, игрались.

— Да что с тобой говорить, — устало махнул рукой начальник Академии и, повернувшись к сержантам, дал команду, что те могут быть свободны. — Ну, то, что ты пилотом никогда не станешь, это понятно. Но как ты вообще попала в ряды вооруженных сил, да ещё и в элиту космических войск? Я не понимаю.

— Как-как! По распределению из детдома как подающая надежды. А мне здесь нравится, коллектив здесь хороший.

— Ты понимаешь, что тебя в первом же бою в пыль? Ты же девчонка ещё сопливая, тебе в куклы играть нужно! Они там совсем с ума на Земле посходили!

— Господин полковник, начальник военно-космической Академии, разрешите считать, что этот разговор я не слышала, в заговоре против императора участвовать не собираюсь и всё такое.

Тон, конечно, был на грани. Папа поморщился, достал из сейфа бутылку и налил себе ровно три глотка в стакан. Выпил залпом.

— Последняя наша колония на Сириусе пала, скоро они буду на орбите Марса. И тогда…

«Эх, эти офицеры высшего звена, — подумала Березина, — ничего им не нужно — только дай пожаловаться. Патриоты хреновы».

— Не горюйте, господин полковник, а мы на что? Отобьемся, да и заваруха эта уже не один год длится. Политиканы что-нибудь придумают. Можно конфетку?

«Вот что-что, а сладкое я люблю ещё с детдома».

— Да жуй, что уж. Садись, вообще-то, что стоишь. Вольно.

Я плюхнулась на стул. Папа откинулся в кресле, глядя на меня так, будто взвешивал: расстрелять сейчас или попозже.

«Вот это Папа отмочил так отмочил: полный развал дисциплины и полная потеря контроля. Жаль Папу: хороший мужик, отправят в запас как пить дать: за такие речи, распитие напитков, внешний вид, за…»

Березина посмотрела на себя, босую, в дисциплинарном комбинезоне, растрёпанную. Эх, куда же катится вся прежняя размеренная жизнь?

— Мила, сейчас мы пополнение получили из другой Академии, прямо с Земли. В общем, те ещё, не обстрелянные совсем. В их составе есть ещё одна женщина, вернее — девчонка-соплячка, как и ты. Одной тебя нам, видимо, не хватало — так бог послал ещё одно наказание. Короче, примешь под свою опеку.

— Что я, нянька, что ли? Я боевой офицер.

— Молоко с губ сотри сначала, офицер! Да ты знаешь, что такое офицер? А, что с тебя взять! Это приказ, он не обсуждается. — Капитан «Кевлара» снова уставился в иллюминатор.

— Папа, а что, действительно так плохо?

— Плохо, дочка, плохо. Если в ближайшее время что-то не переменится, Земля падёт. Да и хрен с ней!

«Вот это я понимаю патриотизм, вот за это я Папу и уважаю».

— Ну, что уставилась как болт на гайку? Топай в расположение звена и в порядок себя приведи. Распустились, понимаешь, совсем страх потеряли, Клизматроны хреновы!

Березина вытянулась по стойке смирно и чётко, по-военному развернувшись, вышла из командного отсека, загрохотав босыми пятками по металлическому покрытию пола.

В её родном отсеке её уже ждали ребята, надо сказать, классные парни. За любого Мила готова была в огонь и воду. На столе после возвращения из карцера всегда стоял пусть и скудный, но паёк. Но сегодня ребята просто себя превзошли: Мила увидела настоящую яичницу и флягу Короля.

— Что за пир во время чумы, коротышки?

— Да пополнение прибыло — небольшой кавардак и переполох, — сказал Андрей Самойленко. — Кстати, у нас новенькая.

— Хм, привет, я — Камасутра, можно просто Мила.

— Ника Раевская, курсант Новоимперской Академии

— Да ладно рапортовать! Ты что, не видишь? Я без формы. И вообще, я здесь полы мою.

— Что?

— Ну, убираюсь. Обслуживающий персонал, одним словом.

Ребята так и прыснули, а Толик Жерновский чуть яичницу не свалил.

— Эй, Жирный, осторожно. Есть хочу, блин, сорок часов ничего не ела, кроме конфет.

Ника, видя, что её разыгрывают, покраснела и села на кровать.

— Да ладно, будь проще, моя боевая подруга. Тебя ко мне прикрепили. Где вас только таких набирают? Нам ещё соплячек не хватало! Тебя же в первом бою в пыль.

