Бесплатный фрагмент - Том 1. Серый фьорд

Расширение пределов
Том 1. Серый фьорд

Пролог

За линией горизонта начиналась земля без имени. Эта черта отделяла мир и пределы власти — то, что ещё нельзя было назвать своим.

На старых картах за этой линией тянулась пустота, заштрихованная серым. Позже серое пространство заполняли строки: сперва в тетрадях штурманов, потом в отчётах торговых домов и, наконец, в королевских реестрах, где каждое новое слово становилось поводом для налога и оправданием войны.

Земли к востоку знали давно: каменные стены, железные ворота, а на рынках за улыбками прятался холодный расчёт. Чужие корабли там встречали настороженно, готовые в любую минуту схватиться за оружие. Западные земли оставались неизведанными — местом, куда можно было принести свои законы, не спрашивая разрешения. Там не было стен, что отвечают ядром на ядро, и власти, которой чужак обязан кланяться.

Неизведанные земли сначала узнавали из рассказов: про реки шире любой гавани; про леса, где в полдень темнее, чем в храме; про меха, сухие даже под дождём, и дереве, что не гнило от влаги; про жёлтый блеск в песке у кромки прибоя, обещавшем богатство. Эти сказания приносили люди с потрескавшейся от ветра кожей; вместе с ними в комнаты входил запах древесной смолы и морской влаги.

Затем рассказы перерастали в жажду — не только золота, но и власти на чужую землю.

И тогда в купеческих конторах поднимали тугие рулоны карт, перекладывали полотнища на складах, выправляли записи в толстых книгах с медными уголками.

На верфях работали до рассвета: мастера примеряли рёбра кораблей, смолили швы.

Оснастка шла сухими строками: провизия, порох, ткань, железо, запасные реи, фляги, молитвенники и книги учёта. В конце списка — люди, которые будут всё это тащить, считать — и умирать.

На узких улочках перекатывались бочки и скрипели телеги, на пристанях шуршал такелаж, а на рынках дорожали хлеб, ром и продукты длительного хранения.

По вечерам у храмов зачитывали приказы о наборе: требовались те, кто умел держать нож, вёсла — и язык за зубами.

Поэтому утром на пристани собирались разорившиеся дворяне, ремесленники без работы, беглые каторжники и юнцы, которые хотели прославиться хоть одним удачным ударом сабли. Их вели не только карты и приказы короны, но и общий голод — к земле, к металлу, к власти. Каждый из них видел за горизонтом что-то своё: кто — сундук с золотом и новый дом, кто — возможность исчезнуть с прежнего места навсегда.

Среди прочих записавшихся оказался и Ардан Вэрих. Тёмные, почти чёрные волосы, спутаны ветром и влажные от морской влаги. Кожа обветрена, с лёгким загаром на скулах. На щеке — старый тонкий порез. Выше многих и широкоплеч. Внимание он привлекал не только ростом, но и глазами — серо-зелёными, с лёгким блеском, как у хищника. В этом взгляде не было страха — только довольство и предвкушение. Когда Ардан смотрел на людей, становилось ясно: этот человек плывёт не за хлебом и не за крышей над головой. Он отправляется за правом решать, кто будет жить, а кто — нет. Его имя ещё не знали, но в нём уже чувствовались власть и опасность.

Путь через океан для отправившихся в экспедицию к западным берегам оказывался дольше и жёстче, чем обещали карты. Штормы ломали реи, волны смывали людей за борт, штиль обжигал кожу солнцем, а сырость трюмов рождала болезни. Иногда корабль, вышедший из гавани с сотней душ, входил в новый порт с половиной.

По ту сторону океана земля встречала запахом — густым, тёплым, с горечью прелых листьев и смолистым дымком.

Днём в воздухе висело жужжание насекомых — настойчивое, непрерывное.

Лес подходил к воде и укрывал волны тенью. После дождя стволы темнели и блестели, будто дышали изнутри. В трещинах коры выступала смола — густая, янтарная, стекала тонкими нитями и застывала на солнце, покрывая стволы живым блеском.

Берег не жалел тех, кто привык к каменным набережным Старого света. Здесь всё цепляло и задерживало людей: вязкая глина тянула подошвы сапог, тёмный ил лип к вёслам, водоросли обвивались вокруг снастей, а туман с запахом речной воды ложился на плечи тяжёлым, мокрым покрывалом. Птицы кричали громко и насмешливо, будто высмеивали каждый неверный шаг.

Неизведанный берег также встречал чужаков дождями, что превращали тропы в вязкое месиво. Насекомыми, оставляющими на коже красные отметины. Но эта же земля и давала: рыбу, мясо, прочное дерево для стен.

У самой бухты вода меняла цвет: здесь в море впадала река, и морская зелень темнела, переходя в мутный чайный оттенок. В воде появлялись листья, ветки, обрывки пуха и грязь, вынесенная течением.

Те, кто жил здесь веками, знали свою землю по малейшей перемене ветра, по цвету рассветного неба, по поведению птиц перед дождём. Местные мало говорили и редко смеялись. Для них поступки значили больше, чем длинный разговор.

У воды лежали перевёрнутые каноэ; на жердях сохли сети и полосы рыбы. Дети гоняли камешки по мелководью, а старики сидели в тени, чиня остроги и луки. Они наблюдали за пришлыми с тем же терпением, с каким смотрят на реку весной: понимая, что вода уйдёт, но успеет оставить за собой изменения.

Одним ясным утром на горизонте этой бухты показались паруса — издали крошечные белые прямоугольники в дымке.

Когда корабли подошли ближе, их стало видно яснее: тяжёлый пузатый транспорт с двумя рядами потемневших пушечных портов. Рядом шёл узкий быстроходный корабль; следом — низкое рабочее судно со свежими смоляными латками на бортах, вперемешку с выцветшей старой обшивкой. Паруса местами были заштопаны грубыми стежками, краска на бортах облупилась, а на лицах моряков лежала тень усталости после недель в океане. На форштевнях — резные фигуры женщин, зверей и святых, одинаково спокойные при любом повороте судьбы. По палубам уверенно и слаженно двигались матросы. Впереди флагмана шла небольшая шлюпка с несколькими матросами — промеряли глубину и искали удобный вход в бухту. На носу держали поднятый сигнальный флаг — знак для главного корабля, что путь чист. С флагмана ударили в колокол: «Сбавить ход». Паруса чуть опустились, снасти загудели низко и деловито. В клюзах загремело железо, и якорная цепь с глухим звоном пошла в воду. Гул её ударов перекатился по камням мыса и быстро стих.

Суда выстроились ровно на рейде. Вода вокруг дрожала от расходящихся волн, пока цепи уходили на дно. На палубах открывали ящики, проверяли фитили, пересчитывали людей — после долгого пути.

Так начиналась история, которую позже назовут «освоением». В хрониках, эти дни назовут благопристойно: «грамоты», «фактории», «миссии», «цивилизация». Там будут лишь строки — о новых названиях бухт и рек. Но в этих аккуратных колонках не будет места запаху человека, целый день катившего бочку по сырому песку; соли, разъедающей кожу на ладонях; грязи, что забивается в расползшийся шов сапога и количеству смертей, которые уже никто не считал.

В бухте на якоре стояли корабли, а на их палубах люди, для которых этот берег был пустым местом на карте. Завтра каждый из них узнает, какой ценой сбудутся их мечты.

Глава 1. Берег без имени

1 день

На рейде стояли три корабля, глубоко осевшие под тяжестью людей и груза.

Высадкой руководил Ардан Вэрих — человек без прошлого, но с правом командовать каждым: на берегу и на корабле. Его слово было приказом, и никто не спрашивал, откуда он пришёл, и кто поставил его во главе — важнее было его знание, что делать.

Они привезли сто пятьдесят человек — солдат, ремесленников, офицеров — и столько же надежд, что берег примет их. В книге учёта рядом с именами стояли маленькие кресты — отметки тех, кого шторм и болезни списали по дороге. За спинами высадившихся остались месяцы пути и неприветливые порты, где покупали провизию и набирали воду. С корабля сходили те, кто шёл по приказу, и те, кто отправился за удачей и шансом — на землю, золото или за упоминание имени в хрониках. Но теперь все оказались в одной лодке — в прямом и переносном смысле — и от того, как пройдёт эта высадка, зависело, останутся ли они живы и смогут ли достичь желаемого.

По меркам любого государства на берег сходила небольшая армия — достаточно, чтобы захватить и удержать кусок земли, но слишком мало, чтобы пережить долгую войну.

Суда держались на якоре, команды ждали приказа. Флагман спустил шлюпки и отдал первую партию людей на берег.

Туман тянулся по воде рваными лоскутами, будто порванный парус. Стелился низко, лип к щекам, забирался под воротники.

Первые лодки ткнулись носами в вязкий ил. Жёсткая прибрежная трава шуршала от ветра, а за ней стояла тёмная стена леса — без просвета, плотная, как частокол. Оттуда тянуло терпким запахом цветов, влажной листвы и чего-то ещё, незнакомого, чего не найти в портах и городах Старого Света. Воздух был тяжёл и влажен; кожа быстро покрывалась потом.

Ардан, несущий на себе соль моря, спрыгнул на берег. Под сапогом чавкнула земля — скользкая и липкая. Взгляд скользнул по берегу, цепляясь за возможные укрытия — те, откуда враг может подойти быстрее всего.

— Высадка в два захода, — сказал он негромко. — Первые — с оружием, закрепиться на берегу. За ними — груз. Остальные — последней ходкой.

Ошибиться нельзя: от их первых шагов зависело слишком многое.

На судах оставались десятки людей, глядевших с палубы, как первая партия людей высаживается в вязкую прибрежную грязь. Они ждали своей очереди — с ящиками, бочками и скатанными парусами, что должны были стать крышами над головами в новом лагере.

Среди них был и писарь по имени Роберт. Его хрупкое телосложение и тонкие пальцы, вымазанные в чернилах, казались чужеродными среди грубых мужчин и сильных рук, но без его книг ни одна бочка не вышла бы в путь, ни один ящик не нашёл бы места. Его наняли не за силу, а за умение вести счёт и летопись — и для ведения этих страниц он сел на корабль.

Одним из первых на вязкий берег ступил Марен — правая рука Ардана. Он был жилистый, лицо с жёсткими, рублеными скулами. Волосы коротко острижены, тёмные, в них блестела влага. На левом предплечье — старый шрам, тянущийся по руке. Говорил Марен редко и всегда по делу. Команды звучали твёрдо, без крика.

Весла скрипнули, лодка ткнулась в берег. Бочки с сухарями глухо стукнулись друг о друга. Мешки с крупой, ящики с порохом, от которых тянуло запахом серы и угля, стали споро передавать на берег из рук в руки.

Пока корабли стояли в бухте, путь домой ещё казался возможным. Но как только паруса скроются за горизонтом, с ними останется лишь неизвестность, а назад дороги уже не будет.

На кораблях, что держались на якоре, шла своя жизнь. Скрипели блоки, глухо отзывались удары киянкой по борту — звук, который в лагере слышался как живое сердце этих судов. На вахте стояли часовые с мушкетами, матросы латали паруса, проверяли снасти, чистили днище — скребли с досок зелёные водоросли и ракушки. В трюмах пересчитывали бочки и тюки, а в камбузе варили похлёбку для тех, кто завтра будет грести лодки с грузом.

На берегу же в песок вбивались первые колья под тенты; мокрое дерево глухо трещало. Между кольями, обращённая в сторону леса, выстроилась шеренга мушкетёров — стволы подняты, фитили тлели, дым клубился и рассеивался от ветра. Перед бойцами воткнули форкеты — подпорки для тяжёлых мушкетов, чтобы прицел не гулял.

Двое рубили корни, выползшие из земли, будто змеи; после каждого удара на лезвии оставалась влажная грязь, смешанная с древесным соком. Чуть дальше трое укладывали настил из сырых досок — по нему можно было спокойно ходить, и липкий ил, который цеплялся за подошвы, не пытался стянуть сапоги с ног. На гребень холма внесли фальконеты — короткие пушки на низких лафетах. Большие орудия оставались на кораблях: вытащить их быстро не получится. Эти можно поставить сразу — подсыпать порох, вставить пыж, и всё готово. Хоть какая-то защита, пока основные стволы не поднимут с трюмов.

Лес был спокоен, но в тишине чувствовалось чужое присутствие. В тумане никого не было видно, но по коже проходил лёгкий озноб от ощущения чужого взгляда из темноты леса. Ардан боковым зрением ловил неподвижные пятна между стволами — слишком ровные для случайной тени.

— Дозорных — вперёд, к границе берега и леса, — бросил он, не повышая голоса.

— Мушкеты держать наготове. Фитили — запалить.

Он обвёл рукой площадку:

— Ров от этой линии до вон той. Ширина — полтора шага, глубина — по пояс. Землю — на вал в сторону леса. По гребню — частокол, колья остриём наружу. Лес валить прямо перед будущей стеной, зачищая землю шагов на пятьдесят вперёд. Полоса чистого пространства даст стрелкам обзор, а срубленные стволы тут же пойдут на колья и укрепления вала. Колодец копать внутри лагеря, глубже человеческого роста.

Ардан знал: вода в реке рядом, но, если придётся держать осаду, пить можно будет только из своего колодца. И если колодец внутри — значит, враг не отрежет его людей от воды.

Здесь враг мог прятаться за каждым кустом. Любая ошибка в обороне значила бы не потерю земли, а потерю их ожиданий, а иногда и жизни.

Половина людей взялась за топоры, другая половина — за лопаты. Удары топоров отдавались в груди. Лес откликнулся на них треском падающих стволов. У костров точили колья, стружка вилась длинными светлыми лентами. Колья забивали кувалдами, стягивали поперечинами, волокнами и сыромятью. Снаружи росла канава; изнутри вал набирал высоту. По гребню вала пролегла тропа — носильщикам и стрелкам удобнее менять позиции.

В яме будущего колодца двое человек работали по колено в грязи: лопаты месили её в липкую кашу, а она, словно в отместку, липла ко всему, чего касалась. На дне медленно проступала вода — мутная, с серыми хлопьями, будто поднятая со дна болота. Первую воду вычерпали ковшами и вылили в сторону, давая источнику наполнить дно колодца заново. Стенки ямы утрамбовали и подбили досками, чтобы не осыпались. К вечеру в колодце уже стояла мутная вода — её решили не трогать до утра, чтобы отстоялась, а пили прокипячённую речную воду.

Работа шла без крика: только стук, скрежет лопат, короткие команды и тяжёлое дыхание.

К окончанию дня частокол замкнул лагерь. Колья, вбитые вплотную, держались на валу, у входа сложили ворота из двух толстых стволов, перевязанных поперечинами. Внутри — ряды тентов и навесов из парусины, у очагов сушились рукавицы и плащи.

Бочки с порохом поставили ближе к центру лагеря, под навес с подветренной стороны и вдали от костров — ни стрела, ни искра не должны были до них добраться. Солонину оттащили ближе к кухне — так её было проще брать для готовки.

Берег переставал быть пустым местом. Он становился местом, где они намерены остаться.

Далеко за лесом тянулась тонкая полоса света — последняя перед тем, как ночь придёт сюда.

С наступлением темноты пришёл туман. Он играл со звуками: то растягивал их в вязкий гул, то сжимал в звонкий, тугой удар. Из глубины леса громко, злорадно выкрикнула птица. Почти сразу послышался другой звук — будто треск старой ветки. Дальше, в стороне, сухие листья быстро прошуршали и смолкли.

Сторожевых меняли по песочным часам; сигнал подавали коротким звуком горна. Ардан лично определил, куда смотреть в первую ночь: одни дозорные держали лес, другие — воду. И там, и там оставалось слишком много неизвестного. Лес мог укрыть подход врага, вода — подвести его тихо и быстро. Лодку можно услышать раньше, чем увидеть, и ухо уловит звуки даже в полной темноте.

В лесу стояла тишина, но это спокойствие было обманчиво. Шорохи, короткий неясный звук, потом тишина — будто кто-то наблюдает, но не решается выйти. Ардан знал: на этом берегу есть люди. Просто сейчас они смотрят, кто пришёл.

Он стоял у кромки лагеря, ладонь лежала на холодной деревянной рукояти сабли. Под ногами настил проседал. Сзади потрескивали костры. Под тентами слышен глухой, утомлённый шёпот; каждый засыпал в своём ритме.

— Не спится? — голос Марена возник, казалось, из ниоткуда, как и он сам.

— Ещё слишком рано спать, — сказал Ардан. — Сначала нужно понять, что вокруг.

— Думаешь, кто-то придёт? — спросил Марен.

— Придёт, — подтвердил Ардан. — Сначала поглядят издалека, потом сунутся ближе.

— И что?

— Посмотрим, кто первый ошибётся — мы или они.

Марен усмехнулся.

— Уже прикинул, где у нас крепко, а где тонко?

— Прикинул. Если сами не поймём — они покажут.

