Бесплатный фрагмент - Тропы служения

ТРОПЫ СЛУЖЕНИЯ
Путь киноактрисы в монастырь

«Проходя долиною плача…» (из псалма)

Отче наш… (вместо Пролога)

Мой отец Фрол Акимович Гобзев уже более месяца лежал без движения.

— Хочу собороваться, пригласи батюшку!

Отец Георгий Бреев на другой день был в нашей квартире, неподалёку от Покровки. Отец с трудом поднялся, увидев Батюшку, и опустился на колени на время, пока длилось таинство соборования. Отец Георгий вычитал все положенные молитвы и все семь Евангелий. Батюшкино соборование совершило чудо — отец мой встал и ходил до конца своих дней!

Чудо произошло и со мною, когда в детстве я умирала от воспаления лёгких. Чтобы порадовать меня, старшая сестра Даша принесла куклу, которая была необыкновенно хороша: с закрывающимися голубыми глазами и длинными ресницами. Такой куклы я ещё не видела! Годовалая Танечка раскричалась, чтобы куклу отдали ей.

— Она разобьет! Не давайте…

Чтобы успокоить ребёнка, куклу отдали…, и через мгновение, фарфоровая головка брызгами разлетелась по комнате, а большие глаза покатились по полу. Скамейка, на которой сидела Даша, бешено закрутилась, поползли багровые полосы через всю комнату: они свивались, растягивались, путались, тянулись… Когда очнулась, то увидела папу, который, стоя на коленях, молился, обращаясь к маленькой иконе Спасителя…

— Спаситель спустился ко мне! Одет был так же, как на иконе: под синим хитоном, виднелся красный…, поднявшись на кровати, я не отрывала от Него глаз, повторяя:

— Крест, на крест, крест, на крест!

Отец вымолил меня тогда, как впоследствии, вымолил протоиерей Георгий Бреев моего парализованного отца, совершив таинство соборования.

В семье

В начале осени 1941 года, когда началась эвакуация из Москвы, наша семья осталась в Подмосковье, в Валентиновке.

Мама рассказывала, что, в начале войны отец пошёл к Матроне Московской и услышал:

— Никуда не уезжайте, не то потеряете детей!

Отцу, который был первоклассным шофёром, выдали пропуск «на право беспрепятственного движения по городу Москве позже 01 часа», подписанный комендантом Москвы генерал-майором Кузьмой Романовичем Синиловым. Вначале он возил на «козлике» кого-то из военных начальников, а затем на грузовике эвакуировал с фронта раненных.

Бои были под самой Москвой. Под огнем едва успевали подбирать раненых бойцов. Отец работал по ночам. Он хорошо знал Москву и в темноте пробирался на ощупь, по трамвайным линиям. Часто отцу приходилось везти в кузове солдат, лишившихся рассудка. Когда он приближался к Кащенко, санитары хором кричали:

— Фрол, беги! — опасаясь за его жизнь, так как больные начинали догадываться, куда их везут.

Как-то, возвращаясь с электрички, он был ранен. На нашей улице взорвалась авиационная бомба. Из-за контузии папу комиссовали. Он изумлялся: «на передовой, не царапины, а тут…». Когда поправился, стал шофёром кого-то, о ком нельзя было говорить. Мама рассказывала, как по нашей улице вели колонну военнопленных. Один из пленных, «совсем мальчик», — как говорила мама, забежал в сад, и стал подбирать паданцы под яблонями. Мама пожалела немца и отдала ему кошёлку яблок.

Немцев отогнали от Москвы, и в конце ноября родители решили перебраться в город. В небольшой комнате коммуналки, где вместе с родителями стеснились старшая дочь — Даша, которая стала первокурсницей Плехановского института, шестилетняя Зоя и четырёхлетний Славик, было очень холодно. На даче-то печка!… Отец стал выстукивать стены и нашел дымоход. Погреться у буржуйки приходили подростки, которые вместе с Дашей сбрасывали с крыши нашего дома зажигательные снаряды.

Мама рассказывала, что горевала: «третий год войны, а она вот-вот родит…», и увидела во сне, что смотрит на небо, и видит там себя, с таким же животом!». После этого сна я и родилась в роддоме, который находился под Южным мостом неподалеку от Казанского вокзала. Была четвёртым по счёту ребёнком в семье; после меня родилась Танечка.

