Бесплатный фрагмент - Том первый. Адом: начало конца

Часть первая

Глава 1

Зелёное поле, в нём редкие полевые цветы; ярость солнца ослепляла, но там, в густой траве, царила прохлада; небо голубо-синее; где-то блеяла овца; в уши залетал, не задерживаясь, редкий ветер; и тишина.

«…будет всегда на шаг впереди».

Одиннадцать часов, одиннадцать минут, может быть, одиннадцать секунд. Подсчёт времени продолжался уже какое-то время. Галлон, раскинув руки и ноги, лежал в тени одиноко стоящего дуба и пытался угадать цифры или числа, которые отозвались бы там, внутри, рядом с тем, что называется памятью. Где время и где он, где воспоминания и где граница допустимого безумия? Галлон что-то забыл…

С ним было всё необходимое — только он; больше ничего не нужно. Светло-голубые закрытые глаза скрывали свой карающий блеск. Виднелись густые брови. Немного усталое выражение лица, глубокий взгляд. Стало быть, часто его обладатель отдаётся абстрактному и чувственному — так удобнее натыкаться на случайные воспоминания. Длинноватые, давно не стриженные чёрные завивающиеся у висков волосы с лёгким блеском покрывали кончиками стойкую траву и немного налегали на круглый высокий лоб. Макушка наслаждалась прохладой, сохранённой в толще земли. Грязные, но привыкшие к труду руки с выпирающими венами нащупывали поверхность кожи головы, пытаясь наладить мыслительный процесс путём круговых движений в области висков, будто втирая мудрость этого мира, что, казалось, была всегда где-то поблизости. Сама форма души, сознания, воли, заключённая в оболочку тела — весьма атлетичного сложения, которое способно обойти весь мир в поисках бессмертной истины — так мощно излучала потаённую и заключённую решимость и умиротворённость. И вместе со всем прекрасным таилось что-то весьма неизведанное, с привкусом первородной жертвенности: всевидящее, наблюдающее, реагирующее, мотивирующее, ожидающее, трепещущее, бесконечно желающее.

Быстро оборвался цикл медитации, будто чёрная пропасть образовалась на полпути. Возникло прозрение. Галлон, рыская мимоходом в подсознании, разгоняясь в мыслях с избытком пренебрежения, промычал.

Щурясь на небо, чтобы заполнить тишину и напомнить себе, как звучит его голос — приятный, успокаивающий — он протянул ещё несказанные слова:

— Погодка… Слишком ярко светит это солнце… Хлещет, прямиком до костей достаёт. Бывают ли тут тучи? — остановился, повёл глазами вбок и заметил овцу, похожую на облачко, а с ней ещё одна, такая же: ослепительно чистая и очаровательная до тошноты.

«Я не остановлюсь, пока не найду вас всех!»

Второй удар яркого сияния вышиб все остатки сосредоточенности, потерялся ход мыслей — теперь в путь, надо идти. Накинув на великие плечи неизвестно откуда взявшуюся накидку цвета выцветшей алой розы, Галлон направился в сторону заката (или рассвета), словно он что-то мог знать о тайне этого мира.

«Не остановлюсь, пока не вернусь».

Обычно в привлекающих внимание местах совершают «прыжки» — там же мог расположиться портал. А можно было и остаться там, где есть; если поиск «портала» будет невозможен, мир всё равно изменится, но внезапно, резко и совсем неприятно. Чуть дальше, за границей сновидения, сплетались следующие измерения, спроектированные бессознательным и принимающие форму дистрофичной реальности.

«Моё сражение ещё не окончено».

Солнце продолжало обжигать, оно встречалось и в других мирах. С чем это связано? Какая вообще разница? Светит и светит. А вот время, по ощущениям, почти не шло, а порой, в спешке, казалось, что годы и вовсе исчезли бесследно. Галлон пребывал уже в девятом сновидении (считая и это). Здесь главное — «что» и «как»: ситуация и реакция. По ним выносились суждения, делались выводы. Он знал, что от этого зависит результат, над которым бессильна его контролируемая воля.

Воля, безупречная воля.

Потоки прохладного ветра, мастерски скользящие по зелёной прослойке сочной травы, были для Галлона непонятным явлением. И Галлон был уверен: ветер здесь живой, как и всё вокруг, пронизанное его волей. Сталкиваясь с подозрительным, он обычно ссылался на «законы» этого мира (или сна). Но в этот раз, пока он поспевал к полукругу солнца, готовящемуся превратиться в портал, резкий поток ветра врезался ему в спину и почти сбил с ног. Забыв об этом странном явлении, не подчиняющемся никаким правилам, он обнаружил вдохновение, которое так искал в своей медитации. Не то, что начинается с «а что, если», и не «о, а как же», а нечто, похожее даже на послание. Но нет — это был результат подсчёта времени.

Галлон не сможет вспомнить то, что ему не дозволено.

Все числа и цифры, которые резко появлялись в голове, наставники обязывали записывать где-либо или безошибочно запоминать. А аналитики говорили: «Тем более если результаты разнятся, потребуется куда более точная трактовка вторичного результата». Многие проходили обязательное обследование на выявление способностей и талантов дважды. Ну вот, например, сейчас Галлон проходит второй этап, а в голове повторяется и повторяется число сорок шесть. Его значение гласило: уединение с высшими силами. Он решил пропустить его мимо сознания.

«Я начну всё с самого конца».

Игривый ветерок набирал обороты, усиливался, подгонял. Галлон почти пробежал последние метры и весь покрылся каплями кристальной росы, подло таившейся среди невысокой травки. Он приблизился к порталу — раскинувшийся полукруг длиной в шесть метров задевал некоторые объекты этого сна (или мира), что привело к их частичной деформации. Рассмотрев портал поближе, Галлон наткнулся на лежавшее неподалёку от него письмо; оно было всё в подтёках от недавнего дождя. Заинтересовавшись находкой, он поднял конверт и просунул его в левый карман, собираясь изучить находку попозже. Но «попозже» не случится: портал уже поглощал и притягивал его к себе, сдвигая пространство, вспарывая материю, меняя реальность. Приятный пурпур, исходивший от портала, заполнял промежутки, обнимал. Убаюкивающие, ласкающие грёзы отправили бы любого в унисон со своей странствующей душой. Галлон чувствовал себя концентрацией какого-то субстрата, который разделяют на элементы и собирают снова, не теряя исходного, центрального, но вместе с тем преображая до неузнаваемости.

Вместо очередного сновидения появилось вполне знакомое помещение, украшенное современным медицинским оборудованием — Галлон просыпался. Вдоль стен тянулись пустые, довольно гнусные капсулы, в которых происходило погружение в одиннадцатичасовой сон, как показалось Галлону. Обстановка в целом напоминала приукрашенный пункт приёма в обычном стационаре.

Рядом замелькал силуэт девушки — то приближалось, то отдалялось её лицо. Разглядеть её в первые секунды пробуждения было невозможно: глаза не привыкли к свету и «настоящему». Минуту-две спустя в тело вернулся остаток жизни — Галлон приподнялся. Уши, залитые жидкостью, просохли, а на горизонте появилась ещё парочка фигур. Косматый, величавый мужчина с тёмной кожей и в белоснежном халате с забавными очками, которых было сразу трое, и все они были на лице. Позади него стоял Вас — знакомый Галлона, повстречавшийся в комнате приёма, а позади его друга выглядывала незнакомая девушка, а также староста потока всей группы, куда уже успели зачислить Галлона при первом же тесте.

— Мы тебя ждали, — добродушно начал чернокожий мужчина, колупая большим пальцем кнопки на мониторе, — ещё час, и пришлось бы поднимать тебя вручную, но ты, я погляжу, не шибко пристрастился к этим снам; аж минута в минуту пробудился. Отдыхай, не торопись, капельница для стимуляции поставлена. Вы свободны.

Он был краток, спокоен и не говорил ничего лишнего, а Галлону так хотелось узнать, во сколько он проснулся. Суетливой, неразборчивой фигурой оказалась медсестра. Она всё хлопотала, а когда второй её коллега покинул палату, то разнервничалась не на шутку. На ней была лёгкая хирургичка со множеством карманов, заполненных всякими излишне ситуативными приблудами; на груди — значок клевера со вставленными изумрудами. Распущенные рыжие волосы болтались за спиной как кнут. Личико чистенькое, бледненькое, серьёзненькое, взгляд рассеянный, а сердце жертвенное и покорное. Медсестра всё мельтешила мыслями, не могла подобрать нужных слов. Она не понимала, что виновным в её тревогах был испытующий, давящий взгляд Васа, который, в свою очередь, не замечал, как это выглядело с другой стороны.

— Как и сказал Доктор Браун, вам не о чем беспокоиться, — волнуясь, начала медсестра. — А сейчас я освобожу вас и помогу вам встать… О, вы меня хорошо слышите? Моргните два раза, если…

— Нормально, — ответил Галлон и оглядел стоящих, которые послушно ждали его внимания.

Услышав его голос, протиснулся староста и начал свой монолог:

— Галлон! Так как ты задержался, тебе нужно будет поторопиться, явиться в ближайший ядерный центр, а потом сразу начать собираться. Я тебя знаю, но мы ещё не знакомы. Меня зовут Леон — я староста нашей группы по практике транспортной передачи (или как её там); не успели познакомиться, все спешили, как всегда… По вопросам ко мне обращайся и к нашим наставникам… вот они, кстати: Франческа и Вас, обладающие званием «Капитан»; будь вежлив и учтив, — Леон гордо улыбнулся, обозначая их статус. — Так, ладно, сборы через тридцать семь часов в третьем корпусе нашего жилого комплекса номер… дом… а-а-а, дом тебе подскажут, а перед этим собрание, после обеда завтра, а через двенадцать часов после него — вылет куда-то там на Землю. А? Где сборы? Должен знать, ты местный как-никак. Зайди в оружейку сегодня, пока она не закрылась. Это всё, пока.

Уходя, Леон напоследок обвёл взглядом наставников: после первого знакомства с ними у него кипела кровь от мыслей о грядущих событиях, и он явно преувеличивал всю грандиозность происходящего у себя в голове.

Галлон ничего ему не ответил, только кивнул, когда тот помахал на прощание. Медсестра на протяжении всего монолога разгружала капсулу, сливая остатки жидкости и возвращая опустевшую капельницу обратно в отверстие.

— Совсем недавно ещё, лет двадцать назад, подобные манипуляции были редкостью, — размышляла медсестра вслух, складывая приборы в бокс для дальнейшей дезинфекции. — Надо было обладать достаточными средствами, чтобы позволить себе «погружение», притом безопасность не была гарантирована! Но сейчас-то! — Она поймала взгляд Франчески и искала в нём поддержку: та улыбалась глазами так радушно, так снисходительно, как и большинству молоденьких практикантов.

На столике у выхода стояла опустошённая корзинка с шоколадными конфетами, белыми розами и острым арахисом. За окном виднелся тучный обломок метеорита. Он был весь в сборщиках различных категорий: кто-то дробил, другой собирал, но большинство лавировало.

— Галлон, не забудь зайти на консультацию к аналитику Улиссу к пяти часам, — напомнила медсестра, покидая помещение и убедившись, что она ничего не забыла и что никто осуждающе на неё не смотрел, скрылась в тёмном коридоре.

Голова Галлона слегка гудела, тело, не привыкшее к факторам реальности, плохо подчинялось. Недавно он находился в изумительной горячей ванне, окружённый фантазиями и желанными чувствами, а через миг оказался в мире, который своей загадочностью калечил сознание.

— Так долго находиться в капсуле — это же много энергии надо, — радостно обратилась Франческа к Галлону, растягивая последние слова. — Обычно часа три, или шесть бывало. Голова напрягается, калории нужны, питание для мозга. Помню, после некоторых погружений так и возвращаться не хочется!

— Слева вдоль стены уборная, там всё необходимое. Собирайся, мы с Франческой будем ждать тебя в коридоре, — торопливо изрёк Вас, закончив за неё невысказанное предложение.

— Ты как всегда, надо было заметить твоё сегодняшнее настроение, — Франческа была раззадорена и даже навеселе, то ли от предвкушения знакомства с задержавшимся Галлоном, то ли так проявлялся баланс её взаимоотношений с Васом: когда один угрюм, другой обязательно оптимистичен. Но Вас не был угрюм, а Франческа далеко не самородок целомудрия и безудержной глупости.

Время близилось к полудню, искусственное освещение на улице перекрыло небо, имитируя солнце. Астероидный обломок с пластинчатой скорлупой всё ещё виднелся в безумной дали; за ним теперь тянулась очередь из прямоугольных контейнеров, которые по частям депортировали нарушителя обратно в астероидный пояс.

Оставшись один на один с собой, Галлон наконец вспомнил о письме. Ощупав себя, не обнаружил ни карманов, ни письма. Он серьёзно опешил, потому что был полностью уверен, что вынес его из сна.

«Ну конечно же, — подумал он, — как сон и реальность могут быть взаимосвязаны!»

* * *

Аполлон — один из одиннадцати городов-инкубаторов сферической формы, входящий в международный реестр и признанный ранее единой властью гражданской собственностью, главным достоянием человеческого прогресса. Он был построен по примеру отдельной и независимой планеты и расположен на орбите Земли, как и остальные ему подобные. Вместе союз одиннадцати городов назывался Орбита. Города-инкубаторы являлись максимально эффективным жилищем, удобным как для женщин, так и для мужчин любых национальностей и культур; для их продуктивной репродуктивной деятельности, создания, воспитания потомства и воссоздания человеческой культуры.

Каждый город-инкубатор был связан с остальными Магистралью — общей системой транспортно-магнитного пути. Она охватывала всю Орбиту и в качестве топлива использовала искусственные источники, такие как солнечная энергия, энергия из продуктов распада и энергия, выделяющаяся в процессе переработки отходов. Магистралью пользовались как для поставок и торговли — в транзитных целях, так и для путешествий, передвижений между городами. Также существовала ещё одна, лежавшая вдоль основной многополосной, — скоростная часть Магистрали, передвигаясь по которой, можно было преодолевать тысячи километров со скоростью, близкой к сверхзвуковой или световой.

Люди, использовавшие Магистраль, опасались нарушать дозволенный предел скорости. Человечество столкнулось с очередным законом природы, который ограничивал их потенциал и вгонял в рамки современной науки, однако нынешнее научное общество по-прежнему считало, что их проблема — очередной вопрос времени.

От начала экспериментов и до конца последних исследований в этой области попытки неравнодушных замедлились. Но доминирующих властелинов это не устраивало. Они всегда боролись с природой и пытались преодолеть наложенные ею ограничения; и чаще у них это получалось — они побеждали, впрочем, так они сами считали. И всё же дозволенный скоростной предел преодолеть так и не удалось, но попытки продолжались, а их методы ожесточались.

Тем не менее неустойчивое внимание этих очень важных и влиятельных людей, как и у всяких ценителей удовольствий, больше притягивалось к потребности в вечной жизни. Именно эти требования, прописанные природой заглавными буквами, они хотели нарушить и взять под свой контроль, поэтому каждый заложник своих богатств с возрастом только яростнее пропитывался желанием никогда не покидать этот чудесный, практически волшебный для их не очень сообразительных голов мир; это была их повсеместная одержимость.

А для этого нужны великие умы и подходящие условия для создания формулы бессмертия. И они искали, устроив многоуровневые системы уклада счастливого общества, зацикленных на одной идее. Изначально эти действия не носили эгоистичного характера — это была настоящая стратегия по созданию великого общества. Но неизменность получившейся системы держалась исключительно до тех пор, пока властелины на вершине человеческой цепи оставались довольны.

Время шло, система укреплялась, маскировалась, мир менялся, цивилизация процветала и наконец достигла своего предела. Ни до преодоления человеком скорости света, ни до бессмертия, к сожалению, никто из первооткрывателей тех устоявшихся потребностей не дожил. Бесследно пролетели века с тех пор, как была построена первая Магистраль с одиннадцатью городами и была открыта первая ядерная реакция. Орбита продолжала существовать в своём неизменном ритме с закрепившимися правилами, которые гласили о строгом различии между теми, кто остался на Земле, и теми, кто выбрал технологии вместо проверенных годами традиций.

У людей, оставшихся на Земле, была совершенно иная ситуация.

Земля — первозданный сосуд для жизни — была больше похожа на ненужную, выброшенную оболочку от яйца, от которой птенцы всё ещё пытались взыскать хоть какой-то прок, кроме её гравитационного поля и биологической материи. Для того чтобы города оставались достаточно благоустроенными для жизни, требовался материал: почва, грунт, пески, минералы, металлы, плодородные микроорганизмы и прочее. До того как учёные смогут создавать антивещество — то есть биологическую материю из античастиц, что позволило бы сохранить большую часть чистой Земли, — годы уйдут безвозвратно. Пара десятилетий жестокой эксплуатации природы вынудила пересмотреть правила её жизни, переписать законы; тогда заселение космоса было на пике.

Существовать покинутой цивилизации становилось всё труднее. Всё меньше и меньше правительство Орбиты волновала судьба землян. Всё больше и больше талантливых, молодых людей с Земли переезжали жить буквально за границу — за пределы планеты. Но находились и те, кто не желал таких грандиозных изменений в своей жизни, которые называли «переездом на Орбиту» или ещё попроще — «поступлением». И не только потому, что люди с Земли страдали от излишка консерватизма или недоброжелательного отношения к новым технологиям. По мнению большей части мыслящего населения, общество на Орбите — из-за своего «неестественного» образа жизни — являлось неким суррогатом нравственности, лишь оболочкой, мимикрирующей под человека. Но приверженцы старой школы не были способны охватить картину целиком и не подозревали, какова была истинная причина тотального омертвления личности… Жителей Орбиты подобные выводы, построенные лишь на догадках, чрезвычайно оскорбляли, но и они не могли в полной мере охватить корень своей проблемы — всё же в чём-то земляне были правы.

В момент, когда разногласия достигли критической точки, всё не обернулось обычной войной — как это любили делать престарелые безумцы, которые упивались своей недосягаемостью и совершенной властью. Язык крови был неактуален, и бездумные войнушки полудохлых королей больше не приносили необходимого результата. Вместо войны началось пассивное угнетение, настойчивое усмирение «несогласных» и повсеместное «перевоспитание» целых поколений; думать учили по-другому, чтобы нужная информация не доходила до воскресших умов и среди смиренных не появлялось новых лидеров, готовых нести свою правду хоть до смертного одра.

Четыре поколения спустя подавляющее большинство позабыли свой первоначальный мотив: подчиняться воле других считалось более благоразумным, нежели сражение за какие-то права. Покинутые люди особо не задумывались и продолжали жить как жили: работа как по расписанию, дополнительный труд в виде взращивания потомства, чьи сердца ещё купались в изобилии любви, но тонули в поверхностном и примитивном. Орбита выдвинула множество условий своим далёким соплеменникам, но и периодически поддерживала связь. Интересы Орбиты — закон, а необходимые потребности Земли — несогласованная с господином прихоть раба.

Теперь люди были разделены на два лагеря, на две полностью независимые цивилизации с разной историей, но одной судьбой.

И даже в те времена рождённые на Земле всё ещё могли попытать удачу, понаглеть, сдвинуться с мёртвой точки и попасть в более продвинутое общество — на Орбиту. Почти ничего не поменялось, только правила отбора кандидатов серьёзно ужесточились: была введена многоэтапная система тестирования на выявление талантов и особенностей характера, наклонностей в поведении и предположений о «ядрах», что весьма успешно позволяло распределять людей на соответствующие места, нуждающиеся в заполнении на Орбите. Также в кандидаты допускались лишь те, кто подходил под определённые категории. Это могли быть молодые люди от шестнадцати до двадцати лет и с определёнными результатами. Бывало, условия нередко менялись, так что те, кто должен был пройти, по воле случая могли навсегда оставаться на Земле, попав в ненужную категорию. Или могло быть и так, что те результаты, которыми всегда пользовались подростки с Орбиты, совершенно не интересовали комиссию, если такие же наблюдались и у других. После собирали желающих и заинтересованных различные представители власти: специалисты из разных институтов, самоуверенные организации, главенствующие лица, корпорации. В шести случаях из десяти юным талантам всё равно отказывали, ссылаясь на не шибко справедливые причины, например, половые признаки, расовые различия и другие дискриминационные факторы. А могло быть и так, что комиссия даже не обременяла себя задачей уведомить молодых людей о своём решении. Правила отбора, что сказать — люди терпели.

Идентичных и неповторимых оставляли в вычурной клетке под названием родная планета, а послушных и плодовитых Орбита сгребала пачками.

Общество развилось настолько, что исключило саму возможность возникновения любых международных конфликтов. Ни у землян, ни у соседей на Орбите не существовало никаких проблем; по крайней мере, так они думали. Жизнь процветала, мир купался в роскоши и технологиях, позволяющих побороть злополучную старость, любые болезни и самые изощрённые страдания. Было стойкое убеждение, что мир наконец-то принял наиболее устойчивое положение, к которому так стремилось человечество на протяжении столетий. Настоящая утопия на пике своего развития.

А правда ли это на самом деле?

Чем круче развито общество, чем выше оно взбирается по ступеням эволюции, чем стремительнее стирает границы ограничений, чем яростнее прорывается к запретному знанию, тем оно становится грубее, твёрже и неуступчивее, тем больше у него шансов разбиться о какое-либо препятствие, требующее немедленной остановки — не сомкнув края, не сбавив скорость, не став гибче.

Шёл три тысячи сто одиннадцатый год, и за последние полтысячелетия не только были построены все одиннадцать городов на Орбите, но и открыта судьбоносная реакция человеческой ДНК с загадочным веществом. Главным элементом этого вещества являлся космический минерал, занесённый одним из обрушившихся на Землю астероидов. Вещество реагировало с человеческой ДНК, улучшая, пробуждая или модифицируя определённые гены, награждая своего носителя определённой способностью. Открытая благодаря веществу «способность», названная ядром, имела одиннадцать разных форм и многочисленные резонансы с подвидами, начиная от наиболее распространённой — первой, и заканчивая почти отсутствующей у кого-либо (за исключением считанных единиц) — одиннадцатой. Со временем была разработана формула для каждого отдельного ядра, чтобы полноценно раскрыть доминирующий потенциал.

В простонародье способность называлась «талантом», но путь раскрытия таланта был полон трудностей.

А на Земле всё оставалось по-старому: добровольцы не могли воспользоваться большей частью своих природных привилегий, так как им это попросту запрещалось. Им были доступны все реакции первого порядка и не более; чтобы открыть доступ, было необходимо служить на благо Орбиты, что было возможно не для всех.

* * *

Галлон смочил глаза мятным раствором, переоделся в подготовленную им ранее городскую одежду и ещё раз убедился: всё на месте. Ему до сих пор казалось, что конверт, письмо или свёрток бумаги где-то рядом, словно завалился в промежуток между реальностью и сном. Воспоминания об абстрактных грёзах неприятно смешивались с первыми впечатлениями от бодрствования, оставляя после себя неприятное послевкусие.

Рядом валялась раскрытая сводка новостей. Не вдумываясь в слова, Галлон начал рассматривать текст, проскальзывая по буквам, пропуская строчки: «…были обнаружены остатки исследовательского разведывательного корабля «Стелла». По разным данным, причиной происшествия стало столкновение с астероидом и другие малоизученные явления космической среды… обнаружен один выживший, состояние стабильное…» — последние слова как током прошили Галлона. Казалось, эта информация никак его не касалась, но было в ней что-то поистине загадочное, пробивающее до дрожи. Сославшись на усталость после изматывающего сна, Галлон с новой жадностью впился глазами в строчки: «Магистраль под руководством Изабеллы… планируется в ближайшие десять лет провести к каждой планете Солнечной системы…», «…с использованием технологий виртуальной реальности учёным удалось открыть новый элемент… благодаря его взаимодействию с энергоядром, в ходе чего возникает оптическая иллюзия… Человечество всё ближе к внедрению мгновенного перемещения и телепортации в повседневную жизнь!» Галлона вдохновляли подобные новости, приятная таинственность, и это чувство, когда всё общее становится единым и обращается к нему одному. В самом конце притаились новости о Земле: «Фермер и отец семейства Зажигаловых защитил свой дом от разбоя заблудшего злоумышленника…»; «…транспортировка больших количеств жидкой массы из Тихого океана спровоцировала природные катаклизмы… экосистема частично восстановлена».

Сводка закончилась.

«Ну, это поправимо, если бы они использовали методы искусственного регулирования… Зачем об этом вообще писать?» — поразмыслил Галлон и вышел из кабинета.

Блуждая по коридорам, он чуть не заплутал. Так приятно и одурманивающе пахло в них лавандой. В каждом полукруглом углу стояла мягкая, обитая шерстью мебель, автоматы с напитками, а по сторонам гуляли коты. Людей почти не было. На гладких дверях мелькали глянцевые таблички-указатели: «Сновидения — предшественники заболеваний, Карнеева», «Консультация предсказаний по снам из детства и юности, Янгольцев». И у каждого кабинета была своя атмосфера: там, где бдел искусственный свет, для любителей тёмных оттенков были одни углы, а тёплые и холодные цветовые гаммы — в других. И везде кошки, кошки, коты и цветы, много цветов и цветущих кустарников.

Когда Галлон пытался вспомнить, что ему говорил Вас, именно его он и нашёл в одном из мягких углов. Вас тонул в ортопедическом кресле и ничего вокруг себя не замечал, а Франческа стояла неподалёку и забалтывала компанию, состоящую из медбратьев в выглаженных белых халатах. Она была полностью заворожена разговором и яростно жестикулировала, но, заметив Галлона, она сорвалась с места, бросившись к нему навстречу. Франческа по старой привычке намеревалась его приобнять, но остановилась и насупилась — забылась. А Вас с каждой минутой всё больше и больше покидал этот мир; он очень старался заснуть в её компании.

Франческа — разноцветный лучик, настойчивый солнечный зайчик, игриво скачущий, беспрерывно движущийся, стремящийся всё время залезть в глаза. Носик прямой, миниатюрный, тёмно-синие большие глаза. Длинноватые блондинистые волосы заканчивались дугой у лопаток, вздёрнутые пряди свисали на висках; ей очень шёл этот лёгкий беспорядок на лице. Стройная, но фигуристая. Взгляд неоднозначный, говорящий, почти все эмоции на лице выражались немыми «субтитрами»; руки в редких мозолях. Речь эмоциональная, удерживающая внимание — хорошее качество. Пахло от неё шерстью вперемешку с душистым одеколоном. Характер сильный; столкнувшись с хамством и испытав обиду, она могла бы заставить любого несносного грубияна вкусить собственной скверны. Из нагрудного кармана торчали старые часы и крем для рук.

Франческа была невысока: еле доставала до груди Галлона. Завладев его вниманием, она обернулась и пристально посмотрела на спящего.

— Заснул! — подтвердила громко она увиденное, переводя взгляд то с одного, то с другого.

Она подкралась к Васу — он её и не собирался замечать — слегка наклонилась, взяла его за плечи и начала что-то нашёптывать на ухо:

— Утро, центр, эмоции, одинокая молодая девушка стоит в тусклом свете, под лунным прожектором. Ей так нужен спутник, безысходность ситуации простит ей всё: её сердце сегодня одиноко. Она подходит к тебе, спрашивает, может ли она пройти дальше. Вот уже и на твоём лице появилась гримаса безысходности, душа покидает тебя, её взгляд сводит с ума. Ты говоришь: «Какая сегодня плохая, солнечная погода». Ты разбил ей сердце… Чего смеёшься? — гипнотические манипуляции Франчески прекратились: она слегка отпрянула, ожидая от него другой реакции, и засмеялась вслед за ним.

Вас… высокий, крупный, бдительный, наблюдательный, плечистый, в хорошей физической форме. Суровый взгляд с играющими нотками милосердия, густые коричневые брови и такие же волосы идеально дополняют пурпурно-карие глаза; короткостриженый, умеренно басистый и достаточно грубоватый голос. Одет он был в ту же форму, что и Франческа: однотонный светло-голубой, хорошо сидящий комбинезон, — упорно скрывающий спортивные тела капитанов, — с чёрными и белыми полосами, расстёгнут только наполовину; на плече звание и подразделение, обозначающее город и номер ядерного Центра. Приятный запах от волос. Кажется вполне оригинальной личностью, способной на принятие тяжёлых решений. А где-то в его душе, глубоко внутри, была спрятана печаль. Он обманывает себя, что не замечает её, из-за чего его душу в разные моменты времени терзают мимолётные воспоминания. Вас скорее предпочитает стоически переносить страдания, чем обратить их в прах. Это требовало вызова, а Вас был заложником воспоминаний о прошлом и был ещё не готов.

— Что дальше было? А… я знаю, — Вас с усилием пытался скрыть улыбку. — Ты упала в обморок из-за того, что… слишком сильно смеялась. Тебе тоже есть чего стыдиться.

— Я такого не припоминаю, — соврала Франческа и глянула на Галлона. — Есть хочешь? Я — очень, зайдём кой-куда, а Вас хочет есть всегда. А там уже видно будет…

Вас продолжал упорно отрицать ребячество Франчески. Окинув Галлона оценивающим взглядом, он лениво приподнялся и заковылял к нему, словно воскресший ветеран.

Вас представился более официально, пожал ему руку и объяснился:

— Ко мне можно и на «ты», к Франческе тоже, — Вас не посмотрел даже в её сторону, чтобы поймать во взгляде утвердительный ответ на неозвученный вопрос. Они были знакомы достаточно долго и знали большую часть скрытых сторон друг друга, чтобы предаваться официальному тону. — Можно ещё «капитан», а вообще называй как хочешь. Думаю, не глупый и сообразишь, когда будет лучше воздержаться от нашего жаргона, — Вас запнулся, что-то припоминая ещё: он хотел спросить его фамилию, да посчитал это не такой уж необходимостью. — Ты же с Аполлона?

— Да, — ответил Галлон. — Я даже и не думал как-то, ещё не осознал сполна. А что? Все капитаны при первых знакомствах отчитывают своих знакомых по работе? — добродушно подстрекнул он Галлона и улыбнулся, слегка блеснув зубами.

— В тот раз… — Вас на секунду застыдился, запнулся, но решил, что нет сейчас времени болтать об этом. Копошение прошлых событий заставило бы его снова окунуться в ту грязь, — Почему-то я тогда посчитал, что ты наш коллега. Хотя не часто у нас новенькие появляются, — продолжал говорить Вас, потирая шероховатый подбородок. — Впрочем, не услышав встречных возражений, я подумал, что ситуация вполне подходящая для… разговоров о работе.

— Мне было приятно узнать, что меня уже приняли за своего, — добавил Галлон. — Не каждый день на тебя вот так наваливается Командир с просьбами подтвердить необоснованную жестокость со стороны вышестоящих… Кто там был?.. Вроде Двенадцатикрылые стали предметом для переживаний закупорившихся в своих конторках учёных?..

Пристально понаблюдав за Галлоном, можно было догадаться, что он совершенно не понимал, о чём говорил. А всё потому, что он ничего не помнил до своего пробуждения, заставляя себя поверить — под угрозой безумия, — что лишь частично потерял память.

На мгновение Франческа покинула их, отвлеклась на поступившее сообщение от Иоганна. Пока те двое болтали, она радовала цветы своим обществом, а когда потребовалось её мнение, то тут же подскочила и встряла в их диалог так, будто она никуда и не отлучалась.

Подождав ещё немного, пока те разбирали рабочие вопросы, Франческа задала новую тему для разговоров:

— Галлону нужно будет потом зайти к аналитику — забрать отчёт. Давайте, пойдёмте: мы тебя накормим, всё расскажем и отпустим. И вам, капитан Вас, тоже надо зайти не к кое-кому, а к Иоганну, — она посмотрела на Васа, думая, стоит ли ещё обременять Галлона лишней информацией, и продолжила: — Она вернулась! Буфо… уже в деле. Как будет свободная минутка, расскажи потом мне тоже — я тоже с ней скоро встречусь.

— К старшине? Да, инцидент со «Стеллой». Не слышал ещё, Галлон?

— Ничего не знаю, — честно ответил тот.

— Мне тоже неизвестны подробности, явление, конечно, из ряда вон… Ну ладно… Ну, часа два у нас есть, — подвёл итоги Вас.

Они двинулись из корпуса, следуя друг за другом по стеклянным коврам в узком коридоре, ведущем к единственному лифту на этом этаже.

Спустившись к основанию здания, Галлон был ошеломлён фантастическим видом города.

«Совсем давно не гулял по Аполлону», — подумал он и попытался вспомнить хотя бы мгновение из своих странствий, но не смог.

Чередующиеся здания, как карточные домики, стояли прижатыми вплотную друг к дружке, окружив чистенькие улицы, переполненные ухоженной растительностью, украшающей строгость широких улиц. Свежий воздух, пропитанный каким-то антисептиком, ударил в нос. Далеко наверху носился воздушный транспорт, огибая передатчики и роботов-регулировщиков. И люди… было много людей: красивых, молодых, жизнерадостных — других тут и не водилось.

Галлон вспомнил! Как же он любил Аполлон. А почему именно любил? А вот это ему вспомнить уже недозволенно.

Галлон закинул голову вверх: три прозрачные мембранные прослойки накрывали весь город, имитируя свет, день и ночь, а также время года и другие синоптические особенности, которые, конечно, были согласованы. Когда подступала ночь, естественная темнота укрывала Аполлон, дополнительно защищая его жителей от нежелательной космической радиации. Всё как на Земле, всё как у людей. Со временем никто и не задумывался о первозданном предназначении имитационных технологий, задача которых заключалась в постепенной адаптации жителей — когда-то Земли — к новым условиям. Потребность эта исчерпала себя ещё несколько сотен лет назад.

Галлону показалось, что он это всё уже видел, что встреча с капитанами уже свершилась, и он… Он не помнит. Галлон почти мог восстановить ощущения от прикосновений воздуха, ласкающего его сердце, и случайных лучей солнца, закрадывающихся в его густые волосы. Будто каждый миллиметр материи он уже ощущал на себе, но доказать себе это не мог. Смутные образы — это всё, что у него осталось. Завораживающее и одновременно пугающее дежавю окрыляло его, взбалтывало разум и готовило сознание к тяжёлым решениям.

Сердце его сжалось от тоски. Резко он почувствовал на себе чужой взгляд и обернулся. Он почти поймал нахала, но за спиной стояла только Франческа, которая уже давно штудировала свои личные сообщения.

— Знаете, как работают сборщики? — воодушевлённо начала Франческа забалтывать своих немых слушателей. — Недавно сопровождала с Карлой группу практикантов-инженеров, а роботы эти… без остановок идут или едут друг за другом, а потом другие, отличающиеся функциональным значением. И я как-то спросила: «В чём суть?» — у Марта, знакомого научного руководителя по технике, который сопровождал ту же группу. Так оказывается, инородные космические тела многослойны, и для каждого слоя свои сборщики имеются с разными категориями. Названия только не помню, я их по-своему запомнила: газовик (для аэрозольных), сосун (жидкие), ёжик (мягкие породы) — много было ещё каких. Один слой может иметь такую структуру, что сборщик должен обладать определённым уровнем прочности и насадками. Их движения не хаотичны, как я думала, а строго последовательны: первые три сборщика, в зависимости от вида слоя стероида, конечно, следуют по очереди, поправляя неровности и доводя до нужного результата.

А ещё, пока Март говорил, его подопечный не замолкал: постоянно лез покрасоваться, что ли. Мне он не понравился сразу, он косо смотрел на Карлу (думаю, засомневался, оценил, ха-ха), но потом, когда она двести пятнадцатую (размер, определяющий вид космического тела) по просьбе их навигатора располовинила и так мастерски… ах, он так рот разевал тогда, ну, тот парень! — она на секунду остановилась, обнаружив в глазах Галлона зарождающийся интерес и некую отстранённость в глазах у Васа, который уже где-то успел растратить всю свою энергию, и продолжила: — А я следом те две половины по шестнадцать кусков, хотя требуется только по восемь, перевыполнила, что приветствуется у нас.

— Я слышал, — начал Галлон, найдя, за что могло зацепиться его внимание, — что двести пятнадцатая отличается прочностью, и для неё нужна дополнительная мощность в виде трёхъядерного лезвия… и, конечно, нехилая сила. Карла точно владеет первым ядром.