На дальнем краю рва прошёл тихий шёпот — один, затем другой, лёгкий, будто шелест травы под мягкими лапами зверя.

— Тсс… — Ардан чуть повернул голову. — Пригнись, не высовывайся.

Во дворе горели костры. Из леса свет был виден далеко — на его фоне любая фигура выделялась, как на ладони. Ардан соскользнул в тень, двигаясь по периметру, зная его, как собственный дом. У частокола Хал и Терен замерли, вглядываясь в узкую щель между кольями.

— Что там? — тихо спросил Ардан.

Хал прошептал:

— Движение. У леса. Миг — и исчезло.

Ардан присел. В темноте что-то едва дрогнуло — как, если бы трава легла под ногой и снова поднялась. Там было что-то непривычное — скорее даже живое, человеческое.

— Сигнал тревоги не давать, — сказал он. — Если выйдут — подпустить на несколько шагов. Потом — стрелять. Не насмерть. Хочу видеть, как они бегают.

Он знал такие вылазки. Это не нападение ради захвата. Так проверяют границы дозволенного: подойти на край, уколоть и уйти. Узнать, насколько быстро чужие реагируют, кто командует, где у них слабое место. И показать: берег не пустой — здесь для чужака всегда найдётся стрела.

Ждали молча, каждый вслушивался в темноту. Тишина тянулась, пока её не прорезало шипение — будто огонь коснулся мокрой травы. Стрела пискнула и вонзилась в глину вала.

— Раз, — шёпотом сказал Ардан.

Следом вторая стрела вошла в землю у ноги Терена. Мимо.

— Два.

Хал приподнялся и выстрелил по звуку. В ответ из темноты раздался короткий, сдавленный крик — и снова стало тихо.

— Не лезть, — сказал Ардан. — Ночь их укрывает, а нам сейчас важно достроить лагерь. Завтра продолжим строить укрепления. Если придут с войной — ответим. А, если придут с миром — узнаем, чего хотят.

Он вынул стрелу из глины. Перья пахли жиром и дымом; наконечник — каменный, острый, как скол стекла. Такой камень не делают наспех — на него тратят время и умение мастера. Каждый скол выверен, чтобы добыча падала с одного выстрела. Значит, железа у них мало. Или берегут его для клинков, которых мы ещё не видели. Сегодня стрела ушла в землю, завтра может войти в горло. Но против камня сталь всё равно сильнее.

Он отдал приказы: костры приглушить; смены — по часу, только парами; на рассвете — продолжать вал и ставить второй ряд кольев; днём — разведка вдоль воды и кромки леса.

К полуночи всё устоялось. Костры тлели, давая тусклый свет, сторожа менялись без шума.

В эту первую ночь Ардан не спал — оставался на ногах. Он слушал лагерь: скрип настила, короткий кашель у тента, плеск рыбы в реке. Стрел больше не летало.

С рейда раз в полчаса доносился глухой звон склянок и редкий скрип снастей — люди на кораблях тоже не спали. На кормовых фонарях дрожали малые огни, их тусклый свет временами мигал сквозь туман.

На рассвете туман расползся и лёг на листья росой. Воздух стал прозрачнее. На дальнем каменном гребне тонкая фигурка приподнялась и застыла. Приглядевшись, Ардан понял — это человек. Худой, в длинной, до колен, накидке из чего-то жёсткого, морщащегося складками, будто кора. На голове — кожаная шапка с узким хвостом сзади; тонкие ленты развевались на ветру. В руках у него было что-то небольшое, и держал он это бережно.

— Видишь? — спросил Ардан.

— Вижу, — ответил Марен. — Женщина?

— Или старик.

Фигурка подняла обе руки — ладонями к морю. Не махала — стояла. Потом медленно опустила, повернулась к лесу и ушла так, словно её потянули туда за невидимую нитку.

— Это не воин, — сказал Марен. — Скорее всего, это разведчик. Руки ладонями вперёд — будем надеяться, что он пришёл не воевать.

Ардан не знал, как у местного населения называют того, кто хранит знание и говорит за остальных. Но такие опаснее воина с дубинкой — они решают, будет ли война вообще.

2 день

Утро впустило в лагерь запахи дыма и варёного мяса. В котлах булькала похлёбка — из того, что достали из корабельных бочек. Дым от сырых дров тянулся низко, щипал глаза. Люди, сидя прямо на брёвнах, ели торопливо, чтобы скорее вернуться к делу. В основном молчали, лишь иногда перебрасывались короткими фразами. Рыжеватый юнец, жуя слишком жадно, закашлялся; Хал хлопнул его по спине так, что изо рта брызнуло кашей. Чуть слышный смешок прокатился по ряду — не от радости, а чтобы разрядить тугой комок тишины.

После еды Ардан взял пятерых солдат и повёл их вдоль кромки леса. Не для «прогулки» — нужно было проверить подступы и понять, откуда могут выйти люди или зверь. Он шёл вторым, сразу за Мареном. Лес стоял плотный, с густым подлеском, который мешал обзору. Под ногами пружинил мох, по бокам цеплялись заросли кустарников. Ардан первым заметил следы — крупный зверь, судя по их длине. Чуть поодаль темнел свежий отпечаток ладони. Следы уходили вглубь.

На поляне, где деревья разошлись и пропустили солнечный свет, лежала связка сломанных стрел — каменные наконечники, перья, стянутые тонкими сухожилиями. Рядом — аккуратно связанный травой круг из веток. Почти игрушка, но сделано уверенной рукой. Ардан присел, осмотрел. Такие вещи всегда что-то значат: запрет, границу, ловушку или приглашение. А иногда всё сразу.

— Не трогать, — сказал он. — Не знаю, что это значит, но такие вещи просто так не оставляют. Может, метка. Может, предупреждение.

Марен наклонился, глядя на круг.

— Даже не сломать? — спросил он, губы тронула привычка к улыбке, но самой улыбки не было.

— Тронешь — вдруг это именно то, чего они ждали. Мы пока слишком мало знаем. Возвращаемся.

Ещё утром он велел поставить столб под знамя на видном месте. Когда вернулся с дозора, столб уже стоял: ровный, очищенный от коры, с перекладиной наверху. Ардан поднялся к нему, закрепил на верёвке большой кусок ткани и отдал команду. Флаг пошёл вверх и задрожал на ветру.

— Чтобы было видно: место занято, — сказал он.

С дальнего конца лагеря, где стояли склады под тентами, раздался резкий голос сержанта:

— Командир! Тут один идиот вскрыл бочку бренди!

Вслед за словами проскочил отборный мат.

Ардан повернулся и пошёл туда — медленно, но так, что каждый шаг звучал как предупреждение. Возле тента стоял Иен — тот самый, что вчера уронил ящик с провиантом. В руках — кружка. В глазах — мутная пустота крепкого вина. Под тентом — приоткрытая бочка, пробка валялась в песке. Рядом замерли двое солдат, сжимая рукояти сабель.

— Ты, — произнёс Ардан.

Мужчина обернулся на окрик. Лицо вытянулось, он мгновенно словно осунулся — в глазах мелькнуло понимание, что веселье кончилось.

— Мы с рассвета работали… — начал он и посмотрел на бочку. — Я только кружку налил. Для людей же.

— Для людей, — согласился Ардан. — Но не ты решаешь, кто и когда может пить.

Он протянул руку. Иен, нехотя, вложил в неё кружку, словно вместе с ней отдавал право утолить жажду. Ардан сделал маленький глоток, запомнил вкус. Остальное вылил в песок.

— Ремень, — приказал он.

Иен качнулся, будто не понял.

— Командир, я же не вор! — выдохнул он, шагнув назад. — Всего кружку…

Двое солдат двинулись вперёд, без слов. Схватили нарушителя порядка за предплечья.

Воздух сразу сгустился. Даже ветер, казалось, перестал шевелить парусину. Люди у костров медленно подняли головы; кто-то замер с ножом в руке, другой так и остался стоять с бревном на плече.

Марен уже держал в руках гладкую кожаную полосу.

— Десять ударов ремнём. За то, что пьёшь без приказа. Сегодня ты делаешь что вздумается — завтра будешь мёртвый, — хмуро сказал Ардан.

Марен бил сильно, с жестокой точностью. На четвёртом ударе мужчина перестал ругаться, на восьмом — ноги подкосились. На десятом он стоял только потому, что его держали под руки двое солдат. Звук ремня о тело гулко отдавался в груди у тех, кто стоял рядом.

— Полить водой и в холодную его, пусть остынет. Через час — поставить на работы.

Выполнили без лишних слов. Жалость Ардан не поощрял: здесь она быстро превращалась в слабость. Он учил другому — скорости и точности. Скорость не даёт времени на лишние мысли, точность бережёт силы.

После наказания лагерь быстро вернулся к размеренному ритму. Работа продолжалась, разговоры стихли. Наказание было нарочно проведено на виду у всех — чтобы каждый запомнил: в этом лагере нельзя своевольничать и решать за командира, что и когда брать. И теперь никто не рискнёт тронуть что-то без приказа.

Писарь занёс в книгу короткую строку: «Иен — наказан за бренди без разрешения, десять ударов».

К полудню из леса вышли женщины — по одной, по две, держа между собой дистанцию. В руках — корзины из тонких прутьев, плоские блюда с густым мёдом, свёртки в ароматных листьях. На головах — широкие тканые повязки с вышитыми узорами; в некоторых блестели тонкие костяные шпильки. Подол тёмный от росы, на плечах — накидки, выделанные из шкур.

— Не стрелять, — приказал Ардан дозорным. — Всем быть внимательными.

Он вышел к воротам с двумя вооружёнными солдатами. Женщины двигались медленно, остановились в нескольких шагах. Когда первые подошли ближе, Ардан подал знак, и створка ворот скрипнула, открывая проход.

Корзины и блюда приняли солдаты. Мёд блестел в деревянных чашках. В Старом Свете мёд подают как угощение. Здесь он мог быть знаком дружбы, приманкой или даже вызовом. Без переводчика это могло быть чем угодно. Ардан велел отнести всё под навес к столу — разложить и не трогать — ждать его приказа.

Одна из последних женщин подошла к краю вала, опустилась на колено и положила на песок плоский камень размером с ладонь. На его поверхности — три длинные линии, между ними мелкие насечки, тонкие, толщиной с волос. Камень был влажный, будто недавно достали из воды. Ардан поднял его, ощутил его тепло, провёл пальцем по борозде — неглубокая, но вырезана уверенно.

Женщина что-то сказала. Звуки сливались в непривычный глухой ритм, без пауз, в которых можно было бы зацепиться и уловить смысл. Она коснулась пальцем углубления в центре, потом повела ладонью в сторону леса и снова посмотрела на него. Ардан прикинул: либо это знак их земли, либо предупреждение о чём-то за деревьями. Он показал рукой на столб с флагом у входа в лагерь, провёл в воздухе линию берега и поставил палец на то место, где стояли они. Женщина проследила за его рукой, затем кивнула — как человек, который видит, что его поняли хотя бы наполовину, — и отошла.

Ардан забрал камень и вернулся к центральному тенту. На грубо сколоченном столе под навесом лежала книга учёта — в неё каждый день заносили записи о дозорах, провизии и потерях. Он положил камень рядом с раскрытой страницей.

— Что это? — спросил Марен.

— Они тоже записывают, — сказал Ардан. — Только по-своему.

Линии на камне были другими, но в них чувствовалась та же структура, что и в книге: деление на части, повторение знаков. Может, это про сторожей. Может, про еду. Может, про оружие или воду. Уверенности не было, и от этого камень казался ценнее — как ключ, для которого ещё предстоит найти замок.

Когда женщины уже отходили, с вала донёсся окрик — один из молодых солдат крикнул им что-то, приправив жестами, смысл которых был ясен без перевода. Несколько человек засмеялись. Ардан обернулся приструнить солдат, но было поздно: женщины даже не замедлили шаг, лишь одна на миг подняла голову, посмотрев на крикуна, — и в этом взгляде не было ни стыда, ни страха. Ардан понял, что этот эпизод запомнили.

Подношения разобрали по местам: еду — на кухню, свёртки с листьями — к лекарю, остальное уложили в складской шатёр. Камень Ардан оставил у себя.

После этого взялись за лес — уже не для забора, а для первых построек внутри форта. Лиственницу валили на опорные столбы будущих стен: тяжёлые брёвна вкапывали глубоко, чтобы держали вес перекрытий. Кора трескалась под ударами топоров, пахло свежей стружкой. Берёзу брали на перекрытия. Ель — на смолу: её будут топить в котле и пропитывать мох для заделки щелей.

Работа шла в одном ритме: удар, хруст древесины, обрывки разговоров. Спины ныли, ладони солдат темнели от влаги и коры. Этот повторяющийся труд наводил порядок в их головах: никто не думал о доме, только о том, чтобы выстоять до вечера и не подставиться под падающее бревно.

К вечеру в центре форта уже стояли первые стены казармы — необтёсанные, с щелями, сквозь которые просачивался свет.

Первая кровь пролилась в сумерках, когда тени вытянулись, а комары нахально садились на голую кожу. Всё шло, как и в прошлую ночь: распределение дозоров, обход периметра, проверка вала. Днём приходили женщины с подношениями, и многие в лагере решили, что до утра будет спокойно. Люди расслабились: шаги стали медленнее, разговоры — громче.

В карауле на дальнем участке, где вал сходил к воде, стоял Ланс — тот самый, что утром выкрикнул женщинам грубость и сопроводил её жестами. Месяцы пути, редкие стоянки, отсутствие женщин рядом — всё это сидело в нём тяжёлым грузом. Ланс скучал сильнее других — и когда у вала мелькнула красивая женщина, он не выдержал, сорвался, выкинул слова и жесты, которые в другой обстановке могли бы прозвучать шуткой. Здесь же — стали грубостью. Он сам это понял в тот миг, но было поздно.

Мушкет держать Ланс умел, но не любил: слишком много возни с фитилём и перезарядкой. Предпочитал нож — всегда под рукой, не требует позы и времени на выстрел.

Он часто подходил к самой кромке берега, приседал и смотрел на воду. В этот раз отошёл от напарника подальше — и больше к посту не вернулся. Его хватились не сразу: несчастье произошло незаметно и быстро.

Хал, напарник Ланса в тот вечер, возвращался с другой стороны вала, когда на земле увидел тёмное пятно. Присел, коснулся — кровь. Рядом — неглубокие следы мокасин, уходящие в сторону леса. Он не стал идти дальше, только выхватил огниво, зажигая факел и крикнул, зовя Ардана.

Ардан пришёл быстро. Вместе с Халом они прошли по следам всего несколько десятков шагов и нашли Ланса. Он лежал на боку, ещё тёплый. Горло перерезано чисто, ровным глубоким резом, без рваных краёв. Кровь уже перестала течь и расползлась по земле густым, тёмным пятном.

— Сталь, — сказал Марен, присев рядом.

— Или хороший камень, — ответил Ардан. — Но я на такие камни не поставлю.

Он обвёл взглядом людей у вала. На лицах не страх, а глухое недоумение — то, что всегда приходит рядом со смертью.

— Всем запомнить, — сказал Ардан. — После заката без надобности за вал не выходить. На постах каждый должен видеть своего напарника. Всегда. Утром пройдём по их следу.

Тело солдата завернули в парусину и оставили под навесом у стены, поставив рядом двух человек в караул. Похороны — утром.

Ночью в вал прилетела ещё одна стрела. Нашли её утром: на перьях — тёмные пятна, словно их держали пальцами, перепачканными чем-то липким. Не ягодным соком точно.

— Что это значит? — спросил Марен.

— Не знаю, — сказал Ардан. — Может, предупреждение. Но это точно не шутка.

Ардан велел достать стрелу и положить в караульную, чтобы каждый, кто заступает в дозор, видел её и помнил, что за ними наблюдают.

3 день

На третий день воздух был сухой, а небо — чистое, ни одного облачка. Ночной туман ушёл в низины, оставив траву мокрой и блестящей. Лагерь проснулся рано. Утренние голоса звучали ниже обычного, без смеха и брани. На рассвете за валом, в яме, вырытой наспех, Ланса похоронили без лишних слов. Тело, завернутое в парусину, глухо приняло комья земли. На насыпи вбили кол с вырезанным именем, чтобы знать, где лежит.

Ардан смотрел, как тело исчезает под землёй, и жалел не о Лансе, а о том, сколько работы не будет сделано его руками. Каждый мёртвый здесь был для него не человеком, а вычеркнутой строкой. В этом счёте жалость не имела места.

Роберт, вернувшись к столу под навесом, взял перо и вывел в книге учёта: убит Ланс. Ночью. Страница осталась открытой, чтобы каждый видел.

Работы не остановились. У ворот ставили второй ряд кольев. На кухне коптили рыбу — дым стлался низко, перемешиваясь с запахом свежего дерева. У колодца цепочка людей передавала вёдра к бочкам.

Ардан обошёл периметр, глядя на каждую свежую секцию частокола, на вал, где земля ещё оседала. У ворот остановился и посмотрел на чащу.