Ребята опять прыснули.

— Ну что вы смеётесь, Клизматроны хреновы? У тебя, кстати, какой позывной был? Да, впрочем, неважно. И так понятно: на Земле все Задницы — будешь Коррозией.

Завыла сирена на построение.

— Вот так всегда, — сказала Мила, запихивая в рот остатки обеда и одновременно натягивая учебный комбинезон. — Не дадут поесть по-человечески.

Построение проходило на второй палубе. Вообще-то, устройство корабля напоминает слоёный пирог. Наверху в виде вишенки красуется капитанская рубка. Это мозговой центр корабля. Отсюда ведётся управление всеми приборами, за исключением артиллерийских орудий и всяких мелочей: для этого есть вспомогательные центры.

Ниже капитанской рубки располагается первый слой пирога — центральная палуба. На ней расположены всевозможные каюты: каюта капитана и старших офицеров, конференц-зал, учебные классы академии, столовые и кают-компании. Здесь их три: для преподавателей или старшего офицерского состава, для младшего офицерского состава и нас — курсантов. Ниже, на второй палубе, расположены всякие спортивные площадки, бассейны, оранжереи, медотсек, научные лаборатории и различные инженерные службы — это техническая палуба. Здесь также располагается центр по управлению сердцем корабля — фотонным двигателем. Ещё ниже, на самом нижнем слое пирога, расположены ангары для шлюпок и истребителей, ремонтные доки для шаттлов, грузовые отсеки и арсенал. Отсюда ведётся огонь по противнику. Здесь специально понижена гравитация, так как роботы постоянно перетягивают различные железки туда-сюда. Ну и свиданья здесь проходят гораздо интереснее в силу всех этих особенностей, хотя обычная практика их использования — это наши дуэли

Сейчас нас собрали на второй палубе, в так называемом голубом зале, где на фоне голубых стен большие иллюминаторы демонстрировали неплохие картинки звёздного неба. Вообще-то, конечно, никакие это не иллюминаторы. Иллюминаторов вообще на кораблях не существует, просто дань технической моды требует заделать плазмопанели под иллюминаторы. Мне лично это нравится. На небольшом возвышении под голографическим флагом Империи выстроилась шеренга комсостава во главе с начальником Академии и старшими офицерами.

— Курсанты военной Академии «Кевлар», — начал свою речь начальник Академии. — Сегодня обер-генерал герцог Ван Вильсон прибыл с инспекционным визитом в нашу Академию и сделает важный доклад. — Вперёд вышел важный вислоусый Обер. Его маленькие бегающие глазки и толстые щёки делали его похожим на хомяка.

— Курсанты, все вы будущие офицеры вооружённых сил Его Величества, — начал герцог Ван Вильсон. — Не мне вам говорить о важности вашей профессии, особенно сейчас, когда наша родная планета Земля нуждается в защите. Враги со всех сторон окружили колыбель всего человечества. Очаг культуры, который веками накапливал свои ценности, сейчас в опасности. Чего хотят наши враги? Возврата к временам варварства и деградации, технического коллапса.

Я слушала одной частью мозга, второй — рассматривала новых курсантов, третьей — прикидывала, как выкрасть ещё одну сковородку для ночного перекуса. Пафос у начальства всегда одинаковый: враги коварны, мы храбры, история творится прямо сейчас; честь, долг, трибуны, аплодисменты. Лучше бы раз в год говорили правду: «Нам нужны новые тела в кабины истребителей, потому что старые заканчиваются».

— Именно в такие минуты творится история. И сегодня именно вам, сынам Земли, выпала на долю высокая миссия защиты нашего дома от этих э… варваров. Мы рады сообщить вам, что скоро вы сможете принять участие в реальных боевых действиях.

По залу прошёл лёгкий вздох: это было действительно радостное событие, и все мы ощущали себя героями.

— С целью укрепления состава наших космических Армад, — продолжил Хомяк, — мы сегодня передаём вам пополнение с Земли. Это лучшие курсанты, отобранные из элитных Академий. Ваша задача — протянуть руку вашим товарищам, помочь их подготовке к решающей схватке за судьбу всей нашей цивилизации.

— Академия, равняйсь, смирно! Равнение на знамя! — раздался голос дежурного офицера.

Березина подумала, что эта процедура, наверное, совсем не изменилась за многие века, только знамя теперь было голографическим и висело в центре зала над головами комсостава. «Славных народов надёжный оплот, мощь императора к звёздам нас поведёт», — зазвучал гимн Земли.