Напротив, в ста метрах возвысилась обременённая посетителями международная кухня с тремя ярусами и отходящими от неё верандами; вся увешанная разноцветными зонтиками и надписями на разных языках, поочерёдно переключающимися то с одного, то с другого.

Франческа посмотрела в горизонт и заголосила:

— Так, нам туда!.. А это кто? Вас, смотри. Кого я вижу? Это же Хогинс. Он тебе ещё не высказывался; ты же того… ну этого… прямо у него на глазах распилил, ха-ха-ха… Я тебя поняла… Всё! Я иду! — обнаружив на пути нравственную преграду для своего друга, Франческа двинулась вперёд всех. — Давай я с ним разберусь-ка, а то тебе ещё к Иоганну ехать, а там этих будет полным-полно: Буфо недавно занялся исследованием «Бога».

— Много ж ты о нём знаешь. Лучше не связывайся с ним лишний раз. Я понимаю дела, но… — Вас был не в том состоянии, чтобы растрачивать своё скопленное моральное здоровье и облечься в равнодушную оболочку. — Да-а… Хогинс… его надо обойти, — произнёс Вас.

Франческа ускользнула и пустила в обиход все свои навыки привлечения внимания. Она хотела пристать к Хогинсу, но последний, второпях, скрылся с какой-то дамой, чем-то похожей на него самого, нервно хватая её под руку, уводя в сторону, куда подальше, совершенно позабыв о своих незаданных вопросах Васу, которого он успел углядеть, когда совершал трусливый побег.

— Малодушные идиоты, — пробормотал Вас, на мгновение выпустив Галлона из зоны видимости.

Трио поднялось на второй этаж и заняло шикарное место на закрытой веранде, у края которой висел гало-проектор, передающий картинку от одного из спутников, летающего где-то уже давно в забытии, где-то в космосе. Кадры непроглядной тьмы и редких вспышек света нудно сменялись на рекламные вставки.

Любой человек нуждается не только в утолении голода, но и в утолении аппетита. В ресторане были предусмотрены меню для любителей изнурять себя диетами, для авантюристов, которые желали всё и сразу, и для скромных, неприхотливых желудков. Вас с удовольствием плюхнулся в мягкий диванчик, который, казалось, не прочь был, чтобы тот никогда не вставал с него. Франческа вынюхала тоску Галлона и начала рассказывать, что Хогинс — знакомый-одногодка из другой научной организации, тесно сотрудничающей с Центром.

— Он работает в области биоорганических научных разработок, — говорила она, — и занимается чуть ли не расшифровкой смысла живой-искусственной материи.

— Это всё брехня, чем они там только не занимаются, — вставил свои пять копеек Вас, разбавив их диалог, медленно перетекающий в сольное выступление Франчески. — Собственно, чего это я. Давайте есть… Но я готов хоть всю жизнь вдалбливать им, что они все мерзкие узурпаторы, которые не интересуются нашей безопасностью.

— Я и не сомневалась, — улыбнулась Франческа. — И тем не менее с ними мы часто пересекаемся по деловым вопросам.

Вас освободился от объятий сонной софы и постарался подумать о светлом будущем, всматриваясь в меню.

— Как тебе известно, — начал он. — Галлон, ты и остальные новобранцы в группе скоро пройдёте шестимесячную стажировку в сфере вооружённой транспортной передачи, ну, транзитные там дела; пока что так. Вооружение — это одни тренировки и теория: мы ни с кем не сражаемся. Подразумевается всякая ещё беготня попутно этому в городе. И ещё: наша работа — одна из тех немногих сфер деятельности, которая предоставляет вылазки на Землю — посредничество, решение вопросов, в основном ничего серьёзного. Только загвоздка есть: некоторые из группы подходят по результатам к числу способных использовать силу ядра; вроде бы есть парочка, даже второго порядка. И так как эти способности выводят тело за рамки возможностей, то, думаю, группа со временем распустится, хотя это распространённое явление. Может, пара человек просто «перейдут» в другую сферу. Хочу сказать, чтобы не привыкал ни к кому, хотя это не моё дело — решай сам.

Вас посмотрел на Галлона: тот, с блуждающей, промелькивающей усталостью в глазах, по-прежнему одарял его своим вниманием.

— Хорошо… — протянул Галлон с лёгким недопониманием.

В дверь постучали, занавески из полимерного кристалла раскрылись, началось целое выступление из света и теней, хотя им только принесли еду. Посетители любили бессмысленные, сияющие минералы и куски неорганической материи, вот их и пропихивал к себе в заведения каждый любитель наживы. Стол наполнился разнообразными блюдами, запах мяса сводил Васа с ума, поэтому он передал очередь объясняться Франческе. Та же испепеляла своё кушанье не агрессивнее него, попутно смотря на часы и подхватывая случайные слова, доносящиеся из колонок.

— Что-то мне подсказывает, что я из числа счастливчиков испытать ядерную реакцию? — невзначай упомянул Галлон и всмотрелся в серо-карие глаза Васа; в них он искал ответы, не желая отпускать того на «перерыв».

Вас принял вызов на гляделки и посмотрел на него в ответ. Светло-голубые глаза Галлона почернели — игра света.

— А сколько тебе лет? — спросил Вас, заглатывая всё подряд. — Ядерные реакции сильно зависят от возраста; на вид тебе…

— Двадцать три.

— М-м-м… да?.. А сколько… сколько тогда мне, по-твоему, лет?

— Двадцать пять, — без заминки продолжил Галлон и наконец-то притронулся к еде.

— Х-м… верно. Пропустим. Насчёт реакций. Точно ответить не могу, но могу проверить.

Вас взял тупой нож, сделал небольшой разрез на подушечке большого пальца. Следом за кровью образовалось кольцо еле заметного, прозрачного, белёсого вещества, оно окутало порез, соединяя разорванные ткани. Галлон внимательно за ним следил, а Франческа лишь иногда подглядывала за происходящим.

Вас повертел нож и добавил:

— Я слышал, что тела некоторых из способных могут и без введения вещества реагировать с плотью, вызывая на поверхности покалывания; что-то вроде эволюции это называется. Давай сюда руку.

Галлону стало интереснее. Не брезгуя, он протянул руку. За его порезом ничего не последовало, никакой реакции. Порез кровоточил без остановки.

— Невозможно… — прошептал Галлон и схватил его руку, сжал в разрезе и почувствовал тёплое движение крови с пульсацией на поверхности своей ладони. — Это?

— Ты что-то чувствуешь? — Вас протёр руки салфеткой, на них остался блеск. — Может, у тебя какой-нибудь резонанс, и это я такой простой и ничем неприметный.

— Оно меня отвергло? Поморозило и потом обожгло, — продолжал Галлон о наболевшем.

— Я… не знаю, но мне кажется, такая реакция либо очень редкая, либо её не существует, — Вас замолчал, задумался, звучал он слишком невинно и выглядел даже немного расстроенным, что не мог утолить его интерес.

— Я знаю. И знаю то, что ничего хорошего из этого не выйдет. Галлону нужно пройти реакцию на совместимость, — выдала Франческа. — У тебя, Вас, только первое, второе и четвёртое; конечно, ты не знаешь, — она звучала так, будто отчитывала, но сама совсем так не считала. Она никогда не смела обижать Васа.

У Франчески была реакция только с третьим ядром — её очень интересовали оставшиеся, поэтому многое чего могла про них рассказать. Неофициально у неё была ещё седьмая реакция, но это она не афишировала, так как до сих пор сомневалась в её достоверности.

Проектор в углу начал транслировать искусственное поле, оборудованное под сельскохозяйственную землю с большими полями пушистой зелёной травы, а рядом мелькала надпись, приглашающая всех желающих испытать чувство, воссоединяющее бесконечность космоса и твердь земли: «Станьте единым целым со мной» — твердила подпись автора.

Двое капитанов вместе разъяснили Галлону ещё пару деловых моментов, прежде чем один из них не отвлёкся на звонок. Справа от Васа что-то завибрировало. После краткого разговора он выглядел довольно счастливым и немного от этого напуганным.

Попрощавшись с Васом, Франческа проводила Галлона до кабинета. На последнем слове она решилась рассказать ему свой сегодняшний сон; у неё явно были кое-какие мысли, о которых она напрямик сообщить Галлону не могла или просто не хотела.

— Мне сегодня приснился поезд, что шёл по воде и по суше — по песку. Как светило, как светило ярко солнце, какая была замечательная, спокойная погода. А я в гордом уединении. Потом появились забавные девчонки, заговорили немножко меня. Кто-то потерял туфлю и не унывал совсем. Счастливые люди — вот же! Я захожу с начала, иду по колено в воде, а вода чистейшая, прозрачнейшая, с голубизной, песок же бледно-жёлтый. Она плещется всё вокруг, поезд сам немного в воде. Захожу: раз ступенька, два ступенька, три — и я там. Водитель слегка недовольный тем, что я занесла с собой воды в вагон. А мне ничего — я счастливей всех живых. Иду вглубь вагона, свет от солнца пронизывает как рентгеновские лучи: светло, но не ослепляюще, тепло, но не обжигающе. Вагон трогается с пути, налетает на водную, сверкающую и слегка волнующуюся гладь, рассекая надвое море, но неглубоко. Редкие люди сидят кто где, беззаботно наблюдают. Иду, иду… Другой мир потом, я там опять в вагоне, людей побольше, еду только уже по рельсам. А потом поезд сходит с них и по городу, по улицам, дорогам, на крышах едет, как на Земле было. И дальше не помню, — закончила и замолчала, выискивая скрытый смысл в своём сне.

— А мне снилась сегодня вода, высокие обрывистые горы, леса, переплетающиеся с песками и дикими водами океана, хотя ни того, ни другого я не видел, — Галлон показал свою сопричастность к подобным снам.

— Я думала, мне, вернее, казалось, что сон как реальный, но мир не может совместить в себе два мира, и поэтому такие мутные ощущения, — Франческа пару секунд озаряла в лицо Галлона своей солнечной улыбкой, пытаясь понять, что он думает обо всём этом, но её разведка оборвалась на полпути, а сама Франческа провалилась в пустоту его глаз, тщательно запрятанной на самом дне.

Она так же внезапно закончила свою мысль, как и начала:

— Что ж, не буду больше задерживать. Скоро увидимся, — вылетели слова сквозь её стиснутые в улыбке зубы.

Галлон чувствовал, что Франческа недоговаривает.

Закат прорывался сквозь окна и слепил Галлона, оставшегося наедине с собой и таким же одиноким и неприступным котом, который лениво разлёгся на красном коврике перед дверью аналитика. Кот надзирательно проследил за его подозрительными действиями: он сел на корточки, на пододвинул коврик и постучал в дверь.

Глава 2

Посетив аналитика, Галлон понял, что только зря потратил время: ничего нового он не узнал. Одна только мысль о том, что ему следовало выкладывать всё как есть, заставляла его конфузиться. А он всё требовал и требовал, чтобы Галлон рассказывал без променажа.

«Так… тут прошли… там понятно, а это и это», — твердил тот всё время себе под нос, вертя бумажку с зарегистрированными сигналами, пересекающимися с биографией Галлона.

В течение сеанса непрерывно играла какая-то мелодия: она проникала в голову и направляла ход мыслей, возбуждала память, манипулировала воспоминаниями, которых у Галлона, как ни странно, не оказалось.

Когда до аналитика дошло, что его пациент в какой-то степени испытывает дискомфорт, он растерялся: «Дорогой, да что ж вы не сказали! Не заставляйте себя! Я растолковал уже для вас результаты и отправил их в Центр! Я думал, что вам это интереснее, чем мне!»

Покинув уже надоевший кабинет, Галлон зашёл, как ему сказали, в «оружейку» — пункт смены и сдачи винтовок, энерголезвий; последние чаще называли резаками, трезубцами, шпажками, но чаще кратко и просто — лезвие. Но ему ничего не выдали.

«Без удостоверения — нет и лезвия», — сказал ему в пункте галантный мужчина с забавной эспаньолкой.

Галлон уже собрался уходить, но тут случайный свидетель просунул своё удостоверение и сказал, чтобы его пробили вместе с ним. Этот молодой человек, который любезно облегчил жизнь Галлона на ближайший час, выглядел так, будто до этого несколько суток адски трудился.

— Я Адриан, рад знакомству, — он начал знакомство и протянул перебинтованную кистевыми бинтами руку.

Адриан выглядел бодро, уверенно, как бы «начеку», но и сосредоточенным его назвать нельзя было.

— Галлон. Знаешь меня? Мы виделись раньше? — сразу спросил Галлон, изучая мозолистую ладонь оппонента. Ответное пожатие силилось показать свой интерес мощностью хвата.

Его взгляд с полуопущенными веками выдавал в нём самоотверженного искателя приключений на свою голову. Коралловые притемнённые у корней волосы, такого же цвета и глаза; затылок и виски коротко выбриты, а на глаза периодически падали слипшиеся пряди. Лоб влажный, всегда напряжённый, гладкая грудь вся покрыта испариной. Из мочки уха торчала золотая серьга в виде феникса. Нос прямой, острый. Вздёрнутая улыбка демонстрировала силу и целеустремлённость. По выражению его лица можно было подумать, что он чем-то недоволен или крайне раздражён, но подобная физиономия преследовала его с детства.

— Видел тебя в приёмной… — ухмылка Адриана съехала на один бок, словно он что-то вспомнил ещё. — Капитан наш там был, и многие кто ещё из нашей группы. На уши тебе он присел тогда хорошенько, долго же ты его слушал.

Закончив прелюдию и обменявшись ещё парой статичных фраз, Галлон наконец-то потребовал свой инвентарь. Его ещё какое-то время не хотели обслуживать, так как система биометрии нечётко отображала данные Галлона. А когда резак был всё-таки получен, то Галлон уже еле держался на ногах. День сменялся на другой, а время безжалостно сохраняло свой неизменный темп.

Адриан пошёл вместе с ним, так как им было по пути.

Улица жила своей жизнью. Звёздное небо было бесподобно и выглядело так, как в своё первое мгновение после рождения. Проникнувшиеся атмосферой чёрного неба молодые пары прохаживались по опустевшим дорожкам. Растворившись друг в друге, они так и могли налететь на такие же заблудшие, сплетённые воедино души. Любовь, космос, воля и кое-что ещё — три одинаково разные и невероятно сочетающиеся силы, союз которых способен породить до невероятности необычайные вещи и явления.

Сопровождая своего почти что друга до его пристанища, Адриан то и дело косо поглядывал на прохожих, облепивших одинокие участки. Ему было многое противно в городе: другие люди, запахи, характер, непонятные проблемы, беды. Он, конечно, многое обесценивал из-за собственного нежелания принимать мир этих людей. Но в чём-то он был прав: эта наигранная пьеса под названием «жизнь» действительно иногда блещет фальшью и чрезмерной напыщенностью.

«Сегодня будет метеоритный дождь, настоящий, не как в тот раз», — сладостно перешептывался один из таких дуэтов, плавно маневрируя среди гонимых блуждающих в переулках страстью облаков тьмы.

«А как было в тот раз?» — спросил у Галлона за спиной кто-то совсем неизвестный этому миру; он продрогнул. Адриан это заметил, но не обратил внимания, как и сам Галлон, отчаянно игнорируя свои рефлексы, натянутые как струны под действием усталости.

— Это будет невероятно долгая история, готовьтесь. Одиннадцать томов… поистине неповторимый и парадоксальный мир, — очень громко говорили невежи на противоположной стороне улицы, распугивая без памяти влюблённых.

Странное ощущение безграничной вседозволенности никак не покидало Галлона: он будто был во сне, а сейчас должен вот-вот проснуться, чтобы потом начать всё сначала. Что-то обязательно начнётся, но он не просыпался.

— Брат, мы пришли, — Адриан указал на высокий, уютненький небоскрёб с этажами, застеклёнными до самого верха, начиная с третьего.

Мрачный настрой Галлона давал о себе знать: Адриан вёл себя тише и снисходительнее. Ему казалось, что он чем-то обязан Галлону в подобном отношении.

— Да, целый жилой комплекс… Когда… я?.. — медленно говорил Галлон, пытаясь вспомнить, как давно уже тут живёт. — Адриан, ты же с Земли?

Он зачем-то ввязался в долгий диалог с Адрианом, хотя не мог думать больше ни о чём, кроме постели и ванны. Ему хотелось отмыться от всей грязи и надолго уснуть, чтобы противное ощущение, последовавшее после пробуждения, поскорее исчезло.

— Я же тебе говорил, — расслабившись как надо, сказал Адриан, — нас с тобой в одном месяце приняли: в одну группу набрали; а сюда заселяли всех вместе, чтоб не «разбежались». Не буду томить: ты, похоже, только со «сновидений», вот и отдохнёшь как раз хорошенько. Леон всем уже здесь надоел со своими бесконечными напоминаниями, тебя ещё достать не успел. «Нужно поторопиться, — говорил он, — нужно зафиксировать результат, нужно заставить Васа (именно Васа!) ответить, сколько тот получает выручки, нужно, нужно, нужно…» Пойду-ка я… не могу терять время: мне нужно тренироваться, прийти в форму, а то совсем с этими исследованиями позабыл, с чего всё началось.

Адриан молча следовал за ним, а потом растворился в дверях, когда убедился, что тот дойдёт без последствий. Они хоть и успели обменяться только парой случайных фраз, но уже успели сдружиться.

Доковыляв до своего номера, Галлон интуитивно открыл дверь, прислонив магнитную карту к замку. Он также мог использовать отпечатки пальцев и не мучиться с этой мелочью, выискивая карту по всем своим карманам. Затем неуклюже протиснулся в дверной проём, закрылся на все замки и потащил усталое тело вглубь комнаты.

Само помещение имело прямоугольную форму с одним большим окном от пола до потолка в конце спальни. Сама спальня же была совмещена с крохотной кухонькой, позади которой спряталась ванная комната. В целом было довольно уютно, и, хотя Галлон и не признавал это место своим домом, на собственной территории он чувствовал, как посекундно к нему возвращаются частицы былой силы, самообладания и, может быть, даже воспоминаний. В углу длинного коридора располагался набор из трёх универсальных роботов-помощников, каждый из которых лично отвечал за свою комнату и каждый день сдавал отчёт о проделанной работе. Над ними был прикреплён пупырчатый пласт для хранения энергетического оружия. Там же Галлон оставил резак — одна рукоять и еле заметное ядро, — а затем направился перекусить на кухню. Маленький холодильник был наполнен доверху питательными пайками: ужинами и завтраками. Утолив голод, он сбросил с себя ненужную одежду и отправился в душ. Вода была необычной, ведь её фильтрация и переработка — это отдельное достижение человечества, которое в своё время изменило и спасло весь мир.

Разбросав свои вещи, Галлон приступил к душу. Пока он ощущал неудобные последствия от глубокого сна и изучал прелести ванной комнаты, кто-то слишком настойчиво стучал в дверь, набирая темп с каждым новым ударом. Слух раздражал дрожащий гул, но Галлон был слишком утомлён, чтобы продолжать этот день. К тому же…

В дверь постучали сильнее.

— Ну кто там?! — вполголоса вырвалось у Галлона.

Насильно вытащив себя из душа, он замотался в халат и ступил на покрывшийся крапинками от влаги пол. Клубы пара вырвались в прохладную комнату и закружили у потолка.

— Галлон, мне нужно донести до вас важную информацию, — доносился женский голос из-за двери.

— Ах-х… да… Слушаю, — сказал Галлон, вплотную прислонившись к закрытой двери.

— Мы будем общаться через дверь? — переходила в атаку женщина.

Галлон ни на секунду не сомневался в своём намерении провести эту ночь в одиночестве, и даже двухминутное отвлечение его не устраивало.

— Для начала, кто вы? Время позднее. У вас есть что-то, что не потерпит до завтра? Если так, то я буду склонен перенести разговор…

— А?.. С вами говорит эксперт пятого отделения по ядерным свойствам и… — снова начала девушка с другой интонацией. — Я должна уведомить вас, что, так как вы в группе, склонной к ядерной реакции, то завтра, к двенадцати часам дня, вам следует явиться в Центр «Ядерной созависимости». Закончив доклад и потомив ещё пару секунд, она добавила: — Вам нужен пропуск, он у меня. Откройте дверь, я вам передам.

Галлон смирился с обстоятельствами и приоткрыл дверь. Высунувшись наполовину, он обнаружил по ту сторону высокую темноволосую девушку с глубоким декольте и золотым колье напоказ. Она смотрела на него большими чёрными глазами, укрытыми неудачно упавшей тенью. Её каблуки почти выровняли их.

— Пропуск, — напомнил Галлон, боясь, что она сейчас снова начнёт говорить и ему придётся ещё стоять вот так, в неудобной позе, или закрыть дверь, что вызовет неловкость и разобьёт все остатки вечернего спокойствия.

Галлон протянулся за карточкой, и халат спал, оголяя его плечо.

Девушка положила ему в руку пятиугольную карту с его инициалами, не отрывая от него взгляда, и в спешке ушла, забыв даже представиться. Галлон хотел ей напомнить о минутной грубости, но подкравшийся сон слишком сильно манил и туманил сознание. Вместо этого он лениво осмотрел карту — на углу была написана цитата: «Сверху виды лучше».

Шаг за шагом, как в невесомости. Блаженная постель и желание вечного сна, ну хотя бы на пару часов. Галлон ощущал на себе чей-то взгляд, но был только рад спихнуть необъяснимые предчувствия чьего-то присутствия на свою усталость и воображение. Он лёг в постель в том, в чём был, повернулся на спину и закрыл глаза. Тишина, редкие звуки с улицы и тепло.

Галлон уснул. Горячая рука касалась его груди, сжимая сердце.

* * *

— Ты видишь это? — нервно трепетал голос.

— Не верю, — утверждал другой.

— Провела в разгерметизированном, непригодном для жизни состоянии месяц… месяц! Там!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Либо мы упустили важные детали в расследовании, либо… мы имеем дело… ну, я не знаю, чем? Она же член экипажа, она же способная и с одиннадцатью!

— Вот именно, летела с экипажем… Проверьте списки и год! Сверьте биометрию, прямо сейчас! Может, это и не она, — прокричал кому-то голос с восторженной и пугливой опаской. — М-м?.. Господин!

— Она в памяти?

— Частично…

— Подготовьте её. Да что я вам говорю… Следуйте указаниям Изабеллы, больше меня ничего не касается.

* * *

До сборов оставалось пятнадцать часов.

Галлон проснулся с лёгким ощущением полноты. Лежа на спине, он прокладывал в голове путь до ближайшего ядерного центра. Сегодня Галлон пройдёт свой первый тест на реакцию. Спустившись на нижний этаж и выйдя на улицу, он обнаружил блуждающих, словно потерянных, одногруппников. Они собрались в кучки и довольно шумно себя вели: громко смеялись, толкались, рассказывали о своих впечатлениях, пыхтели и изо всех сил старались казаться лучше, чем они есть; даже те, кто отсиживался в углу, всё равно ставили себя выше других.

«Наверное, все до одного с Земли», — подумал Галлон и побрёл в их сторону.

На него никто не обращал внимания: все были слишком заняты собой и своими выдуманными проблемами. Галлон чувствовал, как воздух перенасыщается радостью из-за позитивно настроенных молодых людей, одурманенных предстоящей жизнью в большом, просто огромном городе. Он даже слегка поморщился, хотя ничего против, по существу, не имел.

Протискиваясь сквозь толпу, он словил на себе различные взгляды. И хоть все они имели одно происхождение, был и тот, который вынуждал Галлона испытывать что-то вроде дискомфорта. Не желая оборачиваться, он решил проигнорировать его, но взгляд продолжал преследовать Галлона, становился всё навязчивей. Когда он все-таки обернулся, глаза неизвестного нырнули в толпу и растворились, как будто его никогда и не существовало.

Утренняя свежесть и собранная красавицей ночью прохлада обдали Галлона в подарок его первой ночи.

«Пока я жив, всё в моей власти», — жмуря глаза от яркого света, пронеслось строчкой у него в голове.

Рядом мостился весь покрытый моросью транспорт воздушного типа. Он был одноместной модели и походил на обычный мотоцикл. Галлон принюхивался к запаху сырого асфальта и внимательно изучал округу. Иногородние студенты — такие же поступившие, как и Галлон — собирались толпами и перекрывали проходы, заполняли собой магазины: осаждали каждый сантиметр. Скоро все разъедутся, пока через полгода новый поток поступивших не повторит тот же сценарий.

Галлон всё шёл и прикидывал: каково на вкус то чувство непоправимых последствий, что испытают эти энтузиасты с Земли.

— Он и есть моё единственное неотвратимое последствие, — прокричала вдалеке девушка, отчаянно спорившая с кем-то по телефону. Галлон уловил лишь последнюю часть предложения.

Почему-то Галлон до сих пор не мог припомнить ни одного своего воспоминания об Аполлоне, а он пытался. Размышляя о небывалом, он ловил себя на нелогичности выводов: как это так происходило, что до этого он не чувствовал приближения никаких изменений. Всё вокруг начало меняться, а Галлон становится невольным зрителем этих перемен; он был больше, чем сами «перемены».

— Они и вправду думали, что мне это надоест делать и я возьму да прекращу, — на противоположной дороге, разрываясь от хохота, горланил какой-то парень. — Меня не сломить такими трудностями! И теперь я не смогу остановиться.

Принимая неотвратимую судьбу, Галлон, лишая себя права на последний ход, начинает свою последнюю игру; он заходит в центр. В небольшом штатном центре его уже поджидал мужчина в белом халате: «учёный и старший исследователь в сфере ядерных реакций», — написано на его бейджике, болтающемся на скромной булавке. У него была короткая бородка и лохматая макушка с собранными воедино волосами в неаккуратный пучок; пряди вылезали и закрывали его глаза. Он почти поприветствовал Галлона, как тут к нему подбежала такая же женщина — по-видимому, коллега — и набросилась на него с претензиями, поднимая страсти с утра пораньше. Её сползшие с носа очки с узкими нахмуренными глазками выглядели сурово. Надкусив верхнюю губу, она стала тыкать ему бумажкой, не обращая внимания на Галлона.

— Каюсь, каюсь, что не принял позор и участие в разборе одиннадцатого ядра на подгруппы, — насытив тишину, пробубнил бородач, исполняясь саркастичным притворством, а вместе с этим ещё и искренне негодуя, почему его отчитывают. Он даже не смотрел на неё.

— Что-о-о?! — округлила ещё пуще глаза-орбиты девушка так, что в них забегали искры.

— Будешь дальше воду мутить?

— Буду, — отрезала та, принимая его вызов.

Она больше ничего не сказала, выполнила разворот на девяносто градусов и удалилась солдатским маршем, звонко цокая каблучками.

— Скучные будни, да и те редкие, не стоящие внимания интриги, — обратился он к Галлону. — Зови меня Катлер, а лучше не зови никуда… Сейчас ещё раз прибежит, пойдём скорее, — по его лицу пробежала усмешка и так же быстро исчезла. Он почесал бороду, начав что-то усердно подсчитывать вслух.

Тоннели, по которым они шли, постепенно видоизменялись: то свет тускнел, то снова появлялся, то потом опять — мерк безвозвратно; и было везде много застеклённых помещений, которым были отведены свои номера. Сначала были первые числа, а потом порядок возрастал, и встречались все цифры до девяти. Не было чисел десять и одиннадцать.

— В тех помещениях проявляется «индивидуальность» ядерной силы на сосуд, — говорил Катлер, вводя понемногу молчавшего Галлона в курс дела. — Дрянные поручения сверху… А, да! Для тебя подготовлен специальный тест, не такой, как для Земных. Смотри в оба, может, чего и углядишь «там».

Они зашли в кругленькую, беленькую комнатку небольших размеров без окон и с крошечной дверью. В комнате стояли два сиреневых диванчика с кофейным столиком, на котором лежала научная литература и завявший букетик хризантем. Во главе возвышалось округлое дискообразное белое устройство размером со среднестатистического человека. В нём испытуемый должен был расположиться, а оно замкнулось с двух сторон, сошлось в стыках и закрыло человека полупрозрачными дверцами внутри.

Катлер завозился с оборудованием: всё было подготовлено до него. Галлон блуждал в мыслях и терял сосредоточенность, пока не заскучал и не бухнулся на перину высоких кресел. Катлер присел на пол и начал рассказывать Галлону о своих впечатлениях от проделанной работы, но он опять не успел сказать ничего толкового: вторглась та же самая женщина, напялив новые очки, и продолжила восхвалять своего коллегу. Галлон их не слушал.

— Если вы нашли дело жизни, — воодушевленно начала она, — что приносит вам удовольствие раз за разом, даже после отвращения, после трудоёмкой и изматывающей работы из-за него, если вас тянет снова и с той же силой, что и в первый раз, и, может, даже с большей, то поздравляю вас!.. Но-о… — она остановилась, недоговорив, а затем наконец-то оценила обстановку.

— У вас тест? — добавила она. — Я вас не отвлекаю?

— Сами и ответили на свой вопрос, Розочка, — сказал на выдохе Катлер.

— Для подобных тестов требуется два человека, помните, мистер Катлер?

— Ну так-с, составьте мне компанию, раз вы уже здесь, — по пути наименьшего сопротивления сказал Катлер.

— Располагайтесь, да поудобней, — обратилась Роза к Галлону, почти игнорируя своего безынициативного коллегу. — Побочный эффект — легкая галлюцинация, одиннадцать минут — одиннадцать небольших проверок на реакцию, и все готово.

— Карту вам должны были доставить два дня назад, но из-за разных обстоятельств выдача задержалась; и это… не было предусмотрено, — добавил Катлер.

Галлон ощупал себя, но карты не обнаружил. Тогда он проверил еще раз и всё нашел. Катлер вставил её в разъем. Пару секунд происходила настройка: компьютер считывал данные, сверял с общей базой, заносил заранее полученную информацию. Белый диск изменился: выпрямился, а края застыли, развиваясь.

— Заходите на платформу и прислоняйтесь спиной к стенке, — наставляла Роза, устроившись на одном из диванчиков. — Чуть левее… Ага! Прислонились? Теперь расслабьтесь. Три… два… один.

Свет потускнел, запястья, лодыжки, коленный и локтевой суставы Галлона прижались к белому щиту; голова зафиксировалась отдельно, бёдра тоже — плотно прислонились к холодной пластине. Справа и слева закрылись створки. Белый эластичный прут связал его и растянул мышцы. Пальцы обвила вязкая слизь. Произошло всё настолько быстро, что Галлон даже не успел уловить момент, когда отключился. Он не видел никого, но его видели многие. Темно, черно, тепло, а потом безмятежность, дальше только беспамятство.

А в голове носились только строчки:

Когда опустятся людские страсти,

Свернётся в ком паршивый концентрат,

Взойдёт на трон величественно моя воля.

…

Смыкайте глаз, валитесь в сон,

Не в пору мне теперь обременяться вами.

Я свергну ту безжалостно судьбу.

…

Она придёт, устроив бойню.

Убьёт создания свои.

Останется с ней лишь один

Затем переродит всех снова.

Глава 3

Галлон сидел в холле на первом этаже своего уютного комплекса в «зелёном» кафе и попивал жасминовый чай, терпеливо наблюдая, как шаловливый ветерок перетасовывает лепестки молодых роз. Со всех сторон его окружала листва и пучки диковинных растений. Отстранившись от общего скопища говорливых студентов, Галлон собирался как следует порыться в пережитых им ощущениях и всплывших воспоминаниях. Но он сдавал назад перед ликом подступающей неизвестности. Казалось, что что-то ускользает прямо из-под его носа, что исчезает и безвозвратно.

А может, Галлон сам не решался погнаться за бурным потоком?

Слишком уж отчуждённо он себя вёл после того, как изведал границы собственных возможностей тогда в центре. Галлон никогда не страдал от тщеславия, но пустой бланк, демонстрирующий его ядерный состав, явно покоробил его уверенность. И Галлон поставил себе условие, что сам будет определять, когда его духовному миру рушиться, а до тех пор он не будет брать на себя ответственность за личную значимость.

«У вас не может быть все одиннадцать положительных реакций, — вспоминал он слова Розы, как та махала перед ним руками и пыталась обосновать погрешность расчётов. — За всю мою жизнь я ни разу… ни разу не застала все их вместе. Я уверена, что это ошибка! К тому же земные не способны физически проявлять все признаки. Первые, третьи и шестые — на самые слабые — соглашусь, случайность».

«Да замолчи ты уже, он не с Земли. Да с чего ты вообще взяла, что он с Земли, только ядерники первого порядка?! — резали память Галлона слова встрепенувшегося Катлера, — точнее системы нет, чем тест; ошибка невозможна… но я бы посоветовал всё-таки перепройти, потому что настораживают меня эти результаты… неразборчиво местами. Понимаете меня, Галлон?.. Мы отнюдь не титаны науки, поэтому поберегите энергию и обследуйтесь уже в главном центре. А пока что сделаю-ка я отчёт…»

«Я вообще ничего не понимаю… я ничего не помню», — подумал Галлон, сидя в окружении музицирующих пучков азалии. Он всматривался в карточку, вчитывался в свои инициалы, повторял в голове «У вас весь ядерный набор…», а потом «Ваша ДНК не имеет никаких положительных реакций».

— И что это значит?! — рассердился на себя Галлон.

Он чувствовал себя разбито: как будто всё внутреннее и сокрытое от догматичных глаз выставили за дверь его душевных границ и замарали.

В холле уже успела собраться небольшая толпа — это была группа Галлона. Она шумела, беспорядочно металась из стороны в сторону, а обладатели самых громких голосов буянили и обсуждали повседневные заботы и тяготы современного быта; кто-то воодушевлённо восклицал, радуясь очевидному, кто-то только учился по-настоящему спорить, а кто-то от нечего делать поддерживал пламя бушующей толпы. Галлону удалось высмотреть во всех этих лицах Леона, и он направился к нему. Вокруг него кружило около шестидесяти студентов из разных групп.

«На все вопросы ответят завтра… Завтра! С собой… полночь… простое задание», — неразборчиво доносился голос Леона.

А Галлону повезло: возле него, оказывается, всё это время был Адриан, который заметил его раньше, чем тот мог себе это представить. Неожиданная встреча наполнила решимостью обоих. Галлон хотел попробовать поделиться с ним своими мыслями о своём опыте, посмотреть, как бы тот отреагировал, но всё-таки передумал: слишком уж хаотичными и несобранными были его мысли.

— Он уже полчаса так стоит, — с задором начал Адриан первым, — про оружие толком не рассказал, стоит там и бормочет. С ним был ещё один из вышестоящих; как звали — не помню. Но тот пару фамилий назвал, кто тесты проходил, и сказал: «вот эти и эти отправятся во время сбора в отдел экипировки». Хотя мне про резаки узнать нужно, и где наши капитаны всё это время кочевали, а этот всё тараторит…

Что он говорил? А… и ещё, два ключевых момента: первое — начальное задание — разведка на Земле в коричневой зоне. Это неинтересное исследовательское задание, и, как я понял — «погулять». Второе — заключается в сопровождении нашей группой кое-какой особи… — Адриан завёл руки за голову и добавил: — Я видел тебя. Ты с теста?

Медленными кивками головы Галлон подтвердил его догадки.

— Вроде бы её звали Омнис, — вспомнил Адриан промелькнувшее в речи Леона имя.

От его упоминания спина Галлона заныла, голова кружилась, в груди зажгло, душа встрепенулась, а взгляд его обратился внутрь, озаряя притаившуюся беспомощность, которая вот-вот ещё чуть-чуть свергнет устоявшуюся самоуверенность. Но Галлон лишь откашлялся и проигнорировал беспокойные симптомы — и тело подчинялось его приказу.

На другом конце толпы возле Леона засияло — появилась Франческа. Переговорив с ним, она объявила о срочном собрании, во время которого собирались провести краткий инструктаж и рассказать о правилах нахождения в коричневых зонах.

