Бесплатный фрагмент - The Tainted Gift

The Tainted Gift

Глава 1

Взбираясь на высокую часть горы Трёх Братьев, Ма’Арат споткнулся и едва не сорвался в пропасть. Сердце на миг остановилось, холодный пот выступил на спине, но он кое-как удержался правой рукой, пальцы которой свело судорогой, — и, подтянувшись, схватился за более надёжный уступ. Костьми чувствовал, как под ногтями скребёт каменная крошка, как ледяная боль пронзает плечо, но он не посмел разжать хватку. Сильный ветер со снегом мешал подниматься выше, словно сами небеса шептали ему сквозь ураган: «Остановись, не смей, не надо». Стужа вгрызалась в лицо, слепила глаза, рвала одежду, но он, стиснув зубы, продолжал карабкаться — метр за метром, локоть за локтем, — пока наконец не выбрался на самую вершину.

Там он, обессиленный, поправил меч на ремне, отряхнулся и рухнул прямо в снег, чтобы перевести дух. Лёгкие горели, будто в них насыпали раскалённого пепла; мышцы дрожали мелкой, изнуряющей дрожью. Вымотанный подъёмом, длившимся несколько дней, он лежал неподвижно, прижимаясь щекой к холодной крупе, и считал удары сердца, чтобы успокоить их бешеный бег.

Час спустя ветер стих, и снег перестал падать. Наступила такая тишина, что Ма’Арат слышал, как где-то далеко внизу осыпается мелкий камень. Он медленно поднялся на ноги, чувствуя, как колени ещё подрагивают от напряжения, и устремил взгляд на земли Варселя, расстилавшиеся под ним.

Именно здесь, на этом самом месте, они с Радл’и вдвоём смотрели когда-то на эти просторы, затаив дыхание от восхищения. Перед ними открывались потрясающие поля, переливающиеся золотом диких злаков, и горы, чьи вершины купались в сиянии. То место стало для них домом, колыбелью всех их приключений. Они поклялись тогда друг другу: всегда быть рядом, поддерживать тех, кто слабее, и становиться сильнее, чтобы защищать эти земли. Земли, которые однажды станут домом для всех народов — местом процветания и счастья. Каждое слово той клятвы до сих пор отзывалось в груди глухой, щемящей болью.

— Привет, братишка, — произнёс Ма’Арат, стоя у самого обрыва. Голос его был тихим, но ветер уносил слова вниз, в долину. Он смотрел на те же самые земли, но теперь они были окутаны туманом и смертью. — Уже год прошёл после того, как тебя не стало. Мы… вроде победили, но радости в глазах ни у кого нет. Словно вместе с тобой ушла вся радость у людей, и сам свет покинул их.

Он помолчал, чувствуя, как горло сдавливает тугой ком.

— Всем очень тяжело приходится, даже на новом месте. Иногда, выходя на балкон, я слышу плач из домов тех, кто потерял всё. Вижу лица, смотрящие только вниз, — словно мёртвые, они бродят среди остальных. К сожалению, таких очень много.

Ма’Арат опустил голову, пряча глаза. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль сейчас казалась пустяком.

— Когда магия обрушилась, она наполнила собой все земли. Многие люди, животные и даже предметы стали волшебными. Это пугает и взрослых, и детей. Те, кто не умеет управлять магией, случайно калечат и убивают других. А некоторые уже пытаются захватить эти земли. Но я решил не вмешиваться. Думаю, они сами справятся… Наверное, это правильно. Я не знаю.

Он вздохнул, и дыхание вырвалось облачком пара в морозный воздух.

— В общем, без тебя тут всё рухнуло. Мы все надеялись на твоё возвращение. Ты ведь любишь появляться в самый нужный момент, шокируя всех своим присутствием.

Тихий смех вырвался из груди — горький, похожий на кашель. Ма’Арат покачал головой, вспоминая, как Радл’и в последний раз неожиданно возник на пороге, весь в дорожной пыли, но с неизменной лукавой искрой в глазах.

— Я знаю, Радл’и, — сказал он уже твёрже, хотя внутри всё сжималось от тоски. — Я знаю, что в момент, когда ты будешь нам нужен, когда всё начнёт рушиться, ты поможешь. Появишься. Потому что ты нужен. Нужен мне.

Он сдерживал слёзы, и это усилие отдавалось тупой болью за переносицей. Посмотрел направо, туда, где когда-то стоял Радл’и, и улыбнулся — той улыбкой, которая бывает только у тех, кто продолжает верить.

— Я буду ждать, братишка.

С этими словами Ма’Арат начал долгий спуск вниз, осторожно переставляя ноги по скользким камням, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тяжестью в сердце.

Спустя полтора дня он оказался у подножия горы. Сильный туман окутывал всё вокруг плотным, ватным покрывалом, в котором тонули очертания скал и деревьев. Видимость упала почти до нуля; мир сузился до нескольких шагов. Воздух стал липким, тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли и гнили. В тумане слышались голоса погибших. Они звали, просили убить их или, наоборот, присоединиться к ним, обещая забытьё и покой. Шёпот забирался под кожу, вызывая озноб.

— Прочь, — прохрипел Ма’Арат, заметив прямо перед собой длинные, неестественно бледные лапы, тянущиеся из мглы. Они скребли по камням, пытаясь схватить его за ноги, поглотить.

Он не обратил внимания на голоса, хотя мурашки бежали по спине, а в ушах застыл мёрзлый звон. Достав из сумки трут, он зажёг факел, и маслянистое пламя на мгновение отогнало тьму. Поправив лямку сумки, он шагнул вперёд, в сторону города Варсель.

Блуждая один по этим проклятым землям, Ма’Арат с каждой минутой всё острее чувствовал, что ступает по тем же местам, что и в страшном видении. Тогда он был обречён видеть смерти друзей и всего живого, но сам не мог умереть. Теперь он шёл, пытаясь найти уже своё место в этом мире, который продолжал рушиться на части.

Сами же земли, облачённые туманом, менялись прямо на глазах. Они становились чернее, пропитывались страхом, жаждой мести и смертью. Почва, окутанная болью, не выдерживала этой силы и начинала трещать. Появлялись трещины — сначала маленькие, как паутина, потом всё шире, — и из-под земли начинали расти странные мёртвые цветы с острыми, как кинжалы, шипами. Они тянулись к свету факела, клацали бутонами, наполненными чёрным соком. Скверна пожирала всё, до чего могла дотянуться, но не смела коснуться Ма’Арата: он шёл сквозь неё, как живое напоминание о том, что было утрачено.

Возле города Варсель он подошёл к месту, где были похоронены его близкие и друзья. Здесь же упокоилась и Неллпер, а рядом с ней виднелась ещё одна небольшая могила, у которой лежала странная игрушка — потрёпанный тряпичный зверёк с пуговичными глазами. На земле стоял разбитый фонарь, давно уже потухший, треснувший от времени и той тёмной силы, что пропитала эти края.

Ма’Арат опустился на колени, ощущая, как холод от сырой земли пробирается сквозь ткань штанов. Руки слегка дрожали, когда он достал из сумки масло и, заправив фонарь, зажёг его снова. Пламя дрогнуло, ожило и мягким светом озарило могильные камни, возвращая им хотя бы видимость жизни.

Затем он вынул несколько цветов Дары Богов, бережно завернутых в ткань, и положил их у изголовья. Лепестки слабо мерцали в свете фонаря, источая тонкий, почти невесомый аромат, который на миг перебил запах тлена и отчаяния. Ма’Арат замер, положив ладонь на холодный камень, и прошептал одними губами то, что не решился сказать вслух.

— Спасибо тебе, Неллпер, что помогала ему все эти годы, — тихо произнёс Ма’Арат, и голос его дрогнул, как струна, натянутая до предела. Он смотрел на могильный камень, под которым покоилась та, чья доброта когда-то спасла не одну жизнь. — Я сделаю всё, чтобы Дикан был в безопасности, и не отдам его никому.

Он поправил цветы, касаясь холодных лепестков кончиками пальцев, и задержал ладонь на влажной от росы земле. Мгновение он сидел неподвижно, чувствуя, как тяжесть непроизнесённых слов давит на грудь. Посмотрел на остальные могилы — хотел подойти к каждой, но сил уже не осталось. Ноги будто налились свинцом, а внутри ворочалась глухая, изматывающая тревога. Мысль о том, что он подвёл их всех, сверлила сознание, как заноза. Слишком многих не уберёг. Слишком многих оставил.

Закрыв глаза, Ма’Арат сделал глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках, развернулся и зашагал прочь, в своё недолгое путешествие. Он не оглядывался, потому что знал: если обернётся, то может уже не найти в себе сил уйти.

Все дни он шёл в одиночестве. Туман не рассеивался, а только густел, обволакивая плечи липкой, холодной пеленой. Воздух стал тяжёлым, каждый вдох давался с трудом, будто вместо воздуха в лёгкие затекала вода. Из серой мглы то и дело доносились тонкие, манящие голоса — они шептали, уговаривали, обещали покой, просили лишь одного: умереть. Давно привыкший не обращать на них внимания, Ма’Арат всё равно чувствовал, как голоса пробираются под кожу, вызывая мелкую дрожь, от которой не спасала даже плотная куртка.

Он блуждал по землям Варселя в поисках выживших. Особенно он искал Аделю и Эйволет — те за год так и не вернулись, не подали вестей, словно растворились в этом проклятом тумане. Многие люди остались жить в Варселе, не желая уходить в земли Ар’рута. Они пытались защищать друг друга, держались вместе, и это смутное тепло чужого присутствия иногда доносилось сквозь мглу — запах дыма, обрывки голосов, слабые огоньки в ночи.

Через пять дней пути, миновав паучий лес, где деревья стояли словно скрюченные пальцы, а ветви были опутаны серебристой, неестественно прочной паутиной, Ма’Арат остановился возле разрушенного города Волдмир. Старый, давно заброшенный, он уже зарос мёртвой травой, которая тянулась вверх жёсткими, шуршащими стеблями. Город лежал, придавленный временем, и ждал, когда эта трава полностью скроет его, заберёт под землю, оставив лишь воспоминания.

Дальше дорога пошла среди редких деревьев, и Ма’Арат заметил впереди одинокий дом, где ещё горел свет. Сначала он подумал, что это обман — туман часто показывал усталым путникам миражи, чтобы заманить в ловушку. Но чем ближе он подходил, тем отчётливее понимал: дом настоящий. Вокруг него ощущалась странная аура, плотная и тёплая, как шерстяное одеяло, — она защищала строение от тумана, отталкивая серую мглу невидимой стеной.

Возле дома виднелся небольшой огород, где при свете фонарей росли овощи и травы. Земля там была рыхлой, ухоженной, без единой трещины скверны — будто сама собой отвергала порчу. Сам дом был невелик, но крепок: стёкла целы, крыша без пробоин, из трубы поднимался лёгкий дымок, который пах сухой древесиной и чем-то пряным. Изнутри доносились приглушённые звуки — мерный стук, перебирание посуды, и вместе с ними выплывал аппетитный аромат, от которого у Ма’Арата свело желудок.

Он шагнул сквозь ауру и почувствовал, как его словно провели невидимой рукой по лицу, проверяя, нет ли в нём скверны. Мгновение — и защита пропустила. Подходя ближе, он краем глаза уловил движение среди деревьев. Огромный медведь стоял на границе тумана, его тёмная шербатая морда была повёрнута прямо к Ма’Арату. Зверь тихо рычал, и в этом рычании не было злобы — скорее предостережение, вопрос. Их взгляды встретились, и после долгой, тягучей секунды медведь бесшумно растворился в тумане, словно его и не было.

Ма’Арат постоял ещё несколько мгновений, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла, затем подошёл к двери и открыл её.

Спиной к нему, у кухонного стола, стояла Руанна. Её руки неторопливо перебирали пучки сухих трав, раскладывая их по деревянным плошкам. При звуке шагов она на секунду замерла, пальцы застыли над пучком зверобоя, а потом снова продолжили своё дело, словно ничего не произошло.

— Я думала, без света невозможно находиться в тумане, — сказала Руанна, не поворачиваясь. Голос её был ровным, но в нём угадывалось напряжение — как у человека, который держит в руках хрупкую вещь.

— Нельзя, если у тебя есть страхи, — ответил Ма’Арат, делая шаг вперёд. Он окинул взглядом комнату, впитывая каждую деталь. — Если же ты уже умер внутри, то туман не страшен.

Дом оказался опрятным и довольно просторным. Кухонные тумбы стояли у окна, напротив, а слева и справа тянулись полки с глиняной посудой и запасом круп. Стены были увешаны пучками трав — мяты, полыни, чабреца, нокри — они свисали вниз сухими душистыми метёлками. На полках лежали книги и свитки, и на них не было ни пылинки: их часто перебирали, читали, берегли. Посередине комнаты стоял массивный стол, вокруг него несколько стульев, а на полу валялись деревянные игрушки — лошадка, человечек, вырезанный с любовью, и погремушка. Справа находилась ещё одна комната, дверь в которую была прикрыта, — оттуда доносилось ровное, спокойное дыхание спящего ребёнка.