— Сегодня пойдём в лес, — сказал он Марену. — Надо узнать, кто убил Ланса и какими тропами они ходят.

К полудню к вылазке было всё готово. Помимо Ардана шесть человек: Марен, Хал, Томас — лучший стрелок, Джек, Оуэн и Роберт. Каждый с заряженным мушкетом. У Марена и Томаса за поясом — по два пистоля, у Хала — топор, у Джека — длинный кинжал, у Оуэна и Роберта — сабли. Порох в кожаных пороховницах, мерки на ремнях.

Створки на воротах тихо скрипнули и тут же закрылись, выпустив группу людей. Они двинулись гуськом вдоль вала, пока не зашли в тень деревьев. Лес принял их влажной прохладой. Под ногами то пружинил мох, то хлюпала грязь; корни деревьев местами вылезали наружу — скрученные, как верёвки — и мешали идти. Пахло мокрой корой и прелыми листьями. Птицы не шумели, как обычно; тишина давила сильнее, чем крик.

Шли медленно, меняя порядок там, где нужно было. Ардан шёл первым, за ним Томас с мушкетом наготове, замыкал Хал, держа топор ближе к обуху.

Ложбина, куда они вышли, была не шире десяти шагов. Трава примята в нескольких местах, сухие листья сбиты в одну сторону — след долгого сидения. На ветках куста — большое крыло с узором перьев, перо к перу, положенное, судя по всему, нарочно. В стороне два камня, поставленные один на другой; под ними — чёткий отпечаток босой ступни.

— Разведка, — сказал Ардан. — Пришли, отметили место и ушли.

Следов костра не было. Отпечатки уходили вглубь леса, ровные, без суеты. Местные шли спокойно, зная, что погони не будет.

— Догоним? — спросил Марен.

Ардан покачал головой.

— Нет. Мы не знаем этот лес. Пойдём по следу — можем попасть в ловушку.

В лагерь вернулись к закату. Работы не прекращались: у ворот доделывали навес, у костров чинили одежду, в казарме расправляли свежую солому.

Ардан прошёл к центральному навесу, проверил фитили в кожаных футлярах, бочки с порохом — всё было сухим. Сухари и рыба под навесом у кухни, тюки с железом рядом. На ночь он удвоил дозоры на восточной и южной сторонах.

Позже, у костра, Марен присел рядом.

— Всё же хочешь их наказать?

— Хочу, — сказал Ардан. — Но не в лоб. Они пришли за одним — получили. Теперь будут ждать, что мы рванём сразу. А мы подождём. Пусть сами выведут нас к своему дому. И тогда не уйдёт никто.

Марен слегка улыбнулся. Пламя костра подсветило его лицо, и в глазах блеснуло то же, что прослеживалось у Ардана — сдержанная злость.

Ночь над лагерем была тихой, но не пустой. Лес стих, и Ардан ждал — зная, что первый, кто сорвётся, заплатит кровью.

Огоньки фитилей дымили в темноте.

4 день

С первыми лучами солнца лагерь начал просыпаться и шевелиться.

Внутри периметра уже стояла казарма — длинный сруб с просмоленной крышей и рядами гамаков из парусины. У стены офицерского дома выросли стойки под крышу, и плотники, стоя на лесах, подгоняли стропила друг к другу. Порох перенесли в новый склад с настилом и обмазанными смолой стенами; у дверей дежурил часовой.

«Холодную» углубили и укрепили: врытые в землю бревенчатые стены, сверху тяжёлая решётка на петлях, запираемая снаружи. Внутри всегда было сыро, холодно и пахло влажной землёй. Днём под решёткой стоял тусклый рассеянный свет, ночью же внутри царила полная темнота. Здесь можно было удержать кого угодно — без верёвок, замков и часовых у двери.

В лагере работали в два потока: одни ставили крыши и подгоняли доски, другие валили лес под новые укрепления. Вдоль периметра шёл внешний патруль — Томас и Хал, проверяли, не оставили ли местные следов за вырубкой.

К середине дня свет начал тускнеть — небо затягивало тяжелой свинцовой полосой со стороны моря. Порыв ветра принёс влажный запах, и вскоре первые капли ударили по земле. Дождь быстро перешёл в густую серую сетку, в которой исчезли линии леса. Земля почернела, доски потемнели, сапоги чавкали в глине.

Патруль возвращался к воротам, когда Хал заметил что-то в полосе кустарника у кромки вырубки. Листья дрогнули не от ветра, а чуть медленнее — так бывает, когда кто-то меняет позу. Женщина в накидке из жёсткой ткани сидела почти неподвижно, но дождь размыл почву, а она на секунду потеряла бдительность: нога скользнула в грязи, и тело непроизвольно качнулось.

Томас первым понял, что это человек, и перехватил мушкет, готовясь стрелять, а Хал шагнул вперёд, ступая по мокрой траве бесшумно. Женщина заметила их в последний миг, метнулась в сторону и рванула к лесу, но скользкая земля предательски потянула её вниз. Она успела подняться на колено, когда Хал навалился, сбивая её на землю.

Она отбивалась, царапала его, пыталась вывернуться, но Томас уже оказался рядом, схватил женщину за локоть и повалил на спину. Рука ударила Томаса в грудь, воздух вырвался с глухим стоном; грязь чавкала под ногами. Пальцы женщины были острыми, как когти, и каждый рывок отзывался царапинами на коже мужчин. Вместе они удерживали её, пока Хал выдирал из её правой руки нож с костяной рукоятью. Только когда оружие улетело в сторону, они смогли поднять женщину на ноги — мокрую, грязную, с прилипшими к лицу прядями волос и глазами, полными ярости.

Когда её ввели через ворота, разговоры в лагере стихли. Люди под навесами вытянули шеи; кто-то присвистнул и сразу умолк под взглядом старшего. Женщина шла босая, в мокрой накидке, с короткой косой; на шее — кожаный ремешок с подвеской в виде маленького рогатого зверька, отполированного до блеска частыми прикосновениями.

Ардан ждал под навесом у «холодной» — ямы для пленных.

— Внутрь, — сказал он.

Женщина молчала; только пальцы левой руки крепко сжимали подвеску. Ардан забрал её, разжав пальцы пленницы и положил подвеску на стол у входа.

Снаружи дождь мерно бил по крыше. Солдаты вернулись к делам, но краем глаза всё равно посматривали в сторону «холодной». Один шепнул соседу:

— А что, если в лесу их сильно больше?

Остальные занимались своими делами и невольно прислушивались, не донесётся ли из ямы голос женщины.

— Дальше что? — спросил Марен.

— Ждём, кто придёт за ней. Смотрим на лица — злость или страх. А потом я решу, кого убить первым, — сказал Ардан. — Чтобы каждый понял — у этой бухты есть хозяин.

Он не произнёс «я» — это слово и так стояло за каждым приказом. Для моряков и солдат, привыкших к подчинению, это было привычно. Для местных — должно было стать откровением.

Ночь пришла быстро. Дождь поредел, но не отступил. Костры горели плохо, дым тянулся низко. Одежда стала тяжёлой, сырость холодила кожу. Дозорные были злыми, но сосредоточенными — после последних событий никто не расслаблялся.

Из глубины леса раздались крики ночной птицы — низкие, с одинаковыми паузами между повторами. Через мгновение крик повторился, с другой стороны. Слишком выверенный ритм для природы.

Марен сделал вывод:

— Сигнал.

Ардан кивнул — он тоже понял.

— Поднять людей, — сказал Ардан. — На стены — стрелков. Остальным — оружие под рукой, но без шума.

Команда пошла цепочкой.

С южной стороны к лагерю двигались трое. Шли спокойно, не прячась. На плечах — накидки из плотной, морщащейся ткани, на ногах — мокасины из тёмной кожи. Первый нёс на груди мешок, перевязанный ремнём. Второй и третий — небольшие свёртки, обмотанные травой.

Местные остановились у рва. Первый поднял пустые ладони, затем коснулся мешка и показал на лагерь. Ардан подошёл к воротам, задержался взгляд на каждом, затем приказал впустить. Створку приоткрыли ровно на одного. У порога каждого быстро осмотрели: прощупали рукава, проверили пояс, сняли ремни с ножами — внутрь их впустили без оружия.

В лагере их подвели к яме с пленницей. Она сидела, обхватив колени, и, задрав голову, не сводила взгляда с пришедших.

Первый раскрыл мешок. Внутри лежали маленькие фигурки из рога, ожерелья из жемчуга с тонкими вставками жёлтого металла — для них обычное украшение, для Ардана металл, за который в Старом свете легко проливают кровь. Он отметил про себя: у них золото не редкость — значит, принесут ещё. Второй вынул связку перьев — синих, с металлическим отливом, явно редких. Третий положил на стол плоский камень, отполированный до блеска, с вырезанным знаком, похожим на солнце.

— Пришли торговать, — сказал Марен.

— Пришли освободить свою соплеменницу, — ответил Ардан. — Но этого не хватит.

Он наклонился к первому, глядя ему прямо в глаза, произнёс:

— Если хотите её обратно — принесите то, что стоит дороже.

На их лицах мелькнуло непонимание, но тон и жест — от пленницы к мешку — сказали всё.

— Сегодня могу предложить другое — за то, что вы принесли, — продолжил Ардан.

Он сделал знак, и солдаты подали небольшое зеркальце в медной оправе, нож со стальным клинком, несколько стеклянных бусин и кусок ярко-зелёного стекла, сиявший даже в тусклом свете костра. Ардан медленно разложил всё перед ними.

Первый коснулся зеркала и замер, глядя на своё отражение. Второй осторожно провёл пальцем по лезвию ножа, кровь проступила на пальце. Третий взял бусины в ладонь и поднял их к свету, будто проверял — настоящие ли они.

— Это то, что у нас есть, — сказал Ардан, глядя прямо на первого. — За то, что есть у вас.

Слов они не понимали, но смысл уловили. Первый кивнул. Они собрали свои вещи, но не забрали всё — оставили ожерелье, несколько золотых фигурок и связку мехов. Взамен Ардан велел отдать им зеркало и кусок стекла.

Перед уходом первый указал на пленницу, затем на себя и на лес — жест простой и ясный: он вернётся за ней.

Когда ворота за ними закрылись, Марен произнёс:

— Дашь им ходить так — будут думать, что ты безобидный.

— Пусть думают, — ответил Ардан. — Легче бить, когда враг уверен, что ты беззубый. Ещё несколько таких встреч — и они сами приведут меня туда, где живут. Тогда я решу: торговый договор или выжженная земля. — У Ардана не было третьего варианта.

На стенах стрелки ещё долго оставались на местах. Лес за частоколом затих. Всё застыло в ожидании того, что будет дальше.

5—6 день

На следующий день Ардан отправил вниз по течению две большие лодки — в каждой по восемь человек: четверо гребцов, рулевой и трое мушкетёров. Их задачей было проверить изгибы берега, глубину реки, найти места, где можно высадиться или поставить ещё один лагерь. Оружие держали наготове — лес с обеих сторон был слишком тих, чтобы верить в его безопасность. К закату они должны были прибыть и доложить всё, что увидят.

Солдаты вернулись промокшие от брызг, но без потерь. В докладе было главное: в трёх милях ниже по реке берег делал широкую излучину и поднимался на песчаный пригорок, твёрдый и сухой даже после недавних дождей. Место открытое, подойти к нему можно только по воде или по узкой тропе вдоль кромки. Там было бы удобно разместить людей и держать вооружённый отряд в тени, не выдавая численность.

Ардан отметил точку на своей схеме берега: он знал, что такое место всегда пригодится.

Ещё два дня ушли на окончательное обустройство лагеря. На углах вала выросли сторожевые вышки с козырьками от дождя; под ногами скрипели свежие ступени, с площадок было видно и кромку леса, и тропы к воротам. Внутри периметра поставили склад с провизией, отдельное строение для трофеев и вещей на обмен, мастерскую, где чинили снасти и точили железо. На отмели вбили колья под невод, у кухни сложили каменную коптильню. Пары охотников уходили в лес с мушкетами и рогатинами, возвращались с зайцами, реже — с косулей. У ворот поставили будку дозорного с песочными часами и дощечкой смен для контроля дежурств.

К вечеру второго дня Ардан собрал у костра капитанов на совещание. Огонь горел, давая мягкое тепло.

— Если договоримся о торге, — сказал он, — дождёмся обмена, заберём всё ценное и отправим первым кораблём.

Один из капитанов произнёс:

— С доставкой груза справится и один корабль — товаров пока немного. Остальные останутся здесь; людей переместим в лагерь, на кораблях оставим минимум — только для несения вахт.

— Из столицы нужны люди, порох, мушкеты, железо, — перечислил Ардан. — Кузнецы, плотники, провизия. На обратном пути всё это должно быть на борту.

Писарь записал в книгу. Договорились: корабль ждёт торга на рейде, потом берёт груз, отчёт, карту берега и уходит в метрополию.

7 день

На третий день после ночной встречи к воротам подошли местные — десяток человек. Впереди шла женщина в мягкой накидке с подвеской из кости и золота. За ней — мужчины с корзинами и свёртками.

— Впускать по одному, без оружия, — приказал Ардан. — Пленницу — к моему шатру. Всем приготовиться открыть огонь, но без приказа не стрелять.

Женщина поклонилась и заговорила на ломаном языке:

— Я — Ная. Из рода Лисьего Хвоста, народ кайрук. Пять зим жила с морскими людьми — они обучили меня своим словам. Потом они ушли. Вы пришли. Род Серой Выдры из племени наррук попросил меня быть их переводчиком. Я помогу говорить с моими соседями.

Она была первой из местных, кто заговорил так, что Ардан понял почти каждое слово.

Пленницу вывели невредимой. Увидев Наю, она выдохнула; плечи чуть расслабились, но взгляд остался прямым, настороженным. Она на миг отвела глаза — будто пряча слабость, — и снова упрямо подняла голову.

Подарки сложили на стол: плотные меха, ожерелья с золотыми вставками, синие перья с металлическим отливом, костяные фигурки. Ная показала: это — за пленницу.

Ардан протянул руку. Ная обернулась к старшему и сказала на своём, что пришлые так подтверждают сделку и закрепляют устный договор — нужно протянуть руку в ответ и слегка пожать. Старший помедлил, затем шагнул вперёд и повторил жест. Ладони встретились — крепко, без улыбок. Сделка за пленницу была заключена.

— В прошлый раз то, что вы дали, понравилось нашему народу, — сказала Ная, глядя на Ардана и чуть повернувшись к старшему, добавила. — Мы готовы менять ещё.

— Всё получите в образцах, — ответил Ардан. — Но большой торг — другое дело. У вас есть товар для него сейчас?

Ная спросила старшего, выслушала и перевела:

— Нет. Сегодня мы пришли только с тем, что для выкупа и даров. Много не взяли.

— Сколько вам нужно, чтобы собрать больше? — уточнил Ардан.

Старший снова ответил ей, и Ная перевела:

— Через семь раз как взойдёт солнце.

Ардан кивнул:

— Через семь дней. Торг можем провести прямо у вала. За воротами, но близко к лагерю.

Ная перевела. Старший выслушал, затем покачал головой и заговорил быстро, резко указывая в сторону леса.

— Они не придут к вашим стенам, — передала Ная. — Нужно место между нами, чтобы обе стороны видели друг друга издалека и знали, что это не ловушка.

Ардан обдумал и сказал:

— Хорошо. Полдня вниз по реке, на ровной площадке у излучины. Там поставим столы. С нашей стороны будет караул, с вашей — тоже.

Старший выслушал перевод, коснулся ладонью груди — знак согласия.

Ардан посмотрел в сторону пленницы, чтобы все видели, кто решает, и произнёс:

— Возвращаю целой. Наши условия: торг — без стрел. Придёте с оружием — уйдёте без рук.

Ная перевела. Мужчины подтвердили, принимая условия без споров. По знаку Ардана принесли два ножа, горсть стеклянных бусин, зеркальце и пучок игл. Он положил всё рядом с их дарами, подтверждая обмен.

— Образцы — за образцы.

Ная коснулась зеркала и сдвинула к нему ожерелье с золотыми вставками — знак согласия. Ардан протянул пленнице зеркальце, показывая, что сделка состоялась. Это был выкуп и временное перемирие: их род не поднимет оружие против людей Ардана, а он — не тронет их, пока это будет выгодно.

Когда все вышли за ворота, Ная остановилась и, повернувшись к Ардану, сказала:

— Я останусь переводить. Вождь моего народа велел быть рядом с вами, пока идут разговоры. Так будет легче понимать друг друга.

— Так будет проще, — ответил Ардан. — Займёшь шатёр, Марен покажет какой.

Её не запирали, не ставили караул — она могла уйти в любую минуту, но осталась.

С этого дня у лагеря появился голос, который понимал язык леса.