Я вяло шевелила губами. Мой дом — это не Земля. Мой дом — «Кевлар». Металл, коридоры, запах смазки и озона — и эти идиоты вокруг, которых я люблю больше, чем готова признать.

Когда гимн закончился, нас отпустили по каютам. Новенькие стаями потянулись за старослужащими. В воздухе висели напряжение, кофе и предчувствие.

Война кажется окончательно добралась и до нас.

Глава 2. Первый шухер

Новенькие, по идее, должны были тихо расползтись по койкам, заныть в подушку и подумать о высоком долге. Эти же были странные. Они шагали по коридорам стаями, громко обсуждая, где у них на Земле был лучший кофе и почему «Кевлар» пахнет гарью.

Мы со своей стаей шли впереди как опытные тараканы. Ника, прижатая ко мне, крутила головой, ловя каждую деталь.

— Оранжерея у нас там, — махнула я куда-то вбок. — Лучшее место на корабле, если хочешь поплакать в тишине или кого-нибудь соблазнить.

— А почему там? — искренне удивилась она.

— Потому что хлорофилл, влажность и пониженный свет творят с мозгами чудеса, — пояснила я. — И камеры наблюдения там периодически «ломаются».

Ребята хмыкнули. Я почувствовала себя хорошим гидом по аду.

В кают-отделении было непривычно людно. Наши койки: четыре сверху, четыре снизу вдоль переборок — уже знали, кто где храпит и кто ворует одеяла. Теперь между ними толпились новенькие с одинаковыми чемоданчиками и одинаковыми лицами — смесь гордости, страха и надежды, что их здесь любят.

— Вот это наш сарай, — объявила я, входя первой. — Добро пожаловать в элитный курорт закрытого типа.

Ника послушно потянулась следом. И тут произошло неизбежное.

— Раевская! — рявкнул голос, от которого в Академии принято напрягаться. — Ты куда попёрлась?

У переборки, опершись на шкафчик, стоял Жерновский. Телом он был наполовину шкаф, наполовину холодильник, а сознанием — на уровне подогретого супа, но свое место в иерархии чувствовал отлично.

— Я… мне сказали, что моё место здесь. — Ника порылась в браслете, явно собираясь показать приказ.

— Твоё место там, где скажут старшие, — лениво сообщил Жерновский. — А это моя тумбочка.

Он хлопнул по металлической дверце так, что та звякнула.

Я рухнула на свою нижнюю койку, закинула руки за голову и с интересом уставилась на сцену. Ребята рассаживались вокруг, изображая из себя мебель. Мне даже не надо было давать знак: все понимали, что сейчас будет спектакль.

— В смысле — ваша? — осторожно уточнила Ника. — В списках распределения я стою в этой секции.

— Списки — они вон где, — Жерновский ткнул большим пальцем за спину, — на плазме. А здесь — традиции. Понимаешь слово «традиции», земная?

Я видела, как у Ники на секунду дёрнулся подбородок. Это хороший знак: значит, не совсем медуза.

— Традиции — это когда устав читают, а не подтираются им, — отчеканила она. — Я не против помочь с дежурствами, но вещи у меня будут там, где положено.

Тишина в отсеке сделалась плотной, как кисель. Кто-то тихо присвистнул.

Жерновский отлип от тумбочки и сделал два шага вперёд. Не быстрых, но очень тяжёлых. Пол под ним глухо звякал.

— Ты, кажется, не поняла, — сказал он уже без ленивой интонации. — У нас тут не Новоимперская Академия. Здесь сначала спрашивают: «Разрешите войти, старшие?», — а потом уже рассуждают, где у кого будет тумбочка.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Новенькие вокруг слегка съёжились.

— Вообще-то, — вставила я, не меняя позы, — у нас сначала спрашивают: «Где тут туалет?» — но можешь продолжать: красиво идёт.

Жерновский бросил на меня взгляд, в котором плавно смешались раздражение и уважение. Мы с ним уже не раз мерялись характерами, и пока оба оставались живы.

— Камасутра, не лезь, — сказал он. — Вопрос, так сказать, воспитательный.

— Так я и не лезу, — честно ответила я. — Лежу. Воспитывай.