— Я видел за деревьями огромного медведя, — сказал Ма’Арат, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Или мне показалось? Помню, Радл’и хвастался, что у них был медведь.

Он бросил короткий взгляд на Руанну, ожидая реакции. Та по-прежнему не оборачивалась, только пальцы её чуть замедлили движение.

— Здесь много тварей обитает, — ответила она коротко, и в этой скупости слов чувствовалось желание закрыть тему. — Как ты меня нашёл?

— Я не искал, — честно признался Ма’Арат. Он провёл ладонью по столешнице, ощущая под пальцами гладкое, тёплое дерево. — Просто меня тянуло сюда почему-то. И, видимо, не меня одного. Это место было и моим домом когда-то. Очень давно.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как потрескивают поленья в печи. За окном туман глухо давил на стены, но здесь, внутри, было тепло и уютно.

— Но раз я встретил тебя, то хотел бы и увидеть Дар’нелла, если можно, — добавил он, стараясь, чтобы просьба прозвучала мягко.

— Он спит в соседней комнате, — ответила Руанна. — Можешь разбудить, ему скоро нужно будет поесть.

Ма’Арат кивнул и, стараясь ступать бесшумно, вошёл в спальню. Там, в маленькой деревянной кроватке, под одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков, спал Дар’нелл. Во сне он был безмятежен — румяные щёки, пухлые губы, тёмные волосы разметались по подушке. Ма’Арат осторожно опустил руки, взял мальчика на руки, и тот сразу открыл глаза — испуганно, широко, готовый заплакать. Но в следующее мгновение узнал знакомое лицо, и его губы дрогнули в улыбке. Маленькие пальчики ухватились за ворот куртки, и Дар’нелл звонко засмеялся, ещё не понимая, кто перед ним, но чувствуя, что этот человек — свой.

— Он так сильно подрос, — с трудом сдерживая волнение, сказал Ма’Арат, едва удерживая в руках ёрзающего малыша. — Ему уже четыре годика, и такой активный…

Он аккуратно опустил Дар’нелла на тёплый ковёр, и мальчик тут же принялся хлопать ладошками по ворсу, что-то лепеча на своём, только ему понятном языке. Ма’Арат опустился рядом, пододвинул деревянную лошадку, и Дар’нелл с восторгом схватил её, прижимая к груди.

— У Дар’нелла его глаза, — сказал Ма’Арат, глядя на мальчика. В горле стоял ком. — Но красотой он пошёл в Неллпер… и это хорошо.

Он улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди, смешиваясь с горечью.

Спустя несколько минут он поднялся и вышел в кухню. Руанна закончила перебирать травы и теперь стояла, опершись руками о край стола. Ма’Арат остановился напротив неё, и между ними повисла тишина — тяжёлая, полная невысказанных вопросов и ответов, которые оба боялись произнести вслух.

— Он не вернётся, Руанна, — сказал он глухо, и голос его прозвучал так, словно каждое слово приходилось выдавливать из груди через силу.

Руанна замерла. Пальцы, перебиравшие пучок сушёной мяты, остановились, застыли в воздухе. Ма’Арат видел, как дрожь пробежала по её плечам, как задрожали руки — мелко, беспомощно, словно у листа на ветру. Она быстро вытерла щёку, смахивая слезу, но так и не обернулась. Только взялась за травы снова, хотя было видно: она ничего сейчас не разбирает, просто не знает, куда деть руки.

— Давай поужинаем, — сказала Руанна, наконец повернувшись к нему. Голос её был тихим, надорванным, но она старалась держать его ровно. — А потом, если ты не против, у меня много дел.

Ма’Арат встретился с ней взглядом и увидел всё, что она пыталась спрятать. Лицо осунувшееся, под глазами — тёмные круги, веки припухшие, красные. Она была сильно измучена: её стройное эльфийское тело словно истаяло, плечи стали острее, движения утратили прежнюю лёгкость. Но даже сейчас, измождённая, она сохраняла ту сдержанную грацию.

Руанна накрыла на стол — просто, но с заботой: миска с похлёбкой, ломоть хлеба, кувшин с травяным настоем. Она взяла Дар’нелла на руки, усадила рядом с собой и принялась кормить его с ложки, и лицо её в эти мгновения смягчалось, словно она на время забывала о тяжести, что давила на плечи. Мальчик с аппетитом открывал рот, хлопал ладошками по столу и улыбался ей, и Руанна улыбалась в ответ — той особенной улыбкой, которая бывает только у матери.

Ма’Арат смотрел на них, и что-то острое кололо его изнутри.

— Руанна, — начал он, не решаясь нарушить этот хрупкий покой, но понимая, что молчать больше нельзя. — Нам нужна твоя помощь.

Она не подняла головы, продолжая кормить мальчика, но её пальцы, державшие ложку, чуть заметно дрогнули.

— Я говорила, что не буду лезть в ваши проблемы, Ма’Арат, — ответила она тихо, почти шёпотом, чтобы не напугать ребёнка. — Разбирайтесь со всем сами.

— Когда магия вырвалась, её разбросало по всем землям. Теперь сотни людей и других рас ходят с этим даром, и они боятся его. — Ма’Арат говорил спокойно, но в голосе его слышалась та глухая усталость, которая уже стала частью его самого. — Имрайлес вместе с Айррией построили небольшой городок за Согейтом. Туда они приглашают всех, кто владеет магией, и пытаются научить её контролировать.

— Ма’Арат, — Руанна подняла на него взгляд, и в этом взгляде было предостережение.

— Нам лишь нужен учитель. — Он не отступил. — Ты единственная, кто хорошо владеет магией и кто может научить других не бояться её.

Она молчала, только придвинула к себе кружку с чаем, хотя так и не сделала ни глотка.

— Руанна, всем страшно, — продолжил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих слов. — Многие переходят на тёмную сторону, пытаясь использовать магию во зло. Другие убивают по случайности — во сне или от страха. Нам правда нужна твоя помощь. Имрайлес готов дать тебе всё, что ты захочешь, лишь бы ты помогла.

Он замолчал на мгновение, собираясь с духом.

— Радл’и бы хотел…

— Не смей говорить мне, чего бы он хотел! — Руанна резко подняла голову, и в её глазах полыхнуло такое пламя, что Ма’Арат невольно сжал кружку крепче. Она смотрела грозно, почти враждебно, и голос её дрожал от едва сдерживаемой боли. — Ты не знаешь, чего он хотел!

— Но точно не такой жизни для тебя, — ответил он сразу, не повышая тона, но твёрдо. В его словах не было упрёка — только горькая, выстраданная правда.

Руанна отвернулась, и он заметил, как её плечи поникли.

— Я не стану умолять тебя или пытаться вернуть, — сказал Ма’Арат, делая глоток чая. Травяной настой обжёг горло, но он даже не поморщился. — Меня просили Имрайлес и остальные. Сам я отложил меч и не хочу вмешиваться.

Он поставил кружку, провёл ладонью по груди, туда, где под рубашкой прятался конверт.

— Когда его не стало, я потерял часть себя. Мне стало плевать на этот мир, на все сражения, на беды. Всё это стало мелочью по сравнению с тем, что мы пережили. — Голос его сел, но он продолжил: — Но он просил меня помогать. И через силу я стараюсь это сделать.

Он допил чай, чувствуя, как тепло растекается по пустому желудку, и поднялся. Собрал свои вещи — сумка, меч, потрёпанный плащ — и подошёл к Дар’неллу. Мальчик сидел на стуле, болтая ножками, и смотрел на него широкими, любопытными глазами. Те самые глаза, которые когда-то смотрели на мир с такой же открытостью.

Ма’Арат наклонился и поцеловал его в лоб — мягко, бережно, чувствуя тепло детской кожи и тонкий, сладковатый запах молока и чистоты.

— Береги его, Руанна, — сказал он, выпрямляясь. — И будь счастлива. Он бы хотел этого для тебя.

Он поклонился ей — не как королю или госпоже, а как женщине, что носила в себе ту же утрату, что и он, — и вышел из дома.

Возле границы ауры Ма’Арат остановился. Тёплая, живая защита дома осталась позади, и впереди снова ждал туман — серый, зыбкий, полный шорохов и призрачных голосов. Он поднял взгляд на крышу и замер.

Там, в темноте, ему показалось, что кто-то стоит. Силуэт — неясный, почти сливающийся с ночным небом, — смотрел на него в упор. И в этом взгляде было не просто наблюдение — желание убить. Холодное, тягучее, от которого кровь стынет в жилах. Ма’Арат напрягся, рука инстинктивно потянулась к рукояти меча. Он всмотрелся в темноту, стараясь различить детали, — но крыша была пуста. Только ветер шевелил солому, да где-то вдалеке каркнула птица.

Он протёр глаза, но ничего не изменилось. Тени оставались тенями.

«Показалось», — подумал он, хотя холодок под лопатками не проходил. — «Или нет».

Развернувшись, он зашагал обратно — в сторону Согейта, туда, где город потихоньку оживал.

Главные ворота Согейта были распахнуты, и Ма’Арат вошёл в них, чувствуя, как на смену туманной тишине приходит привычный, пусть и тревожный, городской гул. Люди ходили по своим делам: кто-то тащил тележку с дровами, кто-то нёс корзину с хлебом, несколько торговцев уже открывали лавки и громко спорили, на сколько сегодня поднять цены и чей товар лучше. В основном это были коренные жители Согейта — те, кто привык к размеренной жизни каменного города. Те же, кто пришёл сюда из Варселя, жались по углам, старались не выделяться, не привлекать к себе лишнего внимания. Они смотрели исподлобья, вздрагивали от каждого громкого звука и держались поближе к стенам, словно боялись, что туман может настигнуть их и здесь.

Ма’Арат прошёл через рыночную площадь, мимо ряда палаток, и направился к дворцу. У ворот стояли стражники в доспехах из тёмного металла, отполированного до тусклого блеска. Один из них, узнав Ма’Арата, кивнул; они обменялись парой коротких фраз, и стражник пропустил его внутрь.

В тронном зале, у круглого стола, стоял король Имрайлес. Рядом с ним — Неонна, советники, Дик и Хами. Все они обернулись, когда Ма’Арат вошёл, и едва заметно склонили головы — жест уважения, который он уже привык принимать, хотя сам до сих пор чувствовал себя чужим среди этих стен.

Имрайлес был облачён по-королевски: богатая тёплая одежда с зелёными линиями по вороту и рукавам, на плечах — плащ с вышитым гербом Согейта: человек, идущий рядом с конём, волокущий за собой копьё. Дик и Хами держались проще, но тоже прилично — чистая одежда, аккуратные волосы, твёрдый взгляд людей, которые пережили слишком многое, чтобы бояться мелочей.

Неонна стояла чуть в стороне, и Ма’Арат невольно задержал на ней взгляд. Она была неописуемо красива в платье зелёного цвета с золотыми узорами, что струились по ткани, словно живые ветви. Но красота её была холодной, отстранённой — как у статуи, которую поставили в зале и забыли оживить.

— Ты вернулся, — сказал Имрайлес, и в его голосе прозвучал скрытый вопрос. — Как прошло?

Ма’Арат медленно подошёл к столу, окинул взглядом собравшихся и ответил:

— Руанна не придёт.

— Где она была? — спросил Имрайлес, и в его голосе слышалась не столько надежда, сколько усталое любопытство.

— Неважно, — ответил Ма’Арат, беря со стола тяжёлый кувшин и наливая себе вина. Тёмно-рубиновая жидкость плеснулась в бокал, и он с наслаждением втянул терпкий, чуть дымный аромат, прежде чем сделать глоток. Горло обожгло приятным теплом.

— И что мы тогда будем делать? — Дик обвёл взглядом собравшихся, его пальцы нервно барабанили по краю столешницы. — Эта магия устроила полный хаос. Учителей у нас нет, а обычные наставники не могут им помочь.

— Может, отправим людей в соседние земли? — Хами подался вперёд, опираясь локтями о стол. Его лицо, обветренное и жёсткое, сейчас выражало озабоченность. — Может быть, там есть те, кто сможет нам помочь.

— Плохая идея, — отрезал Ма’Арат, даже не поднимая взгляда. Он крутил бокал в пальцах, наблюдая, как вино скользит по стенкам. — Там находятся земли старшего брата. А твари, что там обитают, вам и в страшных снах не снились. Лучше в те края не лезть.

— А у нас не будет второй битвы, как с орками? — вопрос Имрайлеса повис в воздухе, тяжёлый и липкий. Ма’Арат лишь пожал плечами — движение скупое, почти равнодушное, но в этом равнодушии чувствовалась та усталость, которая хуже любого крика.

— Так что будем делать? — Хами переводил взгляд с одного на другого, и в его голосе сквозило плохо скрываемое раздражение.