…Яркий солнечный свет растопил снег возле подъезда. Пасха! Двор чисто выметен. Дети в обновках. У нас с Таней тоже новые платья и туфли. Мы нарочно не застёгивали пальто, чтобы все могли видеть наш наряд. Мама сшила их из обрезков ткани, которые приносил отец из гаража Московского Комитета партии. Эти обрезки выдавались для мытья машин, но они были такие новые и красивые, что мама, сочетая разные куски ткани, создавала что-то необыкновенное.

С клумбы в середине двора, которая в пасхальные дни превращалась в горку, мы катали раскрашенные яйца. Если одно яйцо дотронется до другого, то ты выиграл! Это было не просто потому, что яйца катились не прямо, а заворачивались. Потом мы «чокались» яйцами: «Христос Воскрес!», а дома папа пел для меня тогда непонятное: «…смертью, смерть поправ…»

А накануне, в Великую субботу, мы с мамой шли по Басманному переулку в Елоховский собор, чтобы освятить куличи, пасху и яйца. Мама закрывала сумку вафельным полотенцем, и мы надеялись, что в доме не догадаются, куда мы идём. Кое-кто из наших соседей также, прячась, шли в церковь. Скрываться приходилось, так как в доме организовали «фракцию», которая вела антирелигиозную пропаганду. Родители рассказывали, что однажды у всех в доме отобрали паспорта. Называлось это «паспортизацией». Некоторым паспорта не выдавались, и они должны были покинуть Москву и селиться где угодно, только не в городах. К счастью, главным во «фракции» оказался мамин земляк. Он вернул родителям паспорта.

В двадцатые годы прошлого века отец забрал семью и уехал из деревни в Москву, где, как говорили друзья, легче затеряться им — «раскулаченным». Вначале устроился на Казанской железной дороге, а потом шофёром гаража Московского Комитета партии.

Валентиновка

Родители скучали по деревне. Мама рассказывала, что почти каждый вечер соседки собирались у них в доме за рукоделием и красиво пели. Их дом был самым большим в деревне.

Однажды папа вернулся домой и радостно объявил, что на работе образовался дачный кооператив и ему предложили в него вступить, нужно только заплатить первый взнос. Мама тоже обрадовалась и сказала, что готова экономить ещё больше, лишь бы быть на земле.

И начиналась новая жизнь! Ранней весной, в апреле, мы собирались и ехали за город на папином грузовике. Тонкая трава, жёлтые серёжки на берёзе и головастики! Очень хотелось поймать хоть одного в мелкой лужице, но они проскальзывали между пальцев. А одуванчики! Наша «просека», так называли улицу за калиткой, сплошь покрывалась золотистым светом.

Первыми цвели сливы, они отличались бледно-зелёным свечением, потом вишни, которые брызгались водопадом по всему саду, потом зацветали яблони, они были самыми нарядными и, торжествовали над садом, розовея от удовольствия.

Тёплый безветренный день, солнце закрыто высокими тонкими облаками, и небо опускает на землю мягкий рассеянный свет. Пышно цветёт белый шиповник, его запах окутывает всё вокруг и, кажется, что плывёшь в этом аромате, как рыба; а если долго лежать в траве и смотреть в небо, то постепенно растворяешься, ты — исчезаешь…, тебя нет… и ты, как трава или облако.

В сумерки начинался лягушачий концерт. С речки раздавались рулады хорового пения. Иногда дрожащий звук затихал, а потом разгорался снова, и этот дивный концерт нёсся над Клязьмой, над берёзовой рощей и прилетал к нам, сидящим в саду у самовара.

Отец молился. Он подолгу простаивал на коленях в правом углу комнаты, а Славик забирался ему на спину покататься и тоже «творил поклоны». «…Спаси и сохрани моих детей» — шептал отец.

Спускаясь с крыльца в сад, отец глубоко вздыхал и, обращаясь к верхушкам сосен, восклицал:

— Слава Тебе, Боже! Слава Тебе!