Он повернулся обратно к Нике:

— Значит так, курсант Раевская. Сегодня дежурная по каюте ты. Убираешься, активируешь систему уборки, протираешь всё, что блестит. Свои шмотки — вон туда, в свободный угол у двери. Место получишь, когда докажешь, что не зря воздух переводишь. Понятно?

Ника побледнела. Я физически чувствовала, как внутри у неё всё кипит. Она сжала кулаки, но всё ещё пыталась играть по правилам.

— В Уставе нет понятия «доказать старшим», — глухо сказала она. — Есть понятие «старший по званию». Вы — не старший по званию. Вы — такой же курсант.

— Ошибочка, — протянул Жерновский. — Я — курсант старшего курса. Это примерно как старший бог среди мелких ангелов. Так что да, для тебя я бог.

— Для меня вы — Жерновский, — ответила Ника. — И этого более чем достаточно.

Я закатила глаза. Девочка была отчаянно права, но ужасно не вовремя.

Жерновский шагнул ещё ближе, нависая над ней. Разница в габаритах была впечатляющая.

— Слушай сюда, — прошипел он. — Я человек не злой, но, когда какая-то сопля с Земли начинает меня учить уму-разуму, я завожусь. Я ещё раз повторяю, курсант Раевская: немедленно активируйте систему уборки.

Он ткнул пальцем в панель над дверью.

Я сосчитала до трёх. Ника молчала. Жерновский сделал вид, что сейчас сам нажмёт кнопку. В этот момент спектакль официально вышел из стадии репетиции.

— Ты чего к ней пристал, Жирный? — лениво осведомилась я.

Голоса вокруг чуть сдвинулись: все знали этот тон.

— Отстань от неё, если у тебя нет других идей, как заинтересовать девушку, кроме как показать ей свой пылесос.

Кто-то тихо хрюкнул.

— А если хочется размяться, — продолжила я, — давай спустимся на третью палубу, только любовь наша будет жестокой и кровавой.

Жерновский повернулся ко мне.

— Нашла дурака, — буркнул он. — С тобой махаться — себе дороже: ты по яйцам шарашишь.

— Так нечего выставлять своё мужское достоинство на уровне моей ноги, — ответила я. — Убери экспонат — целее будет.

Отсек окончательно перестал дышать. Даже вентиляция как будто притихла.

— Вообще-то я поспать собирался, — вдруг сменил тон Жерновский. — Завтра учения. Пусть будет по-твоему, Камасутра. Раевская, дежурство всё равно твоё, но вещи можешь оставить на выделенном месте. Временно.

Он посмотрел на меня, словно ожидая, что я буду добивать.

Я пожала плечами:

— Смотри, какой ты у нас прогрессивный. Прямо шаг навстречу Земле сделал. Сейчас ещё гимн споём.

Ребята разрядились смехом. Напряжение в отсеке сползло как конденсат по трубе. Жерновский фыркнул, взобрался на свою верхнюю койку и отвернулся к стене.

Ника осталась стоять посреди секции, сжимая ремешок сумки так, что побелели пальцы.

Я поднялась, подошла к панели и ткнула активацию уборки. Пол, стены и койки мягко дрогнули, тонкий слой пыли и мусора втянулся в миниатюрные щели.

— Всё, бог насытился, — сказала я. — Добро пожаловать в наш бардак. Ты сегодня дежурная, но это не приговор. У нас тут демократия — каждый по очереди раб.

Ника слабо улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она. — Я… не хотела создавать проблемы.

— Не переживай, проблемы уже были, когда нас сюда завезли, — махнула я рукой. — Ты просто стала частью коллектива. У нас без первого шухера адаптация не засчитывается.

Я взяла её сумку и поставила на свободную нижнюю койку у противоположной стенки.

— Это место временно твоё, — сказала я, — пока кто-нибудь его у тебя не отберёт или пока ты не отберёшь что-нибудь у кого-нибудь. Так всё и работает.

Где-то в глубине корабля завыла вентиляция, тихо, почти незаметно. «Кевлар» дышал. И мне показалось, что ему даже понравилась эта сцена.

Первый шухер состоялся.

Настоящая проблема ещё только подбиралась к нам по коридорам, но её запах уже витал в воздухе: смесь пота, амбиций и желания доказать, что ты лучше тех, кто пришёл после. Эта проблема называлась «дедовщина».