Так и прошёл остаток Аполлонского солнечного дня: легкомысленных студентов, осевших на первом этаже тёплой гостиницы, отправили на тренировочное поле, разместившееся высоко в небе. Руководила всем процессом Франческа и ещё два ассистента, которые, как назойливые мошки, цитировали заученные учебники, вытесняя мышление и ум куда-нибудь за границы сознания. Некоторые из поступивших на втором часу занятий попытались прервать своё участие, ссылаясь на подобные инструктажи, уже проводимые в их школах. Но Франческа расценила их поступок как несостоявшуюся попытку самодеятельности и поспешила объяснить, что, хоть пространство Земли и отличается от искусственных тренировочных зон в их городе, им всё равно было необходимо закрепить на практике.

Воспитанники из разных цивилизаций покорно приняли свою участь.

Франческа много раз повторяла, что вмешиваться в культуру людей с Земли не стоит, а тем, кто сам поступил с родной планеты, растолковывала, что они теперь «другие люди».

— Если заметите явные нарушения, то лучше рассказывайте нам и даже не думайте, что сможете решить эти проблемы самостоятельно, — говорила Франческа и раскачивалась из стороны в сторону, размахивая какой-то палочкой, похожей на застывший алмазный кнут.

Счастливчики с Земли становились немыми слушателями, но и они понимали, что общество Орбиты настроено только доброжелательно, и ни один из обращённых в эту непоколебимую веру не сомневался в их благонравности. Им в голову не пришло, что в подобных высказываниях могла таиться неприятная ложь, щепетильно обёрнутая в напыщенную нравственную оболочку, которую, как с желанного подарка, жалко срывать. В то время как догадки о правде пресекались общественностью, мнение, обратное лживым предписаниям, впитывалось ещё с молоком.

«Гуманизм теперь не больше, чем надоедливое клише», — подумал про себя Галлон, всматриваясь в лицо Адриана.

Адриан же, примкнувший вместе с Галлоном к концу того обмякшего от груза знаний построения, был чувствителен к подобным словам. Он успел обозлиться на Франческу, полагая, что она сама приверженка негласной системы. Но Франческа была с Земли, и, как и Адриан, считала, что живёт не в равных условиях. Однако Франческа была одной из тех, кто не ограничивал свой протест одними лишь словами да пассивным несогласием.

И Франческа всё говорила:

— Как многие знают, граница Дейфа или же коричневая зона — рассадник Двенадцатикрылых, которые могут стать помехой для нашей вылазки. Итак, что вы о них знаете?

— Двенадцатикрылые — порождения трёхъядерных бактерий, мутировавших из-за ядохимиката «Динди», — как по писаному, изрекал один из стоявших спереди, — которым преждевременно обрабатывают земную материю для безопасности транспортировки. Ядохимикат необходим, так как он защищает материал от всех видов радиации и от внешних зловредных бактерий. После погрузки на станции его утилизируют, но, в свою очередь, очищение на Земле полностью, очевидно, невозможно. Многочисленные повторения оказали непоправимые последствия для земной материи, но главное — биологическая клетка, прототип всей жизни, видоизменилась и… — голос резко замолчал, заметив тишину, охватившую его.

— Да кому какая разница? Двенадцатикрылые — это просто мусор… Зачем о них так много рассказывать?.. Поскорей бы это закончилось, — кто-то очень громко шептал в стороне.

— Да… да, да, — дополняла Франческа, — «Валви» развила множество форм, чем обеспечила себе огромные территории для развития: захватила гектары почвы, вытеснив другие виды жизни. А отличительной чертой её образа жизни является…

— Симбиоз её подвидов, — хором высказала команда девчонок.

— Как вы знаете, бактерия обладает собственной «волей». Так… Крылья! Крылья Двенадцатикрылых являются их слабым местом…

Пока Франческа говорила, мимо прокрадывался Вас. Она бы его никогда и не заметила, если бы аудитория не поглядывала в его сторону. У Васа не было в планах присоединяться к учению — он занят внеурочными делами и сердечными думами. Вас полагал, что на учении его могла ждать Франческа, однако для помощи в адаптации студентов у него ресурса не оказалось, и присоединяться он не собирался. И только когда Франческа пригласила его поучаствовать в учении, он понял, что совершенно не в состоянии сохранять невозмутимый вид и совсем скоро потеряет самообладание. Паршивое настроение после встречи с главой Центра — Иоганном и разговоры об Омнис сподвигли Васа пересмотреть свою жизнь.

Франческа уже запустила в него свой крючок и окликнула:

— Товарищ, можете продемонстрировать нам один из быстрейших приёмов обезвреживания Двенадцатикрылых? — обратилась к нему Франческа, непринуждённо отыгрывая отведённую ей роль, — вот на этом манекене. Пожалуйста! — и до его подруги наконец дошло, из какой трясины Вас пытался вытянуть своё настроение. — Ой!.. Вас…

— Бахвальство — не моя черта поведения, — сыграл на опережение Вас. — Боюсь, что от манекенов ничего не останется.

— Этот крепыш! — ответила она и повернулась к группе.

— Ну, ладно. Один раз, — с грузом отпустил Вас и размял запястье.

Манекены были неподвижны и не очень-то правдоподобны.

— Сначала кое-какой метод покажу я, — озвучила Франческа.

Она расчехлила похожее на катану лезвие: жёлтый ободок источал тепло, сердцевина в могуществе своём сохраняла внутри обильную энергию. Многие видели лезвия впервые, а в действии — никто и никогда. Франческа потянула спину и набрала разгон, потом проскользила, совершила длинный прыжок и махом отсекла половину крыльев. Новички уставились, в воздухе повисла тишина от секундного зрелища.

— Ну же, разойдитесь! — прикрикнул группе один из помощников, сгребая разлетевшийся хлам.

Вас встал боком и подхватил стеклянную винтовку. Сначала он задал ей траекторию, а потом выстрелил: луч света вылетел полукругом и в мгновение рассёк остатки крыльев. Вас завершил выступление и отправился по зову сердца.

Франческа дополнительно показала принцип работы ядерной винтовки:

— Как видите, эта структура луча реагирует только на бактерии, их продукты жизнедеятельности и материю в том числе.

Те, кто верил в свои силы, потренировались, растратив всю энергию предоставленного оружия. Мероприятие подошло к концу.

Задался бы хоть кто вопросом: «А почему это сверхтехнологичное человечество до сих пор не избавилось от такой проблемной зоны?» Ответ был, и не один, но никто здесь не смог бы его прокомментировать.

Когда инструктаж подошёл к концу, пара человек из группы отправилась на процедуру введения вещества; с ними отправился и Адриан.

Небо розовело, тёплые краски мешались с проникающим космическим холодом — появились фиолетовые полосы, они разрастались и разрастались, пока над небом не нависла бездонная пропасть. Чёрным куполом с подмигивающими звёздами накрылся Аполлон.

Галлон уже прибыл в номер, разглядывал в зеркале собственное отражение. В коридоре лежала небольшая сумка с неинтересными вещами и ненужным барахлом. Ранее каждому был выдан комплект личного инвентаря: лезвия, винтовки и прочее защитное снаряжение — самый обычный костюм для вылазок на Землю; из технологий в нём находилась лишь встроенная система реанимации и электролитный счётчик с обособленным фильтром. Также была ампула универсальной сыворотки, которая при любом способе введения внутрь тела принимает тот вид жидкости, в котором тело нуждалось больше всего. Галлон глянул в коридор и снова принялся себя осматривать. Что-то сидело у него в груди, чужое, но он не мог себе это никак доказать. Оно билось и грело его изнутри — очень приятное ощущение неосязаемой нежности. Затем Галлон посмотрел себе в глаза: по ту сторону на него смотрел кто-то ещё. Он попытался вспомнить, в какой момент стал подмечать в себе эти нехарактерные признаки, однако память его снова подвела; но в их оригинальности он не сомневался.

— Пора идти, — сказал он своему отражению.

Его группа в полном составе собралась в холле на первом этаже. Заносчивое предвкушение неведомого доминировало над возбуждённым рассудком студентов. Адриан стоял с краю в компании из пятерых человек и воодушевлённо обсуждал выпавшие реакции. Не желая нарушать их идиллию, Галлон занял место у окна, под чарующим небом, неподалёку от общего скопления. Он знал в лицо почти каждого здесь, но не знал их привычек — от новых знакомств чаще горчило, чем в те редкие моменты, когда после нового знакомства оставалось сладостное послевкусие; не очень-то его интересовала поверхностная новизна. Чем притягательней блеск оболочки, тем меньше питательного, богатого содержания таит в себе сердцевина, что весьма закономерно: такой вывод он чаще делал, подводя итог неудачных попыток найти в человеке что-то целостное, не опошленное. А Галлон всегда держался до последнего, стараясь разгадать секрет личности.

На приветливый взгляд Галлона небо открылось в волшебном образе: казалось, кто-то смотрел на него в ответ. В этот судьбоносный час небосвод Аполлона блистал обилием сверкающих, ранее невиданных метеоритов, бесконечно чередующихся в своём смертельном круговороте, кем-то с невероятной дотошностью собранных по просторам вселенской протяжённости. Немые, молчаливые, сверкающие тела тщательно скрывались в космической дымке. Иногда они всё-таки «говорили», но по-своему и не очень часто, и совсем не с каждым. Галлон никогда не видел такой глубинной тьмы; ему казалось тогда, что даже на Гекате (один из городов) такого не было — а там, надо признаться, самые лучшие виды на космос — и всё же картина, нарушающая границы фантазий, вырисовывала в его глазах очертания настоящего искусства вечности.

Любое чувство, любую мысль никогда и ни у кого не получится выразить идеально и точно. Повезёт, если скажут «понял», и это всё равно не значит, что кто бы там ни был понял. Например, объяснение формулы не потребует разъяснения, почти, ведь это не мысль, а данное внешним. Вот так чрезвычайно трудно описать, что происходило с Галлоном. Можно только приблизиться к объяснению, и всё равно никогда и никому не дано его понять, как и не понять пристально наблюдающий за ним взгляд извне.

Группа засуетилась. Леон, проверив присутствующих и подогнав отстающих, огласил, что сейчас «кое-что» произойдёт и что потребуется уделить для этого особое внимание. Он не договорил, а последние слова зажевал. Галлон привстал, вернулся в реальность и продвинулся ближе к середине массовки. В воздухе мимикрировал под равнодушие запах воодушевлённости.

Спустя пару минут вышел солидно одетый, толстоватый мужчина и забасил:

— Добрый вечер, коллеги. С завтрашнего дня у вас начинается стажировка; она будет совмещена с практикой, в процессе которой вы приобретёте базовые навыки и опыт, а через шесть месяцев сможете выбрать подходящую профессию индивидуально.

Среди поступивших были те, кому повезло чуть больше — в положительной реакции на ядра. Пару часов назад ваши друзья прошли процедуру введения вещества-реагента. А также были и те, кто смог заполучить редкие реакции; по своему опыту, скажу, что столь большое количество положительных реакций, как распространённых, так и редких, среди одной группы мне приходилось наблюдать только единожды. Единожды! Вы — настоящая находка. Данным счастливчикам будут предложены эксклюзивные места в зависимости от реакций и их соотношений, — оратор преднамеренно остановился, поднялся еле заметный гул перешёптывания, потом помолчал секунд пять и с прежней силой и мастерством продолжил: — Среди вас есть также немало поступивших с Земли. Можете гордиться и благословить своё происхождение, такие люди, как вы, нам очень нужны.

Итак: чем вам придётся заниматься. Вам уже неоднократно рассказывали, и я повторять лишний раз не посмею. Но скажу лишь, что помимо первого задания на Земле, параллельно с ним в ваши обязанности, а также в обязанности наших дорогих капитанов, будет входить сопровождение живого робота. Всё это в целях исследования и естественной адаптации. Робот необычный, имеет много функций, основная из которых — боевой режим, что лишний раз обеспечивает безопасность окружающим. Не думайте…

Галлон уже вовсю дремал, пропуская половину сказанного мимо ушей.

— Желаю вам успехов и замечательных сновидений, — мужчина закончил сообщение и удалился «за кулисы» под восставшие аплодисменты и добродушные восхваления.

«Неужто закончил?» — только подумал Галлон, как рядом замаячил странный образ, трепетно желающий его внимания.

Робкая, низенькая и миловидная девчушка. Она словно застолбенела, когда Галлон заглянул ей в глаза, прямо в душу, но, поборов себя в самый неожиданный момент, победоносно вынесла ему приговор:

— Т-ты… Вы… тебя. М… э-э-э, вас просит лично подойти… туда, — она еле выдавила полуразвалившиеся на устах слова, указала глазами в нужную сторону и, не в силах больше выносить его проницательный взгляд, скрылась из виду.

Её замешательство действовало и на Галлона, но он не собирался ждать разъяснений. Он отправился в указанном направлении и через пару метров наткнулся за углом у стойки с тропическими деревьями на того самого толстобокого мужичка. Тот улыбчиво встретил Галлона и ещё раз представился.

— Уважаемый, на пару слов, — предложил мужчина, резко взбодрившись от его появления. — Наша команда, изучив ваши полученные ранее результаты тестов, обнаружила, что ваши возможности… многообещающи. И-и-и так как первоначальный анализ получился не совсем верным, вам, следовательно, назначен ещё один повторный тест… Но это произойдёт уже после следующего этапа вашей стажировки, так как наши приготовления займут кое-какое время, да и вам требуется ознакомиться с будущей профессией. Буду рад ответить на ваши вопросы.

Но вопросов Галлон не задал, известие его нисколько не удивило.

Больше розовощёкий мужчина не вымолвил ни слова, старался скрыть свою улыбку, видимо, его одолевал какой-то внутренний восторг. Он напоследок пожал Галлону руку, обхватив её с двух сторон, и выразил своё глубочайшее уважение.

«Сколько в мире не случается ошибок, столько же для них возможностей, — думал Галлон. — И чтобы именно я имел все одиннадцать реакций? Никогда не поверю. А для таких, как он, это всё деловая игра. Окажись это правдой… Это… было бы плохо…»

Любезные прощания подошли к концу, и Галлон вместе с остальными компактно уместился в аэробусе. Послышались удивлённые замечания в адрес звёздного неба. Дорога обещала быть недолгой.

Выискивая себе место, Галлон нашёл Адриана, который уже его опередил. До этого момента у них не было возможности поговорить лично, и они могли знать друг друга лишь по случайным фразам и жестам, хотя Адриан считал, что уже достаточно с ним знаком. В этот недолгий промежуток времени они усердно навёрстывали упущенное.

Галлон впервые узнал, что Адриан родом с Земли. Как его не хотели отпускать родные, как жаловалась мать, что не будет опоры в виде старшего сына. Адриан был из семьи фермеров — это было очень распространено и приносило множество благ; считалось престижным ремеслом на Земле. Фермерство подразделялось на огромное количество подкатегорий, но это уже совсем другая история. Можно лишь уточнить, что фермерская семья Адриана была самой обычной, она обладала плодородным участком Земли в смежной области, впрочем, как и все остальные.

— «Мне скоро семнадцать лет, а такой шанс… — пересказывал Адриан слова своего брата, — его нельзя упускать, нельзя. Я тоже вслед за Адрианом полечу, когда в школу приедут эти с тестами». И отец ему тогда такого подзатыльника дал, что он аж улетел, а потом как ни в чём не бывало отправился разгружать робота-доставщика… Я его не понимаю. Земляки наши — люди там, в большинстве своём, другие, совсем не как здесь… Многие не любят Орбиту, особенно мы — фермеры, ну и остальные… в городе обратное мнение у всех.

— Да, — дополнял Галлон, — понимаю: не знать, что будет с твоим отпрыском и ждать всю жизнь ответные сообщения, тешить себя мыслью, что всё с ним в порядке — тяжело, — говорил он уверенно, и кто-то с соседних рядов начинал его слушать. — Не хочу много говорить, ещё дополню… наверное, хотя не стоит.

— У всех разная реакция, — весело сказал Адриан и зевнул, потягиваясь от неудобной позы, растягивая каждую мышцу на своём теле. — Может быть, если бы у меня были другие родители, или у тебя, то мы бы с тобой не стали самими собой. М-м?

— Имеет место быть, но я склонен так считать, — Галлон резко оглянулся, ему опять прожигал затылок чей-то взгляд, и продолжил: — что в противном случае это всё перестало бы быть «таковым». Есть мы или нет — итог один. И поэтому, если и судить «что было бы если», надо с тем учётом, что на конце верёвки всё равно находился один и тот же узел — это неизбежность, — Галлон сказал не то, что хотел, но останавливаться не решился, — это участь, это судьба.

— Какая-то философия, — всё так же говорил Адриан, растягивая слова в полуулыбке. — А вот и приехали, походу… Ну и здоровенный же у нас корабль, а?

Суетливый поток молодёжи, толкаясь, вырвался на свежий воздух, пропитанный примесью разных, будоражащих нюх запахов. Открытый космический простор виднелся из прозрачного купола, и только редкие фонарики освещали случайные точки — скопления концентрации света. Повсюду стояли космические летательные аппараты разных классов, форм, видов и предназначений. Из них самый массивный занимал большую часть открытой площади: спереди он имел заострённый конец из двух половин для дополнительного броневого потенциала и для того, чтобы можно было безопасно сокращать путь через пояс Койпера, а по бокам были гладкие чуть выступающие борты. Корабль был подготовлен, с его днища уже были смещены лестницы; там загружали дополнительные грузы, вдоль и вперёд ездили роботы на встроенных магнитных рельсах.

По прибытии группы подоспела женщина в строгой форме проводника. Она уже собиралась приступить к каким-то разъяснениям и окончательно смутить опешивших студентов, но тут появилась Франческа, которая поджидала своих студентов уже на взлётной площадке.

— Да, да, мы всё знаем, — первая сказала Франческа, встав на пути её очерствелых от работы глаз. — А вы готовы?

— Готовы, только сейчас закончили, — начала женщина, пытаясь разглядеть группу поближе. — Кхм-кхм! Алё! Ой! Не обращай внимания — привычка. Где объект? Объе-ек…

— Не объект, а Омнис, — поправила Франческа, закатывая глаза. — Мой напарник её сопровождает с одним из сотрудников «Блиц», они уже прибыли… Так что, я их завожу?

— Омнис! И кто дал ей это имя? — вскипела женщина. — Франческа, а тебе вообще известно, кто она такая? Господин Б… Буфо строго-настрого приказал не называть её по имени. Не знаю, что на него нашло, но он был очень озабочен этим условием, а ты… Докладывать я, конечно, на тебя не буду, ты ведь… Уже уходишь?! И даже не поздороваешься?!

Франческа уводила за собой группу, почти убегая от неё, но всё ещё слушая.

— Привет и пока, Ксюша!.. Не сердись! — крикнула она напоследок надменной крикунье, не успев пораниться о её норовящие задеть острые выступы самолюбия, и одарила её лучезарной улыбкой.

— Ладно, я не сержусь, — бормотала та, — мне некогда сердиться.

Вас всё видел и даже слышал; перед отлётом с ним переговаривал сотрудник сообщества «Блиц» из научного отдела. Прибыли они совсем недавно, почти в одно время с группой, а теперь, выдерживая укоризненные взгляды друг друга, непокойно ждали, когда все расступятся.

— Ты… точно можешь? — обращался к Васу низкорослый мужчина в чёрном, как смерть, костюме. — А то я назначу тебе в пару или вместо тебя ещё кого-нибудь повоспитанней, да посдержанней. Мне кто угодно нравится больше тебя.

На заднем сиденье кто-то игриво болтал ногой, постукивая по спинке сиденья Васа. Он размял кулачки, сжимая и разжимая их. Он ничего не ответил и продолжил внимательно следить за каждым, кто ступал на борт корабля.

Мужчина прочитал в этом поступке сверхнеуважительное отношение к своей, всеми уважаемой персоне, и глубоко оскорбился. Ему очень хотелось, чтобы этот толстокожий заметил его привилегированный титул и хоть как-нибудь унизился перед ним. Ну а как же ещё утверждать собственное достоинство перед людьми, у которых за душой три копейки морали и два пыльных угла ума-разума? Вас и до этого старательно не обращал на него больше, чем дозволено, внимания. Но тогда белый воротничок просто не был готов к перепалке, а сейчас он заметно заскучал. Сейчас он всё ему выговорит: скажет Васу всё, что успел за это время придумать.

— Да что ты… о себе возомнил! — выпалил мужчина и даже немного подпрыгнул на месте от переполняющих эмоций. Напряжение грызло его со всех сторон.

— Заканчивай, Том, — преспокойно подвёл итог Вас, игнорируя порывы бестактности своего коллеги. — Они уже все зашли, я вытаскиваю её.

— Нет! Это сделаю я, — встрепенулся тот и выскочил из машины.

— На твоём месте я бы уже давно отсюда смылся, — добавил Вас, и от его слов повело таким всепоглощающим холодом.

Попал точно в цель: его временный коллега прочувствовал и страх, и обиду, которые сошлись в его разгорячившейся голове в поединке. Кто победит? Верх одержала обида, и тот, закинувшись ею во весь голос, поклялся устроить Васу «тёплый приём», когда тот вернётся с задания на Аполлон.

Но Том всё не унимался; он тщательно выискивал эдакие словечки, чтобы выразить свою глубоко застрявшую неприязнь, вызванную скрытой и неумелой завистью к Васу. Ранее он уже пытался одолеть Васа в словесной перепалке, но тот по-прежнему оставался для него непреодолимой преградой. Нет, шаткие и броские замечания тут не помогут. Собственные слова становились для Тома ловушкой, выставлявшей его в нелепом свете, а перед Васом — хуже того — посмешищем. Вас с презрительной усмешкой наблюдал, как тот теряет над собой контроль. Том всё-таки выложил ему всё, что наскреб у себя на душе, но в ответ не получил ничего, кроме опустошённого взгляда и молчания — потешить своё самолюбие у Тома не получилось и в этот раз; силы у него уже на пределе.

После своей гневной тирады Том дрожащими руками открыл дверь и вывел из припаркованной машины — похожей на приплюснутый кирпич — девушку, ростом на целых полголовы выше Франчески и самого Тома.

— Зачем ей каблуки? — резко спросил Вас. — Острые такие ещё. А если упадёт? И… что это за образ? Кто ей одежду выбирал?

— Ха! Она сама захотела, — почти кривлясь, ответил Том, не сводя с девушки своего заколдованного взгляда.

— Конечно, верю, верю тебе. Тебе-то верю… Омнис?

Волосы, достаточно сероватые, чтобы выделяться из общего тона, короткие до ушей и такие пушистые, словно шёлковые перья, бились об её порозовевшие от холодного воздуха щёчки. Глаза тоже серые, но по ту сторону в них сияла первородная голубизна. Светлые брови и маленький рот, который мог широко растягиваться в улыбке до ушей. Идеальный нос, но с тупым кончиком; круглый подбородок. Чёрная рубашка стягивала сильные плечи, а подтянутая грудь натягивала крохотные пуговицы. Тяжёлые бёдра поддерживали чёрные брюки, не по размеру, с тоненькими полосками вдоль швов.

Омнис уставилась в пол, разглядывая стекавшие струйки воды, а потом шагнула в сторону Васа, отпустив вспотевшую руку Тома. Она подняла глаза, метнула взгляд обратно на Тома, и тот, счастливый от смущения, отступил в сторону.

— Передаю… по протоколу, — что-то пробормотал Том, жадно вдыхая спёртый вокруг себя воздух.

— Знаешь, Том, что с протоколом этим делать будешь… Ай-яй, ну-у посмотри и… куда твоя честь подевалась, — очень серьёзным тоном отрезал Вас, а потом метнул взгляд в проблемную область.

Это конечное заявление для Тома прозвучало как смертельный приговор. Он, задетый за всё живое, да и ещё в таком возвышенном состоянии чудотворной эйфории, чуть было не закричал от ужаса, но снова оставил былое при себе, стерпел — привычка.

Омнис неосмысленно посмотрела Васу прямо в глаза и захлопала глазками — аплодисменты. Задав себе настрой, Вас, прихватив свою попутчицу нежно за руку, отправился на корабль.

Но самоконтроль Том потеряет потом, когда вернётся в свою нерушимую крепость — дом. И тогда все маски с него слетят, и он окажется один на один с собственными угрызениями совести, а задетое самолюбие от его самооценки не оставит и мокрого места. Ногти будут все изгрызены, нервы натянуты и местами полопавшиеся. Как он, Том, мог позволить себе упустить такой шанс! Ведь он мог болезненно подстегнуть Васа за его сентиментальное отношение к той девушке. Он хотел уничтожить его с такой же жестокостью, с какой тот надавил ему на слабое место, резко обострившееся в присутствии той девушки — его чувство и только чувство. Ведь Том был сотрудником «Блиц», и ему были известны все детали «дела» Омнис и Васа и интимные подробности их взаимоотношений. И этот идиот, Том, возомнил, что достаточно возвысился над положением Васа и что владеет достаточными знаниями о нём и его прошлом, чтобы подпортить тому жизнь. Тем не менее, это не мешало Васу измываться над ним, применяя своё безразличие к статусу Тома во всей красе.

«Совсем не осталось мыслящих людей», — подумал Вас, навсегда распрощавшись с надоедливой физиономией Тома из своей головы.

— Омнис, — мягко позвал её Вас, идя с ней вдоль полосы волнующегося света. — Омнис, ты помнишь меня?..

В какой раз он уже это спрашивал.

— Может быть, нет или… немножко помню, — говорила она, не обращаясь к нему напрямую. Голос Омнис не был ни чрезмерно женственным, ни глубоким, и чем-то он всё-таки задевал струны души. А её слова зарождались где-то далеко отсюда, фильтровались глубоко в сознании и доходили наружу не совсем в первоначальной форме.

— Ну а что же ты тогда помнишь, — также поинтересовался Вас.

— Ну-у… Я не умею проигрывать…

Она больше ничего за сегодня не скажет, Вас тоже. Сердце его болело, становилось невыносимо одиноко, но он справится. Как и всегда.

У входа на борт корабля их встретила пара — женщина и мужчина — в белоснежной униформе. Приняв Омнис, они направились вглубь корабля, попутно расспрашивая её о всякой ерунде: почему она надела каблуки или какой парфюм ей нравится. Вас же счёл это забавным, посмеялся про себя и медленно поплёлся за ними вслед.

Глава 4

Скрывавшийся всё это время в густой темноте корабль пошёл на взлёт. Двойная мембрана купола раскрылась, пропустив громадину в промежуточное пространство. Следом закрылась первая мембрана, а затем последняя раздвинула створки наружной, почти прозрачной оболочки её верхней части. Поражающий воображение космический простор принял в себя малюсенький кораблик. Ближайшие города сверкали огнями на чёрном горизонте, магистраль пролегала немного ниже самого Аполлона, наматывая десятки километров по орбите Земли.

Маршрут был прост и быстр: требовалось всего два часа, чтобы добраться до места — приблизительно к евразийскому континенту, ближе к полюсу и морю. Но команде пришлось задержаться. Начальство по стажировке отдало запрос о подготовке к принятию обучающихся на Земле позднее, чем ожидалось. В течение десяти минут его рассмотрели и уведомили, что выдача разрешения на посадку займёт время; причина была не совсем ясна. Сверху узнали, что городские власти улаживали конфликты, связанные с раздачей ресурсов. Получилось, что их застали врасплох из-за умалчивания о каком-либо несогласованном конфликте, но Орбиту подобные новости не волновали. Она лишь предупредила, чтобы городские власти принимали меры и как можно скорее давали добро на приземление. Пришлось подождать, и корабль завис на одной из свободных остановок вблизи Магистрали, ожидая разрешения на посадку.

Уведомив группу о переносе посадки на Землю, Франческа блуждала по застеклённым, тускло освещённым и уединённым тоннелям. После того как она в одиночку провела краткий экскурс о том, как себя должен вести прилежный практикант, куда идти по различным нуждам, что есть, где пить, как правильно спать, она медленно вышагивала по скомканному в виде морских складок напольному покрытию и наблюдала за путями Магистрали. Там же она ещё и усмотрела парочку рабочих, которые сооружали новенькие стоянки и «точки доступа». Рабочих окружала фиолетовая пыль, они распределяли и отбирали сверкающую крошку, укладывая и укрепляя пути на своё усмотрение.

Из туннелеобразного коридора слабым эхом раздался голос:

— Я видела… м-м-м, звёзды! Много звёзд, и они все, все живые, как мы. Эти звёзды — мы, но другие… Понимаете?..

Омнис шла, выстукивая каблуками, а по бокам от неё держались двое в белоснежных одеждах. Они иногда поддерживали её за плечи и перешёптывались между собой. Встретив рассеянный взгляд Франчески, Омнис вырвалась из лёгкой хватки и двинулась к ней. Подойдя вплотную, она обхватила её за поясницу и крепко сжала в объятиях. Они уже виделись раньше, и эта встреча не была первой.

— Ах? Омнис? Привет! — протянула Франческа сквозь мягкие волосы, утыкавшиеся ей в лицо.

Двое смотрителей нисколько не покоробившись приняли ожидающий вид, сложив руки в замок.

Омнис дышала ей на ухо.

— Всё будет в порядке, не переживай за меня… и… за Васа, — убаюкивающе шептала Омнис, — мне нужно время… ещё немного… скоро будет такое!..

Франческа плохо поняла смысл сказанного, но смогла уловить характерный тон для Омнис, который был ей хорошо знаком раньше. И не успела Франческа что-либо ей ответить, как сдавливающие объятия покинули её. Омнис равнодушно вернулась к своим забавно разодетым сопровождающим. И когда она скрылась за углом, к Франческе вернулись былые аналитические способности. Её как громом осенило: с ней только что говорила настоящая обладательница того тела. А может, она ошибается?

Она сразу задала себе вопросы:

«Эта встреча была запланирована или нет? Как давно она вернулась в сознание и намеренно ли? Знает ли что-нибудь Вас о её способности осознанно выражать мысли?»

Она рассуждала дальше так:

«Если бы Омнис хотела предупредить о чём-то важном, то наверняка бы устроила для этого встречу. Она бы смогла, и в таком случае предостерегала меня в более формальном образе — значит, ей было необходимо просто дать мне знать, что она здесь. Вот только с какой целью?»

Франческа не нашла ответа на свой последний вопрос. Она намеревалась предупредить о случившемся Васа.

— Да что с вами не та-а-ак?! Дисциплины! Я требую!.. — кричал возбуждённо Леон на шумевшую группу.

Такие же несобранные от всей серьёзности молодые люди, словно впав в ребяческую ярость, разнесли в хлам манекены каких-то животных, преспокойно дремлющих в тренировочном зале.

— Так эти как раз-таки тренировочные, почему мы не должны были ими воспользоваться, — обратился к Леону Иван, похлопывая того по плечу.

Слова Ивана прозвучали для Леона как помилование, и он, неожиданно быстро остыв, пригласил его сыграть партию-другую в шахматы, желая поскорей отвлечься от уже подступающей совести.

Миниатюрные роботы разъезжали по заданным маршрутам, хлопоча по пустякам — прямо как люди — и беспрерывно таская на себе по десятку-другому съедобных комплиментов.

Девушки вели свою войну: дележка комнат началась заблаговременно до рождения какой-либо жизни на планете. Несчастным доставались комнаты всего лишь с двумя уборными и одним джакузи, тогда как самым настырным и везучим — с двумя этажами и хорошеньким видом на Магистраль. Просторные комнатки (обычно на двоих) располагались полукругом, а в центре соединялись вокруг холла, от которого уже отходили проходы дальше. В личных апартаментах витала невероятная обстановка: в каждой имелась своя огромная ванная комната в бежевых оттенках, размером с сам номер. Последняя комната имела наполовину остеклённую стену, переходящую в потолок, и пол в виде декоративного элемента. Абсолютно всё было предусмотрено и благоустроено до самых незначительных мелочей.

Галлон и Адриан заняли самую крайнюю комнату, не успев на «аукцион» — им досталась последняя. Галлона снова тянуло с титанической силой в сон, но сначала душ — это было обязательно. Адриан сказал, что прежде, чем лечь спать, он проверит свои резаки на пригодность, а потом зайдёт к специалисту по реакциям, так как его в последнее время волновали симптомы: круговороты семицветных частиц на коже, необъяснимая уверенность, что произойдёт то или иное. И, обустроившись в комнате, Адриан напоследок предложил взять лезвие Галлона. Получив согласие, он удалился, обвешавшись четырьмя резаками. Три из них были его собственные, тянули килограмм на тридцать пять — Адриан не доверял лёгкому оружию, и последний свой комплект клинков делал на заказ.

Галлон на ходу разделся и раскидал вещи, и зашёл в ванную, где его уже поджидал широкий джакузи. Встретив находку с особым безразличием, он принялся за дарованные подношения, смахивая в кучу все пахучие и пенящиеся средства. Рядом с его коллекцией, около громадной раковины, выполненной в виде гребня ракушки, теснились водонепроницаемые инструкции. И только залезая в горячую, вспененную воду, Галлон заметил, что одна из них не похожа на другие. Он вытянул интересующую его инструкцию, прижал её своим взглядом, опустился поглубже и начал читать:

«…ТП-07 — примесь, вводимая вместе с веществом каждому обладателю какой-либо ядерной реакции. Её главное свойство заключается в наличии микроскопических искусственно созданных клеток-механиков, имитирующих местную среду организма. Эти клетки находятся в замороженном состоянии, пока их функции не активируют дистанционно, или пока одна из этих клеток не зафиксирует превышающую норму концентрацию любого из ядра. В случае последнего, в определённых условиях, может произойти автоматическая ликвидация носителя-агрессора… манипулирование сознанием, привычками… воспитание…»

Не придав прочитанному должного значения, он кинул бумажку к остальным, набрал воды и настроил подходящую температуру — намешал дополнительно вкусно пахнущих, разноцветных гелей для душа и других приблуд: бомбочек, скрабов и всего прочего, что смог найти.

Обласканный горячими пузырьками, Галлон завис в невесомости.

Через полчаса, когда вернулся Адриан, Галлон всё ещё был в ванне.

— Уснул, что ли? — подумал тот вслух и аккуратно разложил лезвия.

Но Галлон не спал, он был охвачен разбором своих мыслей, признав обстановку компетентной для обоюдных головоломок разума.

— Галлон! — позвал его Адриан.

— Я иду, — ответил ему Галлон наперёд, не особо задумываясь над тем, что вылетает из его рта.

— Ты уже знаешь? — слегка удивился Адриан на встречное заявление и продолжил: — Наши собираются устроить ночное собрание перед первым заданием, провести «посвящение»; сказали, что парни уже разобрались, как открыть потолок, чтобы посмотреть на космос.

Галлон не очень-то хотел как-то затрачивать энергию, которая непременно уйдёт в минус с завтрашней бодростью, если он сейчас не послушает своё тело. Однако, он решил пойти.

— Да, сейчас буду, — ответил он через дверь и выкарабкался из ванны.

Убрав за собой улики неблагоразумного расточительства и настроив свою физиономию в более-менее приличный вид для гостьи ночи, Галлон открыл нараспашку дверь и наполнил комнату благоухающими ароматами. Первое, что он увидел — был Адриан, ломающий голову над тем, как работают шторки на трёхметровых окнах. Адриан не осилил испытание и был побеждён технологиями. Галлон, принимая в своё сердце одинокую безмятежность, помог тому настроить настенную панель: прозрачная тоска сменилась на томительно-матовую отчуждённость и скрыла яркие обручи сгорающего солнца.

В холле уже собрались почти все: только чувственные предводители душевных страстей отдали предпочтение царствию одиночества и заперлись в своих комнатах до «завтра». Полумесяцем раскинулись диванчики и пуфики. Темнота доминировала над силой света — впрочем, как и всегда, — и только блудные огоньки иногда сверкали у проходов, когда проезжали те или иные служебные роботы, ломящиеся от сверхурочной работы.

— Все? Активируйте, — наскоро окликнул присутствующих девичий голос.

Из-за темноты невозможно было хоть кого-то разобрать.

Над головами собравшихся бутоном раскрылось звёздное поле безмолвной космической пустоши — стало чуточку светлей. Косой солнечный луч бился о борт и отражался от стекла, высящегося недалеко от купола. Вселенские колеи перенасыщались животрепещущим сиянием; сверкая, они посылали своё безмолвие в великую космическую пустошь, в которой где-то там, глубоко за границей вечности восседали неукротимые никакой волей существа неподвластные осознанию человеческим рассудком.