Эти слова произносились каждый день! Когда мы не слушались отца, самым бранным и обидным для нас было слово «оглашенные!» Я тогда не понимала кто такие «оглашенные», но мы притихали и переставали баловаться.

Осенью вся терраса была завалена корзинами со сливами и яблоками. От яблок, особенно от антоновки, исходил терпкий сильный дух…

Почему пошла в актрисы?

Огромные дубовые двери поддались не сразу, а когда вошла, то удивилась чудесному пространству с колоннами и белой мраморной лестницей. Стала подниматься вверх, подошла к двери, из которой слышались голоса:

— Ты к нам? — спросила красивая женщина:

— К Вам!

Села на свободный стул. Девочка, чуть старше меня, читала стихотворение М. Ю. Лермонтова «Скажи мне, ветка Палестины…». Красивая женщина попросила и меня что-нибудь почитать, и я прочитала басню Крылова «Две собаки».

— Ты с кем-нибудь занималась?

— Нет, — отвечала я.

— В каком ты классе?

— В пятом.

Её звали необыкновенно — Маргарита Рудольфовна! Я пришла в кружок Художественного Слова, а прекрасный дом назывался Центральным домом детей железнодорожников. Раньше это была городская усадьба золотопромышленника Н. Д. Стахеева, племянника известного художника И. Шишкина.

Моя жизнь преобразилась, два раза в неделю я жила во дворце! Когда заканчивались занятия младшей группы, оставалась на «старшей». Нельзя было читать плохо, потому что Маргарита Рудольфовна слушала, переживая с нами каждое слово.

К весне стали разучивать рассказ А. П. Чехова «Событие». Приближался конкурс на лучшее чтение произведений А. П. Чехова, и Маргарита Рудольфовна хотела, чтобы я тоже участвовала в конкурсе. На Садово-Кудринской улице в Доме-комоде — музее А. П. Чехова проходили слушания. Участвовали и школьники, и студенты, и вообще москвичи, которые любили Чехова, а в отборочной комиссии были знаменитые актеры МХАТ: А. Н. Грибов, Д. А. Орлов, О. И. Пыжова, Д. Н. Журавлев и О. Л. Книппер-Чехова.

Наступил решающий третий тур конкурса. Не то, чтобы волновалась, но в одном месте запнулась. Надо было сказать: «Ваня и Нина, в ужасе…», — я хорошо помнила про «ужас», но предлог забыла, а в голове проносилось: «над ужасом…, под ужасом…, возле ужаса…». Спасение пришло из комиссии:

— Ваня и Нина, в ужасе…, — подсказал добрый Грибов!

Несмотря на запинку, заняла первое место. Дмитрий Николаевич Журавлев поцеловал руку Маргарите Рудольфовне, а Ольга Леонардовна — мою макушку. Почудилось, будто Антон Павлович поцеловал! Ольга Леонардовна нарекла меня актрисой. Отец был недоволен, когда рассказала про Книппер-Чехову, а мама поддержала, и сказала: «Отец, актёрство для неё будет трамплином».

В начале лета была организована концертная бригада, и Маргарита Рудольфовна повезла наш кружок Художественного Слова в тайгу! Мы должны были проехать по всему БАМу от города Сталинска, до Абакана. Когда добрались до Тынды, нам выделили вагончик, в котором должны были жить. Время от времени вагончик прицепляли к хвосту проходящего поезда, и он перевозил нас на следующую стройку.

Нам уже по четырнадцать… Моя подружка влюблена в Алика Даля, а он увлёкся другой девочкой. Алик пришел к нам в кружок незадолго до поездки в тайгу. Он так и представился:

— Алик!

Когда мы его спросили, не потомок ли он того Даля, он неуверенно тряхнул головой. Алик был озорником из Люблино, но его уважали и хулиганы с Новой Басманной улицы. После занятий в кружке его поджидала стайка мальчишек, но никто из них не обижал нас — девочек. Алик запретил!