— Отправим людей к пустынным людям, — спокойно произнёс Имрайлес, расправляя плечи. — Быть может, у них есть кто разбирается в магии хоть чуть-чуть.

— Не думаю, что они будут нам рады после всего, что с ними произошло, — возразил Хами, хмурясь. — Сначала Стражи перебили около двух тысяч солдат, а потом этот туман сожрал оставшихся и сбежал.

— Выбора всё равно нет, — ответил Имрайлес и бросил быстрый взгляд на Неонну, которая до сих пор хранила молчание, сидя с прямой, почти неестественной осанкой. Её красивое лицо казалось вырезанным из слоновой кости — ни единой эмоции, только глаза цвета старого серебра смотрели в никуда.

— Мы с Хами отправимся к ним, — сказал Дик, вставая. Он похлопал напарника по плечу, не обращая внимания на его недовольное лицо. — Дорогу мы уже знаем, и у нас есть один знакомый, который, если что, поможет.

Имрайлес пожал руку Дику — крепко, по-мужски, — затем подошёл к Неонне и коснулся губами её щеки. Жест был почтительным, но отстранённым, словно он целовал статую. Когда за Диком и Хами закрылась дверь, король остался наедине с Ма’Аратом.

— Ты не передумал? — спросил Имрайлес, опускаясь на стул рядом с ним. Он взял кувшин и наполнил оба бокала, даже не дожидаясь ответа.

— Нет, хватит с меня, — Ма’Арат поднёс вино к губам, но не пил, а просто смотрел сквозь красную толщу на тусклый свет свечей. — Мне и советником быть не особо нравится. Хочу просто отдыхать и напиваться.

Он усмехнулся краем губ, но в этой усмешке не было веселья — скорее горькое смирение.

— Тогда как советник ты сможешь поговорить со своим братом? — Имрайлес повернулся к нему всем корпусом. — Ты ни разу не навестил его за этот год.

— Амг’иль уже спрашивал его много раз. И каждый раз он говорит, что ничего не помнит. — Ма’Арат наконец сделал глоток, и вино показалось ему горьким, хотя кувшин был из лучших королевских погребов. — Зачем мне его навещать? Ар’рут сделал то, что хотел. И кто бы что с ним ни сделал, он это заслужил.

Он помолчал, чувствуя, как тяжесть этих слов оседает на плечах.

— Как и все мы, в общем-то, — добавил он с кривой улыбкой и допил вино одним долгим глотком.

Имрайлес смотрел на него долгую минуту, изучая осунувшееся лицо, тени под глазами, ту глухую усталость, которая пропитала этого человека насквозь. Потом король допил своё вино, поднялся и коротко поклонился — скорее другу, чем подданному. Не сказав больше ни слова, он вышел из зала, оставив Ма’Арата одного среди пустых кресел и догорающих свечей.

Ма’Арат посидел ещё немного, разглядывая узор на собственном бокале, затем встал, прихватил с собой почти полный кувшин и побрёл в свою комнату. Тяжёлые двери, каменные коридоры, редкие факелы на стенах — всё это проплывало мимо, не задевая сознания. Он ввалился в покои, не раздеваясь, рухнул на постель и провалился в беспамятство прежде, чем голова коснулась подушки.

На следующее утро он проснулся ближе к обеду от непривычного шума за окном — город гудел, взбудораженный, полный тревожного оживления. Солнце едва пробивалось сквозь плотные облака, заливая комнату тусклым, сероватым светом. Ма’Арат сел на кровати, потирая затекшую шею, и только успел подойти к окну, как в дверь постучали.

— Господин, она пришла! — голос стражника за дверью звучал напряжённо, с ноткой того самого трепета, который появляется у людей перед чем-то неведомым и опасным.

Ма’Арат оделся наспех, не заботясь о том, как сидит рубашка, и быстро спустился вниз.

У главного входа, окружённая стражниками Согейта в их тёмных доспехах, стояла Руанна. Маленький Дар’нелл ёрзал у неё на руках, тянулся к блестящим латам стражников, звонко смеялся и пытался дотянуться пальчиками до холодного металла. Руанна же держала его крепко, почти судорожно, и взгляд у неё был насторожённый, как у дикой кошки, загнанной в угол, но готовой защищаться.

— Почему здесь стража? — Ма’Арат окинул взглядом пятерых воинов, сжимающих мечи и щиты, и нахмурился.

— Это же Руанна, — ответил один из стражников, не опуская оружия. — Нам всем говорили, на что она способна.

— Руанна здесь мой гость, — раздался спокойный, но властный голос, и из дверей дворца вышел Имрайлес. Он был без парадного облачения, но даже в простой тунике и тёплом плаще выглядел королём. — Мы попросили её прийти к нам, чтобы она помогла. Убивать она никого не будет, ведь так?

Он посмотрел на Руанну, и та медленно кивнула — коротко, почти неохотно, но этого оказалось достаточно.

— Спасибо вам, стражники, — Имрайлес сделал приглашающий жест. — Но я попрошу вас выйти. Не нужно пугать нашего гостя.

Стражники расступились, пропуская Руанну внутрь, и она, прижав к себе Дар’нелла, шагнула через порог. Мальчик тут же повернул голову, увидел Ма’Арата, радостно заулыбался и залепетал что-то бессвязное, протягивая к нему ручонки. Ма’Арат невольно улыбнулся в ответ — впервые за долгое время тепло коснулось его груди.

Вместе они прошли в малый зал для совета, где их уже ждал накрытый стол. За ним сидели Далас и Неонна — она по-прежнему была молчалива, но сегодня в её облике появилось что-то живое: она смотрела на Дар’нелла с любопытством, и в уголках её губ таилось подобие улыбки.

— Мы очень рады, что ты пришла к нам, — Имрайлес указал Руанне на стул с мягкой обивкой, пододвинув его поближе к камину, где огонь весело потрескивал и разгонял холод каменных стен.

— Надеюсь, я об этом не пожалею, — ответила Руанна, усаживаясь и осторожно опуская Дар’нелла на соседний стул. Мальчик тут же принялся стучать ложкой по столу, но она мягко перехватила его ручку и дала вместо этого кусочек хлеба.

— Как ты, наверное, уже знаешь, — начал Имрайлес, занимая своё место во главе стола, — мы на скорую руку построили небольшой город чуть дальше от Согейта, в северной части. Там сейчас около трёх сотен людей, гномов и эльфов, у которых проявилась магия. Все они напуганы и не могут контролировать свой дар. Мы хотим попросить тебя помочь нам — помочь им справиться с этим… недугом.

На последнем слове он запнулся, словно чувствуя его неуместность, но договорил.

— Недугом? — Руанна подняла на него взгляд, и в её голосе послышался лёд. Не злой, но острый, как лезвие.

— Мы понимаем, что магия — очень сильный инструмент, — быстро вступил Далас, подаваясь вперёд и глядя на неё с тревожной искренностью. — Она может помочь нам в будущем, если начнутся войны. Но она меняет общее положение дел, Руанна.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Многие, кому досталась магия, начали использовать её в корыстных целях. Жгут деревни, убивают. Некоторые даже создают целые сообщества, чтобы безнаказанно творить насилие. — Голос Даласа стал тише, но твёрже. — Мы не хотели обидеть тебя, назвав это недугом. Но, видя, как она влияет на людей… иначе её не назвать.

Руанна молчала долго. Она смотрела на пламя в камине, на языки огня, лижущие поленья, и её лицо в этом свете казалось то мягче, то суровее. Дар’нелл возился рядом, что-то лопоча, и она машинально поправила сползающий с его плеча воротник.

— Постой, Далас, не наседай на неё, — сказал Ма’Арат, наливая себе вина и выпивая бокал залпом. Терпкая жидкость обожгла горло, но он даже не поморщился. Поставив бокал на стол, он перевёл взгляд с Руанны на короля и обратно. — Нам нужен учитель, который поможет тем, у кого есть магия. Остальное тебе знать не обязательно. Скажи, что тебе нужно, и мы всё сделаем.

Имрайлес кивнул, принимая слова советника.

— Верно. Весь дворец в полном твоём распоряжении. Мы приставим к тебе слуг, чтобы помогали тебе и мальчику, а также…

— Нет, — Руанна перебила его резко, но без злости — скорее с той спокойной твёрдостью, которую не сломить уговорами. — Мне не нужны слуги и комната во дворце. Постройте небольшой дом для меня возле городка, чтобы я и малыш могли там жить спокойно. Никаких стражников у ворот. И никакой слежки.

Она смотрела на короля в упор, и в её взгляде читалось: это не просьба, это условие.

— Хорошо, — Имрайлес выдержал её взгляд и кивнул. — Это мы сможем сделать для тебя. Но пока они строят, ты можешь пожить здесь. Тут будет намного спокойнее, чем в трактире или в городе.

Он махнул рукой в сторону окна, откуда доносился глухой, недовольный гул — жители Согейта всё ещё не могли привыкнуть к наплыву беженцев из Варселя, к их страхам, их магии, их присутствию на улицах, которые они считали своими.

— С этим мы разберёмся, — Ма’Арат встретился взглядом с Руанной, и в его словах прозвучало обещание. — Дай им время, они поймут. Наверное.

Он усмехнулся краем губ, но усмешка вышла горькой.

В этот момент дверь с шумом распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся стражник. Он окинул зал быстрым взглядом, подскочил к Ма’Арату и, наклонившись к самому уху, зашептал что-то быстро и сбивчиво. Ма’Арат слушал, и на его лице появилось странное выражение — смесь досады и понимания. В уголках губ мелькнула короткая, почти незаметная улыбка.

— Простите, меня ждут небольшие дела, — сказал он, поднимаясь и коротко кланяясь присутствующим. — Руанна, мы ещё поговорим.

Не дожидаясь ответа, он вышел вслед за стражником, и тяжёлая дубовая дверь со скрипом закрылась за ними.

За пределами дворца их встретил холодный ветер, несущий с собой запах дыма и сырой земли. Ма’Арат быстро зашагал в сторону казарм — туда, откуда доносился всё тот же недовольный шум, только теперь гораздо громче и злее. Голоса взрослых перемежались с плачем детей, и в этой какофонии чувствовалась зреющая толпа, та самая, что способна в любой момент выплеснуться за край.

У входа в казармы собралась небольшая, но шумная группа. Несколько мужчин и женщин размахивали руками, перекрикивая друг друга, стражники пытались их утихомирить, но безуспешно. Лица у людей были красные, глаза злые — такая ярость обычно рождается из страха, страха за своих детей, смешанного с бессилием.

Когда Ма’Арат появился в проходе между зданиями, шум начал стихать. Не сразу, но стих — волнами, от тех, кто увидел его первым, к тем, кто стоял дальше. Тишина расползалась по толпе, тяжёлая и напряжённая.

— Вам здесь не место! — выкрикнул вдруг кто-то из задних рядов, и голос этот дрожал от злости. Ма’Арат даже не повернул головы — узнал по интонации труса, который кричит из-за чужих спин.

— Почему сын Старших Богов вообще ходит здесь? — заверещала женщина, стоявшая ближе всех. Она ткнула пальцем в сторону Ма’Арата, и в её глазах плескалось что-то похожее на ненависть. — Это наш город, наши земли!

Ма’Арат прошёл мимо, не удостоив её даже взглядом. Его шаги были ровными, неторопливыми, но в этой неторопливости чувствовалась сила, которая не нуждается в демонстрации. Люди расступались перед ним, как вода перед камнем.

Он вошёл в казармы, и стражник у двери молча указал внутрь.

В коридоре, на деревянной скамейке, сидел Дикан. За год мальчик изменился до неузнаваемости — вытянулся, плечи раздались, коротко стриженные волосы делали его лицо ещё более жёстким. Добротный кожаный доспех сидел на нём как влитой, и если бы не возраст, его можно было бы принять за заправского воина. Но стоило Ма’Арату войти, как вся эта броня воина дала трещину: Дикан дёрнулся, поспешно сунул руки за спину, пытаясь спрятать разбитые в кровь костяшки.

Ма’Арат остановился, посмотрел на него долгим взглядом.

— Дайте мне минуту с ним поговорить, — сказал он, обращаясь к стражнику, и тот понимающе кивнул, отходя к выходу.

Ма’Арат присел перед скамейкой, стараясь оказаться на уровне глаз парня.

— Что они на этот раз сказали? — спросил он, и в голосе его слышалась не столько злость, сколько усталая, выжженная обречённость.

Дикан молчал, упорно глядя куда-то в сторону. Его челюсть была сжата так сильно, что желваки ходили под кожей.

— Всё как обычно, — наконец выдавил он. Голос у парня стал ниже, грубее, но в нём всё ещё жила та детская нотка, которую не скроешь ни за какими доспехами.

Ма’Арат протянул руку, чтобы погладить его по голове, но Дикан резко отшатнулся, словно от удара, и в его глазах мелькнуло что-то острое, болезненное.

— Я разберусь, — сказал Ма’Арат, поднимаясь.