Леон вдруг резко спохватился и крикнул вполголоса:

— У нас всего час! Франческа сказала.

— Ну, сами разберёмся, когда спать, — придирчивый женский трепет нарушал всю важность заявления Леона. Он был недоволен.

— Нет, ровно час, — дипломатично повторил Леон.

— Ай! Время только теряем. Быстрее! — радостно завопили цепочкой голосов, слившиеся в одну бурную речь.

Пока велись кроткие переговоры, Галлон протискивался в частичном мраке, следуя за поступью Адриана. Галлон чуть не задавил крохотную девушку, совсем незаметно сидевшую в углу розового диванчика. Адриан резко остановился и Галлон врезался ему в спину, сложив подбородок ему на плечо; голова невольно посмотрела вверх: вид космоса ошеломил его своим масштабом — это была одна из тех красот, которые своим величием притягивали всё внимание, хотелось смотреть туда так долго, насколько это возможно для человеческих глаз.

Когда все уселись на свои места, организаторами данного мероприятия была выдвинута идея для темы разговоров:

— Смысл жизни, расскажите о вашем представлении смысла жизни! — огласила свою идею Мари и воодушевлённо захлопала глазками, разглядывая реакцию окружающих.

— Ничего попроще нельзя было? — крякнул кто-то из дальнего угла.

Мари замешкалась, но её подруга, сидевшая рядом, помогла ей справиться с трудностями.

— Скажи ты, — прошептала Мари.

— Так-с, ну… это я-я, — начала неуверенно Коала, — ахг… словами простыми рассказываем друг другу в виде монолога момент из жизни, который вас потряс, как в плохом, так и в хорошем смысле; только недолго.

Леону вздумалось возразить, но он не успел, да и не посмел после того, как прозвучали одно за другим одобрения. Галлон сидел, полностью расслабившись, раскинув руки и ноги. Он подарил свой взгляд космической дали; казалось, она смотрела на него в ответ. А вот Адриан весь сидел неуверенно, впиваясь пальцами в колени.

— Начну, наверно, я. Потом подтягивайтесь, — возглавил вечер Иван.

Не возлюбивший с детства публичные выступления, он решил первым рассказать свою историю. Она, конечно же, провалилась: он совсем не учёл, с каким задором все здесь сидели. Галлон не уснул, хотя очень старался это сделать.

— Не начал, а завершил, — кто-то язвительно пролепетал.

— Расскажу теперь, пожалуй, я, — подхватилась вдруг Мари, которая хотела начать первой, но тогда она не чувствовала решимость, а сейчас, заметив растущий градус огорчения, взяла этот вечер в свои руки. — Со мной случалось как-то такое… Ничего конкретного не произошло, только пострадала моя… м-м-м… и то, может показаться, слишком чувственной частью моей натуры…

Просидела я как-то на одном скучнейшем занятии у нас в школе, а после почувствовала себя обесцененной… о нет! Мне тогда было очень плохо, — она на секунду запнулась, думая, не слишком ли горячится с подбором выражений, но, увидев загорающиеся огни, уже не останавливалась, — а всё потому, что сегодня мы сдавали наши работы по… и выступали друг перед другом. И все ужасно плохо подготовились — все! Было невыносимо скучно слушать, интереса ни у кого не было. Я считаю так: глупцы делают, что сказано, выполняют, что велено, а потом недовольны — а как жить? А что… м-м любить? Что делать. Это всё ненастоящее! Это не жизнь! И они не настоящие, ну нет, те, кто прожигает своё время впустую. Мы все здесь не навсегда!.. И сидела я там с желанием от всех убежать; как на каторге была, вот так я себя чувствовала, среди них. Выслушивала бессвязную, нудную, лишённую жизни речь. Информация, которая была представлена, не имела ни структуры, ни их настоящих раздумий, они только копировали и вставляли, ни одного живого слова: бездумные… Ах! Никто не задумывался, что они делают в своей жизни что-то не так. И я думаю за них всех, в этом смысле, и выводы я сделала для них неутешительные, для большинства. Это всё неправильно, надо делать… с любовью…

Кипящие страсти заинтересовали молодые умы.

«Хочу спать», — пробежало строчкой у Галлона в голове.

Адриан неловко заулыбался после услышанного откровения: обстановка была явно не для только что пробудившегося авантюриста.

— Ну, раз уже вторая тема затрагивает бедственное положение всего оригинального и лидирование всего поверхностного, то мне тоже есть что сказать, — с самодовольной ухмылкой вкинул Леон и после небольшой паузы начал: — Как-то встретил одну женщину преклонных лет в своём училище на Земле. Ей около шестидесяти было: старая. Работать бы ей прекратить, куда ей нами уже заправлять, неправильно это, неправильно… На Земле это произошло (я говорил?) в скверном пыльном городишке. Так эта женщина ничего не знала, кроме своей бессмысленной работы! Корпела над бумажками с утра до вечера, нами помыкала, а сама то свою работу считала жуть просто какой важной; как бы не так. Считала — я уверен. А сталкиваясь с бедами других, предпочитала отвечать своим малодушием, из-за чего сама стала воплощением противного лицемерия. И… и прикрываясь авторитетом, пыталась подавить наше стремление к справедливости, нашу волю к жизни! А особенно ей был ненавистен молодняк, и поэтому… А меня она просто ненавидела за то, каким я был — несогласным! Не собирался пресмыкаться перед её маразмом и терпеть нахальства.

Ну а я считаю так: потушив своё пламя, не поддержав напор в моменты гнёта — оно потухнет навсегда, и чем выше вы взбираетесь в гору жизни, тем и сложней удержать свой огонь, ведь там-то ветра холодные и непокорные.

Девчонки и мальчишки оживали один за другим.

— Отлично сказано, — кто-то справа озвучил мысль за него.

Далее последовало несколько аналогичных историй: шаблон был дан, и все им лихо пользовались. Но постепенно смысл всё больше менялся не к повествованию какой-нибудь истории из жизни, а к внутренней рефлексии по поводу происходящего внутри. Все наивно полагали, что их внутренние предрассудки и самомнения являются чем-то общим, но никак не сугубо личным — они ошибались. Но от этого скучнее не становилось.

Адриан всё никак не решался на свой монолог.

Время подходило к концу, и Леон напомнил об обещании, данном Франческе накануне, — обеспечить всем крепкий восьмичасовой сон.

— У-у меня есть что сказать, — озвучил желание Артур, замечая, что Леон поглядывал на часы. — Это обычные мысли, ничего особенного…

Галлон решил, что с него хватит и, осведомив Адриана, что намерен утонуть в объятиях сна, ушёл в спальню. Адриан же остался дослушать рассказ.

— Мне нравится рассматривать жизнь как возможность сосуществовать временно, побыть в этом загадочном мире как возможность проявиться; всё это явление временное. Поэтому не нужно смотреть на смерть как на что-то ужасающее. Всего этого, представьте, могло и не быть: меня, этого разговора, невероятного космоса, а всё из-за того, что не было бы и нас, то есть без «тебя» нет ничего и нет для «тебя», и всего остального, а значит, вообще ничего нет.

Может быть, мы приходим в этот мир с совершенно другой целью, не той, к которой нас всех приучают ещё с раннего детства. Может быть, жизнь — это ещё и испытание, которое мы должны выстоять! Мне так рассказывал как-то отец: «Да, жизнь — это просто очень сложный тест, — говорил он, — где есть множество результатов, как правильных, так и неправильных. И в случае «неправильного» результата приходится снова проживать, но уже по-другому».» Но я склонен думать, каждый из нас имеет свою дорогу, а не один тест… Думаю, я всех запутал…

Артур закончил своё выступление и сел. Он только сейчас заметил, как над ним тянулся бескрайний космический простор, как он одним своим видом господствует над сотнями планет.

— Получается, это легко «быть собой», куда проще, — радостно подхватила Элис, сидевшая рядом с Артуром.

— Мир или жизнь — один большой океан, — начал высказывать новорождённую мысль Леон, — а мы в нём плывём на лодочке, которой сами управляем. Мы бороздим океан и ищем, ищем, ищем свой путь. И постоянно пробуем плыть в направлении то в одном, то в другом, ощущая приближение неизбежного. А в самом море неспокойно присутствуют как попутные, так и противные потоки ветра с течениями, дожди, и человеку в лодке они могут как наставлять на верный путь, так и мешать. Но, как и в жизни, время для достижения цели ограничено, хотя, ведь вообще цель достижима? Я думаю, да, хотя бы отчасти.

О какой цели говорил Леон, он не знал.

Смысловой штурм потерял обороты, и те, кто ещё оставался на местах, расползлись по комнатам.

Адриан так и не выговорился.

Долго искать Васа Франческе не пришлось: она застала его за разминкой в зале, специально предназначенном для носителей реакций. Были ещё и другие тренировочные зоны, но Васу не требовалось особых изощрений, так как он был самым обычным ядерником первого порядка. Он оттачивал передний выпад, точность и концентрацию и делал упор на статике. Понаблюдав немного за ним, Франческе показалось, что он только и стремится, чтобы посильнее ударить и поскорее переломать инвентарь.

«Зачем такая сила?» — подумала Франческа и прониклась к Васу состраданием: она совершенно невольно прочувствовала его боль.

Вас удивился, когда обнаружил её, стоящую там, в проходе совсем одну. Ему казалось, что никто сегодня больше не потревожит его мечущуюся душу. Слова Франчески о том, что она сегодня увидела Омнис в невероятном здравии, не удивили его, а вот то, что она ещё, до кучи, осмысленно говорила с ней, даже расстроило. «А со мной она не говорила», — прочитала на его лице Франческа. Когда она спросила, что он думает, Вас сказал, что не видит скрытого умысла в поведении Омнис, однако на самом деле он не просто не хотел верить в то, что она заговорила с ней первой.

Напоследок она сообщила Васу, что на Земле всё готово, и скоро их корабль приземлится. Бороздить округу оставалось последние двенадцать часов.

— Хочу утонуть в одеяле, — выкинула напоследок Франческа. — И да, Вас, мы не виделись с ней уже пять лет, с того самого дня, как она улетела в экспедицию… Это нормально, что она так себя ведёт. Верь ей.

После её ухода Вас уже не смог тренироваться как раньше. Он принял медитационную стойку, которая необходима для безупречной концентрации для реализации четвёртого ядра.

Перед глазами стоял образ Омнис, но он даже и не пытался избавиться от навязчивого подсознательного.

* * *

— Что она делает?

— Сказала, что хочет отдохнуть: приняла стойку… Запиши.

— Такую мелочь?!

— Да, такую мелочь. Господин обрадуется любому донесению.

Глава 5

Самым распространённым транспортом на Земле были электропоезда. Это старое название умудрилось сохраниться на протяжении тысячи лет, с момента создания первого экземпляра. Однако правильнее было бы называть их биопоездами, так как в целях сохранения здоровья планеты использовались безвредные, благотворно влияющие виды топлива: энергия ветра, солнца, воды; энергия, выделяемая в процессе предварительной переработки отходов, которые оставались в громадных количествах на Земле до сих пор. Эта энергия добывалась, в том числе, из многочисленных ветряков и спутников на орбите. Хранение происходило в четырёхсотметровых шарообразных хранилищах, равномерно расставленных по всей Земле. Недавним нововведением являлись «тарелки» с волокнисто-кварцевой нитью, которые в больших объёмах накапливали в себе избыточную энергию и отправляли на Орбиту.

Разработкой биопоездов занимались инженеры с Орбиты, а обеспечением их работоспособности, в основе своей, — рабочие из городов. Поезда могли бороздить моря и океаны: пути были проложены и в городах — в виде отведённых станций — и на фермах. А также имели возможность, благодаря своей скорости и манёвренности, проходить в коричневых зонах, которые, из-за своего неудобного расположения, оставляли целые города в изоляции.

Были ещё и модифицированные механические машины — Леталки, отличные от тех, что использовались технологичным обществом на Орбите. Их двигатель сжимает воздух и создаёт динамическую реакцию с добавлением нового химического элемента. Леталка, невысоко левитируя и продвигаясь вперёд, постепенно набирает скорость. Мобильным транспортом их всё же не назовёшь…

Вот экономические вопросы на Земле были решены навсегда. Сто лет назад можно было бы даже сказать, что наступила в какой-то степени настоящая утопия: все, кто поддерживал интересы Орбиты, награждались, что достигалось немалым трудом. Те же, кто всё ещё не принимал их правила, оставались без места в этом технологическом мире. Люди с подобными принципами были в каждом поколение, однако, несдающихся энтузиастов и независимых борцов за правду постепенно становилось всё меньше — они вымирали, а чистые умы замещались более низкосортными думами. Трусость — распространённое явление среди озабоченных властью и положением. Наверное, они бы скучали и подсознательно желали какого-нибудь бунта, чтобы показать свою мощь и свергнуть жалких негодяев, аплодируя самим себе в зале, полном бездумных манекенов с выкрашенными подстать властелинам лицами. Так они утверждали своё «неоспоримое» превосходство среди землян.

Мировой Совет Орбиты мало интересовал единичные всплески «человечности», но этим вопросом не переставали озабоченно интересоваться, выделяя для него с излишком времени и ресурсов.

Был один случай, когда люди с Земли поймали шестиядерника, связали и усадили его на безопасное место. А потом начали шантажировать верха с Орбиты — был вовлечён даже Совет. «Нам нужны лекарства, которых на Земле нет», — требовали люди. Конечно, те отчаявшиеся смельчаки, что выловили по воле случая отбившегося от своего строя бедолагу, не могли разузнать все тайны правительства из головы того несчастного, как и не могли сподвигнуть Орбиту на уступки; та давно упрочнила свои безжалостные рамки. Лекарство, которое они просили, было необходимо для лечения смертельных болезней. Его выдавали в ограниченном количестве, а использование сверхнормы запрещалось. Действия Орбиты — отказ Совета — обуславливались историей: «Ваш выбор — сохранение первородности, следовательно, это отказ от технологий, изобретённых вне Земли», — говорили они.

Но сам случай подобного неповиновения уже был достаточным основанием для того, чтобы власти незамедлительно осуществили кару, соответствующую неоспоримому закону правосудия, над беспрецедентно непокорными людьми. Случайные жертвы никого не волновали, лишь их оборот представлял незначительные осложнения.

В итоге всё пришло к тому, что на вид несерьёзная перепалка двух сторон, долго искавших компромисс, закончилась масштабным взрывом с гибелью двухсот пятидесяти человек и стольких же «пропавших без вести». После мощнейших детонаций земной покров приобрёл эффект «выжженной земли», а глубинная почва стала «мёртвой». Случай из ряда вон выходящий — к удивлению Совета, не такая уж и масштабная катастрофа, но, что более важно: столь привлекающая внимание трагедия не являлась самовольным деянием пойманного; то есть произошло настоящее преступление. Было проведено расследование, и выявилось, что к урегулированию конфликта была приложена не только воля пленённого, решившего покончить с гражданами, но и технология ТП-07 с её анонимным активатором — потомком «значимых» обладателей, которому показалось необходимостью проявить свою добросовестную волю. Самодеятельность потомка могла бы расцениваться как грубое нарушение правил, повлекшее за собой смерть, страдания и бесплодную пустошь, но статус убийцы таким как он как раз неплохо сочетался с их укрощёнными нравственными задатками. Конфликт уладили, накрыв «куполом» с немыми свидетелями, а вся ответственность выпала на долю «инсценировавшего» взрыв шестиядерника. Последний не вынес ни приговора, ни груза моральных страданий, а также не вынес то, как с ним обошёлся Совет; обвиняемый до последнего надеялся на честное слово лидеров. А осознав непоправимое, он совсем «потерял» голову.

Природа никогда не защищала слабых.

Впредь меры предосторожности были усилены, а многочисленному населению Земли лишний раз объяснили, почему не стоит идти против воли Совета. Все были счастливы, все были довольны.

* * *

После того как корабль состыковался, группе было дано семь свободных часов на сборы перед вылазкой. И целый час из этого времени команду информировали о правилах нахождения в обществе себе подобных, напоминали, как стоит себя вести в тех или иных конфликтных ситуациях, не стесняясь припоминать тот жестокий инцидент, естественно, со всеми изощрёнными подробностями. Никому повторная лекция об особенностях Земли удовольствие не принесла, ведь опасность для группы, и то мнимая, представлялась только в коричневых зонах. Галлона снова тянуло в сон, ему хотелось закутаться в одеяло и пролежать в обнимку с ним целую вечность, лишь периодически вспоминая о скоротечном времени.

Остальные два часа заняла доставка группы на базу и личное освоение каждого. Франческа с Майей и Пиксом купили билеты на поезд, проходившего совсем близко от гнездования грозовых туч. Вас, в свою очередь, изнемогал от проливных дождей, которые часто можно было увидеть у прибрежных поселений, и хотел прихватить вместе с собой Омнис, поэтому пропадал какое-то время где-то на базе, окружая её белых смотрителей, уговаривая их на выгодную сделку. Получив пару отказов, он отправился в запланированное место в одиночку. Галлон же не успел отдохнуть, поэтому заперся на время в своих покоях по прилёте на базу, предаваясь отнятому сну. Адриан сначала тоже думал остаться, но потом решил посмотреть здешние места, ведь эта пара свободных часов — настоящий подарок такому ценителю дикой природы. Адриан очень любил Землю и планировал однажды вернуться домой.

Когда Адриан достаточно отошёл от базы, Галлон проснулся. Его тело испытывало лёгкую хандру от отличных от Орбиты условий. Он резко вспомнил, как в начале своих подростковых лет летал вместе с близкими на Землю полюбоваться всеми хвалёными багровыми долинами; было ли это воспоминание по-настоящему подлинным, он знать не желал. Сиюминутного видения алой кроны хватило, чтобы разогреть его интерес. Пристрастившись к великолепному чувству образов из прошлого, Галлон вздумал немного прогуляться. Он наскоро собрался, узнал расположение ближайшей долины и выехал, предварительно выяснив маршруты поездов и заправившись шальным, неуёмным азартом.

И уже заходя в вагон, он удивлялся, как вокруг тихо и пусто.

Смена обстановки явно бодрила Галлона. Находясь в поезде, к нему подступало неизведанное спокойствие, а по мере продвижения оно только нарастало, прибавляло обороты, окрыляло. Прибыв на место назначения, Галлон тут же испепелил предвкушение неизвестного отшлифованной выдержкой и контролем мыслей. Он его сжёг, и на смену этому чувству явилась из пепла неразборчивая «загадка» в виде клубка пёстрых чувств — он испытывал безграничное чувство любви. Галлон был внимателен к тайно меняющейся обстановке вокруг него, он понимал, что он здесь находился не просто так — его ведут. Кто? Однако размышления о таких, ну никак не связанных с логикой вещах, утомляли его, и Галлон, свергая дотошный занавес неизвестности, преспокойно принялся бороздить просторы поражающей воображение багровой долины.

Безграничное, светло-голубое небо, приютившее у себя в глубинах длинные, застилающие друг друга тучи, безмятежно возвышалось над заповедником. Нежные тропы, застланные мелкой красноватой посыпью мелкой травки, пролегали далеко-далеко в невиданный благоухающий простор. Кустарники разных высот и деревья изумительных форм то собирались в кучи, то сторонились друг друга, силясь соблюдать дистанцию. Все оттенки красного смешивались с гранатовым, местами отдающими вишнёвым или апельсиновым.

Багровые поля очень ценились как среди жителей Орбиты, так и высшего света. За благосостоянием одной из достопримечательностей приходилось следить, по большому счёту, жителям Земли, в обязанности которых дополнительно входило облагораживание и других природных заповедников.

Галлон, под сопровождением указателей, забрёл к крупному озеру, засевшему на глубине одного из кратеров, оставшихся от последней войны.

По мраморным, опущенным вертикально вниз наростам, прямо из почвы стекали в центр родники и грунтовые воды, которые в некоторых местах образовывали обширные водопады. На дне кратера выступал из воды небольшой островок с гладкими обломками — это был корабль вида «Осси», экземпляр прошлого века. На «Осси» уже прижились багровеющие заросли, даже торчали маленькие кустарнички и полевые цветы, семена которых были занесены заблудшими ветрами. Вода в озере имела насыщенный оттенок холодной синевы, а его кристально чистое дно было покрыто кальциевым налётом цвета слоновой кости. Из водной толщи, помимо островка и «Осси», торчали другие выступы живительной почвы, на которых росли бархатистые лиственницы, листва которых переливалась гранатовыми и глубокими бардовыми красками. Синий мох, в особенно влажных местах, разросся, и белоснежный мрамор точечно покрывался голубо-синими пятнами. А в самой дали кратера шумели гигантские водостоки, из-за чего бурлящая вода испарялась большими объёмами и сгущалась в тучные облака, постелившиеся над неглубокими озёрами, из-за чего казалось, что на дно упали сами небеса.

А Галлону всё лезли и лезли дурманящие разум мысли, и все их он отвергал, но кое-что его заинтересовало. Он резко стал размышлять: была ли его настоящая жизнь реальностью до этого момента? Когда я нахожу себя, своё предназначение, дело жизни; где страсть не разделяется — проявляется не частично, а полностью, отбирая у нас сон, жизнь в «необходимом» для любого человека социуме и чувство времени; справедливо напрашивается вывод: а что, если человек не нашёл себя, своё предназначение, а река жизни уже сужается в русле и её запасы пересыхают, то можно ли сказать, что этот человек так и сродняется с непривередливой землёй, так и не узнав, что такое жизнь и о чём она была?

— А когда начал жить я? — подумал вслух Галлон. — Может быть, прямо сейчас?

Галлон усмехнулся: размышления о столь незначительных вещах всегда смешили его. Для него всё давным-давно было очевидно. Смерть не придёт за тобой, пока твой долг не исполнен, так считал Галлон. На Земле он погружался в подобные мысли-чувства с такой необъяснимой для себя лёгкостью, что все двери недосказанностей распахивались перед ним. Раньше он боялся, что никогда не сможет ответить для себя на все интересующие его пылкий ум вопросы, ну а теперь причиной его дискомфорта служили найденные ответы.

Галлон блуждал и вальяжно предавался своему бессознательному потоку мыслей. Рядом с кратерообразным озером стоял — словно вбитый в землю — небольшой, но довольно высокий домик со встроенными энергетическими панелями и антеннами-передатчиками и надписью: «Девятая точка хранения робототехники малой БД». Домик пребывал в заложниках у матово-красных лоз, весь окружённый колючками и розами с изящными лепестками. Почва вокруг него тоже обросла дикими розами. Ухабистая тропинка была единственной, на которой не взошло ещё ни одно семечко.

Подойдя ближе к домику, Галлон услышал голоса:

— …а вернее, подчеркнуть, что такие вещи больше выгодны не для нас, — уловил Галлон с середины предложения доносившиеся из окна тихие слова незнакомца. Он подошёл поближе, прислушался, и голос с новой силой продолжил: — Может быть, нас это всё не интересовало бы вообще, не имей культура в обществе такой пропагандистский характер. Она же действует на наши семьи, где и происходит воспитание, формируется поведение; потом садики, школы, где как и в семье, всё по тому же принципу, только семье сложнее противостоять. Я тебе больше скажу: всё наше поведение, желания, устремления, увлечения пытаются подделать, подогнать в целях выгоды для кого-то выше, в угоду «настоящего» общества. А мы — дурачьё, наивно полагаем, что это наши амбиции принадлежат нам и только нам. И на деле просто бредём с завязанными глазами, отвергая личность, отпуская жестокость.

Галлона заинтересовал разговор, и он остался стоять там, уперевшись спиной к вьющимся лозам. Он слушал и разглядывал тёмно-коричневую почву с влажными трещинами и свежепосеянными бархатными травами. К ногам его склонились бутоны молодых роз.

— У нас есть выбор, — отвечал с меньшим огнём другой голос. — Я думаю, разнообразие, конечно, не такое глобальное, как у людей с Орбиты, но у человека с Земли есть шансы, надо только удачу иметь в… генетической рулетке, и получится. Везде так, всегда так было.

Беседа на мгновенье прекратилась — выглядело так, что те оба бесследно исчезли. Галлон терпеливо выжидал.

— Вот, например, озеленение бесполезное, — снова вырвались слова у незнакомца, и они с нарастающей силой и дрожью собирались разбить вдребезги «устройство» этого мира. — Кому больше в прихоть? Для комфортной жизни нам бы хватило и того, что уже имеем. Но нет! С Орбиты требуют постоянно и всё больше и больше, чтобы старались лучше; что это наша любимая, родная планета. А они?! Забыли, на чьей земле поднимались их прадеды и прабабки? Выходит так, что наши люди даже не винят их в своих бедах, а почему? Да потому что так мастерски внушили, какое столетие уже? Пятое? И всё для того, чтобы наши земли снова грубо ампутировали для интересов Орбиты. А не поддержи они погоду, то нас всех прихватит на тот свет гнев природы… Ты же знаешь, что уже ничего без технологий не продержится?

— Трудно поверить, что когда-то было по-другому… Эй! Может быть, не всё так плохо, как тебе кажется? — отвечал ему другой. — Люди работают, приносят пользу, проводят время с семьями, любят своё дело, многие болезни побеждены давно. Правда, тяжелей становится… растущие требования, но они наверняка не просто так; надо пережить, подождать, перетерпеть.

— История много раз показывала, как рушится «империя». Нас дрессируют, и судя по тому, как ты говоришь — уже выдрессировали… и хуже того, что уже до такой степени, что смертельные болезни воспринимаем как наказание за «нечестивые» мысли, хотя болезни-то — излечимые! Потребуются им подопытные крысы для экспериментов, так они сделают так, что будет престижно и незазорно отдавать своих близких на «смерть», обрезая им крылья и навязывая «настоящие ценности»! А Орбита нас будет хорошо поддерживать только до тех пор, пока мы с ней взаимодействуем, и то, в основном, из их интересов, когда у них первых возникает потребность… пока не спадёт пелена с глаз.

— Тише ты, вдруг услышат, — перебил другой, прислушиваясь к глухому свисту вдали.

Это был Галлон — и он уже уходил, унося с собой одну-единственную мысль, которую он решил сохранить для себя: «В этот раз всё будет по-другому».

Стихающий разговор преследовал его вдогонку:

— И каждый раз… я чувствую, как меня смешивают со всей этой поверхностной грязью, смывают краску, делают пресным, а душу бесплодной.

Галлон даже и не заметил, как быстро вернулся на базу. На первом этаже он обнаружил Франческу, источавшую живительную энергию, а завидев Галлона, беспардонно игнорирующего любой раздражитель, она направилась прямо к нему, собираясь обрушить всю его защиту. Обменявшись парочкой реплик и добрых слов, она сообщила, чтобы тот поскорей готовился. Вас тоже был на месте, он непринуждённо делал вид, что забрёл сюда абсолютно случайно, хотя в сердце вынашивал кое-какую идею. Галлона он не заметил, так как его внимание перехватили служебные и организационные вопросы, а так у него для Галлона тоже была припасена парочка невысказанных предложений.

Покинув Франческу, Галлон поднялся наверх, где наткнулся на Адриана.

— Где ты так долго был?

— Воздуха чистого передышал, — неопределённо высказался Галлон, а потом рассказал поподробнее.

Эти двое наскоро собрались и спустились вниз. Галлон рассматривал свеженькие фотографии, сделанные Адрианом сегодня утром: он был в кошачьей деревне, на овечьем пастбище, в ягодных садах, тропических теплицах и на городской выставке жареного мяса. Белые смотрители незаметно появились позади общего скопления, Омнис стояла рядом с ними и смотрела на улицу, отмахиваясь от своих надоедливых смотрителей. Вас сверял с Франческой заданный Орбитой план. Остальные из группы разбились по трое.

— Все! Послушайте! — ободряюще произнёс Вас, ухватив разрозненное внимание. — Наша стратегия немного изменилась, но суть осталась та же: пройти заданный маршрут, не вступая в «конфликт», и установить локаторы.

Рядом с Галлоном зашипели голоса:

— А для чего локаторы? — кто-то спросил.

— Для отслеживания Двенадцатикрылых, их ловли… и безопасного деструк… дестракци… деструкциро…

— Деструктирования, — поправил другой.

Вас всё говорил, ни на кого не отвлекаясь, и только один пристальный взгляд сводил его с ума:

— Время экспедиции три-четыре часа. Каждому будет выдан свой локатор и точка его посадки. В ваших обязанностях: разобраться с его функциями и инструкцией.

Закончив своё короткое выступление, Вас обернулся к Франческе и жестом показал, чтобы та его подменила. И, поймав её остренькую улыбку, он сошёл со сцены, а Франческа, дополнив его речь важными и не очень значимыми мелочами, созвала группу разместиться на «Осе» — летательном транспорте базы. Кривым строем отряд зашагал за капитанами. Все как один: защитный костюм с плотными карманами, у кого резак, у кого винтовка, а на голове плотная защитная оболочка с фильтрационными системами, прикрепляющаяся как капюшон. Экипировка, предназначенная исключительно для вылазок в коричневые зоны.

Девушки и юноши из группы часто встречали воодушевлённые взгляды, пока находились на базе: тогда как люди с Орбиты чаще смотрели на всех вокруг равнодушно, жители с Земли проявляли куда более широкий спектр эмоций. И вот сейчас за группой наблюдала их сопровождающая бригада — компания молодых сотрудников и работниц, в их глазах сверкали огни и блуждала разгулявшаяся фантазия.

Смотрители Омнис незаметно подкрались к Васу, прежде чем он сел в «Осу», и что-то нашептали. Омнис, заметив знакомую фигуру, немного повертелась вокруг него с детским интересом и, растеряв терпение, заняла своё место, пристроившись возле любимого капитана. Она полетела без своих сопровождающих.

— Я только до сих пор не понимаю: зачем нам эта… робо-женщина? — недоумевающе спрашивал у Галлона Адриан.

— Надо так, начальство лучше знает, к тому же довольно интересно работать с «новым» искусственным интеллектом напрямую, — с навязчивым интересом ответил рядом идущий Леон.

Галлон, подслушав их диалог, отрезал:

— Не превозносишь ли ты, Леон, начальство с Аполлона?

— Нет… Хм-м. Сюр! А может?.. — выпалил Леон, следуя за ним.

— Эта женщина вовсе не робот, Адриан, — говорил Галлон, потеряв внимание Леона. — И даже не человек.

Глава 6

Планировалось провести группу через все три области, попутно рассказав о тонкостях земного мироустройства. Однако окончательное решение значительно сократило объём, оставив предварительно для устного изучения только одну область — коричневую зону.

Самая центральная и густонаселённая из всех областей — городская. Современный город, в зависимости от страны и континента, занимался регулированием, информированием и контролем всех смежных систем, а также обеспечивал всем необходимым фермерское население, которое жило поблизости. Также города напрямую подчинялись Совету и выполняли все их приказы.

Через пару десятков километров пролегали фермерские владения, жители которых должны были постоянно расширять свою область в целях тотального озеленения и постепенного уничтожения заражённой почвы бактериями «Валви». И последняя область, проходившая между фермерской территорией и коричневой зоной, — граница Дейфа. На границу ссылались люди постарше, чьи судьбы были заляпаны в правительственной грязи; в основном они являлись маргинальными личностями, взявшими непосильную ношу на свою душу, но встречались и те, кто с незавидной участью влёк жалкое существование в таком подгнивающем месте. У фермеров складывалось ощущение, что граница больше подобает тюрьме с её главными принципами исправительного учреждения; но это была лишь частичная правда. А всё из-за того, что граница Дейфа постоянно находилась в близости с фермерской областью — фермеры постоянно переезжали в связи с налегающими на них правилами об озеленении. И работники с границы не брезговали «заходить в гости» к своим соседям. Весьма неприятные, деструктивного нрава бунтовщики воровали, мешали работать, запугивали и даже калечили в припадке малодушия незащищённую часть общества. Но фермеры были достаточно волевым народом: могли дать отпор, даже самые маленькие. На жалобы фермеров городская власть реагировала слабо — соответственно. И чтобы избежать подобных столкновений, Совет рекомендовал фермерам, чтобы те поскорей озеленяли и оздоравливали земной простор — тогда проблема решится на глазах. Проблема оказалась нерешаема: озеленение происходило слишком медленно, а если места и хватало для построения жилищ, то под «рейд» невольников с границы попадали новопоселившиеся семьи, осчастливливая дебоширов спонтанными появлениями.

Так как Адриан был из семьи фермеров, прошёл он обучение длиной в одиннадцать лет в местной школе на вечерней программе: днём он работал в полях, и времени на учёбу совсем не оставалось. Главным итогом всей школы являлось прохождение теста — шанс улететь на Орбиту. В своей большой семье Адриан был самым старшим, и на момент отбытия на Аполлон ему было двадцать неполных лет, приблизительно как и Галлону. Пролетая над обширными фермерскими поселениями, Адриан с тоской вспоминал, как отец на его заявление о желании лететь на Орбиту целый месяц уговаривал своего излишне амбициозного сына остаться, применяя занудные и клишированные фразы. А мать вела себя посерьёзней: врала о состоянии здоровья, превозносила неудачи, преуменьшала достижения, которые могли хоть как-то повлиять на судьбу её сына. Сам же Адриан, как подобает заботливому ребёнку, глухо переносил несуразные выходки своих родителей. В фермерских семьях не входило в традицию отдавать своих отпрысков на Орбиту; Адриан не просто мечтал о жизни на Орбите — он ею был почти одержим.

В городе ситуация обстояла немного иначе: там великодушно чтилось, когда наследники, вместо замены рабочего стареющего населения, хоть и в меньшинстве, удостаивались внимания верхов с Орбиты. Короче говоря, большая часть детей из городской области улетала на Орбиту, ещё не став полностью совершеннолетними.

— О чём думаешь? — спросил Галлон у Адриана, чем способствовал его моментальному пробуждению из затяжной медитации.

— Пригрело и забылся, — кратко ответил Адриан. — Граница близко.

— Ты не здесь живёшь? — неуверенно продолжал Галлон.

— Нет, — так же бегло ответил Адриан, потом начал рассказывать Галлону, как хорошо купаться ранним летним утром в холодном пруду после бессонной ночи и как приятно обжигает утреннее солнце, как оно слепит закатившиеся от усталости глаза.

Адриан не замолкал, пока они не прилетели.

Над коричневой зоной покрывалом нависали волнообразные облака пыли, над узкой границей Дейфа стелилась плотная оранжеватая масса газообразных отходов. Она вступала в противостояние с прозрачным сетчатым барьером, который сдерживал смердящую массу в пределах границы.

«Оса» мягко приземлилась. Перламутровая крошка опадала с её закрученной выхлопной трубы. Оживлённая группа выкарабкалась наружу и стала ожидать наставления от своих капитанов. Юные энтузиасты топтались на месте и лицезрели ни на что не похожую картину: строгие трёхметровые заборы из непроницаемой стали, а через каждые три километра от них — смотровая вышка; кучки несобранного мусора и рядом с ними, чередуясь с вышками, полуметровые столбики — передатчики. А в завершение общего впечатления: одетый «не по погоде» хромой мужчина, наблюдавший за группой. Он подошёл к командирам: поприветствовал Франческу с последующими взаимными любезностями и похлопал Васа по плечу.

— Всё готово, — басовито сообщил мужчина, — обратный транспорт подготовлен, оснащение вторичной безопасности — тоже наготове; только связь может забарахлить. Мы не успели к вашему прибытию… гм-кхм-м, — понизил он голос, — скажем, культурно празднующих разгоняли, над проводами… А ещё многие на работу сегодня не вышли: один китаец откуда-то уцзяпи нашёл и всех им напоил и отравил. Теперь половина от него, хе-хе, прикидывается, что «болеет».

— Заходим, стройтесь плотно по трое, — предупредила Франческа и поторопила Васа.

Группа бодро выполнила приказ. Омнис разместилась в середине построения. Отряд двигался за Васом и Франческой. Все молчали. Франческа думала, что будет делать, когда вернётся на «Аполлон», а Вас неловко поворачивался каждые пять минут и проверял порядок в строю.

— Ты до сих пор считаешь, что Омнис не говорила со мной лишь потому, что посчитала ситуацию неподходящей? — спрашивал он у Франчески по голосовой связи.