В тамбуре мы с Сашей, учеником Маргариты Рудольфовны, смотрим в распахнутую торцевую дверь на ускользающую дорогу. Рельсы извиваются как змеи, а тайга накланяется с обеих сторон и, кажется, что хочет схватить нас. Врываются в тамбур яркими пятнами цветы, и Саша говорит, что все цветы, которые только есть в тайге, он дарит мне! Когда поезд остановился на переезде, Саша исчез. Я направилась искать его, как вдруг почувствовала чей-то взгляд. Когда обернулась, то холодные иголки обрушились с затылка до пят: на суку сидела громадная кошка. У нее были кисточки на ушах, которые она чуть прижала, и желтые глаза. Сколько времени мы смотрели друг на друга, не знаю, помню только, что раздался гудок и… кошка пропала. Бросилась к вагончику, а всё купе… завалено цветами!

На концертах, которые мы устраивали на долгих остановках, было много рабочих. Строители слушали и стихи, и рассказы, и песни. Подолгу хлопали, а в перерывах между концертами мы помогали им разгружать вагоны. Однажды, когда передавали по цепочке кирпичи, у меня закружилась голова. На разгрузку вагонов Маргарита Рудольфовна нас — девочек, больше не пускала.

Мы вернулись в Москву почти взрослыми. Шли по Арбату с охапкой цветов на день рождения Маргариты Рудольфовны. Она жила на Арбате в переулке неподалёку от Иерусалимского подворья — Филипповской церкви. В доме Маргариты Рудольфовны всю стену занимал старинный гобелен, на подоконнике эркерного окна стояла бронзовая фигурка богини с часами, а на овальном столе красовались: нарезанный кружками ананас, клюквенный пирог и Цимлянское, которое нам разрешили по бокалу.

ВГИК

— Смотри, смотри, Пырьев! — теребил меня Володя Ивашов. За соседним столиком сидел Иван Александрович Пырьев с молодой женщиной. Как так?! А Марина Ладынина — его жена и муза?

В ресторане «Арагви» был устроен банкет по случаю завершения кинокартины «Эй, кто-нибудь!» по рассказу В. Сарояна. Прежде я никогда не бывала в ресторане, и признаться не знала, как себя держать, а потому украдкой посматривала на более опытного Володю Ивашова.

В этом же ресторане «Арагви», как рассказывала мне Марина Алексеевна, они с Иваном Пырьевым в 1957 году отмечали 20-летие их супружеской жизни.

В Пицунде на пустынном пляже, где огромные сосны своими вывороченными обнажёнными корнями будто устремлялись в море, мы с Мариной Алексеевной были одни. Сын прыгал в море с помоста в компании сорванцов. Марина Алексеевна оказалась простой и весёлой собеседницей. Продолжили наши встречи и в Москве. Горькая обида на Ивана Пырьева долго не отпускала Марину Алексеевну и когда в сталинском доме на Котельнической мы чаёвничали, она, вспоминая прежнюю жизнь, то смеялась, то плакала. Прошло немало лет, прежде чем услышала от Марины Алексеевны, что она простила Ивана.

Рассказала ей, как в деревне Бурково, неподалёку от нашей дачи, мы в клубе с подружками смотрели фильм «Свинарка и пастух». Пробираясь по лопуховым зарослям после фильма, я объявила, что буду актрисой, как Марина Ладынина! Естественная и радостная Глаша в исполнении артистки Ладыниной поразила меня. Оказывается, в кино можно быть такой, как в жизни. Девочки посмеялись надо мной и стали дразнить «артисткой». Марина Алексеевна улыбалась на мой рассказ.

Во ВГИКе, куда поступила в 1961 году, всё оказалось не так, как думала. Во главе угла было соперничество! Кто лучше выглядит, у кого лучшие актёрские работы, кто из студенток искуснее подводит глаза. Научилась подкрашивать глаза, научилась независимой походке, стала какой-то другой, непонятной себе и, наверное, стала хуже, чем была. Выросла я в небогатой семье, и покупать красивую одежду родители не могли. Я сама шила себе платья и даже пальто. Подбирала недорогую ткань, а на туфли тратила всю стипендию. Итальянская обувь, которая подходила к ноге, была на замечательных шпильках с бархатным верхом, окаймлённым чешуйчатой кожей. На рубль, который мама давала в институт, кормился весь курс. Хлеб и чай были бесплатными, а на салаты хватало и рубля.