Он толкнул дверь в соседнюю комнату с такой силой, что она едва не сорвалась с петель. Грохот ударил по ушам, и крики, висевшие в воздухе, оборвались мгновенно — будто ножом отрезало.

В комнате было человек десять: разъярённые родители, несколько стражников, пытавшихся сохранять порядок, и один молодой парень в форме городской стражи, который выглядел так, будто жалел, что вообще сегодня проснулся. Все они обернулись на звук, и в повисшей тишине стало слышно, как где-то за окном каркает ворона.

— Что произошло? — голос Ма’Арата был тихим, но в этой тишине чувствовался холодный металл.

Один из мужчин, крупный, с красным лицом и вздувшейся на лбу веной, шагнул вперёд, указывая дрожащей рукой в сторону стены, за которой сидел Дикан.

— Этот парень, — прорычал он, — избил наших детей! Шестеро мальчишек сейчас лежат, встать не могут!

И словно плотину прорвало — все заговорили разом, перекрикивая друг друга, размахивая руками, выплёскивая наружу накопившуюся злобу. Стражник пытался что-то вставить, но его голос тонул в этом гвалте.

— Давайте во всём разберёмся, пожалуйста, дайте мне сказать! — взывал он, но его никто не слушал.

— Заткнулись все живо!

Голос Ма’Арата прокатился по комнате, как раскат грома. В нём не было крика, но была сила, от которой у людей подкашиваются колени. Комната замерла. Кто-то попятился, кто-то замер на месте с открытым ртом. Женщина, которая ещё минуту назад орала громче всех, прижала руки к груди и побледнела.

— Говори, — Ма’Арат кивнул стражнику, и тот, сглотнув, начал докладывать, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— У всех разбиты носы, у некоторых сломаны челюсти. Трое с переломами рёбер и ног, нескольким сломал руки, — стражник говорил ровно, по-деловому, но в конце голос его дрогнул. — Таки поставит их на ноги, но это уже перебор, господин Ма’Арат.

Ма’Арат выслушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, только глаза — те самые глаза, которые видели столько смерти, что она перестала его пугать — потемнели.

— Я хорошо знаю его, — сказал он, и в голосе его послышалась та особая твёрдость, которая не терпит возражений. — Просто так он не стал бы калечить ребят. Научите своих детей манерам — тогда они будут целыми.

— Мы будем жаловаться королю! — выкрикнула женщина, та самая, что указывала на него пальцем у входа. Она рванулась вперёд, и лицо её исказила злоба, за которой отчётливо угадывался страх. — Ваш брат убийца, и его сын не хуже него! Мы очень рады, что он и его жена сдохли! Так вам и надо!

Она почти вплотную подступила к Ма’Арату, и её палец снова ткнулся в его сторону, дрожа от ярости.

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что стало слышно, как потрескивает масло в лампе.

Ма’Арат не двинулся с места. Он даже не изменил позы. Только рука его медленно, почти лениво легла на рукоять меча, и в этом жесте было столько спокойной, выверенной угрозы, что воздух вокруг, казалось, сгустился.

— Дикан не будет обучать детей сражаться здесь, — произнёс он, и голос его звучал ровно, без единой ноты гнева, и это было страшнее любого крика. — Я забираю его.

Он помолчал, давая словам осесть в тишине.

— Но если я ещё раз услышу подобное, — он медленно обвёл взглядом комнату, встречаясь глазами с каждым, кто там стоял, — я лично перережу вам всем глотки. И ни король, ни кто-то другой вам не поможет. Запомните это.

Его пальцы сжали рукоять, и в тусклом свете комнаты металл тускло блеснул, обещая нешуточную резню.

Кто-то из родителей всхлипнул. Женщина, только что кричавшая, побелела как полотно и отшатнулась назад, наступив на ногу стоящему сзади мужчине. Тот даже не заметил — он стоял, уставившись в пол, боясь поднять глаза. Люди отступали, жались к стенам, и в воздухе витал запах страха — резкий, химический, невыносимый.

Ярость Ма’Арата была невидимой, но осязаемой, как лезвие у горла. Она наполняла комнату, давила на плечи, сжимала груди. Никто не смел пошевелиться. Никто не смел произнести ни слова.

— Уверяю вас, такого больше не повторится, господин, — заискивающе произнёл стражник, бросая быстрые взгляды на притихших родителей. — За подобные речи мы будем сажать их на время за решётку, чтобы подумали о своих манерах.

Он выпрямился, пытаясь придать себе значимости, но голос его всё равно дрожал. Родители, услышав про решётку, возмущённо зашевелились, но никто не посмел возразить вслух. Ма’Арат лишь коротко улыбнулся — уголками губ, без тени веселья — и слегка поклонился стражнику, после чего вышел из комнаты. За его спиной тут же взорвался приглушённый ропот, но он уже не слушал.

— Собирай вещи, Дикан, — сказал Ма’Арат, опускаясь на скамейку в коридоре. Он устало провёл рукой по лицу, чувствуя, как тяжесть последних дней давит на плечи. — Тебе среди них не место.

Дикан стоял напротив, пряча разбитые кулаки за спиной, и смотрел куда-то в пол. Его лицо было напряжённым, скулы сведены, но в глазах всё ещё плескалась та глухая, непролитая злость, которая так пугала в нём взрослых.

— Весь в отца, — добавил Ма’Арат, и в голосе его неожиданно проступила тёплая, грустная нотка. Он посмотрел на парня и позволил себе лёгкую улыбку.

Дикан ничего не ответил, только дёрнул плечом и скрылся в боковой комнате, где хранились его нехитрые пожитки.

Спустя несколько минут они вышли из казармы с другой стороны, где их не ждала разъярённая толпа. Узкая улочка была пуста, лишь редкие прохожие торопились по своим делам, бросая на них короткие, настороженные взгляды. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на булыжную мостовую, делая мир серым и зыбким.

— Я могу за себя постоять, — бросил Дикан, идя чуть впереди и глядя прямо перед собой. Голос его звучал твёрдо, но в этой твёрдости угадывалась боль.

— Я вижу, что можешь, — спокойно ответил Ма’Арат. Он не пытался его догнать, просто шёл рядом, оставляя парню пространство.

— Если вы думаете, что я вам прощу то, что произошло там, то вы ошибаетесь, — Дикан говорил ровно, но каждое слово было словно удар хлыста. — Ваш план стоил мне отца и мамы. Вы запретили мне искать Эйволет, держали здесь, среди них.

Он резко остановился, развернулся, и Ма’Арат увидел в его глазах то, что сам носил в себе уже год: утрату, гнев, чувство предательства, которое не уходит, даже когда знаешь, что винить некого.

Ма’Арат сделал шаг вперёд, встал напротив него, глядя прямо в лицо. Ветер шевелил его волосы, где-то далеко хлопнула дверь, но сейчас для них двоих не существовало ничего, кроме этого тяжёлого разговора.

— Послушай, — сказал Ма’Арат, и голос его был тихим, но твёрдым, как закалённая сталь. — Я не прошу у тебя прощения за свои действия. Я за них отвечаю сам и теперь живу с этим. Но я уже взрослый, а ты ещё мал.

Дикан хотел что-то возразить, но Ма’Арат поднял руку, останавливая его.

— Ты правильно сделал, что покалечил их. Я бы на твоём месте избил их куда сильнее и, наверное, не остановился бы. Но портить себе жизнь из-за неблагодарных людей не стоит. — Он помолчал, давая словам осесть. — Помни: им тоже страшно. Им нужно кого-то винить во всём этом. Научись не обращать на это внимания — и они сразу же перестанут к тебе цепляться.

Дикан молчал, глядя куда-то в сторону, и только желваки на его скулах ходили ходуном. Но плечи его чуть опустились, и в этой неуловимой перемене Ма’Арат увидел то, что хотел увидеть: парень начинал слушать.

— И что мне теперь делать? — спросил Дикан, когда они снова двинулись в путь. Голос его звучал глухо, словно он говорил с самим собой.

— Придумаем что-нибудь, — Ма’Арат легко похлопал его по плечу, и на этот раз Дикан не отстранился. — Но сейчас я отведу тебя к нашему гостю.

Он сделал паузу, затем, с лукавой искоркой в глазах, спросил:

— Скажи, а они разом все набросились или по очереди?

Дикан бросил на него быстрый взгляд, удивлённый вопросом, потом усмехнулся краем губ.

— Все разом.

— Ого. Все разом, — Ма’Арат присвистнул, изображая неподдельное восхищение, хотя в душе его грело нечто большее — гордость за сына брата. — Ты положил разом шесть парней, Дикан. Был бы здесь Радл’и, он бы кричал от восторга, наверное. Но поругал бы, конечно же.

Дикан фыркнул, и в этом звуке впервые за весь день не было горечи. А когда Ма’Арат украдкой взглянул на него, то заметил на лице парня быструю, почти детскую улыбку, которая тут же сменилась привычной серьёзностью, но осадок от неё остался тёплый, живой.

Ма’Арат выдохнул с облегчением и ускорил шаг.

К вечеру, когда Дикана временно устроили во дворце, а шум на улицах понемногу утих, Ма’Арат зашёл за ним. Дикан стоял у окна, разглядывая тёмные силуэты крыш, и когда дверь открылась, обернулся. На нём был новый наряд — добротная туника, тёмные штаны, сапоги из мягкой кожи — всё то, что Ма’Арат велел ему надеть, и в этом одеянии он выглядел старше, почти взрослым.

— Куда мы идём? — спросил Дикан, поправляя воротник.

— Увидишь, — коротко ответил Ма’Арат и двинулся по коридору.

Они остановились перед дверью в малую гостиную. Ма’Арат постучал и, не дожидаясь ответа, открыл её.

В комнате царил уютный полумрак, разогнанный огнём камина. В центре, на толстом ковре, среди разбросанных деревянных игрушек, бегал Дар’нелл, заливаясь звонким смехом. Руанна сидела на диване, наблюдая за ним, и на её лице впервые за долгое время не было той ледяной отстранённости, что привыкли видеть в ней окружающие.

Дар’нелл первым заметил вошедших. Увидев Дикана, он радостно взвизгнул, бросил погремушку и, смешно перебирая короткими ножками, бросился к нему. Дикан опустился на одно колено, и мальчик тут же повис у него на шее, обхватив ручонками. Дикан поднял его, прижал к груди, и на его лице расцвела такая искренняя, такая светлая улыбка, что Ма’Арат почувствовал, как что-то сжалось у него в горле.

— Ну здравствуй, малец, — тихо сказала Руанна с улыбкой.

Руанна поднялась с дивана и подошла ближе. Она смотрела на Дикана долгим, изучающим взглядом, в котором смешивались удивление, нежность и та особая грусть, которую носят в себе те, кто потерял слишком много.

— Ты так сильно подрос за этот год, — сказала она, и в голосе её послышалось тепло. — Такой высокий, такой здоровый. Девочки, наверное, только и бегают за тобой? Или ты, как твой папа, прячешься ото всех?

Дикан опустил Дар’нелла, но не выпустил его руку — мальчик тут же принялся вертеться рядом, что-то оживлённо лепеча.

— Я рад вас видеть, Руанна, — ответил Дикан, склоняя голову в лёгком поклоне.

— Ещё и джентльмен, — Руанна притворно вздохнула, коснувшись рукой груди. — Я начинаю завидовать девочкам.

Ма’Арат тем временем уже подошёл к столу, где стоял кувшин с вином, и, не спрашивая ничьего позволения, налил себе полный бокал. Тёплая, тягучая жидкость пахла пряностями и чем-то далёким, забытым.

— Руанна будет помогать обучать тех, у кого есть магия, — сказал он, делая первый глоток. — Поэтому её пригласили сюда.

Руанна, всё ещё глядя на Дикана, вдруг нахмурилась. Её взгляд упал на его руки — на разбитые костяшки, на запёкшуюся кровь, которая уже начала темнеть по краям ссадин.

— А почему у тебя кулаки все в крови? — спросила она, и в голосе её прозвучала тревога, такая естественная, такая материнская, что Дикан на мгновение растерялся.

Он переглянулся с Ма’Аратом. Тот слегка качнул головой — молчи, не надо. Но Руанна уже всё поняла. Она не стала задавать лишних вопросов, только вздохнула, подошла к кровати и, взяв Дар’нелла на руки, аккуратно уложила его. Мальчик возмущённо закряхтел, но, утомлённый дневными играми, быстро затих, натянув одеяло до самого носа.

— Гляди внимательно, Дикан, — сказала Руанна, возвращаясь к парню. Она взяла его руки в свои, и он почувствовал, как от её пальцев исходит мягкое, ровное тепло, совсем не похожее на жар пламени — скорее на то ощущение, когда после долгой стужи наконец входишь в тёплый дом.

Царапины, ссадины, синяки — всё начало исчезать прямо на глазах. Кожа стягивалась, заживала, розовела, и спустя несколько мгновений от недавних ран не осталось и следа. Дикан с изумлением разглядывал свои руки, поворачивал их то одной, то другой стороной, словно не веря тому, что видит.