В ответ Франческа безжалостно посмотрела на него и попросила перед входом в коричневую зону проверить, как группа надела фильтры.

— Франческа? — спустя минуту опять спросил Вас.

— Ах-х… Да! Я могу придумать тысячу причин, почему она не решилась говорить с тобой на виду у всех. Вас… доверяй Омнис. Я знаю, как тебе нелегко…

Группа продвигалась между наскоро построенными хибарами. Это было временное жилище, так как граница постепенно смещалась в сторону центра коричневой зоны и постройки постоянно переносились. Поначалу местные жители встречались редко, но по мере продвижения к экватору одинокие души всё больше прибавляли в численности. Концентрация пыли и продуктов распада в воздухе всё росла, как и распространявшие зловоние опылители здешних мест. У Галлона мутило рассудок от кошмарящего обоняние запаха.

«Позор…» — с досадой подумал он.

Остальные морщились, кто-то постоянно кашлял, задыхался, пытался отогнать мёртвый воздух, жаловался на смердящую вонь; в итоге все надели фильтрационные маски, потому что дышать было невозможно. Один Адриан тормозил. Ему в голову лезли воспоминания: как в детстве ему приходилось бежать за украденной леталкой на несколько километров от дома, сражаясь с заключённым в грудной клетке страхом, гнетущим негодованием и липучим ужасом, порождённым той стороной жизни, о которой он ранее не подозревал.

Вспоминая прошлое, Адриан всё больше уходил в себя. Внимание его рассеялось, и он не заметил, как на пути появилась парочка перекошенных фигур. Адриан, сосредоточившись на своём, увильнул от мрачной реальности. Заметил препятствие, он интуитивно поменял маршрут, но один из той смердящей компании неряшливо дунул ему прямо в лицо. Облачко врезалось и вдребезги разлетелось по идущим рядом. Девушка слева от Адриана вдохнула ровно в тот самый момент, когда надевала фильтр. Она сильно закашлялась — кто-то помог ей сделать первый вдох чистого воздуха, перенастроив систему и надев на неё маску. На самом деле в воздухе не было смертоносного концентрата, только вот мало кто мог без подготовки находиться в этих экстремальных условиях. На Аполлоне был чистейший во всей вселенной воздух.

— Эй, дымзавод! — огрызнулся Адриан.

Адриана прошибло насквозь. Он остановился, развернулся и беззвучно сделал два шага в их сторону. Встретив в ответ на свой полный презрения взгляд беззубую ухмылку, Адриан встал напротив её обладателя, втянул воздух полной грудью, токсичный воздух, и, заглядывая в его покрытые жёлтой плёнкой глаза, вмазал наглецу по костяшкам пальцев.

Неловкий стон пострадавшего и гневливые отклики его сослуживцев пробудили в группе давно сдерживаемые эмоции.

— Попрошу унять эмоции, Адриан, — обратился к нему Вас.

Франческа почти не обратила на них внимания, только обострила ушки.

— Это же, командир, можно воспринимать как нарушение правила уважения природы, — начитанно провозгласил Адриан.

— Можно, но, во-первых, сейчас у нас другая цель, а во-вторых, если растрачивать на каждого лично своё внимание, то ничего не добьёшься, — понимающе ответил Вас, не спеша продвигаясь вперёд, давая всем понять видом, что пора двигаться дальше.

Адриан прочувствовал, что его светлые амбиции не остались незамеченными, и притих. Он немного вспылил от непривычки, позабыв, каким контрастом обладает этот мир. Галлон кинул на него полный понимания взгляд и слегка приударил в плечо, чтобы тот поскорее приободрился.

Франческу что-то явно беспокоило. С её способностью «распознавание трёх» она бы давно обнаружила невидимую подножку на пути. Она решила пока не говорить об этом Васу.

— Видите, дудки-самокрутки раньше здоровье целых наций на колени ставили, — начал ни с того ни с сего Вас, не стесняясь реакции вылупившихся на него здешних обитателей, — люди… зависимые, слабые, ну а те, кто изничтожает ядовитыми парами своё тело, убивают и дух… Алкоголь тоже здесь распространён: он сужает сосуды, кровь не доходит до мозга, и как дурачок, балбес, идиот становишься. Ну а самый пик, когда человеческое сознание находится на дне бездны — это употребление психотропных веществ, а отупение и омертвление мозга практически моментальны с самой первой дозы. Такими легко управлять. Раньше эти три вещи использовали как генетическое оружие. Внедрённые на уровне культуры, они подавляли весь род человеческий, чтобы люди не мнили о себе многого, не «переучивались», не требовали.

Пока Вас говорил, Галлон поразмыслил: «И чем это хуже смерти?» Такое обсуждение пробудило в нём редкую эмоцию — гневливую ярость и даже обиду на общество этих оторванных людей, что яростно пеклись о своём жалком существовании подобно безвольным слизнякам в грязи.

— А-а что значит «внедрённый на уровне культуры»? — спросила девушка, идущая позади.

— Это значит, что «отравляться» было традицией: музыка, праздники и тосты — и многое другое имело недвусмысленный контекст. Особенно с алкоголем и табаком хорошо работало, а вот с «колёсами» долго боролись, не принимали их. Люди, что были заинтересованы наукой и помощью страдающим, делали медвежью услугу тем, кто, распространяя их, зарабатывал на этом. Информационная среда тоже была подавлена, впрочем, — Вас хотел продолжить свою триаду, но подумал, что хорошо было бы приструнить несообразный поток мыслей, — что это я… не буду заговариваться.

— Воевать с молодёжью — это плевать в свою старость! — воскликнула энергично Франческа с чего-то вдруг, думая о своём и совершенно не в тему.

— А, ну да, был же век или два, — словно пробудившийся от глубокого сна старик, снова начал Вас, внезапно наткнувшись на зародившуюся тему для разговора, — в котором каждое поколение было совершенно не похоже на другое, из-за чего многие конфликты брали своё начало, хотя это были вовсе не конфликты. Просто кто-то был слабым и трусливым ишаком, желающим помереть за гроши в своей убогой квартирке, а кто-то хотел достойной жизни. Сейчас что тут сравнивать? Воспитание, уважение с обеих сторон и любовь — и, подмечу, безусловная; и культура регулируемая, не давящая, не угнетающая, если проводит жирную черту с прошлым.

Васу резко надоело болтать, и, хоть он и заметил, что его слушали больше, чем он предполагал, он дал понять, что мысль свою продолжать не собирается. Тем более группа уже подходила к краю границы: скоро выход. Их путь пролегал по ухабистой тропинке возле железнодорожных путей, в обе стороны были вырыты глубокие колеи, сплетающиеся где-то за краем холмистого горного горизонта. Прошмыгнув через пути, группа оказалась в коричневой зоне.

Через ленту оранжево-коричневого от пыли неба вырывались столбы света — лучи обессиленного солнца, пронзающие облака, выпирающие прямо из ржавых клубов коричневой пыли, что плотно застряла в атмосфере. Извилистая, но довольно широкая тропинка была усыпана ненужным хламом прошлых столетий и рассыпающимися булыжниками. Каменистые острые выступы торчали намертво из земли, на голых обедневших равнинах восседали недвижно одомашненные орланы — животные местных безумцев-каторжников, словно сгоревшие, обугленные, разлагались в жёлтой полосе готовящегося к закату солнца; и везде пыль, пыль, пыль, очень много пыли.

Франческа лишний раз напомнила, чтобы никто не пропустил свою точку, потому что возвращаться назад было бы затруднительно. Локаторы имели компактный вид: при активации они увеличивались в размере, собирая себя сами, и буром прикреплялись к твёрдой породе. Кто-то проверял свой локатор и робел при виде мелькающей точки на радаре.

Больше всего во время экспедиции удивлялись поступившие с Орбиты: они не ведали, что больше половины суши земного шара состоит из иссушённых земель.

Настороженность отпустила Франческу, и она начала рассказывать истории о своих вылазках, чтобы сбить нарастающий гнёт пустоши. И это помогло — процесс активации локаторов пошёл активнее. Вас был очень благодарен за это Франческе, так как сам не имел в своём арсенале личных качеств такой стороны, как чувственная проницательность, да и не любил он правильно подбирать слова и подстраиваться под общий лад. А за группу он переживал по-своему, и это очень ему не нравилось. Он был готов рассказать о своих сомнениях Франческе, но ему хватило одного взгляда на неё, чтобы убедиться в ложности настигающих предчувствий.

Продвижение вперёд продолжалось, но иногда стопорилось: размещались локаторы; у кого-то локатор криво собирался, кому-то не хватило сообразительности, кому-то сноровки, а некоторые без посторонней помощи, изменяя всеобщей глупости, самостоятельно и без чьего-либо ведома активировали локатор. Больше половины группы уже справились со своим заданием.

Стен границы уже два часа не было видно, только серые выступы перекрывали коричневые оползни и облавы из смертоносных камней. Ландшафт менялся: группу окружили высоченные то ли глиняные горы, похожие на пирамиды из ступенек. Отряд двигался между ними, обхватывая обороты, заворачивая за острые булыжники. Звук заметно приуменьшился, стало гораздо тише, даже черноклювые орланы перестали появляться в небе. Надоедливый ветерок поднимал пыль, обвивая неровные глиняные коридоры.

И тут без происшествий. Загадочные проходы миновали, и группа пошла вдоль обветшалых выступов известняка, от которых тянулись морщинистые лианы засохших растений.

У Галлона замигал радар, обрисовав взглядом точку и активировав сборку; не дождавшись финальной стадии, он заметнул локатор в тёмно-синюю воронку из камня справа от тропы. Локатор, прилепившись, вонзил бур и укрепился.

Вас, возглавляя движение, расслабленно поглядывал по сторонам, назад и даже вверх. Он с чего-то вдруг утомился, стал зевать, голова пустела без мыслей. Он уже давно снял фильтр и другое головное снаряжение: оно мешало ему как никому другому. Франческа помогала тем, кто просил, и тем, кто не просил, и пропадала где-то позади и немного левее от построения.

— Омнис! — беззвучно прошептал Вас. Как это он мог забыть про неё? Он в очередной раз оглянулся, одержимо желая увидеть её ответный взгляд, но разобрать в толпе, кто есть кто, не сумел. Вместо этого он напоролся на пронзительный взгляд Галлона — тот беспристрастно лез ему прямо в душу. Галлон опомнился и не догадался, как так вышло: он уже ужасно долго не спускал с него взгляда, и вот — его поймали с поличным.

«Почему ты?»

Франческа, дивясь собственному голосу, испуганно крикнула Васу, посмотрев наверх. Впереди грозно нависал четырёхметровый корпус Двенадцатикрылого. Неотёсанные листы металла как наотмашь облепили всё его тело, где-то внутри сидела прикрытая голова, провалившаяся в складки мягких наростов; он еле держался на ногах — две сплетённые, словно вязальной нитью, загогулинки; ну а крылья переливались всеми цветами ржавчины. Как раз только крылья и являлись единственным, что было полностью воссоздано бактерией от начала и до конца. Глупое создание всё ещё сидело на одном из выступов скалы, когда группа свернула за угол одинокого пригорка. Первое, что пришло в голову командирам: «Этот дефектный». Но предположение сразу же развеяло надежду: он задвигал крыльями, а потом неуклюже упал вниз, подняв вокруг себя облако пыли. Вас в стойке, лезвие наготове; вспыхнувший резак засиял особенно ярко в его руках. Что-то заставило его отвлечься — лёгкие колыхания попали в зону видимости бокового зрения — и Вас снова обернулся к Франческе. В облаке поднявшейся пыли отображался силуэт второй твари, только уже ростом в семь метров, с более прочным корпусом и устойчивыми ногами.

И ни единого звука!

От резкого всплеска адреналина у Васа закипела кровь. Что ему делать? Какой расчёт избавит от случайных жертв? Он не сможет убить всех разом.

«Убьют всех разом», — убеждал себя Вас.

Вас снова развернулся и уже приготовился нападать первым, как тут его ослепила вспышка. Вас не пострадал, только некоторые системы костюма были выведены из строя, но защитный шлем вовремя уберёг его голову. Яркая вспышка оказалась последствием накопления избыточной энергии, а это означало только одно.

Взрыв!

Как ни посмотри, великолепное зрелище. Словом, сама богиня-смерть оседлала непроглядное облако пыли и, разрываясь от смеха, запускала бледные молнии — последствия раздора — в сломленные гнётом пустоши рассыпчатые глиняно-известковые стены. Металлический мусор заискрился, придавая затхлой помойке праздничный вид. Часть близстоящей, слегка нависающей каменистой опоры начала рушиться, и довольно весомая часть уже и без того осыпавшегося нароста начала приземляться на землю. Франческу и ещё пару человек отбросило волной в сторону обвала, в гущу коричнево-серого сгустка частиц. Сверкающие тельца в непробиваемом обмундировании скрылись в пыли под завалом. Двенадцатикрылый в самом конце построения под сопровождение жужжания металлических крыльев и грохота начал подступать к стоявшим ещё на ногах студентам.

— Ооо… что… Омн… — истошно звал женский голос. Две бездумные машины замкнули группу и перекрыли пути отступления; справа — неприступная природная оборона, а слева — крутой подъём. Не успел Вас припомнить проверенную стратегию, как второй выплеск энергии и очередная ударная волна взрыва чуть сбили его с ног. Он мигом поднялся на ноги и всеми силами призвал свой рассудок успокоить нарастающее волнение — что-то было не так, он это ощущал, но доказать себе никак не мог. «Молчать», — приказал себе Вас и сконцентрировался на своей злости. Он даже и не думал о том, чтобы как-то связаться с границей или сразу с Орбитой.

Время замедляло ход. В нескончаемом мгновении, в промежутке между умыслами и реальностью, образовалась пропасть, и в эту пропасть проваливался Галлон. Он впервые был сбит с толку всем происходящим. Слова Адриана, который кричал ему в лицо, совсем не доходили до сознания. Перед глазами стоял размытый образ. Это же Омнис! Где Омнис?

— Что? — вырвалось у Галлона, и воля к действию вернулась к нему.

— Идём к завалу! Помнишь… инструктаж… — кричал Адриан, — наш капитан с ними разберётся. Надо помочь тем, кого задело. Леон с Элис задержит того, что сзади. Надо убедиться, что другие не пострадали!

Под руку они отправились в облачко коричнево-оранжевой, густой и непроглядной пыли.

Рассерженный капитан, набирая не спеша высоту, попытался связаться с Франческой — причиной была Омнис. Он был уверен, что с её помощью они исключат любые жертвы. Также Вас надеялся, что группа не потеряла бдительности и следовала правилам по нахождению в коричневых зонах, созданным выдающимися и способными людьми, кто ещё продолжал заботиться о действительно важных вещах.

— Убогое маленькое пространство! И не разгуляться, — сделал Вас неутешительный вывод, охватив бесстрастным взглядом бесплодные земли и воцарившихся в пыли и грязи её обитателей.

— Тебя первого попробую на вкус! — угрожающе прозвучала эта фраза, даже чересчур серьёзно для такого неумелого противника.

Любое другое создание засомневалось бы в своих возможностях, имей оно достаточно осознанности. Однако Двенадцатикрылые были больше, чем любое другое животное, и, наверно, даже «больше», чем сам человек… Но мы имеем дело с оболочкой, с формой без начинки, и эта оболочка будет уничтожать всех и без разбора, пока не растратит всю накопившуюся энергию и не свалится в промозглый прах себе подобных от собственной неуклюжести.

Вас благородно высился над беспомощной железякой. Выглядел величественно, великолепно, грациозно; словно гарцующий ястреб над своей жертвой, он парил над коричневым небом. В следующую секунду Вас молниеносно пикировал, преодолев внушительное расстояние до твари, и отсёк половину из шести крыльев. А затем в считаные секунды повторил атаку и расправился с бессильным созданием.

— Вонючая рухлядь, — подумал Вас с особой злобой. Поток мыслей пульсировал с кровью и носился по сосудам в горячем теле, рвались бранные слова наружу. Вас невольно вспоминал их ночные прогулки вместе с Омнис, как они часами оттачивали навыки, как он изо дня в день провожал её на исследования, не замечая завистливого взгляда из тени. И почему он думает об этом именно сейчас? Вас с усилием отбросил воспоминания: сейчас нельзя отвлекаться.

Биомеханическая масса уже была не в состоянии двигаться, но ей это не помешало начать заряжать второй разряд — мощный суррогат разрывной энергии, совмещающий в себе попутно другие источники. Вас не мог определить, с какой мощностью последует удар, и это его лишь раззадорило. Он уже представлял себе, как в очередной раз пишет отчёт о несоблюдении устава, который защищал право научного исследователя на изучение явлений земной материи и возможности изъятия достойных материалов. Но если он прямо сейчас не превратит эти жалкие останки в пыль, то допустит кошмарные последствия. Бездумный устав.

Капитан сосредоточил всю энергию своего оружия на конце и нанёс машине около полусотни чередующихся друг за другом разрезов. Произошёл резонанс, а следом и разрядка без последующей активации перегрузки. Вас почти стёр в порошок его останки. Двенадцатикрылый превратился в серые хлопья и металлическую крошку, а биологическая бактерия, поджарившаяся от превышающей её жизненные возможности температуры, противно воняла — первый готов.

На мгновение ему показалось, что он не на Земле, а на краю пропасти, которая вот-вот выйдет за пределы, расширит границы, распространяя губительную волю, поглощающую его целиком. Но это лишь побочный эффект: после гибели Двенадцатикрылых наблюдались галлюцинации — те самые пары от бактерий, просочившиеся с воздухом через фильтры.

Прошло пятнадцать секунд с момента первого взрыва и падения первого Двенадцатикрылого. Вас действовал наверняка. Интуиция Васа не подвела: завал почти никого не задел, и тем не менее без пострадавших не обошлось. Сокращая пространство, разделяющее его и последнего противника в конце отряда, он обнаружил первых раненых — им уже оказывали помощь. Но только где Омнис? Вас снова насильно заставил себя не думать о ней. Его холодный и расчётливый разум не допускал лишних эмоций во время боя.

Прибыв в конец отряда, Вас сначала и не понял, что какой-то студент — похоже, в целях безопасности — метнул в кучу живого хлама своё лезвие, в котором находилось энергетическое ядро, из-за чего второй взрыв был разрушительнее первого. Двенадцатикрылый использовал свою энергию в целях защиты — образовалась усиленная оболочка, что затрудняло Васу работу. Он никогда ранее не сталкивался с подобным дефектом. Гладкую поверхность неосязаемой брони машина изменила на шероховатую и вместо защиты перешла в наступление, но более тактическое.

«Не позволю», — подумал Вас, стараясь подавить вгрызающееся в рассудок волнение, и бросился в атаку.

Лицо его оставалось непроницаемым, руки — напряжёнными, а взгляд многообещающим — неукротимым. В бешеных попытках утихомирить Двенадцатикрылого Вас в самый неподходящий момент заметил, как сильно притупилось, сточилось его лезвие: после нанесения двадцати разрезов по корпусу резак значительно утратил остроту.

«А это что ещё такое?!» — пронеслось у него в голове.

Истратив остаток остроты, Васу удалось сбить противника с ног и ненадолго отступить; он бы искромсал его и тупым лезвием, если бы захотел, да только в этот раз нужно было думать ещё и о других, чего он совсем не любил делать во время боя. Вас перемахнул через мраморно-белые обломки известняка и подскочил за поддержкой к спрятавшимся за ними студентам.

— Лезвие… Желательно два, — командным тоном потребовал Вас.

— А-в… что? — чуть ли не вскричал искажённым голосом один из них, завидев покрывшуюся чёрной пылью фигуру Васа.

— Вот, держите, — оперативно отреагировала Элис и преподнесла Васу своё оружие розового свечения, даже с наклейкой-мишкой на рукоятке. — А, эм-м, был ещё чёрный клинок, клинок-мятежник — тот Артура, в нём аж два ядра, и поэтому могу предложить и его тоже; а вот он… А мой розовый… Вы возьмёте и его тоже? Вот… Будьте с ним осторожны, капитан, — как заклинание, произнесла она последнюю фразу.

— Спасибо — буду. Помогите тем, кто у завала. Возможно, он не последний, — впопыхах напомнил Вас, прикрепляя лезвия, что полегче, на спину, а чёрный, тот, что был побольше, сжал в руке. — В сражение самим не лезьте, только если… Вы пробовали связаться с учебным центром или с границей?

Элис и ещё пара человек по очереди поделились с ним своим опытом: вроде бы сигнал был доставлен. Вас потом с этим разберётся.

Вас превосходил многих своих коллег по физическим показателям, ну а сегодня он был в своей лучшей форме. Шаркая, поднимая пыль, вырезая полукруги на каменистой, вытоптанной поколениями земле, он прорывался сквозь плотные завитки и облака пыли. Двенадцатикрылый обнаружил его и попытался взлететь, но у него ничего не получилось: его скелет для этого не был рассчитан, тем более крылья служили органом ориентации и не выполняли какую-либо другую функцию. Когда у машины не получилось осуществить задуманное, он переключился на атаку. Вас уже к этому подготовился и отразил череду из встречных, весьма сомнительных ударов.

Только вот вибрации, порождённые энергией дополнительного ядра, действовали на него прямо и безусловно — Васу пришлось приложить немалые усилия, чтобы побороть головокружение.

Выгибаясь и парируя, скользя и уклоняясь, Вас вытанцовывал под грудой ожившего металлолома. Атаковал, отступал, изменял траекторию, глубину разрезов, их количество и точность, а пробить броню у него так и не получалось. Конечности создания становились всё слабее и неустойчивее — оно тратило лишнюю энергию ещё на то, чтобы поддерживать темп и следовать за Васом. К тому же Вас не давал Двенадцатикрылому собраться для повторного заряда: сам ни на секунду не останавливался. Он вёл бой на выносливость, и каждое его движение было отточено до безупречности.

«Голова» Двенадцатикрылого была погружена наполовину в туловище, а её макушка — вернее, часть — всё ещё оставалась в зоне поражения. Вас нацелился в верхнюю часть, решив попытаться пробить с той стороны, однако и там защита была непробиваема. Двенадцатикрылый продолжал сопротивляться, но его тело уже почти не подчинялось ему. Вас рисковал быть придавленным всей этой массивной грудой обломков, если вдруг что-то пойдёт не по плану; хотя это была весьма сомнительная опасность: в полевых условиях и не таким его пугали.

Взмах за взмахом, чёрные искры разлетались от соприкосновения двух противоположных полюсов заряда. Пока Вас выискивал подходящий момент для нападения, он обнаружил слабую точку в неустойчивом сплетении трёх деталей у самой груди создания. Уклонившись от обрушившегося на него отломленного крыла, Вас нанёс финальный разрез. Двенадцатикрылый сбросил защиту, оступился и всей массой начал падать на него. И Вас в момент своей наибольшей уязвимости поднял над собой оба лезвия и вонзил их в проницаемую материю, задев вдобавок двойное ядро. Металлолом рухнул наземь, развалившись на множество скреплённых частей, — в таком наклонённом положении и остался. Вас сделал перерыв, обошёл его справа и в гробовом молчании, обхватив рукоять, добил барахтающееся на краю сознания существо. Затем он повторил с останками Двенадцатикрылого то же самое, что и с первым — стёр в пыль. Обугленные концы заворачивались и расплавлялись на глазах: видно, резаки хорошо раскалились от непосильной эксплуатации. Извалянные в сухой грязи, осквернённые благородным духом обломки знаменовали победу даже над самой Смертью, которая, видимо, кого-то собиралась здесь настигнуть.

После проделанной работы Вас жутко утомился, в усталую голову не лезли никакие мысли. Он остудил клинки, снял фильтр, вдохнул пропитавшийся поджаренными останками воздух и интуитивно направился в сторону обвала, возвращая былую мечтательность, преследовавшую его всю дорогу. «Пятьдесят шесть рубленных, мятых тупыми клинками частей биоробота — исключительной жизни, превращены в кашу… Пятьдесят шесть рубленых ударов!» — будут совсем скоро причитать Васу. «Вы жестокий и неблагоразумный человек; сколько ненависти может в вас вместиться», — выскажет ещё одна неблагоразумная дама, а Вас ей ответит, что много, и поспешит избавить себя от лишнего внимания.

Студенты постепенно собирались вместе возле обвала, так как там уже находилась половина всей группы. Первый взрыв задел не только Франческу, но и рядом идущих. Во время сильного толчка она прикрыла собой одну из девушек — Майю, которую отбросило вместе с ней. Франческа получила рану — ей пробило плечо, а Майя только потеряла сознание от толчка и, не подавая признаков жизни, лежала рядом. К тому времени, когда Галлон с Адрианом обнаружили их, Франческа уже наполовину пришла в сознание. Она слабела, теряла кровь, и вместе с этим её система жизнеобеспечения почему-то не работала. Ох уж эти недоработки! Снаряжение с Земли ни в какое сравнение не шло с технологиями Орбиты; и проблему можно было бы исправить, да вот даже на таком уровне никто за дело так и не взялся. Однако Франческе не повезло вдвойне: именно её комплект снаряжения был неисправен и точно не заточен на прочность.

— Срочно восполнить баланс тебе нужно, Франческа… держись, — засуетился Адриан, перерывая карманы. — Как тебя пробили? Как же не повезло… быстрее.

«Я не могу…»

Галлон настраивал, проверял работоспособность системы жизнеобеспечения, а Адриан сверял её электролитный баланс со своим, чтобы выявить процент расхождения примесей.

— Ей нужен раствор? — с холодком в голосе спросил Галлон, заметив, как Адриан замешкался.

«Я не могу!»

— Да, давай его сюда, — отвечал тот. — Никак не могу привыкнуть к этим склянкам… Галлон, сделай это лучше ты…

Пока Галлон осматривал место ранения, подоспели Иван с Настей. Они были всегда вместе: поступили из одного училища с Земли.

«Я не могу?»

— Что тако… Ах-а-а… Фран… как же так… Дышит? — начала Настя, бережно садясь рядом с Франческой.

— Дышит, — кратко ответил Галлон.

«Я могу. Я возрожусь, перерожусь…»

— Кровь! — прохрипела Настя. — Галлон, я тебе помогу. Сейчас настроим, у тебя, вижу, есть один раствор в наличии, сейчас свою ещё ампулу дам… на всякий случай.

— Пульс, как мне кажется, слабоват, — говорил Адриан, которого не покидала мысль, что кого-то могло ещё так же сильно задеть, что где-то чья-то жизнь так же может быть под угрозой. Он был полон заботы о других. — Надо бы проверить: может, кто-то рядом. Кого могло ещё зацепить?

Не проронив ни слова, Иван отлучился, но бродил он недолго — никого не нашёл, кроме Майи. Он немного посмотрел на неё и заключил, что она потеряла сознание. Иван имел дело с медициной когда-то, но всё же поверхностно, и поэтому чрезвычайно нервничал: встретить здесь смерть он был не готов. Но ужас навязчивых фантазий быстро растворился от первого взгляда на дремлющую девушку. Иван проверил пульс: рука скользнула через четырёхмембранную оболочку на её броне, ощупала шею и добралась до магистральной артерии. Удар за ударом, неспешно двигалась кровь в теле.

— Спасибо, — он поблагодарил её шёпотом.

Иван отнёс Майю к остальным и стал лично наблюдать за её состоянием.

— Держи сетчатый бинт, наложи в два слоя, он сам потом сомкнётся как надо, — Иван протянул Адриану яростно-белый бинт. — Всё чисто… А Майя скоро придёт в себя.

Через минуту-две после того, как вернулся Иван, Франческа открыла глаза, словно новорождённый ребёнок, отошедший от долгого сна, и приподняла голову с колен Насти; Майя тоже уже вовсю бодрствовала.

— Я отключилась?.. — начала Франческа. — С Майей всё в порядке?

Майя, которая тоже уже пришла в себя, виновато закивала.

— Да, минуты четыре назад где-то, — отвечала Настя.

— Доложите обстановку, — Франческа резко переключилась на формальности.

«Тебе не всё равно на их судьбу?»

— Вас разбирается с налетевшей угрозой, первый — повержен, — говорил Адриан, — второй — вроде бы тоже. И я слышал, как он уже справился со вторым…

— Омнис! — воскликнул резко Галлон.

— Омнис? — взбодрилась Франческа и попыталась привстать.

— Омнис, — подтвердил Адриан за всех.

— О, а я тебя не видела. Ты где была? — помогая Франческе совершить подвиг, Настя обратилась к Омнис как ни в чём не бывало.

Омнис появилась как из ниоткуда. Из левой ноздри по губе потекла слабая струйка алой крови. Лицо спокойное, без эмоций, расслабленное, как и всё тело; ни единого лишнего движения. Взгляд её был обращён внутрь. Но если долго смотреть в её глаза, то можно было окунуться в их безграничную пустоту, ненароком покинуть и саму реальность. Омнис сделала несколько неуверенных шагов, сначала враскорячку, а потом выпрямилась как струна и, пошатываясь, снова зашагала вперёд, продолжая осматривать всех вокруг. Блуждающий взгляд напал на Франческу. Омнис молча подошла к ней, не замечая никого (она даже врезалась в рядом стоящих), потом наклонилась, положила руку ей на голову и погладила. Франческа, как и многие, поснимала фильтры, только Омнис ещё не распрощалась с надоедливой защитой. Те, кто был внимателен, как сговорившись, тихо наблюдали.

— А… Омнис, что… — не договорила Франческа, заметив явное отступление.

Омнис отошла от подруги — видно, заметила рядом Галлона, который был сам не свой: застыл и смотрит. В груди у него неистово жгло, сердце бешено колотилось, а руки дрожали. Галлон не осознавал, что с ним происходит. Их взгляды встретились, сошлись воедино, и что-то в этом мире навсегда, бесследно изменилось.

«Да что со мной происходит?!» — подумал Галлон, и следом у него зазвенело в ушах.

Её глаза не по-человечески сверкали, шлем на голове стал стеснять пышные, рвущиеся наружу волосы; походка выравнивалась, становилась утончённее и строже. Омнис уже почти подошла к нему вплотную, от неё начал отходить перламутровый след. Она остановилась, не дойдя до изнемогающего от неизвестности Галлона, и посмотрела сквозь него: вдалеке бежал Вас. Его рабочий день подходил к концу; разобравшись с помехами, он даже подсознательно желал добавки, сетуя на слабость противника. Омнис внимательно посмотрела на Васа — обнимающий, проницательный, нежный взгляд намертво вцепился теперь в него. Вас заметил, что что-то изменилось: волосы на его теле встали дыбом, а сам он покрылся мурашками, но послевкусие от сражения затуманило предостерегающее чувство и бьющую тревогу интуицию.

— Ах… ха-а… все целы? — спешно начал запыхавшийся Вас. — Франческа? Ты… в порядке? Я совсем позабыл о тебе…

— Жива, не бойся, — она опередила его и заулыбалась.

Кто был рядом и кто успел подойти, в том числе и Адриан, стали докладывать собравшимся вместе командирам свои наблюдения, а кто-то — предрассудки: одни говорили, что связались с базой и что те уже выдвинулись к ним; другие — что видели вдали столб дыма на востоке, а третьи — что пару небольших Двенадцатикрылых, которые кочевали куда-то на юго-восток.

«Что ты от него хочешь?» — подумал Галлон.

— Все на месте? Собрались? Я связался с центром, через десять минут нас заберут с воздуха, — говорил Вас, осматриваясь и постепенно отпуская свою настороженность. — Остальные пусть продолжат следить за горизонтом, они больше не должны появиться… Что с Омнис?.. Омнис?

Она подошла к нему вплотную, так что неснятый шлем упирался ему прямо в грудь. Вас же стоял как стоял и с немалым интересом наблюдал за ней. Он был выше неё на полторы головы.

— Вижу, ты тоже в здравии, что хорошо…

— За-щи-щай-ся! — громогласно произнесла Омнис, останавливаясь на каждом слоге, будто проводя отсчёт.

Пока руки Омнис обхватывали его плечи, ему даже в голову не пришло уклониться от неё. Вас только и успел напрячься всем телом, сконцентрироваться в одной точке. Омнис лёгким движением отправила Васа в полёт: удар пришёлся коленом в солнечное сплетение — симметрично, идеально, безупречно. Она смогла перебросить его из глубокого овражка на более ровную поверхность. Вас пролетел метров пятнадцать, покувыркался в пыли и, раскинув руки и ноги, остался лежать на спине.

Секунды две он осознавал происходящее, а потом поднялся на ноги и как заворожённый принялся следить за каждым её действием. Омнис не медлила. Прямо на ходу она стягивала верхнее снаряжение: растягивала прочные ткани и рвала по швам облегающую подстилку, а потом взялась за голову и стянула с себя шлем. Она небрежно швырнула головной убор — тот раскололся и остался лежать далеко позади. Затем принялась стаскивать обмундирование с ног. В отчаянной попытке она оступилась и довольно комично упала на спину. И уже в положении лёжа избавилась от надоедливых обмоток, в которые её нарядили ещё на Аполлоне. Закончив расправу, Омнис подскочила на ноги, встала в стойку, поправила свои пышные светло-серые волосы; концы их встали дыбом и приняли растопыренное положение. Волосы от корней переливались красками: сиреневый, к концам — фиолетовый, а следом лаймовый с розовым. Начиная от бёдер за ней следовали сиреневые блики, а ниже, у икр, ничего, кроме тьмы, не находилось. Странный у неё был, однако, наряд для сражения.

Всё это время Вас не спускал с неё глаз. Он был не готов к чему бы то ни было. Он ничего не понимал — наверное, и не должен был. Его постигала не только физическая боль, но и нравственная, похожая больше на душевные истязания, и он был уверен, что она разделяет эту боль вместе с ним.

— Как прикажешь расценивать твой поступок? — крикнул он ей после долгой паузы.

На лице Омнис читалось умиление и чуткое сострадание. Так они и стояли друг напротив друга, чего-то выжидая.

«Хорошо же впечатала меня; промедли я — и пришлось бы во время боя штопать рёбра», — Вас не любил лечиться во время боя, разговаривать тоже.

— А я посчитал ведь, ха-х, что тебя в отряд «для вида» к нам впихнули… — неожиданно начал Вас, думая о своём. — Буфо сказал, что тебя больше нет и что та Омнис «мертва», так как не несёт той памяти, которая могла бы связать её с прошлым. И кому верить? Это правда?

Омнис топталась на месте и всё молчала, продолжала смотреть на него притуплённым взглядом. Где-то недалеко витала правда. Выражение лица Омнис принимало всё более осмысленный вид. Какая-то сила окружала её: неизведанная, мрачная, всесильная, всепоглощающая, необъятная, тёмная, разрушающая. Вдруг она сдвинулась с места: пошла полукругом с левой стороны от Васа. Она игриво вышагивала, поднимала пыль, а он заново в неё влюблялся. Они не сводили друг с друга глаз.

«Из какой же ты бездны вернулась?» — всплыло в мыслях Васа; он и сам не понял, откуда появилось такое предположение.

Руки и ноги её были обмотаны чем-то чёрным, всё тело было перевязано белым поясом. На позвоночнике во всю длину, начиная от шеи и заканчивая копчиком, был пересажен имплант; он выпирал прямо из-под одежды острыми концами наружу. Вас его заметил и уже успел обратить на него избыточное внимание. Омнис это заметила, и ей явно не понравилось, что он так бесстыдно рассматривает её новый позвоночник.

— Не смотри туда, — ласково попросила она. — Они боялись, что я сбегу, и до сих пор думают, что смогут меня контролировать этим. У некоторых силачей из «Блица» стоят такие же, и у некоторых обладателей десятой реакции. Буфо чуть не сошёл с ума, когда узнал, что они со мной натворили, не завидую я ему… Ничего… сейчас я всё исправлю.

Омнис остановилась, с гибкостью гимнаста закинула руки себе за спину, схватилась за основание импланта, впившись пальцами в плоть, и с обеих сторон начала тянуть его от себя. Со звонким треском лопающихся позвоночных дисков она выдернула из себя имплант и неаккуратно выбросила в сторонку. Крупная рваная рана вдоль спины за считаные секунды затянулась, а на её месте вырос новый позвоночник, стянув до неузнаваемости старые шрамы.