Ариша Алейникова и Оля Наровчатова были моими подружками — одна дочка великого артиста Петра Алейникова, а другая — дочь известного поэта Сергея Наровчатова. Дело не в знаменитых фамилиях, — обе были искренними и добрыми девочками. Мы придумывали этюды, сидя в «Пирожковой» на Кузнецком мосту, неподалёку от переулка, где жила Ольга. Педагоги курса строго с нас спрашивали, и ценили количество этюдов, которые мы должны были показывать на «площадке», чем больше, тем лучше.

На курсе было много иностранцев. Хади приехал учиться на режиссёра из Ирака. Он предложил нам с Ольгой поучаствовать в его этюде. Сюжет был таков: в семье бедного иракца было две жены, старшая — Ольга и младшая — я. Чтобы напоить нашего хозяина хорошим чаем, к которому он привык, младшая жена продала свой свадебный браслет. Я хорошо помню ужас, который охватил меня во время показа, когда Хади, заметив, что у меня нет браслета, мгновенно впал в такую ярость, что глаза его наполнились кровью. Чашка в моей руке отчаянно звенела, когда я подавала ему чай.

— Гдэ, браслет?! — тихо шипел Хади. Он был бы потрясающим Отелло!..

Постановку по сказке Андерсена «Соловей» мы придумали с Витей Гресем. В этой постановке я должна была быть «Смертью», Витя — «Китайским Императором», а Ариша Алейникова — «Соловьём».

Отыскала в костюмерной ВГИКа чёрный плащ, чем-то напоминающий монашескую рясу. Если бы мне сказали тогда, что на самом деле надену монашескую рясу, и «умру» для профессии актрисы, то не поверила бы.

Чтобы быть похожей на «смерть», лицо покрыла белым гримом, а глаза подрисовала черной тушью примерно так, как у актёров китайской «Пекинской оперы».

— Готов ли ты? — гудела в пустую банку, чтобы придать голосу таинственность.

— Нет, нет, я не хочу умирать!.. — умолял император.

Принесла настоящую деревенскую косу, которая отыскалась на даче, взяла оселок и… — «вжик–вжик» — натачивала её у ложа императора…

Выпускники режиссерского курса Михаила Ромма Андрей Смирнов и Борис Яшин хохотали над моею «Смертью», и пригласили сниматься в их дипломной работе по повести В. Сарояна «Эй! кто-нибудь», а «парня» должен был играть Володя Ивашёв, который только что снялся в фильме «Баллада о солдате».

Съёмки приносили огромное удовольствие. Когда Володя в одной сцене сказал девушке, которую я играла: «ты красивая», — я вспыхнула, будто это относилось ко мне. Камера так и зафиксировала эту «вспышку».

Было неловко получать зарплату. Сто рублей в месяц казались огромной суммой.

Режиссёры показывали отснятые дубли и спрашивали у нас, который дубль лучше. Андрей и Борис возили нас с Володей в Госфильмофонд «Белые столбы». Это был настоящий пир впечатлений! «Расёмон» и «Семь самураев» Акиры Курасавы, «Великолепная семерка» Джона Стерджеса, фильмы Жана Кокто и другие прекрасные картины, захватывали воображение!

После завершения съёмок, фильм показали Михаилу Ильичу, и внутри всё замерло, «что скажет Ромм о моей работе?». Когда мне передали слова Михаила Ильича, всё будто засияло вокруг! Фильм получил высокую оценку дипломной комиссии, и счастливые режиссеры устроили банкет в ресторане «Арагви», где мы и праздновали, в соседстве с Иваном Александровичем Пырьевым.

ВГИК гудел по коридорам. Марлен Хуциев снимал «Заставу Ильича» или, как назвали потом «Мне двадцать лет», на студии Горького, совсем рядом с институтом. Студентам хотелось сниматься, чтобы пополнить стипендию, ведь было много таких, кто жил в общежитии, и им не хватало денег даже на еду. Марлен приглашал всех, кто просился. Я тоже была приглашена в эпизод «с картошкой», хотя не высказывала желания сниматься у Хуциева.