— Как вы этому научились? — выдохнул он, поднимая на неё восхищённый взгляд.

Руанна на миг отвела глаза. Её лицо омрачилось, в уголках губ пролегла горькая складка.

— Это первое, чему я научилась после тех дней, Дикан, — сказала она тихо, и голос её был полен той сдержанной боли, которая не проходит даже со временем. — Жаль, что слишком поздно.

Она посмотрела в сторону кровати, где спал Дар’нелл, и Ма’Арат понял: она думает о тех, кого уже не вернуть. О тех, для кого её исцеление опоздало навсегда.

— Спасибо, — Дикан опустил руки и тоже перевёл взгляд на спящего мальчика.

Руанна выдохнула, отгоняя тяжёлые мысли, и села на диван, похлопав по месту рядом.

— Так сколько их было? — спросила она, и в голосе её вдруг послышался живой, почти задорный интерес.

— Шесть, — с довольной улыбкой ответил Ма’Арат, прежде чем Дикан успел открыть рот. — И всех разом.

— Ого, — Руанна подняла брови, глядя на Дикана с новым уважением. — А твой папа и с одним бы долго возился.

Дикан дёрнул плечом, пытаясь скрыть смущение, но в уголках его губ уже пряталась улыбка. Однако та же улыбка быстро погасла — он опустил голову, и Ма’Арат увидел, как в нём снова зашевелилась вина. Парень не гордился дракой. Он просто не мог поступить иначе.

— Ну, я уверена, они это заслужили, — мягко сказала Руанна, и в этих словах не было оправдания жестокости, но было понимание.

Она помолчала, давая Дикану время, затем повернулась к Ма’Арату:

— Кстати, а где Амг’иль и Нид’да?

Ма’Арат, который уже успел осушить третий бокал, поставил его на стол и провёл ладонью по лицу, собираясь с мыслями.

— Нид’да так и не вернулась после того дня, — сказал он, и в голосе его прозвучала глухая, усталая нота. — А Амг’иль больше месяца назад отправился на её поиски и… тоже не вернулся. Но я думаю, с ними всё в порядке.

Он не добавил «надеюсь», но это слово повисло в воздухе, невысказанное, но отчётливо слышимое.

— Элмер ушёл неизвестно куда, не желая никого видеть. Луарин и Ладрий вместе с оставшимися эльфами и альмиадами отправились в леса. — Он замолчал, и тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. — А Далас…

Ма’Арат помедлил, подбирая слова.

— Он редко выходит из своей комнаты. Далин не захотел оставаться в городе, поэтому тоже отправился на свои приключения — вместе с Леотой. Всем нужно время, чтобы прийти в себя.

Руанна слушала молча, и на её лице отражалась гамма чувств: печаль, понимание, усталость. Она перевела взгляд на бутылку вина, которую Ма’Арат уже потянулся взять снова, и мягко, но решительно отодвинула её в сторону.

— И тебе, видимо, тоже, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

— Я в порядке, — ответил Ма’Арат, глядя на опустевший бокал. — Буду в порядке.

Он поставил бокал на стол и встал, словно желая сменить тему. Подошёл к Дикану, положил руку ему на плечо и, повернувшись к Руанне, сказал:

— Я тут подумал. Может быть, тебе нужен будет охранник? И друг. Который будет рядом с тобой ходить.

— Я буду только мешаться вам, — тут же отозвался Дикан, делая шаг назад.

— Что? Да нет, — Ма’Арат мягко, но настойчиво вернул его на место. — Руанна будет обучать магии в городке. А ты присмотришь за ней и будешь подальше от здешних жителей. Плюс Руанна сможет иногда отдохнуть от мальчика — Дар’неллу с тобой не будет скучно.

Руанна смотрела на них, и в её глазах зажглась искра — первая за долгое время.

— Я была бы только рада, — сказала она тепло. — Заодно, в свободное время, я смогу дальше обучать тебя, если ты всё ещё хочешь.

Ма’Арат перевёл взгляд с неё на Дикана.

— Обучать чему? — спросил он с любопытством.

— Руанна обучала меня зельеварению, — быстро ответил Дикан, и в его голосе впервые за вечер послышалось что-то, кроме горечи — почти гордость.

— И у него неплохо получается, — подтвердила Руанна, тепло улыбнувшись. — Дикан очень быстро учится.

— Ну, этим я пошёл точно не в отца, — Дикан позволил себе улыбнуться, но улыбка тут же померкла. Он опустил взгляд, и Ма’Арат понял, что сейчас происходит у него в душе: светлая мысль об отце столкнулась с болью утраты, и боль снова взяла верх.

— Ну, нам уже пора, — сказал Ма’Арат, легко похлопав Дикана по плечу. — Не будем вас отвлекать.

Дикан кивнул, бросив короткий взгляд на Руанну, и вместе с Ма’Аратом они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась, отсекая тепло комнаты, свет камина и тихий смех Дар’нелла, который что-то лепетал во сне. В коридоре было темно и холодно, факелы на стенах чадили, отбрасывая дрожащие тени.

— Он так подрос и так похож на маму, — сказал Дикан, когда они отошли достаточно далеко. Голос его звучал глухо, но в нём появилось что-то новое — что-то, похожее на спокойствие. — Дар’нелл. Смешной.

— Ты тоже был таким, — ответил Ма’Арат, искоса взглянув на него. — Пока не вырос и не начал ломать носы шестерым за раз.

Дикан фыркнул, но не ответил. Они разошлись у лестницы: Дикан — в свою временную комнату, Ма’Арат — к себе. Шаги парня затихли в дальнем крыле, а Ма’Арат, добравшись до своих покоев, рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Вино, выпитое за вечер, тянуло вниз тяжёлой, свинцовой усталостью, и он провалился в сон быстрее, чем успел закрыть глаза.

Ближе к ночи он проснулся от кошмара.

Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие хватали воздух, будто он только что вынырнул из ледяной воды. Ма’Арат сел на кровати, провёл ладонью по лицу — оно было мокрым от пота, холодным, липким. В комнате царила тишина, только за окном ветер гулял по пустым улицам, завывая в щелях ставен. Он не помнил, что ему снилось. Только ощущение — тягучее, тошнотворное — осталось где-то под рёбрами, словно кто-то сжал внутренности ледяной рукой и не отпускал.

«Дыши», — приказал он себе. — «Просто дыши».

Он сидел так несколько минут, глядя на серый прямоугольник окна, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало выскакивать из груди. Встал, нашарил в темноте бутылку, оставленную с вечера, и сделал долгий глоток. Вино было тёплым, терпким, и оно помогло — ровно настолько, чтобы заглушить дрожь в руках.

Оделся он наспех, не зажигая свечи. Вышел в коридор, миновал спящие залы, где редкие факелы догорали в железных держателях, и очутился на улице.

Город спал. Не тем безмятежным сном, что бывает в мирное время, а тревожной, чуткой дрёмой человека, который в любой момент готов проснуться и бежать. Кое-где в окнах ещё теплился свет — люди боялись засыпать в темноте, боялись, что тьма принесёт с собой то, что они пережили год назад. Изредка попадались запоздалые прохожие с факелами в руках, торопливо проскальзывающие от одного пятна света к другому. Они то и дело оглядывались, вглядывались в тени, и каждый шорох заставлял их вздрагивать.

Стражники вместе с остальными постарались сделать город светлее. На перекрёстках горели масляные фонари, у ворот дежурили факельные отряды, даже на стенах развели дополнительные костры. Люди хотели прогнать страх светом, но страх въелся в них глубже, чем мог достать любой огонь. Он жил в их глазах, в их сгорбленных спинах, в том, как они жались к стенам и старались не смотреть в ту сторону, где за стенами клубился туман.

Ма’Арат шёл по пустым улицам, держа бутылку за горлышко, и никуда не торопился. Ноги сами несли его мимо лавок с заколоченными ставнями, мимо трактира, где за закрытыми дверями всё ещё гудел приглушённый говор, мимо колодца.

Он как раз поравнялся с рядом старых сараев, когда позади раздался шум.

Не громкий, но неестественный в этой тишине: скрежет, треск ломающейся соломы, и следом — глухой удар тела о землю. Ма’Арат остановился, прислушиваясь. Где-то далеко залаяла собака, и снова всё стихло.

А потом он услышал сдавленный стон.

Он обернулся и увидел фигуру, которая пыталась подняться с груды обломков. Человек — или кто-то, очень на него похожий — был полностью облачён в тёмные одежды, такие чёрные, что они сливались с тенями, делая его почти невидимым. Но Ма’Арат успел заметить главное: из спины незнакомца торчала стрела, и вокруг неё быстро расплывалось тёмное, влажное пятно.

— Ой, — выдохнул человек сквозь стиснутые зубы, и в этом звуке было столько боли, что Ма’Арат невольно поморщился.

Незнакомец дотянулся рукой до стрелы, пытаясь вытащить её, и Ма’Арат, не удержавшись, качнул головой.

— Не стоит этого делать, когда за тобой гонится толпа стражников, — сказал он спокойно, делая глоток вина. — Лучше сломай её, чтобы не мешала. А как будешь в безопасном месте — вытащи и зажми рану чистыми тряпками.

Незнакомец замер. Потом, не обращая внимания на совет, резким движением выхватил из-за пояса два кинжала и встал в низкую стойку, готовый к бою. Лезвия тускло блеснули в свете далёкого фонаря, и Ма’Арат увидел, как напряглись плечи вора — готовность бить или умирать, третьего не дано.

— Я не буду тебя останавливать, — Ма’Арат поднял руки вверх, демонстрируя мирные намерения. Бутылка с вином болталась у него в пальцах, и он усмехнулся собственному виду. — Я сейчас слишком пьян и устал, чтобы бегать за кем-то.

Он сделал ещё глоток для убедительности.

— Сюда! Быстрее! — крик стражника разорвал тишину. Голоса приближались, тяжёлые шаги гулко отдавались от стен домов.

Незнакомец дёрнулся, попытался встать прямо, но нога подкосилась, и он снова опёрся рукой о стену. Стрела в спине мешала каждому движению. Он смотрел на Ма’Арата с таким напряжением, что тот почти чувствовал, как во рту у вора пересохло от страха.

Шаги становились всё громче. Ещё минута — и стражники вынырнут из-за угла.

Ма’Арат вздохнул. Глупо. Всё это глупо. Но он вдруг вспомнил, как сам когда-то лежал в грязи со стрелой в плече, а мимо проходили люди и никто не помог.

— Туда! — крикнул Ма’Арат, указывая рукой в противоположную сторону от того места, где стоял вор. — Воришка побежал туда!

Голоса на мгновение стихли, а потом снова набрали силу — уже в другом направлении. Топот стражников удалялся, заворачивая за угол.

Ма’Арат опустил руку и повернулся к незнакомцу. Тот всё ещё сжимал кинжалы, но в глазах его появилось недоумение.

— Вот видишь, — сказал Ма’Арат, делая шаг назад, чтобы не провоцировать. — Считай, что я соучастник. Надеюсь, ты не убил никого и не украл ничего важного?

Вор помотал головой. Движение вышло резким, и он поморщился от боли.

— Хорошо. — Ма’Арат кивнул, чувствуя, как вино приятно разливается по телу, делая всё происходящее чуть более размытым, чуть менее реальным. — Ну, тебе пора отправляться. Удачи.

Он уже начал поворачиваться, когда вспомнил кое-что и добавил:

— А кстати, лучше несколько дней не воровать. Вся стража будет на ногах и внимательна. Это так, совет.

Не дожидаясь ответа, он зашагал прочь, надеясь, что вор догадается убраться подобру-поздорову.

Он не успел сделать и пяти шагов.

— Господин Ма’Арат! — Голос стражника прозвучал совсем рядом. — Держите вора! Он прямо рядом с вами!

Ма’Арат замер. Обернулся. Вор, проклиная всё на свете, так и не смог сдвинуться с места — стрела, боль, страх сковали его. Он стоял, прижавшись к стене, и смотрел на приближающихся стражников с обречённостью затравленного зверя.

— Чего сидишь? — прошипел Ма’Арат, делая вид, что пытается схватить вора за плечо. — Вставай через боль и беги отсюда!

Он схватил его за рукав, дёрнул, помогая удержать равновесие, и в тот же миг громко, на всю улицу, завопил:

— Ооо, нет! Вор убегает! Я не успел его поймать! Он так быстр!

Стражники вылетели из-за угла как раз в тот момент, когда тёмная фигура, прихрамывая, свернула в проулок и исчезла в лабиринте переулков. Ма’Арат стоял посреди улицы с самым огорчённым лицом, на какое только был способен, и разводил руками.

— Ушёл, — сообщил он подбежавшим стражникам. — Быстрый, гад. Я чуть было не схватил, но он…

Стражники не стали его слушать. Они рванули в проулок, но Ма’Арат уже знал: не догонят. Вор, каким бы раненым он ни был, уже растворился в тенях.