Со стороны группы нарастал шум — похоже, они застали её чудесное перевоплощение.

— Пустите меня. Что там происходит? Что с Васом? — трепетала Франческа, стараясь взобраться на крутой склон.

— Франческа, ты ещё слаба… там… ну… — протянул кто-то из группы.

Галлон заметно отстранился и продолжил наблюдать за ними из тени. Адриан остался рядом с ним, говорил ему что-то, указывая пальцем то на Омнис, круто вилявшую перед Васом бёдрами, то на самого капитана, неизвестно что задумавшего. Но его слушатель не мог разобрать ни слова: Галлона поглощало зрелище — то, которое больше никто, кроме него, видеть не мог. Где-то там, в пыли, он вырисовывал глазами зарождение великого начала. Однако Галлон не осознавал, какие перемены уже настигли его незащищённую идентичность с этим миром и оригинальность души, не обременённую никакими осознанными помыслами. Он всматривался в фиолетовые блики, отходящие от ног Омнис, был полностью заворожён теми неземными цветами, что кружили вокруг её волос.

Прошло три минуты, до эвакуации — семь.

— Чего ты добиваешься? Что тебе нужно? — до сих пор хотел разобраться Вас. Он не хотел причинять ей вреда, но невольно догадывался, что если это повторится, то ему придётся защищаться.

— Ну а впрочем, — игнорируя его вопросы, продолжала говорить Омнис о своём, — Буфо никогда ведь не собирался меня отпускать… Помнишь, Вас? С того самого дня, как он узнал, что я носительница одиннадцатой, он мёртвой хваткой зацепился за такую возможность, как я… У него были и другие умыслы, но это не так важно. Ты всё помнишь: он бы не отпустил меня… Он мне не угрожал, наверное, даже наоборот всё случилось. Его обманули, а меня подставили и отправили на смерть. Это не наука, Вас, мне кое-что известно о нашем мире… и… — она резко замолчала, будто не договорила, остановилась напротив Васа на безопасном расстоянии и прошептала: — У нас с тобой мало времени!

— Врукопашную на него несётся, сумасшедшая! — крикнул позади мужской голосок, оборвавшись на полуслове.

Омнис сорвалась с места и кинулась на него, громко повторив последнюю реплику. Их телосложения были чем-то похожи: такие же крепкие, не по размеру увесистые и невероятно сильные. Сжав миниатюрную правую ручку в кулак, а левую вытянув вперёд, она нацелилась в то же место. Столкновения не произошло: оба разошлись в сантиметре друг от друга. Поднялась мелкая надоедливая пыль, закат краснел, томно оранжевело и небо. Вас впопыхах натянул фильтр, но прежде вдохнул недопустимое количество пыли, отчего сильно расчихался. Одомашненная равнинами пыль образовывала в воздухе фигуры и не собиралась оседать вниз. Когда Вас устранил помеху в дыхании, Омнис тут же вырвалась из кружившего возле него облака и снова попыталась научить того летать. Он заметил её раньше: Омнис оставляла за собой красочный след, который предательски просвечивал сквозь плотную завесу пыли. Однако в этот раз он не просчитал её ход, так как Омнис двигалась быстрее, чем он. Сердечная подруга Васа вывернулась на земле, уклонившись от его незамедлительной реакции, и выставила вперёд согнутое колено. В этот раз удар пришёлся в левую часть торса. Он не чувствовал ни боли от её отточенного мастерства, ни обиды из-за допущенной грубости родного человека — Вас переживал душевное возвышение, словно с её ударами из него покидала застоявшаяся, сильно концентрированная печаль, которая на протяжении этих пяти бесконечно долгих лет снедала его чувства заживо. Осознание произошло где-то в глубине разума, Вас мало обращал на него внимание, поэтому интуитивно продолжал её игры: он успел схватить её за голень, даже умудрился поднять в воздух, лишив возможности перехвата. Собирался откинуть, уже замахнулся, но Омнис опередила его и так выкрутилась, что почти вывихнула ему плечо, не отпусти он её тогда.

Они снова набрали расстояние и, как ожидающие выстрела дуэлянты, предвкушали сигнал секунданта, затерявшегося где-то в этом бесчинстве огненной пыли, которая от лучей солнца разгоралась, словно новорождённое пламя. Голова у Васа давно ничего не варила, сознание туманилось, ему резко захотелось уснуть и забыть всё на свете, и в этом новопоявившемся «ничего» он бы оставил только её одну. Представляя себе невозможное, он слегка заулыбался; скачущих уголков рта не было видно, но Омнис давно не доверяла глазам — она прекрасно читала его состояние.

— Вас! — громко и чётко крикнула Омнис. — Я хочу, чтобы ты понял, но это моё личное желание: следовать ему или нет — твой выбор.

Бессмысленно было это повторять: Вас уже давно всё для себя решил и был от этого выбора самым счастливым человеком на свете. Услышав её голос, Вас собрался с мыслями, стёр толстый слой пыли с защитной маски. Омнис устремила лик кверху, закрыла глаза, так и стояла какое-то время. Из носа у неё снова потекла ручьями кровь. Омнис вытерла кровь и вонзила в него полные несгибаемой воли глаза.

Пять минут до эвакуации.

Вас потоптал ногой землю и принял стойку.

— Так-то лучше! — растянулась в улыбке Омнис и тут же привела лицо в порядок.

— Ты сказала, что у нас мало времени, — заметно оживился Вас.

Они одновременно кинулись друг на друга — Васа звало сердце, а Омнис следовала за единственной мечтой. Омнис хотела проскользнуть снизу, по пыли, между его ног, но была поймана. И у неё почти получилось, однако она задела его правую ногу — Вас отбросил её назад. Используя разгон, Омнис отпрыгнула от земли и приземлилась на четвереньки, затем выпрямилась, потянулась и снова нырнула в облако пыли, передвигаясь на своих двоих. Вас не ожидал, что она так стремительно доберётся до него; он смотрел на неё снизу вверх. В полёте Омнис встретилась с ним взглядом — казалось, что время на какие-то жалкие мгновения остановилось. Омнис застала его врасплох и чуть не повалила. В эту секунду Вас неосознанно вытянул лезвие и сделал оборот вокруг оси. Омнис увернулась от места рассечения воздуха и набрала дистанцию.

Вас молчал и смотрел на неё, пока Омнис что-то ему рассказывала. Она говорила о надвигающемся будущем, об опасности, о новой реальности, о новом мире и людях в нём, но Вас её не слышал.

Одна минута до эвакуации. На закате маячили две чёрные точки, в воздухе завибрировали моторы, распугивающие всех любопытных тварей в округе.

Омнис большими рывками преодолела расстояние до Васа и лишила его оружия — тот уже не сопротивлялся. Омнис ногами обхватила его руку, вывернулась, лезвие само выскочило у него из рук и воткнулось в землю. Вас окончательно потерял равновесие, завалился назад и упал на лопатки. Его лица из-за пыли совсем не видать.

Вас начал что-то невнятно бормотать. Омнис назидательно постояла над ним, а потом села на туловище и сняла фильтр. С первого раза у неё не получилось, поэтому она пальцами выдрала всё сплетение и кинула его в оседавшее облачко огненной пыли. Увидев её в таком положении, Вас рассмеялся, а Омнис и бровью не повела.

— Ха… тфу… ха-ха. Я выдохся… — легкомысленно начал он.

Омнис молчала, как бы смотрела сквозь него, потом повернула голову и устремила стеклянные глаза — словно две серые жемчужинки — в горящий огнём закат, умирающее солнце. Омнис повернулась к нему и спросила:

— Я тебе снилась?

— О, ещё как снилась, почти по расписанию… я ждал… Кто же знал, что ты придёшь именно так… и решишь, что будет лучше первым делом выпинать из меня застоявшуюся скорбь, — воодушевлённо подытожил Вас, теряя слова на ходу.

— Ты научился готовить? — с таким же серьёзным выражением лица спросила Омнис.

Этот вопрос заставил Васа рассмеяться ещё сильней. Он попросту не верил, что можно было спрашивать подобное с такой непреклонностью.

— Да… — изрёк Вас и внимательно посмотрел на её приближающуюся руку, желающую стереть просочившуюся через фильтр пыль. Её прикосновение сильно взбодрило его, напомнив о том, что не всё так-то уж и сладко у них в жизни.

Вас тоже протянул руку и дотянулся до её пышных короткостриженых волос; фиолетовые блики, оседавшие в их корнях, разбежались по сторонам — исчезли, а остатки обвили его руку и защекотали. Он находился где-то далеко от реальности, в том месте, где не существовало никаких забот и проблем — лишь море, она и пара ярких домишек, выстроившихся возле широченной прибрежной линии величавого открытого океана, вдали которого высились острые пики благородных скал — творения дикой природы. Вас загадал желание, и оно обязательно исполнится — ему суждено исполниться.

— Вас… — звала его Омнис, не сводя взгляда. — Мне надо ненадолго отлучиться. Найди меня в Центре.

— Подожди! — вскрикнул Вас, перепугавшись. — Омнис! Я же не справлюсь без тебя…

Но Омнис уже была не здесь. Вас прижал её к себе и захоронил память о ней в своём сердце. Затянувшаяся рана на душе стянулась и покрылась надеждой.

— Мы соберём этот мир по кускам, — приговаривал Вас, шепча.

Омнис улыбнулась, но он не заметил.

Глава 7

Прибывшие с базы спасатели провели дополнительную разведку, обозначив остатки Двенадцатикрылых как дефектный материал. По заключению расследования выявили, что те два Двенадцатикрылых относились к касте «древних», то есть очень старых особей. Вас отказался от их медицинской помощи и сказал, что ранения несерьёзные и могут сами затянуться через полчаса без дополнительных манипуляций. Ему было не до боли: Вас оставался крайне озабочен состоянием Омнис и не отходил от неё ни на шаг, смотрел на её счастливое лицо, на то, как на бёдрах больше не переливалась краска, а растерявшие объём волосы опадали прямо у него на руках. Вас долго пытался угадать по её выражению лица, где она сейчас находится. Ранение Франчески затянулось ещё при транспортировке. На базу группу доставили только за полночь — пострадавшую, претерпевшую необычный, но, впрочем, довольно ценный опыт. Через пару часов все уже почти забыли о неприятном приключении.

Уже утром к Омнис вернулось сознание в том виде, как было до этого. Галлон вёл себя странно, будто узнал что-то запретное, открыл понятие, ранее знакомое, но недосягаемое для разума — понимание было недопустимо. Последние несколько часов на Земле он беспрерывно выжигал в памяти образы из прошлого, будущего, из какого-то другого настоящего. Адриан выступил светочем в его тёмных мыслях, он разогнал подступившую к Галлону тьму и не позволил тому потеряться в чувствах. Адриан был бесконечно уверен, что так на Галлона подействовала вибрация, излучаемая уродливыми обитателями бесплодных земель. Ну а на вопрос Галлона, почему с ним всё в порядке, он отвечал, что у него с рождения хороший иммунитет, хотя дело было совсем в другом.

На следующий день с утра пораньше им в пару было назначено задание — рассортировать лезвия и провести технический осмотр базовых комплектующих выданного им ранее снаряжения. Они быстро добрались до сортировочной станции, находящейся высоко в небе, и так же молниеносно выполнили непыльную работёнку.

Закидывая в глянцевую тележку последний резак, Галлон предупредил Адриана, что будет ждать того на этаже. После этого он вышел в полностью стеклянный туннель и пристыковал свои мозолистые руки к холодным перилам. Туннель был закручен с обоих концов, а пол покрыт шероховатым ковровым покрытием, которое приятно хрустело под ногами, когда на него кто-либо ступал. Бездомные сквозняки гуляли в одиночку — вентиляции перегоняли тонны воздуха по всему комплексу. Галлон устремил свой проницательный взгляд вдаль и принялся изучать природу: разлеглись бескрайние поля, расступались равнины и пролегали неописуемой красоты долины; разноцветные лужайки с волнообразным принтом тянулись где-то за горизонтом. Слева виднелся город — главная инфраструктура в ближайшие пару десятков километров, и ему в обход текла извилистая река, переходящая в огромное озеро, задевающее фермерскую область. Справа собрались клубы дыма и тонны пыли, оседавших в бесплодной пустоши.

Адриан примкнул к нему, остановился рядом, принявшись созерцать красоты сюрреалистичных видов, и многозначно промычал:

— Всё думаешь о ней? Капитана расспроси, я думаю, он может рассказать о своём опыте.

— Кажется, я с ней когда-то был знаком, — с задержкой выдал Галлон.

— Что бы это могло значить? — с ухмылкой оглянулся Адриан.

— Не так, как я знаю тебя… Хм-м, не уверен, но её походка, взгляд, движения… — Галлон говорил запинаясь, как будто шёл по неровной каменистой тропе, ведущей в густой дубовый лес недопустимых воспоминаний.

— Она мне напоминает ту девушку, раздававшую пропуски для теста… — Адриан воодушевлённо развёл руками, запрятав вспыхнувшие воспоминания подальше, и продолжил: — Вот она непринуждённо вручила мне карту и, как ты говоришь, походка её была, возможно, точно такая же, как у Омнис.

— Что ты хочешь сказать? Не думаю… как она ходит… это другое… Какая разница, как она ходит? Это… разное, — сказал Галлон на выдохе.

Они вынужденно замолчали и одновременно уставились на горизонт. Адриан украдкой размышлял о насущном, поднимая из глубин былое и волнительное — то, что заставляло его чувства расцветать. Солнце пронизывало землю рентгеновским лучом, пригревая благоухающую растительность. Весна. В глубине базы слышался чей-то хохот, звон бьющихся друг об друга металлических предметов; а если закрыть глаза и прислушаться, то можно было уловить слабеющие возгласы неизвестных, услышать то, от чего обычно преломляются людские жизни. Так, наверное, могло продолжаться вечно, но Адриан нарушил замеревшую в неверии тишину своим пишущим жизнью голосом:

— Галлон, а я и не подумал вовсе. У тебя же есть способности, подтверждённые реакции.

— Если кратко, то реакций никаких у меня не обнаружили: ответ был отрицательный, — выдал без должной досады Галлон, опрокидывая все надежды Адриана.

— И всё? — не унимался тот.

— Полученный результат оказался неточным. — Он повернулся к Адриану и уже собирался отправиться к остальным из группы, но потом резко добавил: — Я непризнанный одиннадцатиядерник.

— Прям все одиннадцать? Эта реакция… вообще существует? Не пойми меня неправильно, но её же давным-давно признали «недействительной». Разве не так?

— Не знаю, но эксперименты продолжаются до сих пор… Возможно, её наличие только всё ухудшит для моей безызвестной личности, — с безразличием отвечал Галлон. — Попробую повторно сдать анализ, когда прибудем на Аполлон; похоже, кто-то об этом уже позаботился за меня… А у тебя-то что, Адриан? Ты даже процедуру введения прошёл ещё на Земле, наверное.

— Прошёл. Третья, седьмая и девятая реакции.

— Чего улыбаешься? Хорошие?

— Не то слово. Повезло: даже третья, можно подумать, из базовых, но всё же неплохо сочетаться всё будет.

— А что они означают?

— Мне объясняли долго, но я ничего не понял, ха-ха-ха… Ты разве не знаешь? Если кратко, то девятая реакция — материя Гооджи, которая позволяет собирать невидимые частицы вокруг нас, сжимать и управлять ими: например, щиты, пули, тросы, липучесть. Седьмая: предвидение — ещё не пробовал практиковать, и говорят, чем насыщеннее частицы, тем сильнее воля владельца. И третья: точность, лучшая эмпатия и интуиция.

— А пользоваться ими ты уже можешь?

— Да, но нужно очень много тренироваться. Как закончится обучение, займусь своими талантами.

Интуиция подсказывала Галлону, что не так-то уж и прост предначертанный ему путь. Он нерешительно взглядом указал в сторону, и они отправились на выход. На трёхсотый этаж прибыл пустой и довольно уютный компактный лифт с забытым кем-то бережно упакованным подарком. Когда они спустились, до них дошла информация, что группе был отдан приказ немедленно начать сборы. Требовалось провести транспортировку Омнис в главный научный центр Аполлона, и, что самое неудивительное — Галлона тоже. Им чрезвычайно заинтересовались те, кто из тени влияли на решения признанных лидеров Совета. «Блиц» настойчиво рекомендовали отстранить Галлона от обучения и погрузить в исследования, а капитанов призвали устроить недельную остановку на Аполлоне с целью более плавной адаптации стажирующихся.

Принятые решения доверия у Васа не вызывали. «Призрачная свобода выбора, — сказала ему тогда Франческа, — последнее слово должно оставаться за нами, а Галлон должен пройти цепочку заданий вместе со всеми. Однако нам с тобой выделяться нельзя, Вас; мы обязаны выполнить их требования».

Спустя двадцать четыре часа их корабль с командой в полном составе отшвартовался и покинул земную базу, взяв курс обратно на Аполлон.

Галлон долго размышлял о том, что ждёт его впереди. Он простроил в голове множество сценариев, но ни одной из его фантазий не суждено было воплотиться в реальность.

«Долгое время было известно только десять реакций с человеческим геном, — думал про себя Галлон, провожая взглядом отдаляющуюся Земли гладь, — и все предыдущие поколения считали, что достигли предела. Возможно, носителя данной реакции просто не существовало? А может, её и никогда не было на этом свете?! Одиннадцатая… Половина от реакции — это полная рассинхронизация душ и тела, реакция позволяет менять физическое и изучать, посредством многомерности, этот мир без каких-либо ограничений; только вот им это известно, но на практике никто этого ещё не доказал. Подобные реакции возникают внезапно и преимущественно у особенных людей — одарённых природой; или это вовсе не природа? Хотя способные одиннадцатой долго не живут… Это явно кем-то предусмотрено…»

По прибытии на Аполлон группу отправили на медосмотр, а командиров — на допрос. Галлон остался неподалёку от взлётной площадки, дожидаясь своего сопровождающего у входа в зону общего приёма. «Блиц» назначил ему личного помощника, обязанного проследить за тем, чтобы Галлон прошёл все необходимые исследования.

«И зачем так спешить?» — раздосадованно подумал Галлон.

Галлон посмотрел в ясное небо и заметил, как по нему пронеслись три похожие друг на друга машины «Блица». Два «зёрнышка» зависли в воздухе, а третье приземлилось. Дверь открылась, и из кабины вышел недопустимо высокий мужчина. Он строго соблюдал дресс-код: чёрная рубашка, застёгнутая на все пуговицы, непримечательная обувь, прямые выглаженные по фигуре брюки. На груди при движении покачивался серебряный кулон в виде феникса с расправленными крыльями. Не хватало только пиджака, такого же угольно-чёрного. Короткая стрижка с аккуратно уложенными тёмными прядями, виски и затылок слегка подбриты. Кожа была бледной, а лицо без единой морщинки казалось непроницаемой маской. Уши плотно прижаты к голове, нос прямой и острый. Чёрные брови подчёркивали линию ещё не остывших, тёмно-красных глаз, на дне которых, казалось, бурлила затаённая ненависть. По одному лишь выражению лица Галлон понял: этот человек давно — а может быть, и никогда — ни с кем не говорил откровенно.

Когда незнакомец подошёл ближе, Галлон заметил на воротнике его идеально чистой рубашки крошечное красное пятнышко.

— Куда путь держим, хозяин? — начал иронично Галлон, подумав о том, что все выходцы из «Блиц» слишком уж похожи друг на друга.

— Галлон, меня зовут Лоно… я буду вас сопровождать во время всех ваших процедур, — достаточно тихо говорил Лоно, внимательно рассматривая своего «клиента».

— А, конкретно, с какой целью? — продолжал Галлон не скрывая усмешки.

— «Блиц», как организация, проследит, чтобы все ваши права были соблюдены, а данные без третичного использования другими коммерческими организациями сохранены в целостности.

— До этого я был в зоне риска?

— Всё дело в законе: малейшее подозрение на одиннадцатую реакцию тела обязывает любого гражданина Орбиты — и не только — пройти все необходимые исследования, чтобы предотвратить потенциальную угрозу для человечества.

— То есть я заложник собственного тела, — вздохнул Галлон и обдал жеманного незнакомца суровым взглядом. Галлон какое-то время молчал, а потом с ехидной ухмылкой спросил: — Лоно, а глаза-то почему красные?

— Последствия от вещества и соответствующей реакции…

— Да ты врёшь, — перебил его Галлон.

— Что? — На секунду Лоно опешил от его бесцеремонного ответа, но тут же собрался. — С чего бы мне врать?

— Я не про ту ложь, которую люди выражают словами, а про ту, которую ты пытаешься навязать себе… — Галлон резко замолчал.

Лоно взял ситуацию под свой контроль и предложил сесть в машину, выразив обеспокоенное желание поскорей добраться до Центра.

На пути к транспорту он как бы невзначай спросил:

— Вы были в отряде номер сорок шесть под командованием двух командиров: Франчески — последовательницы главного руководителя Центра Аполлона — и Васа… Он что-то рассказал вам про меня?

Воспоминания в голове у Галлона все разом перемешались: он не мог понять, что являлось следствием его жизни, а что галлюцинацией.

«О! Вас… много о тебе рассказывал, но не он, а… Я не помню… я не адаптировался», — убеждал он себя Галлон, силясь составить наиболее правдивый ответ.

— Я только слышал, что красные глаза — это большая редкость среди… таких, как у… тебя.

Лоно про себя сделал выводы и промолчал.

Он усадил Галлона и прикрыл за ним дверь, хотя это были не обязательно. Три чёрных как ночь овала поднялись в воздушные пути и отправились в главный Центр Аполлона.

* * *

— Мы выяснили, что её личность целостна — она сохранилась в первозданном виде. Кроме того, обнаружено, что одиннадцатое ядро в совокупности с первым и вторым подтипами способно удерживать тело в состоянии анабиоза… Мы можем побороть смерть! Вы понимаете?

— Приступайте к разработке. Я выступлю с этим сообщением на заседании…

— Но самое важное: удалось зафиксировать, что она покидала свою физическую оболочку.

— Как покидала?! С каких это пор мы научились отслеживать нечто столь абстрактное и метафизическое? Только не говорите мне, что ваши выводы строятся не на объективных данных. Не стройте догадок, сосредоточьтесь на её бессмертии…

— Прошло пять лет с тех пор, как «Стелла» покинула Аполлон… Нам до сих пор не известно, что там случилось на самом деле.

— Но она же, как вы говорили, шла на контакт? У вас есть всё необходимое для того, чтобы узнать её прошлое, так займитесь этим!

— Конечно… Но есть некоторые сложности, касающиеся Омнис…

— Я не собираюсь слушать о ваших проблемах. Сколько можно повторять: их действия заранее ограничены протоколом… Я свяжусь с «Асмодей». Пользуйтесь всем арсеналом нашего господина. Если будет мало — «Блиц» сделает всё возможное, чтобы вывести ваши исследования на новый уровень! Мы на пороге чего-то великого… Понимаете?

— Конечно…

— Что показали результаты Галлона?

— У него есть подозрение на наличие соответствующей реакции, но процедуру введения вещества он, скорее всего, не переживёт…

— По-вашему, Изабелла просто так направила меня сюда? Друг мой! Мы больше не гадаем, люди больше не живут в страхе перед завтрашним днём. Нам уже давным-давно известно всё, что произойдёт и завтра, и через годы вперёд, так что занимайтесь своими делами… Чтобы вы больше не смели ошибаться в своих расчётах, я отправлю вам отчёт о ближайшем квартале прямо из палаты Совета, а первый взнос в ваш фонд прибудет через два дня.

* * *

Лоно энергично подскочил, чтобы открыть Галлону дверь, и резко остановился. И чего это ему приспичило так услужить? Лоно встретил Галлона взглядом и попросил следовать за ним.

Центр был обставлен изысканно, но с весомой долей минимализма: широкий вестибюль с высоким потолком и длинными стенами, уходящими вдаль проходами, а в самой середине мерцала стойка персонала. Этот Ядерный центр являлся основным и единственным местом, в котором когда-то побывал каждый выявленный «одиннадцатиядерник». Здание центра было в четыре раза больше обычного и уходило на несколько километров вверх и вниз под землю.

Они проникли внутрь, а там, как и полагалось, кроме сотрудников, из посетителей никого не было. Галлон не остался незамеченным: трое в белых халатах подскочили к нему чуть ли не вприпрыжку и принялись расхваливать его происхождение. Спустя минуту вмешался Лоно и поторопил их. Галлона сопровождали двое врачей, лаборант и сам Лоно. Врачи и лаборант профессионально убеждали Галлона, что никаких негативных последствий после повторного анализа и введения вещества не будет.

Место, в котором Галлон проходил повторный тест, совершенно отличалось от помещения, где проводился первый анализ: это был прямоугольный широкий зал с толстенными стенами и высоченными потолками, пронизанными глубокими воронками по бокам. Не дав ему сказать и слова, трое организаторов попросили Галлона раздеться до пояса и надеть на руки липкие перчатки, а на шею сами прицепили холодный, свисающий до поясницы шлейф и усадили в желеобразную лужу посередине.

Лоно, скрестив руки, остался снаружи. Когда внутри начался обратный отсчёт, к комнате проведения теста подошла ещё пара учёных. Они не заметили Лоно, так как он стоял в тёмном, слабо освещённом углу, дожидаясь завершения теста.

— Одиннадцатое ядро по своей сути влияет не только на физическое тело, но ещё и на сознание, — шептал горбатый мужчина, давясь хрипотой собственного голоса и судорожно ковыряя кожу головы. — И что… что они там узнали? — Эмоции постепенно брали над ним верх, но он продолжил: — Теперь на нас даже не обращают внимания… Какая у них цель? А может, цель не имеет значения? У них теперь нет понятия ни цели, ни мотива… И жизни наши, наверное, теперь тоже не имеют смысла. Следующий крах империи будет окончательным и для «них».

— Во-первых, — заговорил его круглолицый коллега, обрывая его на полуслове, — пока человеческий род существует и дышит — хоть и различным воздухом — в этом есть смысл, и ещё какой весомый! А во-вторых: ничего не изменится только потому, что два каких-то человека — теперь полноценно могу сказать: недочеловека — проявили чрезвычайную реакцию с ядром… Это по сравнению с историей — мелочи, знаешь ли. У нас бывало и по десять «одиннадцатиядерников» в год. И что с того? Все передохли.

— Да ты слушать научись! Я не об этом! Вечно ты о своём…

— Мелочи…

— Мелочи не имеют решающего значения — они решают всё, — мрачно бросил его собеседник.

Двое скрылись в розовом коридоре. Спустя ещё пять минут Лоно позвали внутрь.

— Ну вот, гляньте. Положительный! — тучная женщина небрежно, почти игнорируя болезненный вид Галлона, сообщила результат.

— Великолепно, великолепно! Покажите мне… Ага… Галлон, собирайтесь: сегодня вам введут вещество, — не скрывая необъяснимой радости, выдал Лоно.

— Ха! Красноглазый… — усмехнулся Галлон, заметив злобную улыбку Лоно. — Мы только начинаем — не забывай это…

Вас вышел вслед за Франческой, крикнув через плечо:

— Да вы ничего не добьётесь, запри вы их в четырёх стенах хоть на всю жизнь!

Он с такой силой хлопнул дверью, что та немного погнулась. За столько лет её меняли уже несколько раз.

— Низшее звено… низшее звено! Чёртовы скоты. То, что мы там все не подохли — лишь удача… Да от Омнис было больше толку, чем от всей их страховки! Если бы не Иоганн, я бы…

— Как и в прошлый раз, — перебила его Франческа. Она прекрасно знала, как успокоить вспылившего Васа, а он был и не против поддаться на её манипуляцию, чтобы забыть о своём бремени. — Помнишь? Омнис нам не говорила, но, думаю, Буфо тогда сильно ограничил её в передвижениях.

— Да… Надо вернуться к остальным. И сначала найти Омнис.

Вас с Франческой спустились на первый этаж. Наводнённый народом вестибюль вмещал в себя человек двести. Тучные телеграфисты и репортёры в вычурных нарядах, вооружившись камерами и пышными микрофонами с ветрозащитой, выжидали свою очередную жертву. Где-то в центре толпы высилась до боли знакомая Васу голова — это был Лоно; он распинался перед камерой, попутно отыгрывая роль, заготовленную для него «доблестным господином». Франческа из-за скопления людей не могла его увидеть, но ей это было и не нужно. Она окликнула Лоно. Услышав знакомый звонкий голос, тот обернулся, но вместо Франческой наткнулся на физиономию Васа, уставившегося прямо ему в глаза. Лоно был жутко раздосадован тем, что встретил его первым. Вас размашистыми шагами прорезал толпу и как ни в чём не бывало завёл разговор.

— Привет! Давно не виделись, — произнёс Вас беспристрастно, игнорируя взбешённых мужчин, вертевших со всех сторон камерами; какой-то репортёр даже задел его плечом, но Вас и не заметил. — Где Галлон?

На лице Лоно в мгновение отразился столь обширный спектр чувств, что он, казалось, разом исчерпал весь свой эмоциональный запас на несколько недель вперёд.

Лоно сухо ответил:

— Он отправился на процедуру введения вещества. Приходите завтра.

— Лоно, а Омнис здесь? — протиснулась Франческа.

Раздражение от встречи с Васом перекрылось светом, который, казалось, излучала Франческа; это подействовало на Лоно сильнее, чем он мог ожидать.

— Пятый этаж, — более мягко произнёс он, поглядывая на Васа, выискивая в нём старые предрассудки и изучая новые желания. — Она сейчас помогает составить карту путей до ближайших звёзд-Си, хранящих материал для построения межгалактического тоннеля, — подробно объяснил Лоно. — Вам лучше покинуть это место.

Толпа репортёров собралась с силами и принялась упорно выпихивать мешавших им нахалов из кольца.

— Лоно, мы ещё обязательно встретимся! — крикнул ему Вас напоследок.

Галлон уже полчаса сидел в глубоком кресле, разговаривая с девушкой в омерзительно белом халате. Она бесстыдно делилась своим опытом работы с «прежними» одиннадцатиядерниками, и, надо признать, ей почти удалось убедить Галлона, что он вовсе не исключение из правил, а самый незаурядный везунчик. Разговор с ней сильно утомлял.

Когда Галлон открыл глаза, он уже лежал на хирургической кушетке. Его руки и ноги были плотно прижаты к креплениям, а голова — надежно обездвижена.

— Неплохо… — прокомментировал он.

— У некоторых наблюдались сильнейшие судороги, — вмешался врач, стоявший где-то позади.

— Будет немного щипать, а потом пройдёт… — обратилась к нему миловидная девушка с глубоким декольте и широко улыбнулась; а может, ему только привиделось, что она улыбнулась.

Галлону внутривенно ввели вещество. Всё произошло настолько быстро, что он не успел зафиксировать момент, когда случился надлом в его сознании. Ничего не произошло — вернее, ему казалось, что ничего не произошло: он всё так же сидел, так же пытался говорить, так же дышал… Галлон не дышал. Он больше не мог дышать.

Пространство разрывалось на части, границы стирались, свет искажался, тьма переполняла и поглощала всё вокруг. Обе эти силы сплетались воедино, образовывая неизвестную этому миру материю. Сотни, если не тысячи болезненно ярких, ослепительно белых нитей пронзили его тело. Теперь Галлон смог оторваться от места. Он оказался вне времени и где-то далеко за пределами этого мира. Но он всё ещё мог запечатлеть последнее мгновение своей вполне реальной жизни; теперь же он был вне законов природы, возможно, даже вне законов вселенной, если таковые вообще когда-то существовали. Всматриваясь в лица тех, кто ещё секунду назад связывал его с настоящим, Галлон, не подозревая о своём растущем равнодушии, признавал всех этих людей абсолютными глупцами, не способными даже приблизиться к истине.

— И что дальше? Где я? — крикнул он в пустоту.

Сингулярные существа, обозначая своё присутствие, завибрировали от нетерпеливого нрава вторженца. Галлон попытался прикоснуться к пустоте — ничего не вышло: он был не готов с ней встретиться.

— Я здесь! — крикнул женский голос, заставивший Галлона продрогнуть до самого сердца.

Затем последовала оглушающая тишина. Она брала над ним власть, подчиняла, ломала. Одолевая непостоянство вечности, Галлон подошёл к самому себе, чтобы взглянуть на собственное беспамятное, бессознательное тело. Пристанище для душ замерло, как и всё живое в этом мире.

«Слишком плохо…» — обеспокоенно подумал он.

Паника не подступала к сознанию, оживал лишь интерес, бешеный азарт и желание переломить исход судьбы. Галлон покорял собственный разум, преобразовывал свою личность, прокладывал миллиарды путей — и всё это в рамках его допустимых границ.

— И это всё?! — выкрикнул Галлон с вызовом, но это было бессмысленно: его слова всё равно не дошли до того, кому предназначались.

Он попытался представить себе то, что называл домом. Склеенные куски закономерностей и хаоса, преодолевая рубеж дозволенного, плавно окружили его. Единственное, что увидел Галлон, — это последние несколько дней, слабо сохранившиеся в его воспоминаниях.

— Кто я? — спросил он, уже не желая слышать ответ.

Тишина с нарастающей силой продолжала оглушать его. Чья-то воля переходила из одного неземного состояния в другое и стремительно приближалась к беспомощному Галлону. Тишина заполнялась новыми звуками: сдавленные всплески воды, гудящий крик, глубоководный смех, гул необъятной пустоты, вой бездны.

— Га-а-а-ал-ло-о-о-он! — завывали хором голоса.

Свет окончательно отступил.

— Бренная, никому не нужная оболочка, — запел откуда-то из глубины бесстрастный голос. — «Вы» не вольны, и будете лишь мнить себя таковыми… когда сама создательница является оплотом кровоточащей гнили, не способной подчинить даже собственную волю. Она будет убивать вас снова и снова, пока не завершит очередной цикл… И запомни, творение…

— Нет! — вскрикнул голос Галлона где-то совсем близко. — Ты ошибаешься! Ты ошибаешься! Ты ошибаешься… — продолжал он твердить, словно в бреду.

Эхо, исходившее от голосов, било по ушам. Галлон не мог сопротивляться, но чувствовал, что способен это контролировать. Начало происходить что-то странное: казалось, с ним ведут разговор, но сам он ничего не слышал, а вскоре и вовсе перестал что-либо ощущать.

Начало происходить что-то странное: будто с ним ведётся разговор, но сам Галлон ничего не слышал, а теперь даже перестал и ощущать.

Галлон умирал и перерождался бесчисленное количество раз, и каждую из своих прожитых жизней в этом мире он вспоминал заново.

Свет с непреодолимой настойчивостью ударил ему в глаза. Галлон уже не подчинялся ему, как раньше, однако смотреть на это сияние бесконечно был не в силах. Он поморщился, зажмурился, а когда снова открыл глаза, то понял — он здесь не один. Его в очередной раз ослепило, но теперь свет был повсюду, свет переполнял его самого. Вечность сосредоточилась в одной точке.

Галлону открылось знание. Слишком непосильной ношей стала для него новая правда. Он упал на колени, впиваясь пальцами в холодный влажный пол. На его человеческую душу обрушилось бремя истины — и он был готов. Когда Галлон открыл глаза, то увидел в воде её отражение вместо своего лица.

Его сердце остановилось.

Галлон был везде и одновременно нигде, всегда и никогда. Он был каждым существом и никем; возглавлял центр мироздания и не существовал вовсе. Он воздвигал империи, рушил царства, убивал королей, обрушивал небеса, поднимал восстания и покорял бездну. Что такое воля? Он увидел и ощутил судьбы всех живых существ. Узнал, почему бьётся сердце, почему закаты сменяются рассветами и где таится смерть. Он понял, каково истинное предназначение воли.

— У тебя воля, — шептал женский голос, но Галлон ничего не слышал и не видел, — моя воля — всесильная воля.

Галлон превосходил любого ранее признанного Бога, но одновременно с этим был настолько «большим», что по сравнению с ним весь его размер обращался в ничто — в ноль. Он пробыл в этом состоянии бесконечно долго, так как прежние законы и правила времени больше не действовали.

Теперь ему дозволено вершить порядок, создавать истину и направлять поток хаоса.