Вечером Ардан собрал старших отрядов. Он нарисовал план и расписал: кто идёт на торг, кто остаётся в лагере и прячется с оружием в полусотне шагов от места обмена, кто держит лодки у берега, где лежат запасные фитили и порох. Всё должно пройти чётко и без лишних движений — чтобы ни у кого не возникло сомнений, что они готовы к любому исходу.

— Стражу на торге усилим, — вставил Марен. — Две пары в кустах, одна на воде. Если дёрнутся — прижмём с трёх сторон.

Затем перешли к обсуждению товаров на торг:

— Мяса у нас мало, — заметил один из капитанов.

— Рыбы достаточно, — ответил Марен. — Второй невод закончим завтра утром — хватит.

— На обмен рыба не пойдёт, — отрезал Ардан. — Им нужны вещи, которых у них нет: ножи, иглы, топоры, зеркала, бусины. Отберём лучшее и сложим в отдельные ящики.

Ардан подвёл итог:

— Ножи начнём ковать сегодня. Пустим в дело старые пилы, кузнец нарежет клинки, рукояти выточим на верстаке. Сталь выйдет грубая, держать заточку будет недолго, но и такая лучше любого камня. Главное — чтобы потом это железо не обернулось против нас.

Под навесом у кузни уже гудел мех горна; красный свет от угля ложился на лица, а металл в жаровне светлел до белизны. Рядом лежали заготовки — будущие ножи и наконечники, которые через несколько дней окажутся на столах торга рядом с бусами и зеркалами.

Ночью дозоры стояли парами, менялись тихо, не давая силуэтам выделяться на фоне костров. С моря тянуло сыростью, и в темноте качались тусклые огни кормовых фонарей на рейде. Лагерь держал свою вахту, рейд — свою.

8 день

Перед рассветом Ардан обошёл периметр: на каждом углу — дежурный, в будке часы и дощечка смены. В мастерской на верстаке лежали два только что выкованных ножа, ещё тёплых от горна. Он взял один, провёл пальцем по спинке — сталь грубая, но ровная. Этого хватит, чтобы резать кожу и плоть, а не только верёвку.

— Семь дней, — сказал он Марену, — достаточно, чтобы собрать то, за чем они придут, и узнать, где они живут.

Марен кивнул, взгляд на миг задержался на ноже.

— И письмо в столицу уйдёт вовремя.

— С первым судном после торга, — ответил Ардан. — А мы останемся. И дождёмся часа, когда их дом будет без охраны.

Эти слова он уже говорил днём, в шатре капитанов. На столе лежала карта бухты, в углах которой застыл воск от сгоревших свечей. Один из капитанов настаивал хрипло:

— Три корабля на рейде долго не простоят — провизия тает, снасти требуют рук. Уйти всем сразу — разумнее. Да и груза больше поместится.

Другой качнул головой:

— Если уйдут все, защита форта будет ослаблена. С воды смогут ударить по лагерю.

Они спорили, пока Ардан не хлопнул ладонью по столу.

— Один корабль уйдёт в метрополию. Два останутся здесь. Их пушки прикроют бухту, их мачты будут знаком людям на берегу. Пока не придёт помощь — это закон.

Казалось, спор смолк, но капитаны зацепились снова — теперь уже о том, чей именно корабль пойдёт. Один орал про больных матросов: «Кого мне везти — полумёртвых?» Слова сыпались наперебой, пальцы тыкали то в карту, то в сторону рейда. Другой молчал, но в глазах читалась жадность: он хотел остаться и набрать здесь добычи больше других.

Ардан поднял взгляд.

— Уйдёт тот, кого я назову.

Он дал им короткую паузу и добавил:

— У каждого будет своя задача. Кто уходит — не менее важен, чем остающиеся. Без помощи из метрополии мы долго не протянем. Потому я дам каждому возможность заработать на безбедную старость и неувядающую славу.

После этих слов все замолчали. Никто не ответил. Только слышно было, как по холсту шатра прошёл ветер.

Когда солнце поднялось, утро было сухим и тёплым. Ветер уносил дым костров в сторону леса, в лагере привычно стучали топоры и гудел мех горна.

Семь дней до торга. Семь дней, чтобы достроить стены, собрать то, что станет приманкой, и решить, кто выйдет к столам, а кто останется в засаде с мушкетом.

Ардан уже знал: к моменту, когда местные придут за товаром, он сможет забрать у них гораздо больше, чем они готовы отдать добровольно.

Глава 2. Счёт доверия

6 дней до торга

Утро пришло тихо и размеренно. Воздух был влажный и прохладный; ветер терялся в кронах, по низинам тянулись белые полосы тумана. Постепенно в лагере возобновлялась работа: глухо били топоры, звучал скрип двуручной пилы. У горна подмастерье кузнеца кашлял, раздувая уголь, чихнул от пыли, взял, не глядя, кружку с водой, отпил — и снова налёг на меха.

Дозорные менялись по расписанию. У ворот на полке лежала дощечка с угольными записями — по ней караулы сверяли смену, писарь отмечал имя, время и место поста.

С вышки было видно: просека вокруг вала расширилась — двадцать шагов вырубки; на свежих пнях блестела смола. Дальше шёл густой лес с прорехами от валки. Там солдаты рубили, тащили и связывали брёвна.

— Сегодня чистим полосу к берегу, — сказал Ардан, когда Марен поднялся на вышку. — Чтобы с воды видели нас, а мы — тех, кто рискнёт подойти.

— Понял, посты выставлю по краям вырубки, — ответил Марен и сплюнул вниз, где двое уже вбивали клин под корень. — Пусть стараются.

Внизу что-то треснуло, и тяжёлый ствол начал наклоняться. Рубщик крикнул «Пошёл!» — ствол рухнул на просеку, ломая кусты и осыпая ветвями людей. Красная древесина — плотная, не гниющая от сырости; за такое дерево в столице платят дороже, чем за меха. Двое подскочили, быстро обрубили сучья и выровняли комель — так легче тянуть ствол волоком к берегу, где его уложат в штабель до сплава.

За вырубкой открывался вид на форт. Начатый с первой высадки, он теперь был почти завершён — оставались лишь последние доработки.

Две длинные казармы тянулись вдоль внутренней стороны защитной стены. Рядом — склады и мастерские.

Слева от ворот — офицерский дом с видом на плац; напротив — плотницкая и кузня, откуда доносился ровный звон молота.

На углах — башни; под навесами у каждой — часовой и бочка с водой на случай пожара. Вдоль стены тянулись ряды бочек с солониной и мешков с зерном — запас, от которого зависела жизнь. У дальней стены блестел длинный лоток для умывания; от него вода через широкий желоб стекала в канаву. Рядом поставили строение над выгребной ямой на несколько мест, чтобы солдаты не теряли время в очередях и не ходили по кустам. Чуть в стороне, ближе к угловой башне, под крытым навесом — вязанки сена и свежая солома: конюшня пуста, но готова принять лошадей со следующим кораблём.

Ардан обошёл всё по кругу: башни — посты на месте, лестницы целы; в казарме — свежесколоченные нары ровные, оружие в стойках; на складе — порох в сухом помещении, бочки со смолой. У кузни — мехи рабочие, у плотницкой — заготовленные лопаты и колышки для забора. Даже бочка для воды, про которую обычно забывали, стояла полная, желоб — чист от листьев. В этом порядке был особый вкус: всё складывалось так, как он любил.

Несколько человек, завидев его, выпрямились, взялись за инструмент крепче — никто не хотел, чтобы он заметил хоть пылинку.

Один из них — плотник Ганс: в столице у него осталась жена, и каждое дерево он рубил, будто строил дом для неё. Другой, стрелок Кребс, улыбался всякий раз, когда видел аккуратный строй досок: он пришёл в экспедицию из долговой ямы и теперь считал каждый ровный ряд способом вернуть себе уважение. Таких историй не было в списках писаря, но они держали людей на ногах не хуже наказаний.

Форт стоял как новенький инструмент — готовый к работе.

За валом, у выкопанной ямы с каменной обкладкой, стоял запах смолы. Внизу жгли костёр, в верхний лоток клали гладкие чурбаки, и с торца стекала чёрная вязкая струя. Запах её въедался в одежду и держался долго. Кувшины подставляли по очереди, горлышки замазывали той же смолой — чтобы не протекало и не портилось. Их складывали в ящики, сверху пакля, верёвка, печать. Смола пойдёт на корабль вместе с деревом — метрополии всегда нужно то, что сохранит корабли от гнили.

В тихой заводи ниже, где течение гасло у берега, на воде лежали первые связки — по шесть-семь стволов, стянутых лыком и скреплённых клиньями. Здесь древесина не трескалась на солнце и ждала погрузки. Плотники сидели прямо на мокрых стволах, проверяли узлы; колени у них были испачканы смолой и зелёными водорослями. Рядом у берега стояли две гребные лодки — ими буксировали брёвна к рейду, когда корабль принимал груз. На берегу писарь вёл счёт, вырезая короткие зарубки на дощечке — каждая связка отмечалась отдельно.

Ардан спустился с вышки и обошёл ворота. В будке дозорный при нём перевернул песочные часы — тонкая струя песка потекла вниз. Молодой солдат держал мушкет слишком высоко; Ардан ладонью опустил ствол, показал солдату, как сместить хват. Тот только кивнул и встал ровнее.

Затем комендант дошёл до шатра Наи. Изнутри тянуло дымом, сушёной зеленью и чем-то кислым, прелым — то ли настоем трав, то ли ягод, вымоченных в воде.

Когда Ная осталась у них, Ардан попросил её рассказать, кто и как живёт вокруг, какие тропы безопасны, какие реки полноводны, где проходят границы родов — и какие между ними старые счёты.

Тогда она усаживалась на шкуру, плела тонкие шнуры — ряды узлов тянулись, как слова её языка. Иногда женщина, словно играя, перетаскивала узел, и в её взгляде мелькала ирония — будто знала что-то недоступное ему, но не собиралась говорить об этом.

Рядом с Наей на земле лежали плоские камни — гладкие, серые, с белыми прожилками; из них она складывала линию берега, а из кусков дерева — холмы. Так она показывала, где какие земли. Карта будто оживала под её руками. Иногда она останавливалась, разглядывая линии, словно соединяла их с памятью. Позже Ардан переносил сведения, полученные от Наи, в свои карты.

Они уже не один раз говорили о реках, тропах и людях, живших вокруг. Она умела объяснять просто — жестами, камнями, узлами на шнурах. Он уже знал ритм её объяснений и понимал их без лишних слов.

Откинув воспоминания, Ардан вошёл в шатёр Наи.

— Сколько племён вокруг наррук? — спросил он, пока она заканчивала очередной узел.

— Четыре, — ответила она. — Два ближе, два — за холмами и большой водой. Одно с наррук торгует, другое держит на них обиду. Между ними бывает бойня, но не ради земли — ради старых счётов. — Она посмотрела прямо. — Если захочешь брать землю, начни там, где они уже грызутся между собой.

— Кто сильнее? — спросил он.

— Те, что живут за рекой, — ответила Ная. — Сами битвы не начинают: ждут, пока другие ослабнут, а потом забирают добычу.

Всё, что говорила Ная, Ардан перекладывал в свою карту. Там были не только расстояния, как у писаря, но и пометки: сколько миль до цели, как их проходят, сколько времени займёт дорога, где обычно делают привал, можно ли достать воду, даже где разводят огонь, чтобы обсушиться и передохнуть в пути.

От ворот форта послышались разговоры — охотничья пара возвращалась из леса. На шесте — туша оленя, за спиной у одного висели связки птиц. После разделки мясо шло на кухню, а остальное — к писарю. Короткие шнуры из сухожилий; мягкие шкуры и кости — всё это могло стать товаром, востребованным в метрополии.

Днём с верховьев реки вернулись две лодки. На носу первой висела связка рыбы — чешуя блестела на солнце, вторая лодка шла налегке, с мокрым якорем в носовой нише. Лодочники говорили мало: на воде звук уходит далеко — чужие уши могут услышать лишнее. Уже на берегу старший, сжимая в ладони мокрую верёвку, доложил:

— Выше по течению, за излучиной, слышен гул — вода бьётся о камни.

— Порог, — сказал Ардан.

— Если гул слышно с берега, значит, мелко, — ответил Марен. — Там дно у лодки разобьёт.

— Ещё выше видели бобровую плотину; перед ней у берега — свежие следы на иле, будто вытаскивали лодку или перетаскивали груз, — продолжил старший.

— В ту сторону на лодках не ходим, — приказал Ардан. — Дальше пойдёт пешая группа, посмотрят, что там. Сохраним лодки, а разведку всё равно проведём.

К вечеру лагерь становился тише, чем днём: стук топоров стихал, только у плаца гудели голоса. От костров тянуло тёплым дымом и запахом жареного мяса. Когда тени от стен вытянулись до рва, а в кузне остыл уголь, Ардан вновь откинул полог шатра Наи.

В шатре горела глиняная лампа; фитиль потрескивал в густом масле. На шкуре перед Наей уже лежала выложенная «карта»: полосы серых камней — «река», гряды тёмной коры — «леса» и пятна светлого мха — открытые места. Ная ждала его, сидя на коленях, и, подняв глаза, произнесла:

— Сейчас скажу всё по именам. Чтобы ты знал, что за чем идёт и кто чем живёт.

На миг её взгляд задержался на камнях. Каждый — кусок памяти: как женщины в их деревне развешивали сети на жердях, как мужчины точили стрелы у костра, как дети бегали по песку, натягивали воображаемую тетиву. Всё это было частью карты не меньше, чем реки и леса.

Она указала на полоску гладких серых камней. Он взял один в ладонь — камень был холодным, чуть влажным:

— Это река. Мы зовём её Силанн. Длинная, как путь за несколько лун. Наррук живут по обоим берегам, — начала рассказывать Ная, толкнув камни ближе к его пальцам. — Дома ставят на столбы. Весной вода поднимается и уносит тех, кто строит низко. Мужчины почти весь день в лодках: ставят сети, бьют копьём рыбу при свете факелов. Иногда меняют улов на соль и меха. Женщины наррук режут и сушат мясо, плетут корзины из лозы, красят ткани корой и травой. Богатство считают кадками соли и рядами шкур. Они привыкли править на реке и встречают чужаков первыми — не из-за дружбы, а чтобы понять, что можно взять.

Она подвинула к «берегам» два камня — метка мест, где наррук собираются.

— На праздники мужчины надевают пояса с костяными подвесами и золотыми вставками, чтобы в пляске все слышали, кто главный на лодке. Мальчишек с детства ставят на нос лодки — учат держаться, когда её трясёт на волне, и смотреть вперёд, не оборачиваясь. Девочек учат считать и хранить запасы соли и шкур. Кто держит воду и еду — тот правит рекой.

Дальше она подвинула несколько камней в полосу мха:

— Здесь кайрук. Мои. Мы держим тропы к морю и охотничьи места. Весной идём к реке за бобром и другими животными, летом — вглубь леса за ягодой и мёдом, зимой — сидим тесно, сушим мясо, чиним луки. Нет больших домов — только шалаши из веток и шкур, которые можно разобрать и унести. Мы знаем каждый брод и каждый камень на тропе. Луки у нас длиннее, чем у наррук, стрелы с пером гуся — мягко ложатся на ветер. Мы ходим осторожно, чтобы след было труднее прочитать, а у костра кладём влажные ветки и кору — дым стелется низко и не виден издалека.

Она подняла глаза и в голосе появилась насмешка:

— Когда ваши огни появились у бухты, наррук пришли к нашим старейшинам. Сказали: «Вы нам враги, но пришлые — чужие для всех. Выйдите к ним первыми, узнайте, как они живут, а потом вместе ударим и заберём их оружие». Они хотели, чтобы мы стали их руками. Мы согласились — не потому, что верим. Мы хотели знать, сколько у вас силы, и когда можно будет ударить первыми уже по ним. Меня выбрали идти к вам, слушать и запоминать. Теперь я говорю это тебе, потому что наррук слишком уверены, что держат всех за горло. Если ты пойдёшь на них первым, мы сможем вырезать их гнёзда, пока они смотрят только на тебя.

Она подвинула три тёмных продолговатых камня чуть дальше на север:

— Мегран. Дома на высоких берегах, обнесены частоколом. Ворота держат закрытыми, часовые вдоль стен и разведчики в лесу. Лук короткий, тугой, стрелы с костяным жалом. Мегран могут сидеть в засаде по несколько дней. Перед боем мажут лицо жиром и углём, чтобы кожа не светилась в сумерках. Мужчины не поют и не говорят в пути — слово в лесу уходит далеко.

Дальше — два чёрных бруска и россыпь плоских камней с белыми прожилками:

— За Чёрными холмами живут олхари. Это земля духов. По границам стоят каменные столбы со знаками, и чужим туда хода нет. В ручьях и на отмелях попадается мягкий жёлтый металл. Мы вплетаем его в ленты и ожерелья, а для вас он становится поводом торговать и проливать кровь. Наррук собирают то, что несёт вода вниз. Олхари носят на лбах кожаные ленты; в их узлы вшиты жёлтые мягкие пластинки, блестящие, как вода на солнце. Кто осмелится войти за столбы без разрешения — того убивают, не разбираясь, кто он.