Глава 3. Дедовщина и дуэли

Раньше, когда армии жили на планетах и воевали за каждую дурацкую границу, у них была своя религия. Называлась она «дедовщина». Старики гнобили молодняк, молодняк мечтал стать стариками и гнобить следующую партию, и так до бесконечности. Правительства делали вид, что ничего не знают, зато сами солдаты отлично знали, кто у них настоящий бог и чьи тапки нельзя трогать.

В наше время профессиональных армий и роботов это вроде как отменили. Дедовщина осталась в байках и страшилках: «Вот в наше-то время вас бы…». На «Кевларе» всё было устроено умно: четыре года отучились, разлетелись по кораблям, кто-то остался офицером, корабль взял новую партию курсантов. Старики физически не успевали стать вечными мучителями: их просто списывали на другие суда.

По идее, всё.

По факту, как всегда, всё испортила Земля.

Мы уже считали себя космическими волками: четыре года на списанном боевом крейсере, который гордо зовётся Академией; условно-боевые вылеты с почти настоящей боезагрузкой; карцер, выговоры, пара учебных трупов. Двое наших так и остались в статистике: учебная разгерметизация, забытая проверка смеси в скафандрах — и до ангара они не дотянули. Машины потом аккуратно загнали в боксы, а нас после этого перед вылетом проверяли во все технические и анатомические дырки. Про карцер вы уже слышали.

Отношения мы выяснили заранее: кто хотел подраться, уже подрался; кто хотел померяться достоинствами, померялся. Вопросы чести решались тихо и красиво, на третьей палубе.

Третья палуба — наш Колизей.

Где-то из тайных складов появлялись два офицерских кортика без лазерного блока. Дуэлянты расходились по разным концам ангара с пониженной гравитацией — и начиналось шоу. По правилам — до первой крови. На практике, при наших тренировках и притворной невесомости, добиться даже царапины тупым кортиком было отдельным искусством.

Рукопашка у нас — святое. Тренажёры не оставляют синяков, зато вшивают боль как положено, «для приближения к реальности». После пары лет таких занятий удар ногой в ухо воспринимается как дружеское похлопывание по плечу.

Космодесантники жили иначе. Там всё по старинке: сталь, кровь, шрамы, настоящие ножи на тренировках. Генералы уверены, что «максимально приближённый к бою опыт» незаменим. Я их, может быть, даже понимаю, но всё равно чешутся руки проверить, кто кого: мы, вылизанные тренажёрами курсанты, или они, шкафы с ножами. Это желание потом вылезет мне боком, но пока это была просто мечта.

А теперь — собственно, дедовщина.

Первый день после прибытия пополнения прошёл под лозунгом «обнимемся и найдём земляков». Новенькие громко обсуждали, где на Земле лучше кофе и почему на «Кевларе» так воняет металлом. Мы смотрели на них как на детей, которые не понимают, что их привезли не в лагерь, а в мясорубку.

Второй день прошёл под знаками «этот шкафчик уже занят» и «пусти меня первым под душ». Кто-то из наших принципиально задерживался в санузле на пять минут дольше, чем нужно, пока очередь новеньких нервно переминалась в коридоре. Кто-то из землян пытался спорить — как правило, неудачно.

На третий день случились первые нормальные мордобои и пара тайных дуэлей. Через неделю стало понятно: дедовщина не умерла — она просто адаптировалась. Молодняк потихоньку оказался на самых грязных работах: гальюны, кухня, плантации (оранжереи). Земные курсантишки вылизывали корабль до блеска, а мы вдруг почувствовали себя взрослыми и важными. Опасная штука, между прочим.

Начальство ворчало, но особо не вмешивалось: формально всё выглядело как «взаимопомощь в хозяйственных работах». В уставе нет строки — «запрещается старослужащим пользоваться молодыми как бесплатной рабочей силой». Есть только строка «запрещаются неуставные отношения». А кто их увидит?

Всё это шло на фоне привычной учебной круговерти: лекции, тренажёры, бессмысленные предметы вроде «личностного роста военнослужащих в группе» и «методики оценки радиационной обстановки». Параллельно нам в голову вливали химию и физику в виде: «жидкий графит при 4730 градусах и ста атмосферах» или «самая сильная кислота — такая-то там смесь». Как это помогает не врезаться в астероид на «Хантере», до сих пор не понимаю. Но мозг всё равно что-то отфильтровывает. Когда летишь мимо «Кевлара», внутренняя голосовая справка автоматически шепчет: «Авианосец, боевой космический корабль — высокоманёвренная космическая база», — иначе минус в ведомости.