— Ах-х-хм… м-ха-а… а-а-ха-х, — простонал Галлон, жадно хватая ртом воздух. И когда он отдышался, то прокричал: — Кто ты?

Непостоянный поток голосов сплёлся в один:

— Галлон… Вереница судьбы под грузом безнравственных отщепенцев… Я в ярости. Это неважно… Воля… Я есть воля? Я подчинила себе волю… Может быть, спала, может быть, нет — я не знаю. О-о, я знаю одно — это твой последний шанс, Галлон. У них и у «них» — у всех был последний шанс, а у тебя… было слишком много попыток, чтобы ты стал мной. Я не ошибаюсь, никогда не ошибаюсь, а ты — ошибаешься. Ха-ха-ха, это твой последний шанс. Обещаю. Однако я всё равно одолею тебя и поглощу, ведь я владею тобой. Я… я имею тебя, ведь ты — никто без меня. Потому что я меняюсь — меняетесь и вы. И неважно, ждёт тебя успех или очередное поражение — я приду. Я! Я! Я! Я вернусь… Я на грани… Я… скоро снова перерожусь, в очередной раз… Галлон, запомни: ты был первым у меня. Ты — это я. Я — это ты. Ты — больше даже, чем я, ведь ты не так омерзителен. Прости меня. Я люблю тебя. Прости меня. Я люблю тебя. Прости, прости, прости… Дождитесь… Я вернусь… Обязательно вернусь… И тогда… Одиннадцать часов, одиннадцать минут, одиннадцать…

Сердце Галлона билось слишком сильно: человеческое тело не могло выдержать такой нагрузки. Это было больше не его тело — он принял свою истинную форму. Ему снилось, как он выплывал наружу, как тонул и захлёбывался в бездонной пропасти.

Галлон проснулся и всё забыл — с ним остались только знание и возможности. Резко открыв глаза, он увидел сквозь толщу густой воды яркие розовые лампы, свисающие гроздьями с потолка. Он лежал в узкой ванне, плечи касались её гладких стенок. Вытолкнув руки из вязкой жижи, Галлон ухватился за края и потянул себя наружу. Голова кружилась, но он смог выбраться и встать на ноги. Тёплые потоки воздуха закружили вокруг него.

— И сколько я там пролежал? — спросил себя Галлон, скорчив болезненную гримасу, хотя на самом деле чувствовал себя превосходно.

Он внимательнее осмотрел комнату: величественные клубы пара обнимали его, лаская кожу. Гладкая розовая, белая и бежевая плитка ромбиками покрывала пол и стены. Сама ванна — нежно-сиреневого цвета — была заполнена густой жидкостью со специфическим запахом. Галлон усмехнулся, представляя, как его бессознательное тело погружали в этот кисель.

— Галлон, как вы себя чувствуете? — раздался голос из динамика.

— Вполне приемлемо. Что я здесь делаю? — спокойно ответил он.

— Эта ванна позволила вашему телу восстановиться в кратчайшие сроки… — голос исказился помехами и начал затихать. — Что? Ах… да… всё готово… идите… Да… Сейчас…

Через минуту в помещении появились двое в защитных комбинезонах: мужчина и женщина. Рядом с ними обнажённый и покрытый слизью Галлон смотрелся крайне негигиенично.

— Мы очень рады, что с вами всё в порядке, — начал мужчина, жестом указывая на выход. — Пройдёмте: нам следует убедиться, что введённое вещество подействовало.

— Ложь, — сурово отрезал Галлон.

— Ах… Что? — возмутилась женщина, привыкшая к покорности подопытных. — Это всё для вашего же блага.

Галлон не ответил, лишь подумал: «А в чём теперь состоит моё благо?» И вправду: чего может желать человек, добившийся понимания сути всего сущего?

Он не стал дослушивать их и, накинув предложенный халат, покинул парную. Мужчина с женщиной поспешили за ним, предвкушая, какой ажиотаж его появление вызовет у коллег.

— Уважаемый… мы сейчас проводим вас до вашей комнаты, а там и отдохнёте. Послушайте, пожалуйста, — обратился к Галлону случайный учёный.

Старательно игнорируя всё, что ему готовили, Галлон заметил сидящего в коридоре Васа. Скрестив руки и раскинув ноги, занявшие добрую половину прохода, тот спал и похрапывал как ни в чём не бывало. У Галлона резко потемнело в глазах, и он остановился, стараясь сосредоточить взгляд на бывшем капитане. Слева от него заморгал свет, а в окне справа пролетела белая ворона. Вас зажмурился во сне и повернул голову на другой бок, продолжая сопеть.

— Ну, теперь-то вам понятно? — закончила свой монолог девушка-лаборант. — Нужно урегулировать показатели.

— Уровень гемоглобина критический, — подтвердил мужчина.

Но Галлон почти не реагировал — его мысли поглощала бездонная пропасть.

Прежде чем он смог наконец остаться один, ему пришлось двадцать минут выполнять требования пятерых учёных, беспокойно крутившихся возле него во время муторных исследований и тестов. Его не интересовали ни эти опыты, ни эти люди, ни данная ему вновь жизнь. Галлон был уверен: он здесь лишь для того, чтобы обмануть судьбу.

— Он болен? — как-то невзначай вырвалось у одного из докторов.

Но никто ему не ответил — лишь с укором глянули на позабывшего правила этики коллегу, ясно дав понять, что при Галлоне обсуждать его состояние никто не будет.

Вернувшись в палату, Галлон открыл шторы — на улице стояла непроглядная ночь — и лёг на пол. Раскинувшись в темноте, он пытался хоть что-то вспомнить, но всё напрасно: Галлон мог думать только об Омнис.

Он резко вскочил, будто опаздывал на свидание, привёл себя в порядок и вышел в холл. Там он какое-то время поблуждал, пока не осознал, что совершенно не знает, куда идти. Как только Галлон вышел в общий коридор, за ним началась слежка — он это заметил, но не посчитал нужным уделять наблюдателю внимания.

«Пусть следит за мной, — с особой забавой подумал про себя Галлон. — Это только интересней! Да, Лоно?»

Спустя десять минут поисков выхода он совсем отчаялся.

— Крепко спит, — с улыбкой произнесла Омнис, увидев Галлона, щеголяющего во тьме в забавных тапочках. — Я тебя ждала. Ты уже проходил мимо, и я не была уверена, что это был ты… Потерялся? Не отвечай.

Вокруг не было ни души, только меркнущие лампочки напоминали, что тьма здесь — явление преходящее. Омнис поглаживала руку Васа, а тот продолжал мирно спать.

Галлон безмолвно сел рядом с ней на край диванчика, которого явно не хватало для троих. Омнис казалась ему такой знакомой, почти родной, хотя в действительности видел он её так близко лишь второй раз. В первый раз он не знал, с чего начать разговор, а она всё сидела и смотрела на Васа, аккуратно держала его тёплую ладонь и лишь иногда отвечала на проницательный взгляд Галлона.

— Думаю, мне надо объясниться, — тихо начал Галлон. — Я ничего не помню.

— Это временно, — ответила Омнис и зевнула. — Я…

— Не здесь, — перебил её Галлон и схватил за запястье.

Словно по команде, Галлон увлёк Омнис за собой, пересёк общую границу бессознательного и вошёл в Изнанку. Оказавшись в пустоте, они начали падать, но недолго. Через пару мгновений невесомости лёгкая дымка подхватила гостей и опустила их на морское дно. Пространство вокруг дрожало, сжималось и растягивалось; чёрная масса клубами витала в воздухе.

Омнис и Галлон встали друг напротив друга.

«Во мне бурлила ярость так же, как и жизнь».

— А теперь расскажи мне всё об этом мире, что знаешь, — резко произнёс Галлон, поправив упавшие ей на лоб волосы.

— Любопытно… — задумчиво произнесла Омнис. — Я точно знаю, что ты теперь «другой», и я не могу знать больше, чем ты. Но секретов у меня никаких нет… Ты правда ничего не помнишь? Совсем ничего?

— Ничего… — отвечал Галлон, желая продолжить свою фразу, но не рискнул.

Он стоял совсем близко к ней и смотрел прямо в глаза. Галлон молчал, пытаясь сконцентрироваться на вопросе, но постоянно терял мысль. Омнис ощутила нечто новое: вокруг неё витал чужой, незнакомый ей ранее запах — запах первородной жертвенности; волна, разоружение, самоотрешённость, соединение, покой, баланс. Такой чужой, другой и одновременно похожий на неё, как родной.

«Что… это, — думала она про себя, — если он не помнит, значит, он мне не поможет? Я была уверена… Нет! Это только начало… начало конца. Надо его пробудить».

Тьма окружила их. И она тоже родная? Только контур их тел выделялся на контрасте глубинной синевы. Взгляд у Галлона переменился: немного поник, а потом возвысился. Омнис тоже видела его насквозь — он безоружен, немного не в себе и весьма смущён, почти сконфужен. Поглядев на него ещё немного, она чуть было не рассмеялась, потому что это всё совершенно не было похоже на старого Галлона; казалось внеплановым и даже глупым. Тьма мягким туманом обнимала её. Рядом появились два бугра, напоминающие стулья.

— Садись, — попросил Галлон.

— Галлон, и ты также не знаешь, кто она такая? — без упрёка спросила Омнис, отгоняя от себя нежные тучки, протискивающиеся между шеей и волосами, обнимая плечи.

— Н-нет, — ответил он, не спуская с неё глаз. — Кто такая она? — от упоминания неизвестной Галлон проявил нерешительность.

— Ха-х, ну не я же… А ты вообще знаешь, где мы? У тебя в голове. Я заметила, как ты сначала проникнул в изнанку, а потом, не совладав с ней, перебросил нас в это место. Я его называю «Воолюм», сюда ты меня перенёс, видимо, неосознанно, под каким-то… импульсом. Ну это совсем неважно.

Омнис отвернулась от Галлона: его глаза притесняли её. Взгляд Галлона действительно был необычен — этот взгляд был единственным напоминанием о том, кто он на самом деле такой. И если тело Галлона переменчиво и непостоянно, то взгляд — это его неотъемлемая часть.

Омнис пыталась найти с ним контакт, начав всё заново; она знала, кто такой Галлон, лучше, чем он сам.

— И если до этого мы с тобой находились в общем пространстве, — она продолжала говорить об очевидных вещах, — то сейчас всё здесь вокруг — это твоё лично созданное; и это место очень чувствительно к эмоциям творца, — Омнис заулыбалась, осознав, что не всё так просто, как ей показалось на первый взгляд. Где-то была зашита истина, и она была намерена к ней прорваться.

Галлон вдумывался в каждое её слово, он их ловил, собирал. Старался вспомнить, что он пережил несколько часов назад в той пустоте, но ничего не получалось. Затворник собственных ощущений немного покопался в мыслях и неожиданно выдал:

— Знаешь, что я понял? Мы все живём в мире, созданном кем-то искусственно! Все люди — инструмент для поддержания системы, — Галлон нервно потёр шею, словно преодолевал какой-то позыв. — А мир — это где-то там, где нас нет; может быть, на Земле он был, но «Земли» больше нет! И не будет никогда. Одиннадцать городов, созданных безумцами для угнетения и поддержания человеческого ресурса. Нас всех уже бы давно заменили роботы и искусственный интеллект, но наши правители боятся, что это приведёт к их краху, к краху их последней империи. Мир держался на людях неординарных, оригинальных… — почти шёпотом произносил последние слова. — И что теперь? Ты мне веришь?

— Я… да… — разоблачающе ответила Омнис, — но Земля всё же как-то да сохранилась, и я не хочу её терять. Пойми: возможно, жить на свете этом лишь и стоит ради видов… на небо, на море, на горы — в таких мелочах и таится сам смысл жизни, но не всем суждено его разглядеть. Но есть и больший смысл. Ты должен вспомнить… Я сама мало что осознаю…

Омнис ловила глазами звёзды, неумышленно повторяя в голове его слова. Мотив его был ей понятен.

— Этот мир движется к гибели, — добавила она. — Мы здесь для того, чтобы исключить его из главного сценария и изменить судьбу.

— А ты, — продолжал Галлон, смягчив тон, — Омнис, просто одна из тех немногочисленных сверкающих и безупречных оригиналов, — он взял её руку в свои трясущиеся ладони, медленно поднёс к губам и поцеловал. — А твоя душа довольно груба… Впрочем, как и моя.

Омнис никак не отреагировала.

— Я чувствую, что твоя воля с кем-то вступила в борьбу, — отрезала не к месту Омнис, оценив двусмысленный жест как признак благонравия. — Галлон, уверен ли ты, что твоя воля независима?..

Она задала этот неоднозначный и риторический вопрос, желая узнать его реакцию, но он лишь сильнее замаскировался и ушёл в себя.

— Уверен, — ответил он, ни секунды не сомневаясь, сжимая её ладонь.

На Омнис упал полный непристойностей взгляд.

— Я вернулась обратно не просто так, — торопливо начала Омнис. — Меня позвала она. Она твердила о надвигающейся опасности, но сколько я ни искала и ни пребывала на Орбите и Земле — не находила…

— Угроза? Может, она как-то связана с моим появлением? — озвучил свои довольно высокомерные размышления Галлон, хладнокровно глядя внутрь своей двойственной души.

— Трудно представить подобный исход, боюсь, что для решения задачи нам не хватает деталей, не говоря уже о поисках ответа, — продолжала Омнис, поднимаясь с места.

Галлон встал за ней, устремляя лик кверху, высматривая на вершине дрожащее волнение не пробивающегося лучика света.

— Он на Земле, — сказал Галлон глубоким голосом.

— Он? Ха-х, я и вправду действовала вслепую.

— Нет. Ты была ведома своим сердцем — это один из сильнейших… — начал энергично Галлон, а следом резко замолчал.

— Веди нас, но сначала, — Омнис повернулась к нему: он стоял опять слишком близко. Тьма всё сгущалась, прижимая их друг к другу, — мне нужно… нам нельзя терять друзей; я не собираюсь играть в те карты, которые мне растасовала судьба. Мы первым делом люди, а значит, смертные. Не забывай: смерть всегда рядом.

— Думаешь, мне не известен твой следующий ход? — ласково спросил Галлон, притрагиваясь к её локонам; наклоняясь, он заговорил шёпотом: — Не бойся творение — бойся создателя. Да? Ответ ближе, он гораздо ближе, чем тебе кажется… Омн… я лю…

«Мне знаком этот запах, не могу понять, откуда он исходит?» — Омнис судорожно метала мысли про себя.

— Что значит… Подо… эй… что с тобой? — спохватилась Омнис.

Голова Галлона упала ей на плечо и завалилась на шею. Он терял сознание — это плохо. Стало совсем темно. Сверху доносился эхом голос Васа. Забросив одну руку за поясницу, а другой придерживая его ослабший корпус, Омнис стала искать выход, поглядывая вверх. Однако решения долго ждать не пришлось: спустя пару секунд к Галлону вернулось сознание, он очнулся и тут же переменился в лице. Приподняв голову, он как в первый раз посмотрел на Омнис страстным, тяжёлым, жадным и обволакивающим взглядом, а она с исключительным азартом наблюдала за его таинственной трансформацией.

— Извиняюсь — я перенапрягся. Это тело так беспомощно, — прежним голосом заговорил он. — Держись крепче! Похоже, кое-кто нас уже заждался.

Галлон подхватил её на руки и взмыл вверх, как во сне; пред ними расступалась тьма, раскрывая тайны, мечты, чуждые людским страстям.

«Сгустились тучи — найдём мы счастье в пучине зла, плевать на мир, нарушу правила и, вновь собравшись, смогу любовь из сердца испустить», — хрипло подпевал какой-то голос.

«Опустятся потёмки с невиданною мощью и разгуляется гроза, охватит ужасом первопроходцев: сгори дотла, сорви предохранитель… спаси меня», — повторялись звонко строчки.

Гам снаружи набирал обороты, свет усиливался. Омнис зажмурилась, а Галлон растянулся в улыбке до зубов, позволяя лучу обдать его полностью.

«Печаль придёт и ступит смысл, согрейся, к пламю подойдя, там тлеет гиблая судьба моя: захочешь жить — возьмёшься за огниво», — еле слышный дрожащий тоненький голосок закончил напевать.

Омнис открыла глаза от того, что её, вцепившись в плечи, нервно тряс взволнованный Вас; его прерывистое дыхание будоражило и бодрило. Галлон задумчиво сидел рядом — проснулся чуть раньше — бросая редкие взгляды в их сторону. За окнами на улице светало, коридоры приоделись в тёплый наряд утреннего солнца. А Лоно, находясь в тени, тайком наблюдал из-за угла, не желая присоединиться к старому другу.

Глава 8

В первый же свой выходной Адриана, как и других ядерников второго порядка, обязали тренироваться и практиковать свои способности, чему он был только безмерно рад. В этом деле требовалась большая концентрация: чем больше опыта, тем интуитивнее — почти бессознательно — можно пользоваться способностью. Иногда, когда Адриан вспоминал о Галлоне, ему казалось, что эти воспоминания стали стираться, тонуть в глубинах разума и заменяться новыми, более неправдоподобными.

На тренировочной площадке с каждым работали индивидуально. Занятия были непросты, и, хотя от обучающихся больших свершений в короткий срок не требовали, Адриан, обладавший как редкостными генами, так и несгибаемым духом, с утра и до ночи пропадал на тренировочных площадках, трудясь над собой в поте лица.

На третий день после прибытия группы на Аполлон, ближе к обеду, тренировочное поле посетила Франческа. В этот момент Адриан в сотый раз пытался совладать со своими вошедшими в резонанс ядрами: он практиковал симбиоз седьмой и девятой реакций. Закрыв глаза и сосредоточившись на окружающих звуках, обхватывая рукоятку безъядерного клинка, он старался окутать его частицами Гооджи, манипулируя и вырывая их пучками из пространства. Адриан заряжал своё оружие, увеличивая его дальность на километры и наделяя его собственной волей. И в эту сто первую попытку у него всё получилось.

— О-о-о! — удивлённо взвыл Старый. — А молодёжь ещё так может? Схватываешь на лету. Теперь попробуй вот это. Ай-яй… да не торопись так ты!

Морщинистая рука схватила три плазменных диска, лежащих неподалёку, напряглась и метнула их со всей силы в Адриана. Диски изменили свою траекторию и направились в сторону подопытного симметрично с трёх сторон. Напрягая спину, Адриан вывернулся и разрубил два диска — разрезы сопровождались семицветными всплесками, похожими на крылья разгорающегося феникса, — а вот до третьего не дотянулся. Третий диск задел Адриана и попал ему в плечо. Удивляясь беспечности Старого и теряя равновесие, Адриан сначала завалился на один бок, а потом и вовсе упал.

— Ты куда так, Иоганн, разогнался?! — вспылил Адриан, а потом, осознав комичность своего положения, рассмеялся.

— А чего мне с тобой нянчиться? Буду тренировать теперь нападения со спины… ну-ка, строй из себя неприкасаемого… А теперь активируй защиту: лечить мне тебя некогда.

Бегло охватив взглядом своих трудолюбивых одногруппников, Адриан заметил стоящую неподалёку Франческу, да не одну. Слева от неё стояла девушка с собранными в хвост тёмно-каштановыми волосами и невероятно притягательным лицом: острые глазки, натянутые скулы и с рождения пышные губы с привыкшими никогда не подниматься уголками рта. Отличительной её чертой стали бежевое тоненькое пальто и, как ни странно, огромная винтовка во весь её немаленький рост — она была почти на голову выше Франчески. Франческа помахала Адриану, и он, в свою очередь, энергично убеждая Старого в том, что ему не повредит пятиминутный перерыв, отлучился от тренировки. Подходя ближе, Адриан узнал незнакомку — это была девушка, разносившая пропуски в Центр. В руках её был безвкусный кофе, а на лице — застывшая для работы физиономия; в её глазах Адриан разглядел непокорный и пылкий темперамент — такой же, как и у него, — ищущий высвобождения.

— Долго здесь уже стоите? Я вас здесь раньше не видел, — заговорил Адриан, перебирая пальцами вспотевшие и слипшиеся пряди. — Леон говорил, что встреча с командирами будет перенесена к отлёту — то есть на завтра.

— Мы подошли совсем недавно, — начала Франческа. — У меня для тебя две новости: Галлон попросил передать тебе, чтобы ты не терял бдительности…

— А что с ним? Одиннадцать ядер, я читал, подтвердили, — упомянул Адриан. — И как он теперь будет? С нами или нет?

— Он действительно одиннадцатиядерник… Галлон по очевидным причинам больше не сможет продолжать своё обучение с нами. В ближайшие дни Всемирный учёный конгресс прибудет на Аполлон, в Центр, и в эти дни его судьба окончательно определится…

Франческа повернулась к своей спутнице и слегка улыбнулась. Адриан недоумевающе завёл руки за голову и покосился.

— А вторая новость: твои результаты зарекомендовали тебя как выдающегося бойца, и Анка в ближайшие дни перенаправит тебя к себе в отряд, поэтому будет активно составлять для тебя рекомендации.

Адриан не смог скрыть удивления и радости.

— Рекомендации — пустая трата времени… Я — только посмотреть, — неожиданно добавила Анка.

— Да ну! На меня? Неужто Старый нашептал? — произнёс Адриан. — Приятно познакомиться… Вы меня наверняка уже знаете.

Анка одобрительно кивнула в ответ.

— Анка, ты знаешь, что делать… А мне пора, до встречи, — попрощалась Франческа и бодрой походкой направилась в обратную сторону.

Анка, не торопясь, допила кофе, внимательно разглядывая Адриана и не стесняясь польстить своим чрезмерным вниманием его самолюбию.

— Ты случайно не шестиядерник? — простодушно начал Адриан.

Анка приподняла левую бровь и слегка опешила от непринуждённого тона.

— М-хм, конечно, и правильнее… неважно… А ты быстро адаптируешься к новым условиям.

— К слову: на Земле никто не старается правильно выговаривать эти термины с Орбиты; говорю по себе, — добавил Адриан, додумав за неё.

— А, ты с Земли! Точно. Забудь, на это обращают внимание только такие, как я… Не хочу становиться заложницей обстоятельств: предупреди своего, хм-хм… учителя, что прибыла Анка… Вижу, он уже заметил… Нам надо будет встретиться вечером, — Анка указала пальцем в сторону высокого ресторана международной кухни. — Вон то здание — я буду на пятидесятом этаже. Подойди ко мне, когда закончишь.

— Это связано с моим перераспределением? — ненавязчиво спрашивал Адриан, а Анка с каждой лишней секундой раздражалась всё больше.

— Да. Ненавистная мне бюрократия… и не только, — сказала она, взяла его за плечи и отвернула от себя. Старый помахал им: он уже успел заждаться своего ученика.

Адриан вернулся на тренировочное поле. В ускоренном темпе пролетело несколько часов. До наступления ночи оставалась пара десятков минут. Адриан раскланялся перед Старым за проделанную им работу и поторопился к Анке.

— Да ну тебя, — отвечал ему Старый, — это я должен тебя благодарить: таких салаг, как ты, я давно не встречал. Схватываешь всё на лету… В современном мире почти никому не нужны живые солдаты, тем более когда все вооружённые силы давно переведены на андроидов… И зачем эти военные силы?..

— А как же ваш военачальник? — интересовался Адриан, поглядывая на часы. — Как его там звали?

— Аргус. Адриан, Аргус… Ну, иди.

Расспросив у персонала, как попасть на место назначения, Адриан ворвался впопыхах к приватному столику Анки.

— О! — удивлённо воскликнула Анка, увидев его.

Когда глаза привыкли к тусклому свету, Адриан запечатлел, что для винтовки был предоставлен отдельный диванчик, а для её хозяйки — другой. Анка теснилась у окна с видом на десяток тренировочных полей. На столике располагалось обилие съестных блюд. Поймав его голодный взгляд, Анка предложила ему угоститься, и Адриан без должной скромности смёл всю еду подчистую.

— Это смешанная кухня… Не знала, что тебе нравится, — начала Анка, а позже добавила: — Так! А теперь расскажи, что тебе известно о ядерных реакциях? — спрашивала она доедающего Адриана.

— Базовый минимум. Для такого, как я, в самый раз. Знаю всё, что может пригодиться в бою.

Анка протянула прочную бумажку, в углу которой значилось: «Краткая информация по ядерным реакциям: для чайников (от сообщества таких же чайников)».

— Ты должен это прочитать, — попросила она его.

Адриан послушно принялся вчитываться в текст.

В руководстве говорилось:

«1. Дублирование — удвоение силы удара, яркости или света, скорости, точности; вдвое более быстрые нейронные связи, запоминание (ничего необычного, просто вдвое круче!). Может входить в мощный резонанс абсолютно со всеми ядрами и удваивать их потенциал. Обычно является дополняющим звеном в цепочке других, более весомых реакций, но вот парадокс: без этой важной мелочи не было бы почти ничего — это как море без воды (вы знаете, что такое море?).

2. Альфрененгс — п-п-прочное тело, аптечка реального времени прямо у вас в организме! Способно залечить даже раненое сердце. В зависимости от силы воли увеличивается регенерация; часто выявляется в дополнении с первым ядром. Повторяю: весь потенциал ядра зависит от воли носителя!

3. Распознавание трёх — чувствительность к точности. Этот человек найдёт иголку в стоге сена с закрытыми глазами. Улавливание мелких деталей, света, чувствительность к эмоциям людей и животных — это к третьему ядру. Пожалуй, бонусом для профессиональных пользователей можно ещё добавить продвинутую интуицию и безупречность субъективных суждений.

4. Сверхманеврирование — вы безупречно владеете своим телом и можете задавать траекторию своим движениям наперёд общему потоку времени. Было бы неплохо иметь с этим ядром резонанс с третьим. Э! А представьте, что вы захотели подняться в воздух — только невысоко, иначе можно разбиться — и вы взлетите по-настоящему! Вообразите череду последовательных действий — и каждое будет выполнено с невероятной точностью.

5. Заря — способность хвататься за окружающее пространство, то есть материю. Вам дозволено сжимать и расширять окружение и всё, что в нём находится. Однако новички могут ограничиться лишь несколькими сантиметрами, тогда как ветераны способны создавать огромные материализованные шаттлы с любым веществом внутри. Единственный полезный резонанс, в который вступает это ядро, — это первый.

Напоминаем! Резонанс с десятой реакцией строго запрещён!

А вот и начались ядра второго порядка!!! Шанс их появления — десять процентов, начиная с шестого. И возможность дальнейшего выпадения значительно снижается — шанс делится надвое с каждым последующим ядром.

6. Самовоспламенение — возможность создавать мощные взрывы разной природы благодаря взаимодействию частиц и античастиц, уничтожая себя и окружающее пространство. Регенерация тела зависит от масштаба взрыва. Бывали случаи, когда шестиядерники не восстанавливались после использования своей главной способности. Взрывы происходят за счёт ярко-оранжевой субстанции, которой носитель может управлять и даже использовать для недолгих полётов. Но главный плюс этого ядра — это возможность находиться в открытом космосе без поддержки дополнительного снаряжения!

7. Семицветная слеза (интуитивная и физическая) — при этой реакции есть возможность смотреть сквозь предметы и объекты почти безгранично. При полном её использовании тело переполняется переливающимся семицветным сиянием, а при взаимодействии с девятой реакцией цвет частиц Гооджи дополняет семицветное свечение. Отличие интуитивной от физической состоит в том, что потенциал интуитивной заключается в безупречной демонстрации аналитических способностей, тогда как физическая позволяет с преимуществом вести бой, предугадывая действия противника на уровне инстинктов.

Должным будет подметить, что самой ценной и по сей день является именно седьмая реакция — интуитивная. Её потенциал и помощь человечеству неоценимы! Возможно предсказание будущего на дни или недели, на месяцы, годы и даже столетия! Именно этой реакцией владеет наша великая династия семиядерников, которые уже которое столетие занимают главенствующее место в Совете».

8. Звёздная пыль — создание мостов, дорог, любых других устойчивых объектов. Здравствуйте, господа педанты, сотворившие Магистраль! Порошкообразная консистенция, похожая на облака бесконечных, почти не имеющих веса частиц пыли. Побочный эффект при использовании этой силы: звёздная пыль может становиться частью тела или замещать его. Ничего, кроме эффектности, это свойство не несёт; например, концентрация пыли в глазах, волосах.

9. Материя Гооджи — сбор и материализация окружающих нас ежесекундно частиц Гооджи и использование в качестве личного инвентаря: стрелы, тросы, щиты, лезвия. Полноценно сила этого ядра раскрывается только вкупе с остальными.

10. Тёмная материя, пустота — частичная телепортация, притяжение, сужение, истощение. Все реакции второго порядка становятся слабоэффективными или полностью дефектными в зоне поражения десятитиядерника. Радиус поражения зависит от негативных эмоций человека. Другими словами — чем больше страдаешь, тем круче сила! Страдайте больше, и вы будете непобедимы! Главная особенность этого ядра в том, что у обладателя есть возможность использовать силу союзника — свою «тень».

Запрещённое для использования и активации ядро во многих городах.

11. Высшая форма сознания (состояние: не изучено) — сила, что даёт власть над миром, неизвестное человечеству знание. Сверхчеловек.

Конец!!!»

— И вправду кратко, — высказал Адриан.

— Так и есть, — заулыбалась Анка, наблюдая, как он с абсолютно серьёзным выражением лица вчитывался в этот ребяческий текст.

— Анка, а какие у тебя реакции? — поинтересовался Адриан.

— Первая, четвёртая, пятая и, наверное, самая главная — шестая… — начала Анка, но еле успела закончить своё предложение: её карман разрывался от телефонного звонка. — А-грх… кто мне там звонит? Подожди меня, ладно?

Она вышла и начала с кем-то вести разговор на повышенных тонах, пока чуть не вырвала устройство связи со своей шеи, чего Адриан, к сожалению, не заметил, а так, несомненно, поддержал бы её в этом безрассудном поступке. Когда Анка вернулась, прихлопнув за собой недостаточно быстро закрывающуюся автоматическую дверь, то принялась долго жаловаться, как тяжело работать со старыми людьми, как бывает тяжело объяснить очевидные перемены и явные доказательства.

— Ой! Это личное, извини, — бросила Анка пару слов в свою защиту, будто это помогло бы стереть Адриану память.

Как ни странно, Анка точно так же, как и он, не слишком хорошо разбиралась, где начинаются и заканчиваются личные границы у людей — у них у обоих была душа нараспашку, хоть каждый по-своему это маскировал и прятал.

Минутная слабость Анки ненадолго пошатнула её бескомпромиссную сдержанность, которую она обычно использовала в качестве защиты от бесконечно глупых штатных разговоров и в общении с незнакомыми людьми. Наступившее облегчение и покой окончательно заставили Анку сбросить любую защиту. Разглядывая пустую посуду, которую оставил после себя Адриан, Анка поймала себя на мысли, что ужасно хотела бы куда-нибудь слетать — в космос. Она, как женщина неприкосновенная и полностью убеждённая в собственных силах и принципах, предложила Адриану — с ног и до головы охваченному пеленой незнания — составить ей компанию на лётной прогулке.

— «Крышевание звёзд», — повторила Анка, когда Адриан после её предложения провести вечер вместе переспросил название этой «экскурсии».

— Как могу я отказать, — начал Адриан и остановился, осознавая, какую ценность сейчас приобретают любые слова. — Десять кругов вокруг Земли, и можно сразу же входить в новый день!

— Ну уж нет, ты у меня поспишь как следует, — неоспоримо заявила Анка, собирая в кучу подушки, разбросанные по дивану.

Они поднялись на самый верх ресторана, на крышу — там была небольшая взлётная площадка. Крыша здания находилась в нескольких километрах от первой мембраны. Адриан подошёл к краю и посмотрел вниз. Вычищенные мойщиками до блеска тротуары заливались в сгорающем закате; вдали на путях ветра тихо работали двигатели незаурядных машин, этажом ниже кто-то запевал сонливую мелодию. Воздух нагревался.

«Какой безупречный вечер», — подумал он, справедливо подмечая изобилие сегодняшних событий. Струны его души слабо колыхались вместе с тёплым вечерним ветерком-мятежником. Адриану резко захотелось рассмеяться и запомнить этот день как можно лучше.

Анка ещё не корила себя за дозволенную спонтанность: её горделивая натура в повседневном течении жизни предпочитала полностью исключать риски, но её интуиция всегда была на шаг впереди.

— Мы полетим вверх прямо отсюда, — поясняла Анка, впихивая огромную винтовку в багажник. — Можно выйти ещё здесь, у меня есть пропуск, поэтому в общий порт стыковаться не надо. Даже регистрироваться не надо.

Он слушал её с большим удовольствием. Усталость отступила, и её место заняло новое чувство, похожее на то, как распускается молодой бутон цветка, или срывается первая капля дождя, или открывает глаза новорождённое дитя. Несколько раз в течение этой недолгой прогулки он попытался поймать это новое чувство и повнимательней рассмотреть, но у него ничего не получилось.

— Анка, ты сегодня говорила, что руководишь неким отрядом, — начал разговор Адриан, загружая своё достаточно громоздкое тело в этот миниатюрный кораблик. — Что это за отряд? И кем я там буду? Если буду.

— Да-а-а… Вспомнил… — немного расстроившись, отвечала Анка, опуская защитное стекло и компенсируя внутреннее давление. — Я адмирал одиннадцатого отряда сопротивления Аргуса, но я полностью независима и вольна от его приказов… Рассказывать, почему, не буду. Наверное, брошу скоро это дело и распущу всех… Долгая история, не для этого вечера.

Чернокрылый кораблик взмыл вверх и помчался по световой дорожке к аварийному пункту выхода.

Ночь накрыла Аполлон.

Весь ясный день Галлон провел в титановой камере — его тело подвергалось яростному изучению ненасытных учёных. И только в перерывах он вспоминал их разговор с Омнис. А в конце дня, когда Аполлон покрылся непроницаемой двухслойной мембраной, когда тьма опустилась, перекрыв все пути отступления, и когда Галлон наконец освободился от бесполезных испытаний, появился Лоно. Как посредник он хотел обсудить с Галлоном вопросы, которые напрямую касались его личной «свободы», сомнительных прав и последующих обязательств.

Галлон встретил его возле своей палаты, когда его провожали две женщины-лаборантки. На заявление Лоно о предстоящих переговорах научные сотрудницы отреагировали с должной учтивостью, так как Лоно здесь очень хорошо знали, можно сказать, даже ждали.

— Пожалуйста, всё готово, вон та аудитория, — одна из лаборанток сказала Лоно. — А! И ещё! Господин просил передать вам, чтобы вы после этого немедленно забрали его с м-м-м… «собрания».

— Он у себя? Он «гостей» принимал? — равнодушно спрашивал Лоно, будто она знала ответы. Однако на его вопрос девушка уступчиво закивала.

Лоно пропустил Галлона вперёд, затем зашёл следом, закрыл за собой дверь и сел спиной к выходу. Длинный прямоугольный стол со скруглёнными бортиками стоял посередине, и два стула — друг напротив друга по обе его стороны; овальное окно, похожее на цифру восемь, было закрыто серыми жалюзи и украшено новогодними наклейками, тощий шкаф прикрывал голую стену. Галлон, согревая холодные руки о ещё тёплую шею, рассматривал своего неприхотливого надзирателя. Пока он это делал, Лоно избавил себя от незаслуженных зрителей: тьма заполнила крохотную комнатку, исключая любые возможности подслушать их разговор и, возможно, ещё кое-что.

Очень вкусно пахло облепихой.

— Красивый… Ты всегда его носишь с собой? — галантно поинтересовался Галлон, откинувшись на спинку стула.

— Да… — автоматически изрёк Лоно, поправляя края задравшегося пиджака, которые посмели обнажить чёрную кобуру.

— Однажды ты падёшь от него.

— Если от этого мне будет хоть какая-то польза, то я не против.

Изредка поглядывая ему в глаза, Лоно кратко изложил цель своего визита, медленно и последовательно объясняя Галлону свою точку зрения.

— Так он хочет выжать из меня эту «силу»? — терпко спросил Галлон, когда тот подвёл итог.