Ардан наклонился:

— Где именно?

— За излучиной, где Силанн уходит к тёмным скалам.

Ардан понял: запрет охраняет не землю ради предков или духов, а сам металл — источник силы. Для олхари жёлтый блеск — часть обрядов и украшений, но они уже знают: именно он открывает путь к торгу с чужаками. Запрет держит соседей у границы и позволяет олхари решать, когда и с кем торговать.

Последними она положила плоские камни на импровизированную карту:

— Савир. Земледельцы. Деревни в низинах: невысокие дома из глины и дерева, плоские крыши. Поля окружают плетёными заборами. Зерно хранят в глиняных ямах под навесом, чтобы не намокло. При опасности женщины и дети уходят в лес, а мужчины становятся за плетнями с копьями и луками. Охотятся мало, но знают, как сушить мясо и хлеб, чтобы продержаться до весны. С олхари в ссоре, с нами иногда торгуют. Женщины ткут из стебля дикой крапивы: нить получается жёсткая, а ткань — быстро сохнет и не гниёт. Осенью режут траву костяными серпами и сушат на плоских крышах. На торг, кроме прочего, носят мешочки с тёмным порошком — он стягивает рану и подсушивает кожу.

Она замолчала, и в тишине было слышно, как во дворе трещит костёр.

— Ты пришёл за землёй и силой, — сказала она. — Наррук думают, что используют нас, чтобы обмануть тебя. Я думаю, что мы можем использовать тебя, чтобы уничтожить их.

Ардан смотрел на камни, читая их, как чужую запись, и видел дороги, броды и цели. Излучина с жёлтым блеском — ключ. Если успеть добыть образец до ухода корабля, письмо в метрополию уйдёт не пустым, а с доказательством. Золото откроет двери: дадут оружие, мастеров и людей.

Он поднялся.

— Марен, — позвал Ардан, выходя.

— В излучине за Чёрными холмами в воде — золото. Нужно взять образцы и успеть до отхода корабля. Сформируй отряд лучших следопытов. Без доспехов. По левому берегу до большой излучины реки. Пусть возьмут лопаты, ножи, мешки для песка, два глиняных кувшина для сбора образцов. Скалы увидите — дальше не идите. Нужно вернуться к вечеру завтрашнего дня. Всё найденное — к писарю для учёта и отметки на карте.

— Есть, — ответил Марен и ушёл подбирать людей.

Внутри Ардан ощущал не азарт, а сухое удовлетворение: карта обретала новую метку. Каждая такая метка означала власть — и ещё один повод, почему столица должна прислать людей.

Ардан ещё раз обошёл двор. Всё было на месте.

Марен уже выстроил четверых солдат у ворот. Дозорный перевернул песочные часы, вторая башня ответила тихим свистом — так они передавали время смены по периметру.

Разведчики вышли за стену по одному, держась на дистанции. Лагерь вернулся к своему размеренному ритму. Корабли ещё стояли на рейде — значит, они должны успеть подготовить дополнительный аргумент убеждения метрополии в необходимости поддержать эту экспедицию. Этого хватит, чтобы по ту сторону моря поняли: здесь есть за что умирать. И кому.

К вечеру следующего дня разведчики вернулись — тихо и незаметно. Шли измученные: сапоги в грязи по щиколотку, лица обветренные, глаза красные от недосыпа. Один хрипло кашлял — простудился, когда пришлось ночевать в холодной расселине, уходя с берега, чтобы их не заметили. Дорога была тяжелее, чем рассчитывали: то камни осыпались под ногами, то следы на песке, знак, что рядом ходили чужие. Никто не сказал это вслух, но каждый думал: заметь их хоть один воин олхари — домой бы они не вернулись. Солдаты шли молча, каждый шаг рассчитан, и лишь находка в русле реки гнала их вперёд. Мешки с тяжёлой породой они занесли прямо в дом Ардана. За закрытой дверью он высыпал содержимое на стол: под слоем речного песка лежали крупные куски с жёлтыми прожилками. Ардан осмотрел каждый, отобранные сложил в дубовый сундук, запер его и посмотрел на своих людей:

— О том, что видели, — ни слова. Кто заговорит — я узнаю.

Он сам отнёс сундук на уходящий корабль. В лагере об этом не узнал никто.

На третий день к полудню дозорный на вышке заметил парус вдали. Белый, ровный, на прямом курсе мимо бухты. В лагере зашептались, пытаясь разглядеть флаг, но расстояние было слишком велико. Ардан приказал: не подавать сигнала, не кричать, дыма не поднимать. Чужой корабль, идущий мимо, безопаснее, чем тот, что возьмёт курс к берегу. Но чтобы не дать себя застать врасплох, он велел усилить вахты на кораблях и держать оружие под рукой — вдруг корабль лишь делает вид, что уходит.

Четвёртый и пятый дни из семи, отпущенных на подготовку к торгу, прошли без перемен: рубка леса, добыча смолы, охота, разведка территории. Люди таскали на плечах тяжёлые брёвна, чёрные от коры; ремни впивались в кожу, но старшие следили, чтобы никто не бездельничал. Вечером писарь принимал груз: считал кувшины со смолой, связки перьев, проверял, чтобы стеклянные бусы не треснули, а иглы лежали, как было условлено для торга. Мех и ценные шкуры грузили отдельно, в трюм — для отправки в столицу. Погрузка шла быстро, но аккуратно: после торга к грузу добавят то, что наменяют, и сразу отправят судно в столицу — каждый день был на счету. В кузне работа шла без перерыва: к торгу готовили ножи, наконечники стрел, крючья; в мастерских — деревянную посуду, гребни и прочую утварь. У берега начали вбивать первые сваи под пристань, чтобы в дальнейшем высадка и погрузка шли быстрее и безопаснее.

На шестой день при валке ясеня молодой солдат слишком поздно заметил, что дерево пошло не в ту сторону, и не успел отскочить. Ствол сбил его с ног, переломал бёдра и грудь. Парень ещё дышал, но каждый вдох шёл тяжело, с хрипом.

Ардан, выслушав короткий доклад старшего вальщика, подошёл, посмотрел на раненого и произнёс твёрдо, обращаясь к Марену, но так, чтобы слышали все:

— Здесь нет лекарей, нет времени и нет шанса. Он будет мучиться долго. Закончи его страдания.

Ардан задержал взгляд на лицах ближайших людей. Жалости он не чувствовал. Важно было другое: чтобы каждый видел — жизнь здесь обрывается не сама по себе, а по его слову. Этот порядок стоил больше, чем жалость.

Марен присел рядом с парнем, положил ладонь на его лоб, другой рукой достал нож. Всё кончилось мгновенно.

Никто не перекрестился и не отвёл взгляда. Все молчали — не от равнодушия, а потому что так было легче.

Писарь занёс в журнал одну строчку: «Погиб в лесу». Работы никто не остановил.

Остаток шестого дня до торга ушёл на упаковку и проверку груза.

Для метрополии складывали меха — блестящие на складках, ровные и без повреждений, стягивали их в тюки и заворачивали плотной тканью; мешки с перьями аккуратно утрамбовывали и перевязывали; ценные шкуры клеймили знаком форта. Кувшины со смолой выстраивали в один ряд, прокладывая паклей, чтобы не бились. Брус шёл в ровные штабеля, между слоями клали кору — так древесина проветривалась и не впитывала влагу.

Под навесом, на отдельном складе, лежала партия товара для торга. Здесь каждую вещь проверяли особенно внимательно. Ножи укладывали лезвиями в одну сторону и перекладывали полосами сухого холста, чтобы не резали руки. Иглы собирали в пучки, стягивали бечёвкой — так удобнее считать и выдавать. Зеркала в медных рамках убирали по одному в мягкие мешки. В стороне железная и медная утварь поблёскивала в полосах света — миски, кружки, ковши; такие вещи ценились выше дерева, потому что не трескались и не гнили. Деревянной утвари было немного: резные ложки и чаши из морёного дуба — для мелких обменов, когда металл тратить жалко. Всё проверялось писарем: он, держа перо двумя пальцами, вписывал каждую вещь в список, а сваренные ещё до рассвета чернила пахли сажей.

К вечеру в форте уже пошли удвоенные смены охраны. На башнях зажгли фонари в стеклянных колпаках; мушкеты стояли в стойках, фитили смотаны в аккуратные кольца. С вышек время от времени доносились короткие свисты — часовые переговаривались так тихо, что слова тонули в вечернем ветре.

Ардан обошёл двор с очередной контрольной проверкой. На воротах его догнал Марен. Запахнувшись в плащ, он произнёс:

— По спискам всё на месте. Люди ждут распоряжений, как завтра пойдём.

— Будем действовать, как мы с тобой и обсуждали, — ответил Ардан. — До рассвета выходят стрелки в засаду. Пусть держатся в стороне от тропы, но займут позиции с видом на реку и подступы. Связь — только условный свист. Следом — плотники с охраной: выравнивают площадку, ставят столы, готовят торг. По краям — два фальконета, замаскировать под тюки.

— А колонна с товаром?

— Выходим в полдень. Охрана налегке, только оружие. Носильщики в середине строя. С воды — лодки под прикрытием стрелков. Ная идёт с нами.

Марен задумался, помолчал, потом предложил:

— Можно и без торга. Выставить пушку и потребовать всё, что нам нужно. Без долгих разговоров.

У Марена в голосе не было сомнения, только привычка решать быстро и прямо. Он всегда в моменты задумчивости поправлял рукав на левом предплечье — там под тканью тянулся тонкий шрам. Когда он служил не у Ардана, не раз сталь добиралась до его плоти.

Ардан посмотрел на Марена, потом на реку, чёрную в вечернем свете.

— Если ударим сейчас — будем биться с ними, пока не кончатся люди. Торг нам нужен как передышка. Корабль уйдёт с грузом и золотом. Они дадут оружие, мастеров, людей. И тогда будем воевать по-взрослому, а не подстраиваться под местных. Но если завтра хоть один из них дёрнется — ударим первыми. Так, чтобы они больше не смогли подняться.

Марен кивнул — ему было ясно, что это не угроза, а порядок действий.

В форте снова стало спокойно. Писарь поставил последние метки и закрыл книгу. Завтра чернила понадобятся для новых строк.

День торга

Марен вывел первую группу ещё до рассвета.

Восемь стрелков для засады в плащах уходили парами, не переговариваясь. Каждый знал свою дорогу: двое — вдоль камыша, срезая путь к излучине; двое — по сухому гребню, где трава низкая и земля более плотная — следов не останется. Остальные пошли в обход через кустарник, чтобы занять верхние точки на склоне. У каждого — мушкет за спиной, пистоль за поясом, несколько запасных мешочков с порохом. Сигналы — простые, выученные и отработанные. Их вовсе не должны были увидеть — в этом и был смысл.

С наступлением утра открыто вышли плотники с охраной — всего два десятка человек. Солдаты шли плотным каре, вокруг носильщиков. Плотники несли козлы, широкие доски, парусину, лопаты, колья. На месте торга выровняли площадку, начали сколачивать мебель. Столы поставили лицом к тропе — доски на козлах, поверх парусина, закреплённая ремнями. По краям площадки установили фальконеты — стволы под мешковиной, с виду обычные тюки. Орудия были заряжены и готовы к стрельбе. Охрану выставили по периметру, а не у самих «тюков» — так меньше привлекали внимания.

К полудню вышла основная колонна — около восьмидесяти человек. Четыре лодки шли вдоль берега. На плечах у носильщиков — тюки, мешки, ящики, мелкий инструмент. Груз распределили так, чтобы никто не выдохся на полпути. Двадцать человек охраны шли налегке, только с мушкетами и пистолями, держа строй.

Ная присоединилась к отряду у ворот — плащ полностью скрывал её фигуру, косу удерживала костяная шпилька. Её задача — говорить, смотреть и вовремя замечать то, чего другие не увидят.

Излучина встретила их тихим течением. Чуть выше на мели плескалась волна, перекатываясь через камни.

На правой стороне торга легли ножи, соль в бочонках, наконечники для стрел; на левой — пучки игл, зеркала, бусы рядами, медные кружки, оловянные тарелки и другая кухонная утварь. Когда всё было готово, оставалось только ждать прихода торговцев с другой стороны.

Первыми на тропе показались женщины. Они несли корзины, стянутые кожаными ремнями, которые ложились на спины — так груз распределялся на плечи и бёдра.

За женщинами двигались мужчины, по двое-трое в ряд — так они ходили всегда, чтобы при необходимости быстро сомкнуть строй. Одни несли длинные шесты с подвешенными вязанками мехов, другие тянули волокуши — гладкие жерди с перекладинами, на которых лежали связки перьев, тюки шкур и мешки с раковинами. Ремни поклаж тянулись через плечи, впиваясь в кожу, но было легче тащить груз по земле, чем держать на руках.

Ближе к центру строя — под охраной, самые сильные воины несли тяжёлые мешки с золотым песком, прижимая их к спине. Каждый шаг мужчинам давался нелегко, что они намеренно демонстрировали — словно подчеркивали, что их род пришёл на торг с богатством, достойным внимания.

Немного позади шёл шаман племени в накидке из шкур, с лицом, обведённым охрой. В руках он нёс посох с подвешенными перьями; при каждом шаге перья шуршали, словно дождь по листве. Его губы шевелились, но звука не было, будто он говорил не людям, а духам.

Наррук остановились у края поляны. Женщины опустили корзины, мужчины сомкнули ряды, охрана рассредоточилась.

С другой стороны тропы показались кайрук — люди племени Наи. Их было меньше — десятка полтора. И шли они иначе: растянуто, чтобы следы не складывались в одну линию. На плечах — длинные луки, за спинами — колчаны с белыми гусиными перьями. Женщины несли вязанки сушёной рыбы и пучки трав, мужчины — тюки с мехом и несколько длинных копий.

Они остановились чуть в стороне, ближе к кустам — так, чтобы видеть и наррук, и чужаков за столами. В воздухе повисло ожидание: кто первый заговорит — тот покажет, кого считает старшим.

Ная наклонилась ближе к Ардану и едва слышно прошептала:

— Этот, в ожерелье из костей, — Харак. Он ведёт наррук.

Другой, в меховой накидке со шрамом на груди, — Тарук, вождь кайрук.

Ардан шагнул вперёд и кивнул Нае.

— Приветствую вас на нашем первом торге. Правила одни для всех, — сказал Ардан. Ная перевела, он добавил:

— Никто не берёт вещь просто так: за каждую платят, цену назначает писарь Роберт. — Он указал на него. — Первые покупки делает одно племя, потом другое — и так по кругу, чтобы не было споров. Когда старшие возьмут своё, тогда можно будет торговать всем.

Первым шагнул старший из наррук. Он положил на стол связку мехов и ожерелье из раковин. Писарь назначил цену и протянул зеркало. Мехи и ожерелье тут же ушли под навес.

Следом подошёл кайрук — высокий охотник с длинным луком за плечом. Он вынес тюк сушёной рыбы и несколько шкур. Писарь снова озвучил цену, и на стол лёг нож в деревянных ножнах.

Так они менялись по очереди: один предмет — одно племя. Всё шло быстро, без споров: порядок видели все, и никто не мог сказать, что его обошли. Когда старшие закончили, началась очередь простых людей.

Первой подошла женщина из наррук. Она поставила на стол корзину с сушёной рыбой и мешочек жемчуга. Писарь назначил цену и сделал отметку. Ная повторила её слова вслух — так, чтобы слышали все: и у стола, и в стороне.

Ардан поднял зеркальце, повернул так, чтобы блеск лёг на воду, а не в глаза. Женщина взяла зеркало обеими руками, будто проверяя вес, и освободила место у торга.

Следом выступил мужчина. Он выбрал нож, провёл пальцем по кромке — тонкая полоска крови выступила, но ни одна мышца на его лице не дрогнула. Писарь тут же озвучил цену и внёс запись в книгу.

Торг шёл спокойно, люди обменивались вещами, радовались удаче. Но через некоторое время вождь наррук поднял руку, привлекая внимание. Его голос был глухим, слова повторялись отчётливо: «гром», «палка», «земля».

Ная перевела:

— Он хочет громовую палку. Говорит, что за неё отдаст мехов больше, чем стоит весь этот стол.

Ардан не ответил. Он, подозвав солдата, взял у него мушкет. Держа его в руках, он будто взвешивал саму возможность продажи. Потом поднял его, открыто выставив перед собой.

Второй вождь шагнул вперёд, голос у него был резче:

— Три раза больше! Жёлтый песок, меха, раковины!

Наррук и кайрук заговорили разом. Ная торопливо ловила слова:

— Они спорят, кто возьмёт первым.

Вожди перекрикивали друг друга: меха, железо, золотой песок. Вскоре пыл начал угасать.

Пауза затягивалась.