Марлен объяснил сцену всем собравшимся ВГИКовцам: Андрон Кончаловский приносит в подарок на день рождения Марианне Вертинской котелок с картошкой, Андрей Тарковский говорит злую реплику относительно патриотизма и картошки, а я даю Андрею пощёчину.

— Ещё дубль! — прозвучало в павильоне.

— Господи! Сколько же можно, уже двадцать пять раз бью по щеке Андрея! Он морщится, нервничает, мне его жалко, и я тоже нервничаю.

— Ещё дубль!.., — снова приближается момент, снова я подымаю свою худую руку…, и снова на меня смотрит напряжённое лицо Тарковского! На первом курсе мы ещё не владели техникой и приёмами «актёрского движения» и била я, больно. Мои мучения трудно выразить! Наступило сомнение в правильности выбора профессии! Актёр на съёмочной площадке вынужден исполнять режиссёрскую волю даже тогда, когда она злая! Быстро испарился восторг от того, что учусь во ВГИКе.

После съёмок в курсовой работе «Анюта» наших сокурсников-режиссёров Гены Базарова и Тамоци Кавасаки, где я играла Анюту, убедилась, что молодость совсем не лёгкое, а опасное время. В Чеховской «Анюте» я разглядела трагизм незащищённой молодости. Во многом это касалось меня, и я вспоминаю то время — время своей молодости, как один из мучительных периодов жизни.

Как уберечься от ошибок, от жёсткой среды? Выжить помогала какая-то внутренняя гибкость и уроки, полученные в семье. За роль Анюты была награждена дипломом «за лучшую женскую роль» на первом ВГИК-ом фестивале.

Снова пригласили на студию Горького, теперь к режиссёру Ю. П. Егорову. Юрий Павлович снимал фильм «Дунечка и Никита», который в прокате назвали «Не самый удачный день». В небольшой комнате Юрий Павлович познакомил меня с Никитой Михалковым и сказал, что ему нужно снять сцену влюблённых.

— Репетируйте, — сказал Егоров и ушёл. Никита, в свою очередь, сказал мне, что он любит импровизации, что репетировать не нужно, и тоже ушёл. Вот задача! Первый раз вижу актёра, ничего не знаю о нём, а должна играть влюблённую! Что делать?! Вспомнила, как Тамара Фёдоровна Макарова посоветовала одной студентке, у которой не получалась сцена встречи с любимым, считать у него ресницы. Тогда сцена получилась. Конечно, я не собиралась повторять этот приём, но решила, что нужно быть предельно внимательной к партнёру и действовать исключительно отражённо, считывая все нюансы, а ещё лучше — опережать намерения партнёра.

— Мотор! — прозвучало в студии, Никита лениво процедил несколько слов, видимо, не желая тратиться на выяснения отношений, но я перехватила инициативу и, настроившись на самую тонкую струну, перевела сцену в другое направление. Никита вдруг «опомнился», стал менять тактику, стараясь поймать верный тон. Сцена получилась неожиданной и живой.

После съёмок Никита сообщил, что собирается поставить в Театре киноактёра пьесу Теннеси Уильямса «Трамвай желаний». Он предложил мне главную роль — Бланш Дюбуа. В фильме «Трамвай желаний» мне нравилась в роли Бланш Вивьен Ли, хотя смущало то, что она в своей игре часто пользовалась красками «лёгкого помешательства», а иной раз строила целые сцены на неадекватном восприятии. Я бы не стала злоупотреблять этими красками, но в предложении Никиты, меня смутило другое…, тогда я была слишком молода для этой роли, мой жизненный опыт не позволил бы мне убедительно передать надломленную душу Бланш, её отчаяние. Жизнь ещё не преподнесла мне тех уроков, которые случились позже. Никита понял.

Сын

В московской поликлинике на Покровке сказали, что у меня будет ребенок.

В Несвижском парке тихо, я стою возле высоченных мачтовых сосен. Они стеснились кружком так, что я невольно вступила в самый центр соснового хоровода.

Взгляд по гладким стволам уходил все вверх и вверх, пока не замирал в изумрудных верхушках, которые покачивались, почти в облаках.