Дуэлей стало больше. Официально — запрещены, неофициально — «таков обычай». ЖД-браслеты осложнили жизнь любителям чести: стоит пульсу подскочить или гормонам уйти в пляс, система уже орёт дежурному: «Смотри, твой курсант явно не спит». Дальше на схеме видно, что вы двигаетесь в сторону третьей палубы, и за вами выдвигают патруль. Поэтому дуэли стали скоростными: пять минут на всё про всё, пока автоматика соображает. Отсюда и бескровность: ты просто не успеваешь красиво раскроить противнику кожу, пока к двери ангара уже не бегут сержанты.

Я в дуэлях не участвовала. Не из-за трусости — просто не принадлежу к высокому дворянскому роду, а значит, официальная «офицерская честь» ко мне не прилагается. Свалки в коридорах — другое дело: там мы все равны.

На фоне всего этого у Ники начался личный ад.

Она первое время держалась молодцом: отвечала Жерновскому вежливо, но жёстко, выполняла дежурства без лишнего нытья. Ночью тихо пыталась не плакать — получалось так себе.

Однажды вечером, когда особо сложный день с дежурством на кухне и уборкой в каюте закончился, я застала её сидящей на своей койке с фотопланшетом в руках. Ребята уже разошлись кто куда: кто в спортзал, кто к плазме смотреть очередные сводки. В отсеке было тихо.

— Что такая кислая, Коррозия? — спросила я, плюхаясь рядом. — Ты сегодня даже Жирного не послала — просто промычала.

— Отстань, Мила, — пробормотала она. — Устала.

Я заглянула в планшет. На голограмме — симпатичный парнишка лет двадцати на фоне моря. Настоящего моря, с водой, которой у нас уже почти нет. На следующем кадре он обнимает за талию голубоглазую девицу и целует ее.

— В этого, что ли? — уточнила я. — Как зовут твоего счастливчика?

— Алексей, — тихо сказала Ника. — Только он теперь не мой, как видишь.

Она провела пальцем, и картинка увеличилась. Новая девочка улыбалась так, будто мир принадлежал ей и только ей.

Я фыркнула:

— Всё понятно. Наплюй и забудь. Лёшка — дурак, молокосос ещё. Поменять офицера-курсанта на какую-то земную дурочку… Хотя понять этого маминого сыночка можно: она хотя бы рядом.

Ника всхлипнула.

— Ты ничего не понимаешь. Мы… мы собирались вместе поступать в Академию, а он остался на Земле. Сказал, что «это не его». А потом… — Она снова ткнула в голограмму. — Вот.

Я взяла планшет, выключила картинку и сунула ей обратно.

— Смотри, — сказала я. — С точки зрения Вселенной у нас с тобой есть серьёзная проблема. У человечества сейчас война, флот тает, Империя разваливается, колонии уходят в Альянс. Но всё это нас, конечно, не волнует. Прямо сейчас нас интересует только одно: какой-то Алексей не оценил одного очень конкретного курсанта.

Ника невесело хмыкнула:

— Ты издеваешься.

— Всегда, — согласилась я. — Но сейчас — нет. Твоё честолюбие пострадало, Коррозия, и его надо лечить.

— Как? — спросила она, утирая глаза рукавом.

— Очень просто. — Я потянулась за пачкой сухпайка. — У нас завтра условно-боевые учения. Слетаем к дому твоего Лёшки, оставим ему пару дырок в чердаке его дома: пусть знает, что ты всё ещё думаешь о нём.

Ника вытаращила глаза:

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзно, — сказала я, откусывая сухарик. — Пару Си-4, аккуратный сброс, и на месте его домика — небольшой карьер. Дожди пройдут, озеро появится, будут птички плавать, люди загорать. Романтика!

— Ты сумасшедшая, — выдохнула Ника.

— Иногда я и сама так считаю, — кивнула я.

Мы обе засмеялись. Смех получился нервный, но хоть какой-то.

— Дайте поспать, дуры, — раздался сверху возмущённый голос Жерновского. — Завтра учения!

— Пойдём в оранжерею, — сказала я. — Не люблю, когда мужики над ухом храпят. Там хоть растения выслушают твои истории без советов.

Мы выбрались в коридор. Зелёный свет аварийной подсветки делал всё вокруг немного нереальным. «Кевлар» дышал, ворчал, жил своей жизнью. Где-то в глубине корабля взрослела дедовщина, в чьих-то руках крутились кортики, на плазмах мигали сводки о проигранных боях. А мы шли разговаривать о Лёшке и будущем, будто от этого будущего ещё что-то зависело.