— Нет. Я этого не говорил, — упирался Лоно и снова повторил сказанное ранее: — Короче говоря, нынешний закон не предусматривает тех последствий, которые могут вылиться из твоего взаимодействия с окружающим миром. С того самого дня, как тебе ввели вещество, ты полностью зависим от внешних факторов, то есть от Совета.

— И всё? — разочарованно спросил Галлон. — Больше от меня ничего не требуют? Может, чего ещё хотят?..

— Похоже, ты не понимаешь, в каком положении находишься сейчас, — раздражённо буркнул Лоно, вспоминая, что ему после их беседы лететь целых три часа на другой конец Орбиты. — Ты не обычный человек. «Блиц» берёт под контроль все твои действия, и с завтрашнего дня тебе придётся жить только по его условиям.

— О, не-е-ет! — саркастично протянул Галлон. — Что же я теперь буду делать… Эй! Эй-эй… Лоно…

Скорбная ухмылка проскочила на губах Лоно; казалось, ему абсолютно всё равно, что Галлон думает об этом всём.

— Они говорили, что судьбы не существует, — резко затараторил Галлон, — что в мире этом давным-давно один властелин — человек. Но это не так, — он улыбнулся и оголил дёсны. — Люди никогда не могли объяснить природу, тем более волю (даже свою собственную волю); были способны разъяснить вопрос «Как», но не «Почему». Они знают следствие, погрешность, но не знают причину, не понимают, из чего состоит или как зародился этот мир. И им ни в один век не достичь той правды — это правила их выживания. Нарушь человечество границу — и не быть их скромной натуре на престоле.

Галлон говорил на одном вдохе и почти не жестикулировал. Лоно, не брезгуя собственной терпеливостью, сначала пытался прервать его монолог, но потом, сам того не осознавая, стал вслушиваться в непрерывную речь. Торопить эту ночь уже не было никакого смысла, и желания куда-то ехать — тоже.

— Почему дует ветер — воля, существует жизнь — воля, всё бытие зависит всецело от воли, но никак не наоборот, — болтая ногой, продолжал Галлон. — Но эта воля и загадка, которую она таит в себе, недопустима для людей, отвлечённых от этой жизни. Страх смерти гонит большинство продолжать влачить жалкое существование, тогда как любовь к жизни втаптывается в примитивную грязь и пошлость поверхностной оболочки мира… Лоно, ты отвлечён. А ведь ты, именно ты, возможно, только ты способен узнать тайну… Да ты и есть та самая тайна.

— Нет. Мне не интересно, — сыро отрезал Лоно и уложил сонливую голову на руку.

В ответ Галлон засмеялся в кулак, видимо, услышанное сильно его рассмешило. В глазах его, в океане любви, бултыхалось сдержанное безумие. Он нервно начал стучать пальцем по столу, потом затих и принял ту же позицию, что и Лоно: сел прямо, выпрямил спину, скрестил руки и ноги. Галлон поднял на своего слушателя пронизывающий взгляд и сильно прикусил нижнюю губу. Лоно молча глядел на него в ответ, и в сон его больше не клонило — Галлон источал опасность. Страх примкнул к их беседе, однако Лоно был к нему равнодушен.

— Что ты такое несёшь? Это не может быть правдой! Это не имеет смысла! — самоуверенно выкрикнул Лоно и тут же осознал: Галлон выводит его из привычной, доминирующей позиции. В висках застучал пульс. Тьма сгущалась, тишина оглушала.

Откашлявшись, Галлон потёр глаза.

— Лоно, у тебя тяжёлая… душа, — сказал он на выдохе.

После этих слов Лоно действительно ощутил весь свой груз. Осознание ударило в голову, к глазам подступили слёзы — ложь.

«Да что ты со мной делаешь?!» — подумал Лоно про себя и тут же приструнил слабость. Он давно взял под контроль свои чувства и эмоции, что так мешали выполнять безрассудные приказы, диктуемые жизнью.

Размышления над словами Галлона приносили муку.

— Ты загоняешь себя в тупик и не собираешься признаваться себе в этом, — заключил Галлон, кинув на него безграничный взгляд. — В сражении заключается твой смысл… Почему ты бросил сражение?

— Что это значит? — крикнул на него Лоно.

Галлон выгнулся назад, напрягаясь всем телом, и вцепился в волосы.

— Заперся… Ты заперся. Ты сбежал… Покинул… Лоно, как я рад тебя здесь найти. Была ли эта встреча случайна? — прорычал Галлон и захрустел костями; он сдавленно прошептал: — Твой пустой взгляд… неужели ты отрицаешь собственное чувство? Без чувства никому не выстоять перед судьбой.

«Бедный мальчик!.. Бе-е-едный мальчик».

Галлон ударил себя в грудь, он старался больше не терять контроль над телом. Лоно с изумлением, но уже без интереса наблюдал за ним.

— Да с чего бы мне… — злобно заговорил Лоно, но продолжать не стал, вместо этого сказал: — Менялся мир, а я за ним не поспевал.

Галлон с трудом вздохнул и снова затараторил на одном дыхании:

— Чем быстрее рост, тем короче жизнь, тем быстрее наступает старость. Чем медленнее развитие, чем больше созидания, а не безостановочного поглощения, тем дольше прослужит храм для души. Единственный смысл жизни людей — это укрепление духа. Этот мир разделился на людей, которые выбрали культуру и технологии, и ни у одних, ни у других не хватает духа.

Закончив, Галлон с косой ухмылкой бросил на Лоно испытующий взгляд, и вид у него был неважный.

— Возможно, ты прав, — сухо подметил он.

Через пять минут Лоно сдал Галлона обратно под присмотр персонала, а сам отправился бороздить космический простор.

На следующее утро Галлон пропал, и об этом узнают гораздо позже, чем об исчезновении Омнис.

Глава 9

Омнис находилась в глубоком сне. Пробуждение наступило внезапно: тяжёлые веки приоткрылись — бесконечность, поселившаяся совсем недавно в её глазах, окинула взором почти полностью застеклённую спальню. Шторы были все раздвинуты, и лунный свет лениво разбавлял спокойную дымку застоявшейся в расщелинах ночи. Зевнув и повернувшись на спину в тёпленькой мягонькой постели, Омнис скинула с себя тяжёлые одеяла, а затем сбросила все подушки на пол.

Омнис ночевала дома у Васа.

Это место осталось неизменным с её последнего визита. Преобладающие белые, немногочисленные серые и холодные синие оттенки. Высокие окна на семидесятом этаже с видом на город. В некоторых местах на потолке и стенах неоновые лампы подсвечивали длинные коридоры. В глубине квартиры находилась огромная ванная комната с душевой кабиной без стенок, отделанная тёмным мрамором. Небольшая спальня с широкой подвешенной на тросах кроватью. Скромная кухня с нежно-розовой кофемашиной, сделанной из гладкого, поблёскивающего в темноте куска метеорита. И незаурядная гостиная с ковриком в виде живого мха и диваном-полумесяцем со сверкающим округлым тёмно-синим столиком неподалёку.

Омнис спустилась на четвереньки, выпрямилась и поднялась на ноги, потянулась и посмотрела в окно во весь свой рост: блёклая луна играла со светом. Где-то жужжала вентиляция — система увлажнения воздуха. Прислушавшись, она уловила звуки «тропического дождя» и мелодичное напевание Васа, пробравшегося в душ без ведома. Крадучись, Омнис проникла в зал и замерла — открывшийся из панорамных окон вид сразил её наповал. Заворожённая несовратимой красотой безмерной космической дали, она подошла вплотную к окну и, прикоснувшись горящими подушечками пальцев к холодному стеклу, сжала махровый коврик пальцами ног.

А Вас всё пел.

Так она и стояла, пока позади неё не раздался скрежет намокшего пола. Из-за растянувшейся паузы Омнис резко засмеялась и неловко повернулась лицом к Васу.

— Я… Извини, я совсем отвыкла от… О-о… — говорила Омнис, исказившись в улыбке.

Он молча подошёл к Омнис и обнял её так, словно делал это в последний раз. С его ещё не остывшего тела валили клубы пара, стекло покрылось крохотными капельками влаги, а их сердца — нежностью.

— Без драмы никуда, — подметила Омнис, прослеживая за движениями его рук.

Вас сжимал её всё сильней. Она поднялась на носки и укусила его за шею. Он невинно расхохотался и ослабил хватку. На Омнис внезапно нахлынула волна сонливости, и виной тому был Вас. Сделав вид, что она теряет сознание, Омнис упала ему в руки, а он безмолвно подхватил её. Скользя босыми ногами, Вас отнёс её обратно.

Сегодня был первый день за последние пять лет, когда они встретили восход вместе. Вас не любил долго спать по утрам, и Омнис обычно подстраивалась под его режим, что и произошло в это утро. Рассвет начался с новостей — это была ежедневная привычка Омнис: следить за тем, как кучка рослых детишек строят из себя взрослых и делают вид, что управляют миром. Мир непостижим и неподвластен для самовлюблённых заложников предрассудков; только избавившись от чувства собственной важности, можно приблизиться к истине.

В те недолгие часы, когда они были вместе, Омнис успела много чего наговорить, хотя Вас мало что смог вынести тогда из её слов. До какого-то времени Вас не затрагивал тему прошлого — причину её исчезновения: он попросту не мог позволить себе хотя бы мысленно перенестись в тот самый день, когда объявили о потере связи со «Стелой». И сегодня Вас, подгоняемый зудящим предвкушением и предчувствием очередного расставания, бегло поинтересовался тем, что же всё-таки произошло на «Стелле».

— У Франчески есть плохая привычка: она может долго и муторно переживать о чьём-то благополучии, не имея при этом возможности как-то повлиять на судьбу, — непререкаемо заявляла Омнис, придерживая пол-литровую кружку кофе с надписью «Хороший кофе — отличный кофе».

— Но… где ты была?

Рука Омнис скользнула по его гладко выбритой щеке. Вас ответил на это встречным жестом, поддев её локон.

— В пустоте, — звонко ответила Омнис и направилась к кухонному гарнитуру. Она потянулась за сушёной клубникой, но не достала из-за своего роста — ей не хватило совсем чуть-чуть. Тогда Вас сорвался с места, чтобы помочь ей. Он подошёл сзади, положил руки ей на талию и приподнял её, совсем как маленького ребёнка. Омнис поставила прозрачный контейнер на стол и села на столешницу, обхватив его ногами и притянув к себе. Их взгляды почти выровнялись.

— На пятидесятый день экспедиции, преодолев созвездие Проксимы Центавра, — начала Омнис, посыпая напиток измельчённой клубничкой, — один из сотрудников «Блиц» подошёл ко мне и приказал отдать мой пропуск в лабораторию на корабле, а после того, как я ему отказала и потребовала от него объяснений, он просто ушёл. В тот день я решила связаться с Центром, но связи на своём устройстве не обнаружила… Хм-м…

Вас опустил голову на её грудь, прислушиваясь к стуку сердца. Омнис на минуту замолкла и пустила левую руку ему в волосы.

— Я не помню, когда произошло моё осознание, — продолжала Омнис. — Весь экипаж «Блиц» считал, что я находилась под влиянием ТП-07. А когда до них дошло, что на меня не реагирует даже «экстренный режим», они решили, что самым правильным решением станет заставить меня отдать, как они сказали, ядро. Отчаявшись и осознав всю свою беспомощность, они решили, что взять меня силой им будет легче. Но ничего у них не вышло… Прежде чем кто-либо начал действовать, наш экипаж встретил настоящую чёрную дыру. Это неизбежная смерть, ты ведь знаешь их природу?..

— Это же невозможно! — протестовал Вас так, словно слышал это в первый раз. — Чёрные дыры не берутся из ниоткуда. Они следуют по определённой траектории, за неведомым источником.

— Ну а ещё они, видимо, могут перемещаться без нашего ведома… Много ли знают люди, что в действительности образует этот мир?.. Это даже забавно: тревога не могла никак поспособствовать нашему спасению.

— Я так счастлив, что ты осталась невредима… — лишний раз уведомил Вас.

Он даже не хотел спрашивать, почему, но Омнис ему напомнила:

— И меня унесло, но не с кораблём; и хотя меня принесло вместе с замороженным осколком, я была всё это время совершенно в другом месте… На дне… Я ничего не помню… может быть, потом.

Омнис посмотрела на переливающийся рассвет через плечо Васа, а он не сводил с неё взгляда, был полностью ей околдован.

— Мне был предоставлен выбор… Я его сделала… Вас, всё только начинается, — загадочно заговорила Омнис. — Это только начало! Впереди нас ждёт очень длинный путь. Будь готов — я собираюсь пройти его с тобой… Ты же со мной?

— Да, — ответил он кратко, поцеловав её в лоб.

В такие моменты он ей казался таким ранимым и уязвимым.

— Мы больше не можем рисковать, — намекнула Омнис.

— О! Я сейчас в такой… большой… опасности, — протянул Вас.

На Васа внезапно снизошло прозрение. Омнис с непривычки рассмеялась и слезла со столешницы, обняв его. Омнис скоро снова покинет его, и он опять останется без своего путеводителя по миру чувств. Он снова прижал её к себе, и так сильно, и так нежно, и прошептал, что никогда бы её не отпускал, если бы была на то воля свыше, но он отпустил. Омнис внушила ему такую сильную веру, что Вас почти сразу избавился от давно поселившейся в его сердце грусти.

— Куда ты пойдёшь теперь? — спросил её на прощание Вас.

— Я собираюсь найти Галлона в изнанке… — решительно ответила Омнис, не желая нагружать своего возлюбленного лишними объяснениями. — Дождись меня.

Накануне Франческа позаботилась о том, чтобы ближе к полудню весь отряд уже собрался у одного из тренировочных полигонов. Сегодня группа должна вылетать на следующее задание — отряд будет сопровождать свой первый груз после прохождения ими трехдневной подготовки к «нестандартным» условиям. И хотя открытый космос не представлял уже никакой угрозы, безопасность и предусмотрительность оставались главным залогом выживания.

Адриан с раннего утра занимался на поле, и не один — своим присутствием его обременяла ещё и Анка, которая вместо Старого гоняла своего ученика по всем тренировочным площадкам.

— Это какая твоя попытка, сотая? — вызывающе крикнула Анка.

— Вторую… половину… уже… перевалил, — старался ответить Адриан, уклоняясь и отбивая бутафорские пули разных размеров и форм. — Ты считаешь?

— У меня магазин ровно на сто патронов.

Анка бросила ему вызов, сказав, что тот не сможет увернуться от сотни пуль, а Адриан соответствующе поддержал её настрой и заявил об обратном. Он пытался перехватить инициативу, однако находился в менее доминирующей позиции, нежели Анка. При этом он обладал резонансом сразу из двух реакций, благодаря чему у него выработался выдающийся талант наблюдения. Предсказывать исход боя не было новшеством в современном мире, перенасыщенном технологиями. И всё же живой человек, способный к созерцанию и глубоким размышлениям, оставался непревзойдённым шаблоном нравственности.

Адриан рассекал и отбивал пули с завидной скоростью. Анка даже подумала, как бы ей самой успевать за его движениями, но у неё и без того было больше опыта. Она начала безжалостно жульничать.

И ещё один неудачный заход вышел у Адриана. Он совсем не был против того, что Анка использовала такой способ для победы, наоборот: Адриан был готов тренироваться даже в неравных условиях, когда противник превосходит числом, или силой, или стратегией. Он считал, что именно в таких условиях и происходит настоящий рост, а сам он как раз был в поиске того самого стимула и мотивации.

Анка, заметив, как Адриан усердно противостоял своей «слабости», повернулась к нему спиной и крикнула:

— Прости! Я не умею проигрывать!

— А мы разве соревновались? — загадочно спросил Адриан. — Я уже и забыл, чем мы занимаемся.

Майя с Артуром уже прибыли на полигон, на котором тренировались те двое. Они искали капитанов и нашли Франческу, которая энергично жестикулировала и что-то яростно доказывала пятерым мужчинам в чёрной форме. Рядом с ней стоял Леон. Вид у него был стыдливый и малость подавленный: видимо, на него так действовали сотрудники «Блиц».

— С полуслова… они исчезли, как только… в одно время… кто-нибудь замечал их в последние дни… нам нужно знать всё, — повторял Франческе глухим голосом один из мужчин.

— Напоминаю, что сокрытие информации несёт за собой полное исключение привилегий, как ваших, так и остальных… — повторял за ним другой, более звонким голосом.

— Мы всё знаем и помним… каждый день, — пустив в ход свою неотразимую улыбку уже в который раз, повторяла Франческа.

Леон даже подумал, что те немного отступили, столкнувшись с такой её чистосердечностью.

— Где сейчас второй капитан? — раздражённо продолжал за коллегой другой.

— Скоро будет на месте, — железным голосом заявила Франческа. — Леон, узнай, пожалуйста, для наших гостей, где сейчас находится Вас.

Леон утвердительно буркнул что-то себе под нос, отступил на пару шагов и вошёл в сеть, чтобы связаться с пропавшим командиром. Однако Вас не отвечал ему и не появлялся онлайн.

— Мне известно, что ваш вылет должен состояться ровно через восемь часов, а по правилам и вовсе: каждый из командиров обязан присутствовать не менее чем за двенадцать часов до вылета, — безэмоционально добавил мужчина впереди.

— Ой! Вы так много знаете! Но также решили оставить без внимания наше положение, в котором отряд был вынужден отсрочить свой вылет именно по приказу непосредственно самого «Блиц».

Позади Франчески резко образовалась высокая фигура — это был Вас. Прежде чем подойти к ним, он задержался, разглядывая неуловимые телодвижения Адриана — Анка должна была попасть в него, а тот, в свою очередь, уклониться или отбить её снаряд, догнать нападающую.

— А вот и вы, — протянул ненатужно высокорослый мужчина, стоявший слева от Франчески.

— Да, это я. Вы что-то хотели? — начал Вас, поглядывая на Франческу.

Её глаза засияли, и она сразу же отпустила ситуацию под его контроль. Но, с другой стороны, противостоять этой компании джентльменов ей явно не составило бы труда.

— Пойду свяжусь с Иоганном, — предупредила Франческа Васа и увела Леона в сторону.

— Ну так что… — продолжал Вас, но его тут же перебили.

— Наша команда хотела бы разузнать у вас, Вас, некоторые детали, которые позволили бы нашему расследованию продвинуться дальше, — неожиданно прозвучал новый голос, доносившийся откуда-то сзади.

— Я мало чем смогу вам помочь, — протестовал Вас, но его как будто не хотели слушать.

— В любом случае, мы настаиваем, чтобы вы уделили нам пару минут, — продолжал тот же голос, но уже более снисходительно.

— Ваше право. Вперёд, — согласился Вас и последовал за сотрудниками «Блиц».

Два чёрных автомобиля, припаркованных как попало, казалось, поджидали именно его. Перед тем как войти в кабину, Вас окунул свой взгляд в небо, нависшее в ту секунду всей своей тяжестью над Аполлоном.

Минуту-две низковатый мужчина с чистейшей кожей на лице рылся в папке бумаг, пока Вас пытался вспомнить, где он его уже видел.

— Меня зовут Купер. Фамилия? Зачем нужны фамилии?.. — заговорил тот, не скрывая презрения. — Ладно… «Блиц» известно, что Омнис пару часов назад всё ещё пребывала на Аполлоне, после чего её след сорок шесть минут назад исчез; и нам известно, что ты был с ней в контакте последние пару часов.

Купер замолк, наблюдая за его реакцией, и, вычитав на лице прискорбное отвращение ко всему происходящему, равнодушно выдохнул и продолжил:

— Говори… всё, что ты знаешь.

Вас молчал и без устали проигрывал в голове всевозможные сюжеты, разворачивающиеся на ходу события — например, как он с двух ног вышибет сейчас стекло и вырубит парочку несуразно одетых мужчин. Вас просто воображал, а Купер, видимо, воспринял его фантазию как угрозу.

— Х-м-м-м, хе-хе; хорошо… хорошо… остынь, дружище, — обратился к нему Вас, заметив его стеклянные, устремлённые прямо в душу глаза. — Всё, что я мог бы тебе сейчас рассказать, наверняка уже для тебя не секрет. Так для чего этот спектакль?..

Кожа Купера слегка побледнела вокруг мешков под глазами, кончики волос то сплетались, то разбегались в разноцветном вальсе.

— Сколько можно представлять, что вокруг тебя крутится весь свет? — монотонно произносил Купер. — Они все так считали…

— Не повезло же Лоно с тобой водиться… ну да, — снова начал тот, сложив руки в замок и нагнувшись к нему поближе, — жаль, что такая незаурядная личность, как ты, замешана в таком необычном деле… Тянуть не буду: правда в том, что компромат на тебя хоть и есть, но начальству ты совершенно безынтересен, однако мы тебя всё равно возьмём под контроль, имей в виду, эх-х-х… Мне это всё не нравится, как и тебе… На этом всё — на выход.

— Всё? — удивлённо переспросил Вас.

— А что ты хотел? Не я же тут главный герой. Мне не нужно топтаться на месте вокруг да около… Следи за Франческой.

— Что ж, надеюсь, наши судьбы переплетутся вновь, ха-ха-ха, — отрезал Вас и вышел на улицу.

Купер проводил его взглядом.

— Мы его так и отпустим? — возгласил один из помощников.

— Да… есть дела поважнее: создание будущего, а не его предсказание, и лучше поспешить это сделать… Доставьте меня на Совет, к порту, обслуживаемому людьми Изабеллы.

Вас, позабыв все слова Купера о Франческе, вернулся обратно, но не к группе. Экзекуция Адриана подошла к концу, и он, раскинувшись на холодном полу, делился с Анкой своими впечатлениями.

— Я никогда не стреляла в живых людей, даже игрушечными патронами, — прокомментировала она под конец.

— Ну как я? — игриво спросил Адриан.

— Ты?! — резво проговорилась Анка, а затем лихо сменила тон на более щадящий. — Я не умею льстить, Адриан, но для первого раза пойдёт.

Анка подала ему руку, и он крепко встал на ноги.

— А я бы даже сказал, что безупречно, — прозвучал голос Васа. Он облокотился на изувеченную изгородь. — Адриан, я к тебе… Извините, я вас немного подслушал, Анка?

— Я уже ему говорила. Иоганн в курсе, что их уже нет на Аполлоне? — неожиданно спросила она.

— Он-то всегда в курсе, а вот меня всегда оставляют без внимания, позволяя довольствоваться лишь деталями.

— Ты знаешь причину.

— Чёрт! Мне уже не нравится быть наживкой! — Вас громко рассмеялся и рассказал им, что ему сказал Купер.

— Купер — это должностное лицо Совета. Он посредник между Изабеллой и всей корпорацией «Блиц», — объяснила Васу Анка и положила руку Адриану на плечо. — И пока ты здесь, Вас: каковы «их» шансы?

— Меня спрашивать надо в самую последнюю очередь, — сквозь улыбку проговорил Вас.

— Вот поэтому я тебя и спрашиваю, — настаивала Анка. — Как ты чувствуешь?

— Чувствую, что в этот раз мы можем крупно облажаться, но какой-никакой результат всё равно настигнет нас. Я уверен, что Совет уже обо всех его делах прослышал.

— Невозможно узнать то, чего нет… А всё-таки это хорошо, что ты остался без информации, — абсолютно серьёзно произнесла Анка и усмехнулась. — Адриан, нам пора. Но у нас ещё есть немного времени, можешь…

— Тогда в путь, — азартно произнёс Адриан.

— И ещё, Вас, — снова начала Анка. — Новое снаряжение тебе не понравится.

— Почему? — искренне спросил он.

— Ай! В обтяжку… как ты любишь прям. Но это самый прочный материал из всех возможных; обернувшись в ту броню, можно хоть на солнце купаться. Реанимация автоматическая: костюм анализирует все системы и адаптируется к ядерному составу. У него есть всё, но только один минус — он питается от энергии кристалла. Если кратко, если повредят зарядку, то остатка энергии может не хватить даже на замену энергетического ядра.

— Жаль, что меня не отстранили раньше, чем тебя, — с безмерной печалью произнёс он. — А что не так с кристаллом… ядром?

— Пусть тебе расскажет Франческа… А ведь это она настояла на дополнительной защите… Успехов, Вас!

Когда трое простились, Вас отправился жаловаться Франческе на несправедливую судьбу, а Анка с Адрианом — на ближайшую лётную площадку, где их должен был подобрать отряд. Наблюдая за Анкой, Адриан заметил, что та активно что-то обдумывала. Если бы он её спросил, то получил бы доступ ко всем её секретам и душевным сплетениям, так как Анка, как и Адриан, молчать не привыкла, однако он промолчал.

Они остановились у широкоугольной платформы с гладкими краями и зазубренными выступами. Через минуту мимо них прошла уборщица, за которой тащились пятьдесят роботов-уборщиков, из одного из которых играла мелодия военного марша.

— Нам недолго ждать, — непринуждённо сказала Анка и отвела Адриана в сторону, где располагались два стола и четыре розовых стульчика, свитых из сухих лоз. В стороне дожидалось своих посетителей очередное «зелёное» кафе.

Когда они сели, где-то сверху заиграло радио:

«Мы не придаём значения попутному ветру, который подгоняет нас так сильно, что сбивает с ног, и, в спешке вновь поднявшись на ноги, не замечаем скрытого смысла и думаем, что солнце, случайно закрытое в небе лениво пролетающей тучей, — виновник всех бед, однако судьба ни в какие времена не проявляла пощады и милосердия: виноват только человек в своих бедах; винить кого-то другого, кроме себя, бессмысленно. В ожидании чуда может пройти целая вечность, возможно, даже в буквальном смысле. Нам нужно постараться усмотреть одну простую истину: счастье приходит только тогда, когда мы его не ждём, поэтому хорошее предчувствие — пустая трата времени».

Скоро Анку с Адрианом заберут, а Вас с Франческой отправятся вместе с группой на мини-базу неподалёку от Магистрали, чтобы подготовить новобранцев к работе в космических условиях.

Лоно, выбирая между безумством и неопровержимой ненавистью, получает свою порцию отвращения, выслушивая очередной приказ Буфо.

Аполлон содрогнулся: нечто новое снизошло в этот мир.

Часть вторая

Глава 1

Кто такой Морун?

Обычное дитя, рождённое в незаурядной городской семье на Земле, окружённое с рождения вниманием, дешёвой заботой и посредственными людьми — всё как у всех. Но он немного отличался от сверстников: ему не нравилось заниматься не приносящей удовольствия работой, и он отвергал всем сердцем то будущее, которое строили ему родственники. Понятие «благо» уже давно стало чем-то искажённым и пронизанным определёнными стандартами с Орбиты. Морун был гибким, чувствительным, ранимым и одновременно крепким орешком, что позволяло ему долго изнурять себя решением духовных проблем.

Морун большую часть своей жизни внимал воле сверстников, немногочисленных друзей и родственников, но со временем его внутреннее противостояние истощило его настолько, что тот отказался от всего, что хоть как-то подавляло его собственный выбор. Он бунтовал и отказывался следовать «безопасному» поведению, противостоя закрепившимся в обществе устоям.

В один момент Морун твёрдо решил, что вопреки всем законам этого мира он будет следовать только подсказкам собственного сердца, которое, несомненно, выведет его на нужный путь. Но жестокий мир безжалостно растоптал его хрупкую независимость, внедрил страх смерти и исказил любовь. Никто не поддержал его должным образом: самые близкие плюнули в душу, называя это ценным опытом, знакомые обесценили страдания и цели, а друзья не побрезгали потешить своё самолюбие его неудачами. Полученная рана так сильно кровоточила, что вывела Моруна из жизни на пару месяцев. Восстановившись, Морун стал самовыражаться через творчество: писать музыку, рисовать, делать скульптуры, даже забытые всеми стихи начали интересовать его больше, чем кого-либо из живших на Земле за последние пятьсот лет. Он не надеялся на поддержку, так как ответная реакция неравнодушного общества нанесла куда более сильный удар, чем он ожидал. И первыми оскорбились от его поведения те, кто знал Моруна с самого рождения, кто считал, что знает его наизусть. Невежественные отклики о творчестве Моруна стёрли последнюю связь с его родственниками. И Морун решил скрыть ото всех свою настоящую личность, исключив любые посягательства на его внутренний мир. Поэтому он согласился играть отведённую обществом ему роль — роль прилежного ученика, послушного сына и щедрого исполнителя обязанностей от Орбиты.

Время шло, Моруну исполнилось шестнадцать лет — время для тестов на способности. Их результат его не интересовал совсем: Морун был уверен, что эта пропаганда о чудесных, талантливых детишках лишь напыщенная наживка с пустой сердцевиной. Когда настала неделя тестов, в его скромный городишко прибыло с Орбиты рекордно большое количество капиталистов, которые не могли похвастаться особыми средствами. Однако его родные очень настаивали на том, чтобы их отпрыск последовал примеру большинства и вместе с остальными улетел на Орбиту продолжать возвеличивать своё жалкое существование уже там.

Морун прошёл тест в самую последнюю очередь, так как не видел смысла что-либо менять в своей и без того серой жизни. Результаты у каждого из его класса оказались скудные, не представляющие особой ценности для «гостей»; каждый последующий ученик показывал ещё более бедный генный запас. К Моруну приступили с некоторой неохотой: так, для безупречной отчётности. И когда проводился последний тест, то из города уже успело улететь достаточное количество заграничных посетителей. В ожидании результата Морун обнаружил, что из всех возможных кандидатов остался его ждать только один — мелкая конторка каких-то проходимцев из незарегистрированной частной ядерной лаборатории. И каково же было их удивление — первыми запечатлеть весь список реакций. Морун, что было для него в новинку, длительное время пребывал в большом ступоре, из-за чего позабыл, что должен поддерживать целую крепость, чтобы защитить свою ранимую душу от чёрствых и тупых умов. Родители были в восторге, все соседи завидовали и провожали его с лицемерными пожеланиями доброго пути. Один Морун был недоволен катастрофически непомерным объёмом внимания, но его никто не спрашивал, доволен он или нет. За него уже было всё решено.

Никто и знать не знал, что представляют собой все одиннадцать реакций, но радости было полные штаны. Может быть, это чья-то воля или полноценная часть души? Кто знает…

Морун всецело остался брошен на растерзание надвигающейся опасности, так как все одиннадцатиядерники в скором времени умирали, когда их сознание сталкивалось со знанием. Скажи это тем, у кого есть дети, и почти все они безоговорочно дали бы согласие, лишь бы именно их родная кровь опробовала неизведанное и запредельное знание; вдруг их ребёнок — тот самый обладатель исключительного тела. И близкие Моруна, которые давно перестали понимать, что он говорит, тоже желали ему это «благо».

В день его отлёта Морун перешёл точку невозврата — он отстранился от сути этого бескомпромиссного и отвратительного мира, однако вместе со всем ужасным он также ясно мог видеть и обратную его сторону — прелестную и мало кому заметную оболочку.

Через три дня Морун покинул Землю. События разворачивались со стремительной скоростью, словно ветер поднял страницы книги и начал спешно перелистывать их, не давая чтецу уловить смысл. И когда ветер прекратился, а чтец взялся разбирать слова на остановившейся странице, Морун осознал своё губительное положение. На его тело претендовала ничтожно малая группа людей с сомнительными планами, собравшихся во что бы то ни стало ввести вещество и первыми заявить миру об этой новости. А сама личность Моруна снова была оставлена где-то позади. Он даже не успел разозлиться на эту жизнь: чёрные облезлые стены вскрывали нутро и расшвыривали остатки нравственности по палатам — Морун обнаружил себя смертельно несчастным. И у него не было больше времени, чтобы привести себя в порядок и с новыми силами ринуться в бой в ту безжалостную реальность, в которой медленно пропускали свою жизнь люди-расходники.

Многие требования по введению вещества были не соблюдены, а базовые правила и вовсе забыты. Как и следовало ожидать, Морун одиннадцать минут пугал своим бессознательным состоянием наивных учёных, которые без конца составляли отчёты о его состоянии, стараясь не терять контроль над ситуацией.

Одиннадцать великолепных минут! Но что это такое — ваше время? Время больше не имеет значения для Моруна — теперь он больше, чем само понятие времени. Столкновение со знанием принесло Моруну долгожданный покой. Его мир — это мир восходящей правды и бесконечной а капеллы неведомо вознесённых душ. А слово «истина» теперь прямое воплощение его воли — воли невообразимо бескрайнего простора из густых облаков и величественных высот. Морун — вечность, знание, развитие. Моруну подвластно любое знание. В конце своего путешествия Морун встретился с ней. Он единственный, кто мог её видеть и осознавать.

Его молодой ум принял суровые, пессимистичные заключения, и Морун, заметив свидетелей, инициировал свою смерть: разорвал тело и уничтожил все следы здешнего пребывания. Глава корпорации, побледнев от страха, немедленно приказал стереть из всех возможных источников на Орбите всю информацию по этому делу.

Инициировав свою смерть и переродившись в новой оболочке, но уже на Земле, Морун отправился домой. Он действовал инстинктивно, преодолевая внутренние позывы не бросить затеянное на полпути. Морун должен был убедиться, что его не ждут.

Вернувшись на Землю и интуитивно отыскав своё прежнее пристанище, он, воссозданный по образу и подобию былого тела, обнаружил, что ему здесь не очень-то и рады. В историю о том, что ему вводили вещество и что было после, не поверили. Все полагали, что Морун не смог себя достаточно зарекомендовать и его, как безмозглую скотину, вышвырнули обратно на Землю. Морун очень старался влиться в семейную повседневность, которая безупречно держалась и без него, но неоглашённый статус неудачника рьяно портил ему жизнь: каждая его попытка сблизиться заканчивалась повсеместным отрицанием его личности и пассивным угнетением его нынешних желаний и мотивов. Его не видели, не слышали, не понимали, а иногда в открытую презирали, говоря, что надо было делать по-другому. Бесконечное «Надо… надо… надо». Никому не нужный, он стал немым зрителем всеобщего помутнения рассудка.

Отпустив навеки прошлое, Морун целый год скитался по Земле в полном одиночестве, истребляя гнетущие мысли и раны, пока Адриан с набравшейся группой на другом конце Земли не улетел на Аполлон.

* * *

— Здесь? — взволнованно спросила Омнис у Галлона.

Встретившись в изнанке, оба обнаружили, что на это общее пространство претендует ещё одна воля — Моруна.

— Да… Мы прибыли сюда почти одновременно, — растягивал слова Галлон. — Я его чувствую… и, уверен, он нас тоже. Но я почти не помню…

Два мира сплелись воедино, встречая вновь то, что готово построить основу новой реальности. Небесная полоса расторгла границы, неподвластная материя разделялась и преумножалась. На Землю, на купающиеся в цветущем превосходстве летние поля сошли двое непризнанных. Маленькие кустарники, усеянные семицветными бабочками; тропинки, покрытые миллионом дикорастущих фиалок; добродушные и невинные пчёлы кружили в тени. В нос бил тёплый воздух неприкосновенной свежести и живого счастья. Галлон смотрел на солнце не моргая, а Омнис, глаза которой всё ещё отвыкли от темноты, щурилась и спотыкалась. Сверху почти бесшумно пролетела группа из трёх грузовых кораблей удлинённой формы.

— Это место безумно красивое! — хвалила природу Омнис.

— Несомненно, но не одно оно, — соглашался с ней Галлон. — Надо бы его запомнить.

Галлон, не теряя времени, повёл Омнис за собой, пока та тёрла глаза. Очаровательные виды скрывались за горизонтом, желтоклювые синицы стаями носились над сочной травой. Розовеющие поля когда-то были усеяны пеплом и отходами, а теперь здесь процветает сердце природы.

Омнис с Галлоном заметили ярмарку, раскинувшуюся насколько хватало глаз, и направились в её сторону. Некоторые из горожан приехали сюда на поезде или собственном летательном транспорте, ну а фермеры — всё по старинке: пешком или на «самоделках». Красочные павильоны раскинулись по сторонам. Большинство из них были торговцами, предлагающими самые разные товары и услуги, но были и те, кто трудился здесь абсолютно бесплатно, раздавая еду по доброй воле.

— У нас ещё есть пара дней, — напоминала Омнис, вглядываясь в лица людей, что без стеснения задерживали на ней свой мягкий и бездумный взгляд.