Ардан поднял мушкет, задержал на нём взгляд и только потом произнёс:

— Смотрите. Вот что вы пытаетесь купить. — В его голосе было и предупреждение, и насмешка.

Он подал знак. Солдаты вынесли вперёд широкий деревянный щит и поставили его у края поляны. Ардан вскинул мушкет. Фитиль уже тлел; он опустил его на полку — хлопок, и густой дым полосой окутал людей. Доски вздрогнули, в них возникла рваная дыра. Женщины отшатнулись, мужчины подняли копья — но быстро опустили, глядя на пробоину.

Ропот прошёл по рядам. Вожди снова заговорили, перебивая друг друга. Ная переводила обрывками:

— Больше мехов… мешки жёлтого песка…

Ардан слушал молча, позволяя цене расти. Потом чуть склонил голову, будто соглашаясь с ходом игры.

— Один получит, остальные — останутся ни с чем.

Старший наррук шагнул вперёд и бросил на стол меха, ожерелья и мешки жёлтого песка.

— Всё это, — перевела Ная. — Он готов отдать за громовую палку.

Кайрук загудели, но не смогли перебить ставку. Их вождь что-то произнёс — в голосе звучало сожаление.

Ная перевела для всех:

— Жаль, что сила досталась не его людям.

А потом наклонилась к Ардану и тише добавила:

— Они обратят оружие против тебя. Наррук — жадные.

Ардан посмотрел на неё спокойно, почти без улыбки:

— Пусть думают, что победили. Мушкет стреляет только в руках того, кто умеет это делать.

Он протянул оружие старшему из наррук. Порох и пули не дал. Пусть смотрят; для них это железо всё равно бесполезно. Тот взял оружие обеими руками, осторожно, как редкое сокровище. Воины вокруг загудели — спорили, кому смотреть, кому коснуться.

Торг продолжился. И тут писарь увидел: у края стола пропал нож. Посмотрев вокруг, он заметил подростка из наррук с пустой корзиной, уводящего глаза в сторону. Он взглядом показал Марену на него. Недолго думая, Марен шагнул, схватил подростка за запястье — пальцы мальчишки дрогнули, нож упал на землю.

Ардан посмотрел на старшего племени.

— У нас не воруют, — сказал он. — Если хочешь мира — накажи вора.

Вождь шагнул ближе и произнёс:

— Моих людей буду судить сам.

Он даже не посмотрел на Ардана — словно отстраняя его от решения. Отдав команду своим людям, вождь спокойно продолжил осматривать мушкет. Двое воинов подтолкнули юнца к ближайшему дереву, сорвали с него короткую накидку и прижали лицом к стволу. Третий протянул свежесрезанную хворостину. Первый удар прошёл сухо, как выстрел — крик прозвучал в воздухе и умчался куда-то в сторону леса. После пятого раза парень только дёргался под ударами.

Когда его отпустили, он поднял нож и положил обратно на стол, не поднимая глаз. Старший не взглянул даже в его сторону.

Ардан едва кивнул:

— Теперь всё по-честному. Торгуем дальше.

И никто не возразил.

Торг шёл своим чередом, пока из-за спин кайрук не вышел их шаман. На запястьях поблёскивали браслеты; при каждом движении они отзывались глухим звоном, словно эхо изнутри каменных гор.

Он не смотрел на людей — лишь поднял лицо вверх, прикрыв глаза. Когда он заговорил, голос тянулся мягко: слова звучали не громко, будто растворялись в воздухе.

Ная переводила осторожно, подбирая слова:

— Он говорит: дорога хранит одни и те же шаги, даже если по ней идут другие люди. Лица меняются, но путь остаётся — и ветер узнаёт их, как тени, что приходят снова.

Она помолчала и добавила тише:

— Когда путь повторяется, тени ложатся так же, как прежде.

Среди наррук раздался смешок — один из молодых воинов бросил через плечо:

— Пусть старик бормочет.

Несколько других поддержали шутника лёгкими усмешками. Их старший так и не взглянул на шамана — сидел с каменным лицом, будто те слова не имели для него значения.

Кайрук повели себя иначе. Никто не усмехнулся, не поднял головы. Они стояли и слушали, опустив глаза. Казалось, каждый из них ловит для себя обрывки смысла, будто слова обращены лично к нему.

Ардан не двинулся. Он видел в этом сообщении больше, чем все остальные. Сказанное совпадало с его знанием — и это нельзя было объяснить никому.

— Скажи, что я услышал, — бросил он.

Ная перевела, её голос прозвучал ровно, словно и она чувствовала в этих словах что-то важное.

Шаман качнул головой — не в знак покорности, а будто подтверждая, что чужак понял. Он опустил руки, и тонкие нити браслетов соскользнули с них и упали на землю. Говорящий с духами племени кайрук сделал шаг назад, и его люди расступились, пропуская загадочного мужчину в тень.

Торг зашумел вновь: слышались голоса, скрип ножен, перестук деревянных чаш. Но над всем этим держалась натянутая атмосфера, словно воздух ещё хранил след шаманских слов. Он остался с ними надолго, как дым костра, что впитывается в одежду и не исчезает даже после долгой стирки.

Всего через час торга уже заканчивались товары для обмена: первыми ушли зеркала, иглы — следом; ножи брали медленно, но держали в руках долго, присматриваясь к ним. Писарь не торопил, давал людям осознать ценность товара — так, чтобы никто не решил, будто его обманули. По разрешению Ардана несколько его людей обменяли часть своих личных запасов на местные вещи — связки сушёной рыбы, кувшин кислого напитка, несколько кусков резной кости. Этот небольшой отдых был разрешён, но охрана не расслаблялась.

Старший наррук подошёл ближе к Ардану и заговорил:

— Через семь дней, — перевела Ная, — он придёт снова. Его люди принесут много жёлтого песка. Хотят видеть сталь и громовые палки. Торг — у вашего форта.

— Увидят, — подтвердил Ардан.

Сворачивали товары без суеты. Столы разобрали и унесли к берегу; фальконеты сняли с позиций, укрыли мешковиной и перенесли к лодкам. Стрелки и охрана контролировали округу до последнего. Уходили колонной — открыто, как уходят хозяева.

Наррук отходили громко. Новые ножи блестели у них на ремнях, молодые спорили, у кого лучше, смеялись так, чтобы слышали соседи. Вождь, проходя мимо костра, тронул ладонью нож и произнёс достаточно громко:

— Теперь все на реке слушают нас. У кого железо — у того и слово.

Вождь кайрук остановился и ответил без повышения голоса:

— У кого дорога к морю — у того и власть. Сталь не плывёт сама.

Больше слов не понадобилось. Они разошлись, и тяжесть осталась в головах — союз держался не на дружбе, а на страхе перед чужаками.

Кайрук отходили тише. Их старшие говорили между собой о другом — о новых товарах, о возможности торговли, о силе, что показали иноземцы. Ещё обсуждали, как сохранить равновесие.

Перед уходом к Нае подошли люди её племени:

— Идёшь с нами?

— Нет, — ответила она. — Через семь дней торг у форта. Таково слово наррук. Я останусь с Арданом и помогу там.

На их лицах появилось разочарование, но спорить не стали.

Когда лес сомкнулся за племенами, люди Ардана двинулись к форту, кто пешком, кто на лодках. Колонна шла тяжело: впереди охрана, дальше носильщики, замыкали строй плотники. Лодки тянулись вдоль берега под присмотром стрелков.

В лагере всё разместили по местам. Писарь принял весь товар: меха, жемчуг, перья связали в тюки и всё это закрыли под замок. Золото — мешочки с песком и несколько крупных камней — Ардан лично проверил и велел занести в отдельный склад, ближе к грузу, что пойдёт на корабль. Никто в лагере не знал, что часть жёлтого металла уже давно спрятана в его сундуке — эта новая партия должна была лишь подтвердить для столицы: здесь золото не случайная находка, а товар, который добывают сами племена и готовы отдавать за сталь. К вечеру на складе стояли ряды готовых к отправке товаров, на каждой связке была метка, сделанная рукой писаря.

— Всё, что пришло сегодня — в книгу, — приказал Ардан Марену. — Даже личный обмен. Ни одной сделки мимо учёта.

— Понял, — сказал Марен.

Вечер продолжался спокойно. На вышках прозвучал свист — сменили часовых. Под навесами глухо переговаривались, костры потрескивали, пахло дымом и мокрой корой. На кораблях завершались последние приготовления к отправке. Утром догрузят товары с торга, и корабль сразу отплывёт в метрополию.

К этому часу в книге учёта уже стояли все пометки: что дали — записано, что взяли — отмечено, что пообещали — вынесено на отдельную страницу.

Ночь прошла быстро, словно её не было. С первыми серыми отсветами у берега, на настиле из брёвен, выстроились носильщики — ждали, когда лодки ткнутся в песок, чтобы забрать груз. Под навесом писарь разложил дощечки с пометками. Он всегда работал дотошно, писал, вытирая перо о край рукава, и бормотал под нос цифры, как слова молитвы.

На воде расходился глухой скрип блоков, эхом уходящий вдоль берега. Боцман сипло надрывался, снова и снова выкрикивая короткое слово, понятное каждому: «Поживее!». Матросы тянули снасти, перекладывали балласт, ровняли груз в трюме. Один, совсем молодой, то и дело косился на судно — будто и вправду верил, что его забудут и оставят здесь.

Марен стоял у трапа, следил, чтобы носильщики не толкались и не суетились. Ная держалась возле воды. Плащ на её плечах блестел от осевших на него капелек тумана, волосы были стянуты костяной шпилькой. Она смотрела на корабль так, как смотрят на зверя, которого не приручишь. Когда Ардан вышел на берег, проверяя, как идёт погрузка, она повернулась к нему:

— Зачем отдавать всё сразу? — спросила она негромко, смотря вперёд.

Ардан посмотрел на ряды грузчиков, на писаря, который вырезал зарубки на дощечке, и только потом ответил:

— Потому что мы — горстка людей, — сказал он спокойно. — Всё, что уходит на корабль, должно доказать в столице, что этот берег стоит держать. Нашей силы здесь для этого недостаточно. Они должны прислать помощь.

Ная помолчала. Лишь чуть сильнее натянула плащ, словно от холода, хотя утро было тёплым.

Ардан подозвал Марена, когда писарь закончил с описью.

— Первое письмо я адресую ко двору. Там должны знать, что этот берег можно удержать. Второе — в купеческую палату. Пусть золото сделает своё дело: они всегда чувствуют, где прибыль. Но третье… здесь я сомневаюсь. Кому писать?

Марен ответил без паузы:

— Напиши Грейву. У него под рукой сотни наёмников. За долю в добыче он приведёт не тридцать человек, а триста — и сделает это очень быстро.

Ардан нахмурился:

— Он пойдёт только, если поверит, что риск оправдан.

— Потому письмо и должно быть от тебя, — предложил Марен. — Напиши, что здесь не просто новые земли. Что мы нашли золотую жилу. И что золота хватит на всех. Тогда он придёт. И корабль найдёт, чтобы привезти своих людей.

Ардан помолчал, глядя на бухту, где в утреннем свете покачивались снасти. Потом, подумав, сказал:

— Хорошо. Тогда Грейв.

Перед самым отходом корабля в метрополию Ардан поднялся на палубу. В каюте капитана он передал письма, списки и короткие указания. Разговаривали без учтивостей — времени на них не было.

У дверей каюты капитан сжал в ладонях свёрнутые пакеты и сказал:

— Дойду, передам лично, господин Вэрих. Надеюсь, ветер не ослабнет. Если всё будет по плану, то через три недели будем при дворе.

Ардан ответил:

— Мы ждём вас обратно с оружием и людьми. Время у нас не бесконечно. Сделайте всё, чтобы вернуться как можно скорее.

Капитан кивнул и начал отдавать распоряжения матросам.

Ардан сошёл на берег вместе с последней партией носильщиков. В это время на палубе уже гремели команды, матросы подтягивали снасти, выправляли парус.

На берегу люди замерли, провожая глазами корабль. Молодой солдат у караульной будки снял шапку и неловко прижал её к груди, потом поспешно надел обратно — будто ему стало неловко от собственного жеста.

Парус расправился и натянулся под напором ветра, уводя судно в море. Корабль всё больше набирал ход и вскоре превратился в маленькую точку на горизонте.

Марен прошептал:

— Теперь мы одни.

Ардан ответил:

— Будем действовать с умом и осторожнее. С оставшихся кораблей снять пушки и поставить на стены форта. Пусть готовят картечь — против толпы самое надёжное. У нас есть неделя до торга. Наррук наверняка попробуют сунуться — значит, встретят стену огня.

Он задержал взгляд на горизонте:

— Хорошо бы, чтобы письма дошли быстро. Подкрепление нам не повредит. Но и без него хватит сил удержать берег.

Ная сказала неторопливо, будто взвешивая слова:

— Скоро у ваших ворот будет людно. Наррук любят приходить толпой, особенно когда речь об оружии.

Ардан усмехнулся, глядя на ворота:

— Они могут просить. Но получить — совсем другое.

В лагере под навесами перекладывали тюки, у кузни стучал молот, на стенах менялись дозорные. В воздухе висело ожидание, а над рекой тянулся ровный дым.

К вечеру писарь закрыл книгу. На последней странице стояла короткая запись: «Корабль ушёл». Ниже пустое место, белая строка ожидания. Ардан смотрел на неё и понимал: счёт открыт на другой стороне моря. Но первым платить придётся ему — здесь, через неделю, когда племена подойдут к воротам.

Ная смотрела на лес за рекой. Она знала: наррук говорят о торге, но думают о силе. И неделя — слишком долгий срок, чтобы эта мысль не стала делом.

Утром лагерь держался привычно размеренно. За валом плотники вбивали колья, размечая линии выстрела к реке и в сторону леса. Пушкари дали несколько пробных залпов облегчёнными ядрами: дым лёг низко, откат был мягкий, но в глине остались чёткие воронки. Писарь заносил в дощечку угол наведения, заряд и дистанцию.

После нескольких выстрелов настройка была окончена.

Ардан обошёл позиции: караульные на местах, фитили смотаны, зарядные мешки сухие, бочки с порохом под навесом. Фальконеты проверены, картечь отмерена и уложена в сухих ящиках. Всё было готово, без суеты — как и должно.

Он задержался у ворот, глядя на реку. Берега очищены от растительности и открыты, будто ждали прихода гостей. Неделя до торга только начиналась, и молчание реки казалось частью этого ожидания.

Глава 3. Цена ошибки

Утро выдалось ясным и сухим. Бухта была спокойной: лёгкая рябь на воде только подчёркивала неподвижность кораблей на рейде. Такелаж звенел негромко; этот звон напоминал о море даже здесь, за валом. В лагере не было лишних разговоров, все заняты делом.

Снаружи, за стеной форта, шумел лес.

Люди работали, стирая ладони до крови. У одного кожа на пальцах треснула; он обмотал руку тряпкой и не прекращал валить дерево. Другой, обливаясь потом, шутил сипло:

— С деревом полегче: грохнется и лежит. А человек всё дёргается.

Смеха не последовало — лишь усталое покашливание. Щепа липла к щекам, залезала в рот; её выплёвывали вместе со слюной. Ардан шёл мимо и видел в этом не муку, а порядок: из хаоса леса рождалась дорога.

Чуть поодаль гудела лесопилка. Двое работали длинной пилой. Опилки сыпались в яму, воздух стоял тяжёлый от стружки сырого дерева. Первая доска сползла с бревна — влажная, с полосами свежих волокон. Плотники подхватили её и положили на козлы, чтобы подровнять и потом сложить в штабель.

— Не гони, — сказал старший. — Досок понадобится много, каждая должна быть прямой.

Пила зазвучала мягче, ровнее.

У воды строили причал. Люди по колено стояли в воде, подхватывали брёвна, подталкивая их плечами. Каждое движение было тяжёлым, но упорным. Сваи, уже вбитые в грунт, торчали рядами, и на них легли первые продольные балки. К концу недели каркас обещал превратиться в настил, на который можно будет вывести телегу. Сегодня на будущем причале всё блестело на солнце: мокрые доски, железные скобы, капли воды и пота на коже.

Ардан смотрел на то, что росло на его глазах: вал, лесопилка, причал, штабеля, расчистка территории. Это было не просто строительство — это был порядок, который укреплял власть.

Он остановился и спросил Марена, следовавшего за ним:

— Как у нас с размещением?

— Казармы достроили, люди обживаются, мест хватает, — ответил Марен. — Жалоб нет.

Ардан посмотрел на него:

— Всё равно ставим ещё два дома. Один ближе к валу, второй — за складом.

Марен помолчал, потом всё-таки спросил:

— Я понял, но позвольте вопрос. Зачем?

— Скоро прибудет пополнение из метрополии, — сказал Ардан. — Их тоже нужно будет расселить. Да и лишний дом никогда не помешает.

Марен кивнул, давая понять, что понял приказ, и произнёс:

— К концу недели поднимем каркас.