— Господи! сохрани моего ребёночка, чтобы он родился здоровым. Спаси и сохрани! — молилась я в сосновом круге каждый раз, когда был перерыв в съемках фильма «Гамлет Щигровского уезда» по Тургеневу, который снимался на Белорусской студии. Гамлета играл Олег Иванович Борисов, а я исполняла роль молодой жены Гамлета, которая умирает от родов. Когда соглашалась сниматься в этом фильме, то еще не знала, что буду ждать ребёнка.

Мелкий бисерный дождь, как слёзы, сыпался на стекло машины. Паузу в съёмках мы пережидали в машине Олега Ивановича. Улыбаясь, он спрашивал: «С какого же гвоздя сорвалась Ольга?». Он, видимо, не находил во мне схожести с другими актрисами.

Олег Иванович жаловался мне, что ему часто бывает холодно и что «умница жена встречает его после съёмок глинтвейном». Признался мне, что болен… лейкемией…

Как-то режиссер объявил, что будет снимать отпевание и мне нужно лечь в гроб… Я не согласилась лежать в гробу, не потому что была суеверна, а потому что ждала ребёнка. Снимали с закрытой крышкой….

Осенью ходила к храму Василия Блаженного, что на Красной площади, чтобы срисовывать вьющуюся лозу, с дивными цветами на бордюрах храма. Этой лозой я вышивала своё свободное пальто из серого габардина, коричневым шёлком. Вот и «вышила» будущее… своему сыну, которое связало его с работой в Кремле.

Зимой, выходя из автобуса, поскользнулась и упала. Положили в больницу, чтобы сохранить ребёнка. Попросила принести Евангелие. Когда муж принес в больницу Книгу, моя жизнь преобразилась. Из письма к мужу: «Господи! Какая же это книга! — Новый Завет. Мне постоянно хочется выписывать из нее. Прости, но не могу удержаться написать тебе из послания св. Павла к римлянам: «…немощного в вере принимайте без споров о мнениях».

«Ты выпил, а я трезвею. Вернее, ты меня отрезвляешь. Стараюсь видеть мир, как ты говоришь, реальным, но что-то во мне протестует. Еще раз читаю твое послание про Дао и Бога и про то, не есть ли Они — Одно? Может быть, ты восстаешь против Церкви потому, что тебе кажется, что ты знаешь больше других? Но ведь, ни Таинств, ни Церкви нет без веры, а если есть вера, то всё остальное разве существенно?»…

Был уже конец февраля 1976 года, а в марте должно было произойти главное событие моей жизни. За нехваткой мест меня поместили в коридор, который не был похож на обычный коридор. Это была обширная зала. Родильный дом располагался в старинном особняке. За ширмой прямо передо мною свешивались на длинном металлическом тросе огромные часы. Как хорошо, что есть часы! Можно следить за секундной стрелкой…

— Что орёшь! — услышала голос нянечки, — смотри, артистка рожает и не пикнет! Подъехала каталка и привезла в белую очень светлую палату… Третьего марта случилась великая радость! Часы показывали 15 часов 15 минут! Я сразу узнала его. Да, это мой сын! Большие, уходящие к ушам, глаза, большой нос и большой рот. Чем-то напоминал старца…

— Смотрите, смотрите какой Буратино! — воскликнула акушерка, и шлепнула его. Сын заплакал так мелодично, будто запел!

Крестины

Настало время крестить моего мальчика. Однако верующего крестного в нашем окружении не нашлось, и я попросила своего отца Фрола Акимовича стать крёстным. Он радостно кивнул.

В то утро я так разволновалась, что надела на себя несколько юбок, так мы и приехали в храм Успения Богородицы в Гончарах, что на Таганке. Началось таинство Крещения! Ясно, как теперь, вижу отца с белой бородкой в черном длинном плаще, похожим на рясу, на руках которого мой сын, освящённый светом жёлтой свечи.

— Во Христа креститеся, во Христа облекохстеся…, — громко поет батюшка.

Аллилуия! Мой сын крещён! Не от меня зависело родиться от моих дорогих родителей, Царство им Небесное! Не моя заслуга — рождение сына! Всё по милости Господа! Что от меня? — грешные поступки, бесконечные ошибки…

Когда мой сын подрос, он оказался высоким двухметровым молодым человеком, почти, как те «несвижские сосны».

Последняя роль