Никто из нас тогда не понимал, что эта мелкая личная обида станет отправной точкой для очень большого бардака.

Глава 4. День перед боем

Учения объявили заранее, как это всегда бывает, когда хотят внушить, что всё под контролем. На деле всем было ясно: чем ближе настоящая война, тем честнее становятся наши «условно-боевые».

Про утро перед учениями на «Кевларе» можно написать отдельный устав.

Пункт первый: никто не спит.

Я проснулась ещё до подъёма от ощущения, что корабль стал другим. Не по приборам — по людям. В коридоре уже кто-то шелестел формой, слышались шёпот, короткие ругательства и скрежет открываемых шкафчиков. В такие дни «Кевлар» напоминал муравейник, в который кто-то ткнул палкой.

Ника лежала на соседней койке с открытыми глазами и смотрела в потолок, будто пытаясь прожечь взглядом переборку.

— Доброе утро, жаждущая славы, — сказала я. — Ты вообще спала?

— Минут двадцать, — призналась она. — Снилось, что я опаздываю к дому… ну, к нему… а вместо подъезда там ангар.

— Отличная замена, — кивнула я. — Ангар — это тоже дом, только с худшей кухней.

Она попыталась улыбнуться — получилось не очень.

— Ты всерьёз насчёт… — Она замялась. — Насчёт чердака?

— Абсолютно, — ответила я, спрыгивая на пол. — Ты ещё не поняла? В этой войне никто ничего не делает просто так: тут или тебе, или ты. Если уж ты оказалась смертницей с лицензией на «Хантер», почему бы не совместить долг и удовольствие?

Она отвернулась, но я видела, как у неё дёрнулся уголок губ.

В отсеке постепенно начинали шевелиться остальные. Жерновский спрыгнул сверху, зевая так, будто хочет проглотить половину каюты.

— Ну что, дети, — протянул он, — сегодня у нас великий день. Кто не улетит, тот останется мыть гальюны.

— А кто улетит, тот тоже вернётся и будет мыть гальюны, — отрезала я. — Поэтому радоваться повода не вижу.

— Не разрушай высокую мотивацию личного состава, Камасутра, — поучительно сказал он. — Молодёжь должна верить, что их ждёт бессмертная слава, а не вечная швабра.

— Пусть верит в оба варианта, — посоветовала я, — тогда сюрприза не будет.

Пока мы обменивались любезностями, Ника быстро и аккуратно собирала вещи: ЖД-браслет, список полётных задач в планшете, маленький фотопланшет, который я заметно проигнорировала. Потом остановилась и спросила:

— Ты… серьёзно думаешь, что на учениях можно сделать что-то не по плану?

— На любых учениях можно, — ответила я. — Вопрос только в цене и в том, сколько потом висеть в карцере. Но ты же не собираешься делать ничего дурного, правда?

Мы обменялись взглядами. Это было наше негласное «договорились».

                                 * * *

Утренний брифинг перед вылетом происходил в учебном классе, который мы ненавидели особенно сильно: там обычно читали самые скучные лекции. Сегодня вместо нудных формул нас ждали схемы построения и список условных целей.

Лектором был капитан звена Крот. Если честно, никто не помнил его настоящей фамилии: прозвище прижилось намертво. Маленький, невзрачный, с вечно прищуренными глазами и голосом, который звучал так, будто он всю жизнь спорил с вентиляцией.

— Итак, малыши, — начал он, включая голографический проектор. — Завтра Земля в очередной раз будет имитировать, что ещё способна отбиваться. Наша задача — доказать, что хотя бы курсантский контингент не зря ест кашу.

На плазме вспыхнула схема: Земля, орбиты. Условный противник — красные метки; мы — синие.

— Первое звено — «Осы», — продолжал Крот. — Их задача — сыграть из себя лёгкую мишень. Они идут первыми. Мы, дорогие мои Камасутры и Коррозии, выдвигаемся с фланга, изображая внезапный манёвр.

— Как всегда, — пробормотал кто-то сзади.

— Как всегда, — спокойно согласился Крот, — потому что, пока у нас нет новых мозгов, мы пользуемся старыми приёмами. Ваша главная цель — не героизм, а дисциплина. Рассредоточение, манёвр, условный огонь. Без самодеятельности. На этот раз, — перевёл он взгляд на меня, — я особенно подчёркиваю: без самодеятельности.