Чуть поодаль два бригадира переглянулись. Один буркнул:

— Опять работы прибавится… руки уже гудят.

— И хорошо, — ответил второй. — Господин Вэрих знает, что и как нужно. Если велит строить — значит, оно нам пригодится.

Ардан заметил этот разговор, но виду не подал. Так и должно быть: никто не спорит вслух, никто не сидит без дела. Человек, занятый работой, не ищет, чем занять голову и руки. А значит, не задаёт лишних вопросов.

К полудню лес за валом поредел, солнце словно подсвечивало очищенную полосу. На бруствере дозорный поднял ладонь к глазам, глянул на воду, на тёмную линию леса, напротив. Внутри лагеря Ардану слышался только ритм труда — и этот ритм был для него весомее любых речей.

Вечером лагерь пах не только дымом, но и свежей древесиной: лесопилка не замолкала до темноты. Внутри вала костры тлели ровными пятнами, люди сидели группами — ели спешно, только ложки звякали о котлы.

Ная пришла к Ардану без приглашения. На плечах у неё висела выцветшая накидка, лицо было спокойным, взгляд уверенным, как у человека, который уже всё решил.

— Мне нужно уйти, — сказала она. Голос ровный: в нём не чувствовалось просьбы или вызова.

— Зачем?

— Я знаю наррук. Они не станут мирными торговцами. Мне нужно вернуться к своим, поговорить со старейшинами и понять, что решат наши. Тогда вы будете готовы к любому исходу.

Она говорила чётко и без спешки. Ардан смотрел не на её лицо, а на руки — крепкие, уверенные, без лишнего движения.

— Я не пойму, кто ты мне, — сказал Ардан. — Ни друг, ни враг.

Ная слегка склонила голову — будто приняла это как факт.

— Покажет время. Я вернусь с вестью, и вы сами увидите, чего я стою.

Он смотрел на неё молча. Слишком многие улыбаются, прежде чем нанести удар в спину. Ная тоже могла. Но её следующий шаг покажет, где она стоит — рядом или напротив.

— Сколько времени тебе нужно? — спросил он.

— Три дня. На четвёртый вернусь. До торга успею.

Ардан кивнул, позволяя ей уйти — не потому что верил, а потому что всё решит её выбор.

Он помолчал, потом добавил:

— Иди. Но помни: если обманешь — дороги назад не будет.

Ная едва заметно улыбнулась, будто ожидала именно этих слов.

— Я вернусь.

Она развернулась и ушла, даже не попрощавшись. Это было правильно: прощание в таких делах всегда звучит как слабость.

Ардан смотрел ей вслед. Если Ная вернётся — станет ещё одним звеном в цепи. Если нет — её имя останется лишь в памяти тех, от кого она уходила.

За валом всё ещё слышался скрип пил и удары топора — лагерь жил как обычно, будто уход Наи ничего не значил. На самом деле от этого зависели их жизни.

Дни тянулись одинаково, но каждый вечер в лагере висела напряжённая тишина — та, в которой люди косились на лес и ждали, что произойдёт.

Три дня лагерь жил ритмом работы и военных учений. Люди тянули брёвна к валу, чинили настилы и таскали камни к брустверу. На плацу отрабатывали строй: шаг, замах, перезарядка. На рейде покачивались корабли, паруса спущены, мачты стояли, как голые столбы. Ардан держал всё под контролем — проверял караулы, наблюдал, как Марен на плацу заставляет людей повторять одно и то же движение. Ардан ждал, как хищник перед прыжком.

Ная вернулась на закате четвёртого дня. Сначала дозорные заметили в лесу движение, потом на открытой полосе появилась её фигура — одна, без провожатых. Она шла ровно, не ускоряя шаг, будто этот лагерь обязан принять её в любое время.

У ворот Наю встретили молча. Дежурные сдвинули засов, и она вошла. Со стороны могло показаться, что ворота открылись по её воле. Лицо у неё было усталое, но спокойное. В глазах — твёрдость и знание.

Ардан ждал Наю у костра. Она присела рядом, вытянула руки к огню, и только потом заговорила. Пальцы её дрожали — не от страха, от усталости и того, что говорить правду страшнее, чем молчать.

— Наррук готовят удар, — произнесла она, и слова легли между ними тяжёлыми камнями. — На торг они придут не с дарами. Первые носильщики захватят ворота, откроют их для остальных. Тех, кто ударит из леса. Кайрук встанут сбоку, прикроют путь, потом войдут следом. Так думают наши враги — наррук.

— Думают? — спросил Ардан. — А что будет?

Ная подняла глаза.

— Я сказала своему вождю: лучше принять вашу сторону и заманить наррук в ловушку. Мы слишком долго терпели их власть и пренебрежение. Они называют себя хозяевами реки, и всякий раз, когда наши охотники выходили к воде, кто-то из них не возвращался. Сначала это были случайные встречи, потом — засады. Наррук привыкли брать себе всё, что захотят, будто так и должно быть.

Она помедлила.

— Несколько лет назад наши дети купались у берега. Наррук подошли на лодках — будто просто плыли мимо. Потом лодки ушли, а дети не вернулись в деревню. Среди них был мой брат. Мы нашли их тела через несколько дней. С тех пор наррук для нас — враги, хоть войну никто не объявлял.

Ардан слушал голос Наи. Не только слова — тон, расставленные паузы, дыхание между фразами.

Она продолжила:

— Сейчас наррук думают, что могут взять ваши громовые палки. Они уверены, что сильнее всех: у них лодки, соль, сотни воинов. Они верят, что победят вас легко. Но мой вождь сказал: пусть обломают зубы о вашу сталь. Мы выйдем вместе с наррук, но, когда они бросятся к воротам, кайрук уйдут в лес. Мы перекроем тропы, чтобы никто из наррук не ушёл.

Ардан повернулся к Нае:

— На сегодня хватит. Отдохни. Время покажет, насколько твои слова правдивы. Потом решу, стоит ли тебе доверять.

Он заметил недалеко силуэт Марена и подозвал его.

— Она говорит: наррук готовят нападение под видом торга. Первые должны захватить ворота, за этим последует удар из леса. Подумай над обороной.

Марен задумчиво кивнул, шагнул ближе к огню, словно намереваясь что-то сказать, но не произнёс ни слова. Ардан видел — его заместитель уже раскладывает в уме, куда поставить людей, резервы.

— Пошли обсудим, — сказал Ардан. — Там решим, как встретить гостей.

Они двинулись к дому, не торопясь. Внутри пахло свежим деревом, на столе уже лежала карта бухты и окрестных троп. Марен быстро изложил свои мысли о защите форта: кто встанет у ворот, сколько стволов держать в резерве, где лучше поставить фальконеты, как выставить дозоры. Ардан слушал, поправлял детали, и каждое слово рождало не спор, а план обороны.

В конце он подвёл итог:

— Всё это проверим в ближайшие дни. К торгу должны быть готовы.

Марен согласился. На том и порешили.

Они вышли во двор, где огонь костров догорал. Люди уже улеглись, оружие стояло в стойках, дозорные сменялись по времени. Лагерь успокаивался, забывая суету светлого дня.

— Отдыхать, — сказал Ардан. — Завтра проверим план в действии.

Марен молча двинулся к казарме, а Ардан задержался у двери своего дома. Он ещё раз оглядел стены, башни и тёмный лес за валом. До торга оставались считанные дни, и он собирался использовать с пользой каждый.

На седьмой день утро наступало неторопливо — с лёгкой ленцой и теплом. Лагерь, как обычно, просыпался ещё до криков подъёма и начинал глухо шуметь: слышались короткие команды и тихие разговоры.

Ардан уже был на ногах. Он направился в шатёр Наи — вошёл без приглашения. Внутри — циновка, сложенный плащ, мешочек с костяными бусами. Ная, как всегда, сидела прямо, волосы стянуты в косу.

— Я размышлял над твоими словами. Согласен на временный союз с вашим племенем. Мы берём на себя основной удар, вы зачищаете хвосты — закрываете тропы и перехватываете бегущих. Об этом не нужно знать всем — только старшим. Выгода будет для обеих сторон.

Ная подняла глаза и кивнула.

— Так и будет, — сказала она. — Какой срок договора?

— Пока идёт война с наррук, дальше — новые договоренности, — ответил он и вышел.

У вала Ардан сказал Марену, чтобы слышал только он:

— Следи за ней. Наблюдение должно быть постоянным. Доклад — через тебя.

Ардан обошёл вал и остановился у ворот. Здесь стена была толще, чем в других местах: бревна уложены в два ряда. Сверху шёл настил, по которому плечом к плечу могли пройти двое. На угловых башнях уже стояло по пушке, стволы их повернуты к просеке. Ещё два орудия поставили на деревянные помосты поверх вала — так, чтобы держать под прицелом поле перед створом.

У самых ворот, внутри периметра, скрывались два фальконета, наведённых прямо на ворота. Снаружи они выглядели, как груды бочек и досок. Эти орудия должны были стать последним ударом — если мушкетёры дрогнут, фальконеты ударят картечью в упор и очистят створ от тех, кто прорвётся.

Над пушками возился главный канонир — Бриггс. Сутулый, с резким голосом и перебитой рукой, которой он всё же работал лучше, чем молодые — двумя руками. Его все знали в отряде: служил на кораблях с тех пор, как научился держать фитиль. Прошёл штормы, болезни и драки на палубах. Когда-то он отбивался от пиратов в тесных проливах и говорил, что тогда понял простую вещь — орудие выигрывает бой только если стреляет в нужный момент, а не «как получится».

Не раздумывая Бриггс согласился идти с Арданом на новый берег. Дома его никто не ждал: ни семьи, ни угла, куда хотелось бы вернуться. Здесь же, в экспедиции, у него была наука, которой он мог делиться, и молодые, которым эта наука могла сохранить жизнь. Бриггс видел, что они ведут себя так, будто бессмертны, и гонял их до седьмого пота — потому что каждая ошибка стоила бы не только их жизни, но жизни всего форта.

— Шомпол в ствол — забивай! До упора! — орал Бриггс, пока парни отрабатывали движения на пустых стволах. — Пыж плотнее, не мни его в руках. Если в бою ошибёшься — не ствол загубишь, а людей.

Молодые путались: роняли мешочки, цеплялись ремнями за шомпол и выступающие части пушки. Бриггс бил сапогом по настилу рядом — чтобы солдаты не пугались резких звуков и их пальцы перестали дрожать. Он сам брал шомпол, показывал, как вогнать пыж до упора, как держать фитиль, который пока был затушен — просто чёрный кончик угля, вес которого рука должна запомнить. Всё делалось всерьёз, хотя порох не тратили: в бою движения должны быть механическими, без лишних раздумий.

У ворот Марен гонял мушкетёров. Три шеренги солдат стояли плотно, плечом к плечу.

— Первый ряд — на колено, второй — поверх голов, третий — прикрывает! — рявкал он.

В первом ряду стоял Мартин — хмурый ветеран, с парой старых шрамов, и рядом с ним Кребс, новобранец шестнадцати лет. У одного плечи были широкие, у другого — слишком узкие, чтобы держать мушкет. Они стояли рядом, и каждый знал: выстоят или падут вместе.

В третьем ряду стоял Томас — крепкий, лет тридцати, но без боевого опыта. Работал старательно, хоть и медленно, и Марен иногда подгонял его, чтобы тот не путал шаг. В конце учений командир отправил Томаса на стену — помогать пушкарям таскать ядра и воду.

Фитили тлели, от них шёл горький дымок. Казалось, мелочь, но, если целый день дышать этим, глаза начинали слезиться, а горло саднить. Люди сжимали мерки с порохом, заряжали мушкеты, дышали едким воздухом и снова поднимали стволы. Каждый шаг, каждое движение — на счёт.

— Не копайся! — Марен дёрнул за ремень молодого, что запутался с фитилём. — Ты не себя подводишь, ты весь строй под удар подставляешь.

У склада сидел писарь. В руках у него — книга, на коленях доска вместо стола. Он выводил короткие строки: сколько мешочков с порохом выдано, сколько фитилей подготовлено, сколько пыжей осталось. На пальцах писаря засохли чернила, глаза покраснели от дыма и недосыпа, но рука двигалась ровно, без остановки.

Для него весь лагерь был в числах, и в этих числах не оставалось места страху. Ардан смотрел на это внимательно, но не вмешивался.

Солдаты заняли свои позиции. Суеты не было, но в каждом движении чувствовалась натянутость.

Люди стояли, глядя в лес. Одни теребили крестик на шее, другие нервно проверяли мерки с порохом, хотя всё было сто раз проверено. Молодой солдат шевелил губами без звука — то ли молитву, то ли счёт, чтобы не дрожали пальцы. С каждой минутой тишина звенела сильнее — страх связывал людей крепче любого ремня.

Канониры наверху, мушкетёры у ворот, фальконеты внизу, скрытые за бочками. Все были при деле. Ошибка одного могла стоить форта и их жизней, но если все выдержат — просека станет могилой для тех, кто решил войти к ним без приглашения. Это и была сила строя — то, что могло остановить напор в сотни тел.

Утро тянулось, как тетива перед выстрелом. Каждый в лагере знал: сегодня прольётся кровь, только не ясно — чья. Люди стояли по местам. Никто не говорил вслух, все ждали.

Из леса вышли первые фигуры. Несколько десятков наррук несли на плечах тюки, в руках корзины. Но вместе с этим виднелись копья и луки, прикрытые мехами. Шли неторопливо, уверенные, что их ждут.

На стене отряд наррук встретила Ная. Она подняла руку, остановив движение их строя, и сказала на родном для них языке несколько слов. Мужчины переглянулись, потом шагнули ближе. Один из них выкрикнул:

— Откройте! Мы принесли товар!

Ная ответила так же громко, чтобы слышали и в форте, и перед стеной:

— Ворота будут открыты. Заходите. Здесь вы получите всё, что ищете.

Она стояла спокойно, но руки её сжались в кулак, и Ардан отметил это движение — без эмоций, как ещё одну деталь в ряду наблюдений.

Засов скрипнул, створка начала отходить в сторону. На миг всё замерло — тишина растянулась, и в эту секунду перед мысленным взором каждого солдата форта пронеслась вся его жизнь.

Потом «торговцы» разом бросили корзины и тюки на землю — и кинулись вперёд. Товар рассыпался: рыба, меха, золото — всё падало в дорожную пыль. Торг оборвался, не начавшись. Из леса донёсся резкий крик, и на просеку хлынула основная масса воинов.

Ворота не успели распахнуться до конца, как Марен резко сказал:

— Раз.

Первый ряд мушкетёров, стоящих на колене у ворот, дал залп в упор. Стреляли прямо в лица тех, кто рвался внутрь. Тела навалились друг на друга, кровь смешалась с пылью, дым закрыл обзор густым облаком.

Ардан ощутил, как залп радует его слух: это была музыка боя.

Сквозь дым ещё угадывались лица наррук: чёрные полосы на скулах, амулеты из костей, жир, блестящий на волосах. Они выкрикивали слова, больше похожие на вой зверя, и когда из леса пошла вся толпа сразу, земля под стенами дрогнула от их топота. Издалека это было похоже не на строй воинов, а на лавину, катящуюся вперёд. Но эта лавина разбивалась о пули и картечь — каждый новый ряд нападавших падал поверх мёртвых.

— Два! — бросил Марен.

Второй ряд мушкетёров ударил над головами первого. Пули рвали следующих воинов. Дым снова качнулся, серым слоем лёг к створу. Пули попадали в тела, бусы и меха разлетались по земле.

Из леса уже выскакивали новые фигуры — десятки воинов, с криком, копьями и луками в руках. Они бежали по просеке, видя перед собой почти открытые ворота.

Копьё ударило в живот солдату из первой шеренги. Он согнулся и выронил мушкет.

Рядом солдат вскинул приклад и ударил врага в лицо. В ту же секунду стрела вонзилась ему в шею. Он захрипел и рухнул на спину.

Мартин заорал: стрела раздробила ему плечо, кровь тёмной струёй побежала по рукаву. Он пытался удержать мушкет, но пальцы уже не слушались.

Кребс, совсем мальчишка, споткнулся о чьё-то тело, упал, но успел подняться и со всей силы ударил стволом в воина, что прыгал на него сверху. Металл раскрошил врагу зубы, порвал щеку и воинственный клич перешёл в крик боли, а затем и вовсе оборвался.

— Три! — рявкнул Марен.

Третья шеренга шагнула вперёд и дала залп по тем, кто уже почти прорвался через щель ворот. Выстрелы били сухо, но громко, лица солдат на миг озарялись вспышками. Воздух стал густым от дыма; во рту стоял вкус железа и серы, из глаз текли слёзы.

На миг дым развеялся, и стало видно: у ворот валялись тела, перемешанные с товаром. На земле розовыми пятнами блестел жемчуг; вещи утонули в алой жиже, золото втоптано в грязь.

Сверху всё поле боя выглядело как разорванный ковёр: серый дым, пятна крови, грязнобелые обрывки ткани.