Ма’Арат подождал, пока топот не затихнет, и медленно двинулся обратно во дворец. На губах его играла довольная ухмылка. Вино тёплым комком лежало в желудке, голова слегка кружилась, и на душе было удивительно легко. Впервые за долгое время он сделал что-то просто так. Не потому, что должен. Не потому, что надо спасать мир или выполнять чей-то приказ. А просто потому, что мог.

— Дурак ты, Ма’Арат, — сказал он сам себе, входя в ворота дворца. — Насквозь дурак.

Но улыбка не сходила с его лица до самой комнаты.

Следующим утром его разбудил громкий стук в дверь.

— Король желает вас видеть, — донёсся сквозь дубовую створку голос стражника.

Ма’Арат приоткрыл один глаз, потом второй. Солнце, пробивавшееся сквозь щели ставен, резало глаза, а голова гудела так, словно внутри неё поселился целый отряд кузнецов. Он сел на кровати, поморщился, нашарил кувшин с водой и сделал несколько жадных глотков. Холодная вода отрезвила, но ненадолго.

Умывшись наскоро, он спустился в тронный зал, где уже собрались Имрайлес, Таки и несколько стражников Согейта в своих тёмных доспехах. Король стоял у карты, разложенной на столе, и отдавал распоряжения.

— Если найдёте — не убивайте. Приведите ко мне. Нам нужно выяснить, для чего им эти записи, — говорил Имрайлес, и в голосе его звенел металл.

Стражник кивнул, принимая приказ. Имрайлес жестом отпустил всех, кроме Таки и Ма’Арата. Дверь за стражниками закрылась, и король, не скрывая усталости, опустился на стул. Он провёл рукой по лицу, взял стоящий на столе бокал и осушил его одним долгим глотком. Потом поднял взгляд на Ма’Арата.

— Что они украли? — спросил Ма’Арат, потянувшись к бутылке, стоящей на столе. Рука его почти коснулась горлышка, но Имрайлес, не глядя, перехватил бутылку первым.

В следующее мгновение стекло разлетелось о стену. Вино тёмной струёй стекло по каменной кладке, оставляя ржавые пятна. В дверь тут же заглянули стражники, встревоженные шумом, но, увидев перекошенное лицо короля, поспешно ретировались.

В наступившей тишине было слышно, как капает вино с каменного пола.

— Вор украл мои записи, — сказал Таки, и голос его звучал напряжённо. — Все наработки, что я делал в последние годы.

— Что там было? — Ма’Арат потянулся к другой бутылке, стоящей на дальнем конце стола, налил себе полный бокал и сделал глоток. Вино обожгло горло, и он почувствовал, как туман в голове начинает рассеиваться.

— В основном записи о лекарствах, — ответил Таки, глядя то на Ма’Арата, то на короля. — Как исцелять раны, какие травы и руды нужны, где их добыть. Ничего опасного, к счастью. Что, кстати, любопытно.

Он сделал паузу, и Ма’Арат заметил, как внимательно учёный смотрит на него.

— Рядом лежали другие записи. О том, как делать бомбы, взрывчатые смеси, многое другое. Вор пришёл именно за лекарственными рецептами.

— Видимо, им это было очень нужно, — Ма’Арат пожал плечами. — Ты же помнишь, что там было?

— Да, к счастью, я всё помню и смогу написать заново, — сразу же ответил Таки.

— Хорошо, — Ма’Арат поставил бокал на стол. — Только прячь записи получше. А сейчас оставь меня с Имрайлесом наедине, пожалуйста.

Таки бросил взгляд на короля. Имрайлес, всё ещё сидящий с опустошённым лицом, коротко кивнул. Таки поклонился и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Тишина затянулась. Имрайлес сидел, глядя в одну точку на столе, и только желваки на его скулах ходили ходуном. Потом он поднялся, подошёл к стулу, стоящему рядом с Ма’Аратом, и сел. Близко. В упор.

— Послушай, Ма’Арат, — начал он, и голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение, как перед грозой. — Я понимаю, что ты потерял брата. Но не ты один. Мы все год назад лишились друзей, любимых, земель. Это не даёт тебе права так себя вести.

Ма’Арат молчал, глядя в свой бокал.

— Дикан избил шестерых ребят, — продолжил Имрайлес. — Я понимаю его боль. Мы стараемся помогать всем. Но твой вчерашний поступок — это уже за гранью.

Он повернулся к Ма’Арату, и в его глазах Ма’Арат увидел не только гнев, но и разочарование. Хуже гнева.

— Ты мог поймать вора. Но позволил ему уйти. Почему?

Ма’Арат долго молчал. Допив вино, он поставил бокал, встал и подошёл к окну. За ним расстилался Согейт — серый, настороженный, всё ещё не оправившийся после войны. Люди копошились внизу, маленькие, суетливые, и каждый нёс в себе свою боль, свои страхи, свою надежду.

— Не хочется увидеть второго Этрана, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо.

Имрайлес не перебивал.

— Вчера, когда я гулял по городу, я решил для себя кое-что, — Ма’Арат обернулся, опираясь спиной о подоконник. — Все эти годы, там, в Варселе, я сначала сидел в крепости с ведьмаками, а потом бегал по землям и сражался за неё. Я устал.

Он посмотрел на свои руки — натруженные, в старых шрамах, руки воина.

— Завтра я отправлюсь в другие места. Ещё не решил, но, наверное, осяду в какой-нибудь деревне. Попробую пожить. Попробую почувствовать то, что Радл’и чувствовал, когда был жив.

Имрайлес смотрел на него долгую минуту. В его взгляде смешалось всё: гнев, усталость, понимание и что-то ещё — может быть, зависть.

— Есть смысл тебя отговаривать? — спросил он наконец.

Ма’Арат покачал головой.

Имрайлес вздохнул, подошёл к окну и встал рядом. Они смотрели на город вместе — король и тот, кто никогда не хотел им быть.

— Надеюсь, мы все справимся, — сказал Имрайлес, и в голосе его слышалась мольба, обращённая неизвестно к кому.

— У вас нет выбора, — Ма’Арат усмехнулся краем губ, хлопнул короля по плечу и направился к выходу.

— Ма’Арат, — окликнул его Имрайлес, когда он уже взялся за ручку двери.

Ма’Арат обернулся.

— Береги себя, — сказал король.

Ма’Арат кивнул и вышел.

Весь день и весь вечер он провёл у себя в комнате. Сидел у окна, смотрел на город, прислушивался к голосам, что доносились снизу. Кто-то спорил громко, рьяно, вскипая от каждого слова. Кто-то говорил тихо, с болью, прячась от чужих ушей. Весь этот шум, вся эта суета, все эти страсти — они начинали тяготить его, давить на плечи, сжимать грудь. Ему становилось душно в этих стенах, среди этих людей, среди всего, что напоминало о том, кем он был и кем больше не хотел быть.

Ближе к утру он собрал вещи. Немного: меч, сменную одежду, немного еды, флягу с водой. Всё, что нужно путнику, у которого нет цели, но есть дорога.

Он вышел из дворца, когда первые лучи солнца только начали золотить крыши. Никто его не провожал. Он и не хотел проводов.

Несколько часов он шёл по дороге, удаляясь от Согейта, пока впереди не показался небольшой городок — тот самый, где Руанна должна была учить магов. А чуть дальше, на холме, огороженный низким забором, стоял дом.

Совсем новый, пахнущий свежим деревом и смолой. Небольшой, с несколькими комнатами, резными наличниками на окнах и крыльцом, на котором ещё не успели стереться следы топора. Он сильно отличался от каменных построек Согейта — тёплый, живой, почти уютный.

Ма’Арат остановился у калитки. Из трубы вился дымок, за окном мелькнула тень. Где-то внутри звонко смеялся Дар’нелл, и этот смех был таким чистым, таким свободным от всего, что мучило взрослых, что Ма’Арат невольно улыбнулся.

Он постоял ещё минуту, раздумывая, заходить или нет. Потом толкнул калитку и шагнул на дорожку, выложенную свежим камнем.

— А гномы и впрямь молодцы, — сказал Ма’Арат, переступая порог. Он окинул взглядом чистые стены из свежего тёсаного дерева, плотно пригнанные доски пола, добротную печь, сложенную из камня, — всё дышало надежностью, основательностью, тем умением, которое веками оттачивали подгорные мастера. — За пару дней построили тебе дом. Я заметил ту же ауру, что была в Варселе. Это защита?

— От нежеланных гостей, — Руанна стояла возле стола, Дар’нелл стоял рядом и тянулся к деревянной ложке, пытаясь ухватить её пальцами. — И от тьмы, если она вернётся. — Она ловко перехватила ложку, поднесла ко рту мальчика, и тот с радостью открыл рот, измазав щёки кашей. — Почему ты с вещами?

Она подняла взгляд, и её лицо, только что освещённое мягкой улыбкой, омрачилось. Взгляд скользнул по походной сумке, перекинутой через плечо Ма’Арата, по потёртому кожаному ремню, по верному козлу, привязанному у крыльца — животное жевало пучок сухой травы и равнодушно косилось на дверь.

— Хочу отдохнуть немного, — ответил Ма’Арат. Голос его звучал глухо, в нём не было той лёгкой насмешки, что ещё вчера согревала разговор. Он стоял у порога, не решаясь пройти дальше, и в его позе чувствовалась та усталость, которую не скроешь ни за какой улыбкой.

— Так вот почему ты меня сюда привёл? — спросила она, и в голосе её послышался холод, которого Ма’Арат давно не слышал. — Чтобы я следила за городом, помогала им, а сам хочешь уйти?

— С магией ты справишься, — ответил он, не отводя взгляда, но и не приближаясь. — Жители в безопасности.

— А ты попрощался с Диканом? — Руанна шагнула к нему, и в этом шаге была материнская твёрдость, которой он всегда побаивался, даже когда они были молоды и мир не успел ещё рассыпаться на осколки. — У него никого не осталось. И тут ты его бросаешь.

Ма’Арат на мгновение прикрыл глаза. Внутри что-то кольнуло — не укор, а собственная, давно знакомая боль. Он знал, что она права. Знал, что оставляет парня, который уже привык терять. Но оставаться — значило медленно задыхаться в этих стенах, среди этих лиц, среди всего, что напоминало о том, кем он был и кем больше не мог быть.

— С ним всё будет хорошо, — сказал он, открывая глаза. — У него есть ты и младший брат. Ты главное приглядывай за ним, ладно? Парень очень вспыльчивый.

Он говорил, а сам медленно обходил комнату, разглядывая нехитрую утварь, полки с травами, горшки на печи. Всё здесь было обустроено с той спокойной мудростью, которая всегда отличала Руанну. И вдруг взгляд его упал на стол.

Лужа крови.

Тёмная, ещё влажная, она растекалась по деревянной столешнице, огибая неровности сучков. Рядом лежал кусок мяса — свежего, тяжёлого, такого, какое редко увидишь на обычной кухне. Ма’Арат замер, пальцы невольно сжались в кулак.

— Для чего это? — спросил он, и голос его стал тише, напряжённее.

Руанна, проследив за его взглядом, на мгновение застыла, потом быстро подошла к столу, ловко сгребая мясо в миску, накрывая лужу тряпицей.

— Для старых обрядов, — ответила она, не глядя на него. — Старые привычки ведьмы. Ничего такого.

Она говорила быстро, но голос её был ровным, почти спокойным. Ма’Арат знал этот тон — она не врала, но и не рассказывала всего. И всё же он не стал спрашивать больше. У каждого были свои тени, свои способы держаться на плаву.

— Так куда ты отправишься? — спросила она, выпрямляясь и поворачиваясь к нему. Тряпица с кровью исчезла в ведре под столом, миска с мясом отставлена на дальнюю полку. Всё чисто, всё как надо.

Ма’Арат поднял сумку, закинул её на плечо, чувствуя привычную тяжесть лямки. Прошёл к двери, остановился на пороге. Солнце уже поднялось выше, заливая двор золотистым светом, козёл на привязи лениво перебирал копытами.

— Не знаю, — ответил он, глядя на дорогу, убегающую к горизонту. — Туда, где меня не узнают.

Он обернулся. Взгляд его упал на Дар’нелла — мальчик сидел на стуле, свесив ножки, и смотрел на Ма’Арата круглыми, ясными глазами, в которых ещё не было ни усталости, ни боли, ни разочарования. Только чистое детское любопытство и доверие. Ма’Арат почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — не боль, но что-то похожее на неё.

— Береги их, Руанна, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Они — всё, что осталось у нас.

Он ждал ответа. Секунду, другую. Но Руанна молчала, стоя у стола, и в её глазах было столько всего, что не умещалось в слова: горечь, понимание, усталость, та же самая, что вела и его. И ещё что-то, что могло быть прощением, а могло быть и тем, что прощенья не требует.

Ма’Арат кивнул, словно услышал всё, что не было сказано, шагнул за порог, и дверь за ним закрылась с тихим, уютным стуком.