Я невинно улыбнулась:

— Я что, когда-нибудь..?

— Да, — дружно ответили несколько голосов.

Крот проигнорировал хор.

— Камасутра, ты ведёшь пятое звено третьей эскадрильи. Раевская — твой ведомый. Её задача — не потеряться, твоя — не дать ей убиться и «пропасть с радара». Понятно?

— Так точно, — ответила я.

Ника кивнула, сглотнув.

— Условные боеприпасы, режим симуляции — всё как обычно, — закончил Крот. — Но, учитывая обстановку, я бы не расслаблялся. Вполне возможно, что в какой-то момент нам придётся перейти из «условно» в «немного по-настоящему». Приказ, естественно, будет не от меня: мне вас пока жалко.

Он отключил плазму и откинулся на стол.

— Вопросы?

Кто-то спросил про допустимые отклонения по курсу, кто-то — про радиус поражения условных целей. Я молчала: все мои вопросы не относились к учебной программе.

                                 * * *

После брифинга у нас была ещё одна обязательная формальность — медицинский осмотр. ЖД-браслеты показывали всё, но процедуру никто не отменял. Очередь к медотсеку тянулась как кишка корабля.

— Следующий, — устало сказала дежурная врачиха, когда вошла я.

— Курсант Березина, позывной «Камасутра», — отрапортовала я, плюхаясь на стул перед сканером.

Она провела по мне диагностическим блоком, посмотрела показатели.

— Сердце как у здоровой обезьяны, — заключила она. — Психоэмоциональный фон слегка повышен.

— У нас завтра учения, — напомнила я. — А вдруг я влюбилась?

— Влюблённые у меня обычно бледнее, — заметила она. — Твоё состояние больше похоже на «сейчас что-нибудь отчебучу».

— Я всегда в таком состоянии, — честно сказала я.

Она вздохнула, поставила на планшете подпись и махнула рукой:

— Свободна. Постарайся хотя бы вернуться целой: мне отчёты писать надоедает.

В коридоре меня уже ждала Ника. Она нервно теребила рукав комбинезона.

— Что сказала? — спросила она.

— Что я здорова как обезьяна и морально готова к преступлению, — ответила я. — А ты?

— Сказали, что я слишком напряжена, но в пределах нормы, — вздохнула она. — И спросили, не хочу ли я успокоительное.

— И что ты ответила?

— Сказала, что, если оно есть, пусть лучше дадут тебе, — серьёзно ответила она.

Я рассмеялась.

                                 * * *

День тянулся странно: вроде бы обычные занятия, но никто уже толком не слушал. Преподаватель по тактике говорил о боевых порядках, а я мысленно рисовала траекторию до Нью-Йорка. Препод по теории двигателей вещал о режимах работы фотонного ядра, а Ника машинально чертила на планшете контуры какого-то дома.

В кают-компании обед прошёл тихо. Даже Жерновский шутил вполсилы. Все берегли нервы.

— Слушай, — сказала мне Ника, когда мы тащили подносы к мойке. — А если… если мы правда… ну…

— Снесём Лёшке пару черепиц? — подсказала я.

— Да, — опустила она глаза. — Это будет… неправильно?

Я задумалась, изображая из себя философа.

— Неправильно — это когда ты сидишь на Земле и смотришь, как кто-то другой за тебя воюет, — произнесла я. — Всё остальное — вопрос масштаба бедствия.

Она молчала.

— Смотри, Коррозия, — продолжила я, — вероятность того, что нам вообще дадут шанс приблизиться к его дому, невелика. Вероятность того, что нас не развернут раньше, ещё меньше. Но если вдруг все планеты выстроятся в один ряд… Ну, можно же иногда позволить себе маленькую личную войну на фоне большой.

— А если мы кого-нибудь заденем? — тихо спросила она.

— На условно-боевых нам никто не доверит реальные Си-4, — отрезала я. — Не переживай: только компьютеры и крыши пострадают.

Она кивнула, но я видела, что внутри у неё идёт своя, отдельная битва.

                                 * * *

Вечером, перед отбоем, я всё-таки поднялась к капитанской рубке. Формально мне туда сейчас было не по пути, но мы с Папой давно нарушали всякие формальности.

— Разрешите войти? — постучала я в полуоткрытую дверь.

— Входи, — донёсся его голос.