Возня у ворот стихала. Тела лежали слоями, кровь текла широкими ручьями. Створки были приоткрыты, будто звали врагов пройти дальше.

Почти сразу за наррук, по правому краю просеки, показались кайрук — не меньше двух сотен человек. Казалось, что они ударят вместе.

Теперь земля дрожала по-настоящему, и эта дрожь передавалась людям на стенах.

— Створ держать! — крикнул Марен. Ряды сомкнулись плотнее.

Закрыть ворота было бы проще. Но тогда враг остановится у леса. Ардан хотел, чтобы они вошли — глубже, ближе, туда, где их встретит огонь и сталь.

Тяжёлые пушки уже стояли наведёнными на просеку; перекинуть их на новую цель солдаты не могли. Только два фальконета у створов сработают быстро, перекрывая вход, но надолго их не хватит, если враг ворвётся внутрь.

Бриггс уже стоял у лафета, ладонью мерил угол.

— На пять дюймов вниз от первой вешки. Не сбей угол, — бросил он своему помощнику. Тот подал мокрый тяжёлый пыж; фитиль тлел ровно.

Толпа наррук расправляла плечи для рывка. В гуще выделялся высокий воин с дубиной и костяным навершием — вождь. На лице — чёрные полосы, глаза горят. Он махнул рукой:

— Вперёд! Сегодня мы возьмём своё!

Но вдруг строй кайрук распался. Одни притормозили, другие свернули в стороны, задние нырнули в лес. Ещё миг — и их не осталось. Только наррук ломились вперёд, а кайрук уже занимали тропы и лес позади.

Вождь наррук увидел это. Лицо исказило злостью. Он сразу всё понял — ловушка.

— Вперёд! — заорал он громче. — Сегодня мы покажем нашу силу!

Толпа рванула ещё быстрее. Она толкала сама себя.

— Огонь, — сказал Ардан.

Первая пушка выбросила смертоносный заряд. Картечь срезала ноги бегущим, передний ряд просто сложился, тела упали друг на друга. Люди спотыкались, валились в кучу, разрывали криками воздух. Второе орудие ударило выше. Некоторые наррук подняли щиты, но картечь прошила дерево и тела насквозь, роняя тех, кто шёл позади.

Напор не остановился. Несколько десятков воинов прорвались ко рву и дальше, к стене. Их стрелы полетели через вал.

Одна пробила горло часовому — он рухнул назад, жадно хватая воздух. Копьё ударило другого солдата в бок; заставило согнуться и осесть у лафета. На угловой башне стрелок поднял мушкет, целясь в старших воинов наррук. Он не заметил, что и сам под прицелом. Стрела вошла в глаз, тело сорвалось вниз, опрокинув ведро с водой для фитилей.

Залп стрел накрыл остальных солдат. Одному пробило плечо, другому — бедро. Томаса полоснуло по щеке — кожа разошлась от скулы до подбородка, кровь залила воротник. Он едва не выронил мушкет, но удержался.

— Перезаряжай, — крикнул Бриггс. Заряжающий уже загнал в ствол шомпол, руки его работали уверенно, без лишних движений.

Наррук рвались к частоколу. Короткие копья летели вверх, стучали, втыкаясь в настил, звенели о железо, скользили вниз, оставляя царапины на дереве. Несколько воинов выстрелили почти в упор: одна стрела вошла в горло одному из пушкарей — он рухнул, захрипев; другая ударила солдата в плечо, кровь потекла быстро, не останавливаясь, но тот удержался на ногах и остался в строю.

Сверху, на защитной стене, солдаты били прикладами, ломая пальцы врагов, сбивая их руки с брёвен. Дерево гулко отзывалось на удары, крик снизу смешивался с грохотом выстрелов. Мушкеты гремели залп за залпом. Дым густел, душил горло и щипал глаза — люди почти ничего не видели, но не прекращали стрелять. Каждый выстрел невольно оглушал, отдача в плечо уже не чувствовалась — мышцы работали словно в своём собственном режиме.

Иен стрелял чаще остальных, заряжая мушкет прямо на бруствере, будто отвагой в бою хотел стереть позорную строку о наказании.

Когда ствол мушкета раскалился и от дыма сквозь слёзы уже ничего нельзя было рассмотреть, он отбросил его в сторону и выхватил саблю.

Рубился Иен с таким остервенением, что рядом кто-то пробормотал: «С ума сошёл».

Но все понимали: он сражался не только с врагом — он бился за своё имя и за право остаться в строю.

Ардан стоял на помосте и видел весь бой сразу: мушкетёров у ворот, схватку на стене, молчание тяжёлых орудий. Кайрук ушли в лес, закрывая бегущим путь к отступлению. План совпадал с реальностью.

Часть наррук, человек тридцать, отделилась от основной массы атакующих — они рванули прямо к створу: ворота ведь так и не закрыли. Баррикада из бочек и досок у внутренней стороны шевельнулась — холстину сдёрнули в сторону. Ардан опустил ладонь, подавая сигнал.

Два резких, громких выстрела — и оба фальконета ударили по врагу почти в упор. Заряды свинца, железа и гальки косили людей. Передний ряд рухнул разом, будто землю выбили у них из-под ног: людей подбросило, тела сложило пополам, крик на миг стал одним гулом. Те, кто шёл позади павших, упёрлись в свалку плоти и щитов — второй залп пришёлся им в лица и грудь. Створ очистился мгновенно: лишь у порога собрался клубок израненных тел — кровь стекала на землю, отчего пыль под ними заметно потемнела.

В проёме ещё дымились фальконеты. Баррикаду завалило убитыми. Уцелевшие нападающие всё ещё рвались вперёд — их осталось не больше пятнадцати. Они спотыкались о мёртвых, падали под мушкетными выстрелами и ударами прикладов. Двое прорвались почти во двор, но там их встретили острые клинки.

На стене уже шёл ближний бой. Пушкари, бросив ядра и шомполы, хватали пистоли из-за пояса и стреляли в упор. Один из заряжающих ударил железным шомполом по руке, которая показалась сверху стены, — послышался хруст пальцев. Другой вогнал пистоль в открытый рот воину из наррук и спустил курок, брызги крови разлетелись веером.

— Заряжай, — прозвучала команда Марена у ворот. — Выходим за ворота.

Мушкетёры быстро зарядили своё оружие. Строй сомкнулся и шагнул из форта. По команде они дали залп — по тем, кто ещё шатался на ногах или пытался карабкаться наверх. Дым окутал солдат. Когда он рассеялся, поле перед фортом было усеяно телами.

Несколько воинов побежали в лес. Они не успели уйти. Кайрук вышли из-за деревьев, копья встали стеной, беглецов скрутили и связали. Остальные остались лежать там, где упали.

Шум стих. Вместо криков слышались только стоны — тонкие, рваные, смешанные с кашлем.

— Прекратить стрельбу, — скомандовал Марен. Голос прошёл по линии строя, и мушкеты замолкли.

Ардан спустился к воротам. Во дворе форта уже началась сортировка убитых и перевязка раненых солдат. У стены кровь стекала в канавы. В пыли розовыми пятнами блестел жемчуг — бусы смешались с грязью.

— Собрать и связать тех, кто живой. Тяжело раненых — добить, — сказал он спокойно о нападавших.

Солдаты двинулись по просеке. Под ногами чавкала грязь, вонь пороха смешивалась с запахом крови. Один из наррук ещё держал обломок копья, будто оно могло помочь. Кровь стекала по его боку, дыхание вырывалось с хрипом, но пальцы не отпускали древко. Рядом с ним сидел старик с охрой на лице и прямой как палка спиной. Не опуская глаз, он смотрел не на солдат форта, надвигающихся на них, а туда, где шумел лес.

Ардан видел, как добивают раненых, и чувствовал одновременно глухое наслаждение победой и тихое удовлетворение, что его порядок выстоял.

Кайрук вышли из леса и без слов подтолкнули связанных пленных к воротам — будто делились добычей с охоты. Захваченных воинов наррук поставили связанными у частокола.

Ардан глянул на них и обернулся к Марену:

— Какие у нас потери?

Марен вытер ладонь о рукав, прежде чем ответить:

— В бою погибло пятеро. Ещё трое умерли на руках у докторов. Раненых восемь. Трое тяжёлых — грудь, живот, глаз. Если доживут до утра, в строй они не вернутся. Пятеро лёгких: плечи, бедро, щека. Двоих поставят в строй через три дня, остальных — завтра или послезавтра.

Ардан задумался на секунду, затем произнёс:

— Лёгких оставить в покое. Тяжёлых под навес, чтобы за ними был присмотр.

Он перевёл взгляд на поле за воротами.

— К вечеру собрать всех этих, — продолжал командовать комендант. — Сжечь за валом. Ни вони, ни хвори здесь не будет.

Солдаты, стоявшие рядом, переглянулись, но никто не сказал ни слова: для них это был приказ, а не повод для рассуждений.

Марен кивнул.

— Понял.

— Своих похоронить с почестями, — добавил Ардан. — Организовать караул, но без выстрелов. Порох нужнее живым.

— Будет сделано, — ответил Марен.

Фальконеты у створок ворот ещё дымились. Бриггс стоял у лафета и ладонью провёл по горячему металлу, будто гладил зверя после долгой охоты. Ардан ещё раз посмотрел на строй: потери были, но порядок и победа — за ним.

Дым от выстрелов уже начал рассеиваться, но ещё мешал свободно дышать, и каждый вдох давался тяжело. Ветер с бухты разрывал пелену, и в этих просветах мелькали лежащие на бурой земле тела.

— Стройся, — приказал Марен.

Створки ворот распахнули. Солдаты вышли на просеку — шаг в шаг, каблуки глухо били по глине.

Сразу послышались стоны раненых наррук. Один тихонько выл от боли, другой хрипел рывками, словно кузнечные мехи.

Ардан шёл за первой шеренгой. Для других это была бойня, для него — работа. И каждый удар, каждая смерть были частью этой работы.

Солдаты шли быстро. Их движения были короткими, выверенными: сталь входила под рёбра поверженных так же ровно, как нож в масло. Ни крика, ни размаха — только тяжёлое ремесло, в котором не было злобы, лишь необходимость. Молодой наррук с перьями в волосах глядел на них так, будто ждал иного исхода. Но сталь нашла его, и взгляд застыл широко открытым — словно парень всё ещё надеялся на чудо.

Тех, кто ещё был жив, стягивали ремнями. Узлы врезались в их запястья так, что кожа белела.

Солдаты стаскивали тела к яме недалеко от вала — там, где обычно жгли мусор. Работали молча, звеньями по четверо: двое брали за руки, двое — за ноги, и короткая команда «раз-два» сливалась с тяжёлым дыханием. Тела из-за грязи выскальзывали из рук, сапоги вязли, спины ломило от однообразного труда. По пути обшаривали мёртвых: золото уходило в карман, нож — за пояс, серьга — в мешочек. Никто не мешал этому марадёрству: ни Ардан, ни Марен. «Пусть люди возьмут своё после пролитой крови — так работа станет для них чуть легче», — решили комендант и его заместитель, дав молчаливое согласие солдатам.

— Сколько пленных? — спросил писарь, подойдя к Марену.

— Пятнадцать живых. Пятерых — добили, всё равно не выжили бы, — ответил тот.

Роберт нервно вывел пером: «пленные — пятнадцать». Чернила легли неровно, рука дрожала от усталости. Писарь подул на запись и прикрыл страницу ладонью, будто боялся, что цифры сбегут из книги.

К вечеру за валом вздымались три костра. Тела делили между кучами поровну, чтобы огонь взялся за них быстрее и можно было пойти отдыхать.

В основание костра клали стружку с лесопилки и доски, пропитанные смолой. Далее укладывали тела. Сверху — сучья, обрезки, почерневшие тросы. Смолу черпали из бочек и лили прямо на тела; она растекалась тонкой струёй по краям кучи. Запах стоял густой из-за дёгтя и железного привкуса крови. У многих темнело в глазах, но руки продолжали трудиться — работу нужно было довести до конца.

Факелы к будущему костру поднесли низко, сбоку, чтобы пламя быстрее разгорелось. Волосы вспыхнули первыми — сладковатый запах ударил в нос, вызывая кашель. Потом загорелась плоть — тяжело, с треском, будто огонь не хотел принимать эту кровавую жертву. Один солдат отшатнулся, сосед подставил ему плечо, чтобы тот не упал.

Костры горели неровно. На одном кострище кожа на телах обугливалась и трескалась, из разрывов вытекала кровь, сразу запекаясь. На другом ткань тлела медленно, отдавая гарью, поднимая большие клубы дыма. Иногда изнутри вырывался хриплый выдох — огонь выжигал последний воздух и жадно дышал им, разгораясь сильнее. Несколько солдат переглянулись, но молчали: приказ не обсуждают.

Птицы уже кружили над кострами. Они чуяли запах и ждали утра, когда огонь уйдет и можно будет рвать то, что осталось.

Ардан посмотрел на это погребение и жёстко произнёс:

— Живых пленных — в караулку, под замок. Завтра мне пригодятся.

Марен ответил:

— Понял.

Пленных повели к сараю. Шли неровно, кто падал — солдаты поднимали ударами прикладов.

За валом полыхали костры. У каждого осталось по двое дежурных — подбрасывать дерево, чтобы тела прогорели до конца. Те, кто освободился от работы, получили новый приказ: заняться своими погибшими.

В стороне вырыли яму. Восемь тел уложили рядом, накрыли плащами. Земля падала в могилу глухо. На краю насыпи поставили простые кресты — без имён. Караул стоял с опущенными стволами. Хоронили павших в бою без барабана и салюта. У людей не было сил на лишние знаки, хватит того, что земля приняла своих.

Солдаты расходились молча. От кухни шёл запах еды, но, несмотря на адскую усталость, почти никто не хотел есть — дым и гарь от погребальных костров перебили аппетит. Кто-то просто сидел, глядя в огонь, словно в нём сгорели все доступные слова.

Мартин слегка придерживал перевязанное плечо. Лицо — каменное, не скажешь, что каждый его вдох отдавался в ране.

Томас, с бинтом на щеке, попробовал улыбнуться; повязка тут же потемнела, и улыбка превратилась в гримасу.

Кребс сидел рядом, прикрыв ладонью висок. В бою его задели свои — чьё-то ружьё угодило прикладом. Он ворчал сквозь зубы, но в глазах горела гордость: устоял.

Ветошь рвали для перевязки, воду разливали в кружки и давали раненым мелкими глотками.

Чуть в стороне сидел писарь, шевеля губами, чтобы не сбиться с мысли. Одни имена ложились ровно, другие растекались чернильными пятнами.

К вечеру пламя костров выровнялось, дым потянуло к воде. На валу стояли часовые — неподвижные, старательно глядевшие в лес, а не на огонь. Лагерь дышал усталостью: люди молчали, только скрип оружия да кашель слышались в тишине.

Из темноты леса вышли силуэты. Сначала блеснули копья, потом показались люди, идущие без спешки и без страха. Кайрук. Они не крались — выходили открыто, показывая: пришли не красть и не убивать, а говорить. Дозорные потянулись к мушкетам, но Ардан поднял ладонь — стоять.

Впереди отряда шёл вождь. Высокий, плечистый, со шрамом на шее и выцветшей накидкой из меха на плечах, отливавшей ржавым светом в отблеске огня. На груди мужчины висели когти и клыки зверей, под ними был виден старый ожоговый рубец, вытянутый, как след верёвки. Воины за его спиной тащили связку луков и копий наррук — будто охотничью добычу.

Кайрук подошли к кострам и остановились, напротив. Огонь подсветил их снизу, и от этого лица казались ещё более резкими, будто вырубленными из дерева. Ная вышла вперёд, встала рядом с вождём.

Он жестом велел своим сложить оружие наррук на землю. Сказал несколько коротких фраз — голос низкий и ровный.

Ная перевела:

— Мы сделали, как обещали. Наррук бежали, тропы мы закрыли. Это ваше.

Ардан поднял одну стрелу, осмотрел зазубренное острие, потом вернул обратно.

— Возьмите себе, — сказал он. — В лесу вам это принесёт больше пользы, чем нашим солдатам.

Вождь кивнул. Его лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то — признание или удивление. Он сел на корточки, пальцем начертил в пыли излом реки и кружок, обозначающий место стоянки наррук.

— Дорога займёт день пути — если идти быстро, — перевела Ная.

Вождь кайрук поднял глаза на Ардана и сказал ещё несколько слов, глухо и резко.

— Наррук жгли наши дома, — перевела Ная. — Они забрали землю у реки. Их кровь нам нужна не меньше, чем вам.

Ардан шагнул ближе к огню, и его слова прозвучали так, что даже усталые солдаты подняли головы.

— Значит, завтра с утра выходим. Вы поведёте нас. Их дом будет нашим костром.

Вождь поднял ладонь — знак согласия. За его спиной копья качнулись в темноте. Люди растворились в лесу так же незаметно, как появились.