Он отвязал козла, похлопал его по тёплой шее, забросил сумку. Животное фыркнуло, ткнулось мордой в плечо, словно спрашивая: ну что, идём? Ма’Арат оглянулся на дом — на резные наличники, на дымок из трубы, на занавеску, шевельнувшуюся в окне. Ему показалось, или кто-то смотрел оттуда? Он не стал всматриваться.

— Идём, — сказал он козлу, и они двинулись по дороге, уводящей прочь от Согейта, от городка с магами, от нового дома Руанны, от всего, что держало его здесь.

Шаги хрустели по утреннему гравию, ветер доносил запах свежей древесины и полыни. Ма’Арат шёл, не оглядываясь, и чувствовал, как с каждым шагом тяжесть на плечах становится чуть легче. Не исчезает — она всегда будет с ним, эта ноша, — но становится терпимее. Возможно, там, где его не знают, он сможет дышать полной грудью. Возможно, он сможет вспоминать брата без той острой боли, что разрывает рёбра изнутри. Возможно, он просто сможет быть.

Глава 2

Керо шёл по ночным землям Варселя, держа в руке факел и внимательно вглядываясь в серую, зыбкую мглу по сторонам. Огонь трепетал на ветру, отбрасывая дрожащие тени, которые то выскальзывали из темноты, то снова в неё проваливались. Почти год он блуждал по этим землям в полном одиночестве. Хоть многие и остались в Варселе, но почти все ушли отсюда, спасаясь от тумана, от голода, от той липкой безысходности, что въелась в каждый камень, каждое дерево. Те же, кто остался, выживали как могли — кто охотой, кто рыбалкой, а кто и более тёмными делами.

Эти земли стали отличным местом для грабежей. Разбойники, словно стервятники, стекались сюда в поисках брошенных сокровищ. Они рыскали по пустым домам, обшаривали мёртвых, сдирали с трупов даже самую жалкую мелочь — лишь бы было чем поживиться. Керо видел их следы повсюду: выломанные двери, перевёрнутые сундуки, обугленные останки тех, кто пытался защитить своё.

Спустя несколько часов пути, миновав поля, поросшие мёртвой, шуршащей под ногами травой, и редкие перелески, где деревья стояли голыми, будто обглоданными, он добрался до небольшой деревни, в которой ещё теплилась жизнь. Вдали, на западе, ближе к открытому морю, такая деревня была не одна — островки света в море тьмы, где люди цеплялись за жизнь с отчаянием обречённых.

Больше трёх десятков домов стояли вразброс, окружённые светом. На заборах, на крышах, на специальных очагах, выложенных из камня, горели факелы и масляные лампы, отгоняя тьму. Каждый уголок деревни был освещён — люди знали: стоит погаснуть хотя бы одному огню, и туман проберётся в щель, начнёт шептать, манить, уводить в серую мглу, из которой нет возврата. Стражники с факелами в одной руке и мечами в другой обходили окрестности, всматриваясь в ночь. Увидев Керо, несколько из них молча кивнули — он уже не был здесь чужим — и пропустили его, продолжая свой бесконечный обход.

Пройдя мимо низких, крепко сбитых домов, Керо подошёл к таверне. Оттуда доносился глухой, монотонный гул — голоса смешивались в одно сплошное, неразборчивое гудение, в котором тонули отдельные выкрики и смех. Запах дешёвого пива, пота, прокопчённой одежды и жареного мяса ударил в лицо, напоминая о том, что даже здесь, на краю гибели, люди продолжали пить, смеяться, драться и любить — словно пытались доказать самим себе, что они ещё живы.

Рядом с таверной стояло стойло, где держали последних коров и кур. Их огородили высокими заборами, чтобы зверьё не разбежалось, а ещё — чтобы никто не утащил. Рядом постоянно горел огонь, и за этим следил усталый мужчина, опираясь плечом о столб забора. Его лицо в свете факелов казалось вырезанным из старого дерева — глубокие морщины, запавшие глаза, безразличие ко всему, кроме своего нехитрого долга.

Керо толкнул дверь таверны и вошёл внутрь.

Здесь было душно и тесно. Люди сидели за длинными столами, сдвинутыми кое-как, громко разговаривали, смеялись, спорили, перемешивая всё в один невнятный, тягучий гул. Кто-то дремал, уронив голову на сложенные руки, кто-то шумно наливал из кувшина, расплёскивая напиток на залитую пивом столешницу. Среди них были и охотники, и рыбаки, и те, кто когда-то был кузнецом или плотником, а теперь делал всё, чтобы просто дожить до утра.

— Всё плохо? — спросил трактирщик, ставя перед Керо стакан мутного, тёплого пива. Он был низкорослым, широкоплечим, с руками, покрытыми старыми ожогами — напоминанием о том дне, когда магия вырвалась на свободу и мир изменился навсегда.

— Живности становится всё меньше, — ответил Керо, делая небольшой глоток. Пиво горчило, пахло дрожжами и чем-то кислым, но он уже давно забыл вкус настоящего. — Боюсь, скоро нам будет нечем питаться.

— Завтра утром отправим побольше ребят, — трактирщик опёрся о стойку, понизив голос. — Может, удастся найти хотя бы пару оленей. Одной рыбой сыт не будешь. К счастью, она такая тупая, что тьма её не берёт.

Он усмехнулся — уголками губ, безрадостно, и эта усмешка была старше его лица. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто не смотрит, трактирщик достал из кармана небольшой, аккуратно сложенный листок и незаметно передал его Керо. Тот даже не изменился в лице — привычным, отработанным движением сунул записку за пазуху, допил пиво одним долгим глотком, кивнул и, не сказав больше ни слова, поднялся на второй этаж.

Его комната была маленькой, заваленной вещами. Одежда валялась где попало — на стуле, на сундуке, на полу, — словно кто-то обыскивал помещение, но так и не удосужился навести порядок. Стол ломился от карт, на которых жирными чернилами были нанесены новые границы, и записей, сделанных торопливым, нервным почерком. Постель не была заправлена уже давно — простыни сбились в ком, подушка помялась, и всё это хранило запах усталости и бессонницы.

Керо подошёл к столу, вытащил записку, развернул. Пробежал глазами по строкам, сжал губы, потом аккуратно сложил листок и убрал обратно в карман. Ничего нового. Ничего, чего бы он уже не ожидал. Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, такой же серый, как туман за окном.

Утром, когда шум внизу стих и остались только редкие голоса, Керо поднялся. Собрал вещи — немного, только самое необходимое, — спустился вниз. Трактирщик уже возился со стульями: после вчерашней драки трое стояли криво, у одного была отломана ножка, а другой, казалось, держался только на честном слове.

— Спасибо за гостеприимство, — Керо положил на стол небольшой мешочек с золотом. Трактирщик даже не глянул на него — только кивнул, продолжая своё дело.

— Удачи тебе в поисках, Керо, — сказал он, и в голосе его не было ни надежды, ни жалости — только усталое, привычное равнодушие человека, который видел слишком много уходящих и слишком мало возвращающихся. — Надеюсь, ты добьёшься своей цели.

Керо ничего не ответил. Вышел на улицу.

Утро мало отличалось от ночи. Солнце, если оно вообще существовало за этой пеленой, тщетно пыталось прорваться сквозь тёмный туман, окутавший земли Варселя плотным, ватным саваном. Света было ровно столько, чтобы различать силуэты, но не больше. Туман клубился, перетекал, нащупывал каждый выступ, каждую неровность. Местами он был таким густым, что казалось, будто он поглощает свет, высасывает его из воздуха, оставляя после себя только сырость, холод и запах гнилой воды. Он напоминал всем, кто ещё оставался здесь, о том, что случилось год назад, — и о том, что это никогда не закончится.

Керо осмотрелся по сторонам. Никто за ним не следил. Он шагнул в туман и направился дальше — туда, куда указывала записка.

Несколько дней он шёл на север, держась берега. Море справа было спокойным, серым, сливающимся с небом в одну бесконечную, безликую гладь. Вода казалась тяжёлой, маслянистой, она лениво накатывала на камни и отступала, оставляя после себя пену, которая не хотела исчезать. Керо внимательно вглядывался в горизонт, ища следы живых, но земля вокруг была пуста. Лишь изредка попадались брошенные хижины с провалившимися крышами, да обглоданные остовы лодок на берегу.

Через пару дней он наткнулся на ещё одну деревню. По привычке он поднял голову, чтобы определить своё место по звёздам, — и замер. Звёзд почти не стало. Лишь несколько бледных, еле мерцающих точек ещё пытались пробиться сквозь пелену тумана, но их свет был таким слабым, таким далёким, что казался насмешкой. Неба больше не существовало. Только бесконечная серая взвесь, нависающая над миром.

Керо не боялся. Туман нащупывал его пару раз — холодными, липкими языками скользил по лодыжкам, поднимался выше, обвивал колени, пытался найти трещину, щель, место, где страх ещё жив. Но не находил. Внутри Керо было пусто. Его душа была либо выжжена горем дотла, либо проморожена насквозь — он сам уже не знал. Он бродил по этим проклятым землям не как жертва, не как охотник, а как призрак — безучастный, равнодушный, невидимый. Он искал не спасения. Он искал своё прошлое.

Достав из ножен изогнутый меч — лёгкое, удобное оружие, которое давно уже стало продолжением его руки, — Керо направился ближе к деревне. Он не стал зажигать факел. Свет выдал бы его раньше, чем он успел бы что-то разглядеть. Он двигался бесшумно, шаг за шагом, сливаясь с тенями, пока не оказался на границе, где начинался свет фонарей.

Он замер, вглядываясь.

Здесь всё было иначе. В деревне хозяйничали разбойники. Керо насчитал около дюжины человек снаружи — они ходили по периметру с факелами, проверяли каждый угол, каждый закоулок. Их доспехи были разномастными: у кого-то кожаные куртки, нашитые металлическими пластинами, у кого-то лёгкие кольчуги, добытые, видимо, с убитых. Оружие у всех было добротное — мечи, секиры, арбалеты, — и держались они с той уверенной, хищной грацией, которая появляется у людей, привыкших убивать.

— Как же надоело каждую ночь ходить по кругу и проверять всё, — ворчал один из них, высокий, худой, с бледным, измождённым лицом. Он волочил факел по земле, высекая искры. — Почему мы не можем просто уйти, как все, в другие земли и там заниматься своими делами?

— Потому что там нас сразу перережут или посадят в кандалы, — грубо ответил второй — коренастый, приземистый, с густой чёрной бородой, в которой застряли мелкие соломинки. — Заткнись и делай, что велят. Бери масло и дрова, подкинь в костры, пока не погасли. Иначе туман нас всех заберёт.

Он указал на дальние очаги, где огонь уже начинал слабеть, и, не дожидаясь ответа, направился к разрушенному дому на краю деревни — проверить, не прячется ли там кто.

Керо остался в темноте. Он сидел неподвижно, не сводя глаз с деревни, считая, запоминая. Около дюжины разбойников снаружи. Сколько внутри — неизвестно. В домах горел свет, человек шесть-семь, может, больше. Чуть меньше десятка домов были обитаемы — остальные стояли тёмными, пустыми коробками, распахнув выбитые двери, как рты беззубых черепов.

Керо двинулся к разрушенному дому, бесшумно ступая по мёрзлой земле. Туман здесь был гуще, чем у деревни, — он клубился тяжёлыми, медленными завихрениями, словно дышал, словно ждал. Керо слился с ним, замер за обломком стены, вжавшись спиной в холодный камень. Сердце билось ровно, спокойно — слишком спокойно для человека, который собирался напасть. Он ждал, слушая, как хрустит гравий под сапогами разбойника, как тот бормочет что-то себе под нос, проклиная начальство и свою долю.

Шаги приближались. Керо видел тень, выросшую на стене, слышал тяжёлое дыхание человека, который не ждал опасности. Разбойник прошёл мимо, не заметив его, и Керо выскользнул из укрытия.

Удар был быстрым, точным, безжалостным — рукоять меча обрушилась на затылок с глухим, влажным звуком. Разбойник даже не вскрикнул, просто обмяк и начал заваливаться вперёд. Керо подхватил его под мышки, прежде чем тело рухнуло на землю, и потащил прочь от деревни, в туман, где свет факелов становился всё слабее, а тени — гуще.

Он тащил его долго, не обращая внимания на тяжесть, на то, как сапоги разбойника чертят борозды в грязи. Только когда голоса остались далеко позади, а туман сомкнулся вокруг сплошной серой стеной, Керо остановился. Привязал разбойника к корявому, обглоданному стволу мёртвого дерева, зажёг факел, который подобрал по пути, и присел на корточки напротив.

Туман зашевелился. Он подбирался ближе, тянулся к свету, к теплу, к живому дыханию разбойника, который начинал приходить в себя. Керо чувствовал, как холодные языки лижут его пятки, скользят по щиколоткам, искали страх — и не находили. В нём не было страха. Только пустота.

— Что вы здесь делаете? — Керо ударил разбойника по лицу — раз, другой, третий, — приводя его в чувство. Ладонь обожгло, но он не обратил внимания.

Разбойник застонал, дёрнул головой, попытался открыть глаза. Веки его дрожали, зрачки бегали, пытаясь сфокусироваться на лице, склонённом над ним.

— Что? — голос его был хриплым, спросонья. — Кто ты такой?

Он дёрнулся, пытаясь освободиться, и только тогда понял, что привязан. Страх вспыхнул в его глазах — острый, животный, мгновенный. Он заметался, забился, но верёвки держали крепко. Туман, почуяв страх, ожил. Он пополз выше, по голеням, по коленям, обвивая ноги разбойника липкими, холодными щупальцами. Он шептал — Керо слышал этот шёпот, слышал его годами, — но сейчас слова были обращены не к нему. Туман обещал покой, обещал избавление, обещал, что больше не будет больно, не будет страшно, не будет ничего. Разбойник слушал, и глаза его становились всё шире, а дыхание — всё чаще.

— Кто у вас лидер? — Керо взял факел и поднёс его ближе к лицу разбойника. Жар опалил щёку, заставил того отшатнуться, вырывая из липкой сладости туманного нашёптывания.

— Норак, — выдохнул разбойник, и голос его дрожал. — Так мы его называем. Но его нет здесь. Он… он ушёл.

— Где он? — Керо не повышал голоса, но в его тоне было что-то, от чего разбойник заговорил быстрее, проглатывая слова.

— Он с ребятами отправился к Чёрной Переправе. Говорят, гномы бросили те места из-за тумана, и они хотят забрать сокровища, что там лежат. — Разбойник дёрнулся, пытаясь высвободить руки, но верёвки только глубже впились в запястья. — Я всё сказал! Отпусти меня!

— Сколько с ним людей? — Керо даже не пошевелился.

— Около сотни, может, больше. — Разбойник зажмурился, когда факел снова приблизился к его лицу. — Все одеты в доспехи из тёмного металла, с отличным оружием. Чего тебе ещё надо?

Керо посмотрел на него долгим, пустым взглядом. Разбойник затих, глядя в эти глаза — мёртвые, холодные, бездонные, — и понял, что молитвы не помогут.

— Спасибо, — сказал Керо и начал подниматься.

— Стой! — Голос разбойника сорвался на визг. — Не бросай меня так! Здесь… здесь они сожрут меня! Ты слышишь? Сожрут!

Керо уже стоял, держа в руке факел. Он посмотрел на разбойника, на туман, который уже добрался до его пояса, на белые, слепые щупальца, обвивающие грудь.

— Я знаю, — сказал он спокойно.

Бросил факел к ногам разбойника. Наступил на него. Стекло хрустнуло, масло разлилось по земле, пламя дёрнулось, зашипело — и погасло.

Тьма сомкнулась мгновенно. Керо услышал только один короткий, сдавленный всхлип, а потом — тишина. Туман сделал своё дело. Керо развернулся и пошёл обратно к деревне, вытаскивая меч из ножен. В руке он держал лук, второй, отобранный у разбойника — на всякий случай.

Он вышел из тьмы, как призрак. Разбойники, собравшиеся у костра, даже не заметили его, пока он не оказался в круге света. Они сидели, пили, смеялись над чем-то, толкали друг друга, уверенные в своей силе, в своём праве на эту землю. Керо подошёл к ближайшему — тот сидел к нему спиной, что-то рассказывая, размахивая руками, — и вонзил меч в его спину. Лезвие вошло легко, почти без сопротивления, и разбойник упал лицом в грязь, даже не поняв, что случилось.

А потом началась резня.

Керо двигался быстро, слишком быстро для человека, который только что нёс на себе тяжесть мёртвого тела. Он рубил, колол, уворачивался, блокировал удары, которые сыпались на него со всех сторон. Разбойники орали, выхватывали мечи, пытались взять его в кольцо, но он был везде и нигде одновременно. Лук в левой руке выплёвывал стрелы одну за другой — в бегущих, в тех, кто пытался напасть со спины, в тех, кто молил о пощаде. Меч в правой руке не знал пощады.

Из домов выбегали разбойники, разбуженные шумом, хватали оружие, бросались в бой. Керо встречал их холодной сталью. Он не чувствовал ни гнева, ни ярости, ни даже того холодного удовлетворения, которое когда-то испытывал в бою. Он просто убивал. Как мясник режет скот. Как ветер сдувает сухие листья.

Кто-то попытался ударить его сзади — Керо ушёл в сторону, развернулся, рубанул по рукам, держащим меч, и отправил стрелу в живот тому, кто бежал на него с факелом. Разбойник упал, и огонь, упавший с ним, осветил поле боя — десятки тел, лужи крови, разбитые фонари, дым, гарь, запах смерти.

Через несколько минут всё было кончено.

Керо стоял в центре деревни, тяжело дыша. Меч в правой руке был красным от локтя до кончика. Вокруг лежали тела — больше двух десятков, может, тридцать, он не считал. Костер догорал, бросая багровые отсветы на разбитые лица, на стеклянные глаза, на лужи, которые медленно впитывались в мёрзлую землю. Где-то скрипела несмазанная дверь, хлопая на ветру. Больше не было ни криков, ни смеха, ни молитв. Только тишина, тяжёлая, густая, как кровь.

Керо медленно вытер меч о платок, выпавший из чьих-то рук, сунул его в ножны. Поднял голову — туман сомкнулся над деревней, поглощая свет, поглощая запахи, поглощая то, что осталось от людей. Керо пошёл в ближайший дом, где горела лампа, где на столе стояла недоеденная еда и недопитое пиво. Он не стал ничего есть, не стал ничего пить. Просто лёг на кровать, пахнущую чужим потом и чужим страхом, и закрыл глаза.

Сон пришёл сразу — чёрный, глубокий, без сновидений.

Утром он ушёл. Не оглядываясь, не разбирая завалов, не проверяя, остался ли кто живой. Ему было всё равно. У него была цель, и он шёл к ней, шаг за шагом, день за днём, в полной тишине, нарушаемой только голосами из тумана.

Они звали его. Шептали, уговаривали, обещали. Иногда он слышал среди них Наю — её смех, её голос, её слова, которые она говорила ему когда-то, в другой жизни. Иногда — сына. Маленького, которого он так любил. Они звали его с собой, просили прийти, просили остаться, просили наконец остановиться.

Керо не останавливался. Он знал: это не они. Ная мертва. Сын мёртв и его бывшая жена тоже. Он шёл, и земля под ногами становилась всё чернее, всё мёртвее. Деревья стояли голые, обугленные, как обгоревшие спички. Трава не росла. Птицы не пели. Только туман, только голоса, только бесконечная, серая дорога.

Чёрная Переправа встретила его тишиной.

Керо остановился у ворот, глядя на город, который когда-то знал другим. Тогда, с Наей, они пришли сюда в гости к старым друзьям, и город сиял — огнями в окнах, фонарями на улицах, улыбками прохожих. Ная бегала по площади, разглядывая гномьи статуи, восхищаясь резьбой на фасадах, трогала руками холодный камень и говорила, что когда-нибудь они построят такой же дом, с такими же высокими окнами и такими же широкими дверями. Керо тогда смеялся, обнимал её, обещал.

Теперь статуи рушились, рассыпаясь под ударами времени и тумана. Окна зияли чёрными провалами. Двери были выбиты или сожжены. Город был мёртв. Туман лежал на нём, как саван, а снег, редкий, колючий, падал сверху и таял на лице, смешиваясь с потом и чем-то ещё, чего Керо не хотел замечать.

Он шёл по пустым улицам, и каждый шаг отдавался эхом в его груди. Вот здесь Ная споткнулась и чуть не упала, а он подхватил её, и она смеялась, запрокинув голову. А здесь они ели пирожки с мясом, которые продавал старый гном с рыжей бородой, и Ная вымазалась в соусе, а он вытирал её лицо платком. А здесь они стояли, глядя на закат, и она сказала, что это самый красивый закат в её жизни. Керо не помнил того заката. Он помнил только её лицо, повёрнутое к солнцу, её улыбку, её глаза, которые смотрели на него с такой верой, с такой любовью, что ему казалось — он сможет всё.

Он не смог.

Тишину разорвал взрыв. Где-то в центре города, у дворца, где когда-то сидел временный король Герон Младший, грохнуло так, что земля под ногами содрогнулась. За первым взрывом последовал второй, третий — глухие, тяжёлые удары, от которых в груди заныло. Керо выхватил меч и рванул вперёд, не разбирая дороги, перепрыгивая через обломки, скользя на камнях, вымощенных снегом и грязью.

Свет. Он увидел свет в окнах дворца — ровный, жёлтый, живой, не похожий на тусклое мерцание факелов. Керо пригнулся, подошёл к воротам, заглянул внутрь. Внутри было пусто, но свет лился из дальних окон, и оттуда же доносились голоса, звон металла, глухие удары.

Он вошёл. Поднялся по лестнице, ступая бесшумно, прижимаясь к стенам. Голоса становились всё громче, отчётливее, и когда он выглянул из-за угла, то увидел их.

Гномы. Около десятка, в полном боевом облачении, разбирали завал в главном зале. Света было так много, что туман не мог пробиться внутрь: на головах гномов странные шлемы со встроенными свечами, на поясах — фонари, в руках — факелы. Они работали слаженно, быстро, перекидывая камни, расчищая проход. Двое держали копья наготове, оглядываясь по сторонам.

— Ну же, ребята! — Голос был знакомым, и когда Керо увидел того, кто говорил, что-то дрогнуло у него в груди. — Нам нужно разобрать этот завал до вечера!

Гноллим. Вирбдэк. Тот самый, что строил стреломёты на стенах Варселя, что сражался в битве с ведьмами, что помогал на трещине, когда магия рвалась наружу. Керо узнал его сразу — по походке, по тому, как он держал карту, по низкому, раскатистому голосу.

Керо шагнул из тени. Меч он убрал в ножны, руки поднял вверх, показывая, что не враг.

— Я не враг вам, — сказал он, выходя на свет. Гномы мгновенно среагировали — копья опустились, несколько рук легли на рукояти мечей. Один из них, молодой, с рыжей бородой, уже изготовился к броску, но Вирбдэк поднял руку, останавливая его.

— Кто ты такой? — спросил гноллим, вглядываясь в лицо Керо. — Почему выходишь из тумана?

— Туман нападает на тех, у кого есть страх, — ответил Керо, делая ещё шаг. — На меня он не действует.

Он смотрел прямо на Вирбдэка, и в его глазах, впервые за долгое время, появилось что-то живое.

— Я помню тебя, — сказал Керо. — Ты был в битве с ведьмами. Ты помогал на трещине. И твои стреломёты стояли на стенах Варселя.

Вирбдэк замер, вглядываясь в лицо человека, вышедшего из тьмы. Потом глаза его расширились, и в них мелькнуло узнавание.

— Керо? — Голос гноллима дрогнул — от удивления, от неверия, от той радости, которую не спрячешь. — Мы все думали, что ты погиб.

Он сделал шаг вперёд, и Керо почувствовал, как что-то тёплое, давно забытое, шевельнулось в груди. Вирбдэк протянул руку пожав её.

— А ты не изменился, — сказал Керо, пожимая протянутую руку. Ладонь гноллима была шершавой, тёплой, живой — и это простое прикосновение вдруг напомнило Керо о том, как давно он не прикасался к кому-то по-доброму. Он быстро отдёрнул руку, пряча нахлынувшие чувства за привычной маской равнодушия.

— Что ты тут делаешь? — спросил Вирбдэк, и в его глазах всё ещё горело удивление от этой неожиданной встречи.

— Я слышал, разбойники хотят похитить ваше сокровище, — Керо оглянулся на гномов, которые всё ещё держали оружие наготове, но уже не так напряжённо. — Решил попробовать остановить их.

Он перевёл взгляд на завал, на груды камней, преграждающих путь, и спросил:

— А вы?

— Мы как раз идём к этому сокровищу, — Вирбдэк проследил за его взглядом и тяжело вздохнул. — Тут не только золото и рубины. Здесь есть тёмный металл и кое-что очень ценное для нашего народа.

— Рунные камни, — тихо сказал Керо, и гномы, услышав это, переглянулись. Кто-то невольно коснулся амулета на груди, кто-то опустил глаза.

— Король Дберон спрятал их где-то в сокровищнице, — подтвердил Вирбдэк, и голос его стал глуше, словно он говорил о чём-то слишком личном, слишком болезненном. — Чтобы они не достались врагу. Сам он считал, что недостоин их, поэтому не носил и не выставлял на показ. Герон Младший не стал их трогать, а когда гоблины спрашивали про сокровища, он всем говорил, что они похоронены вместе с королём.

— Вы хотите сохранить их, — Керо посмотрел на гномов, на их лица, закопчённые, усталые, но полные той глухой, несгибаемой решимости, которую он так хорошо знал по Варселю. — Память о гномах.

— Память, — Вирбдэк повернулся к нему, и в его взгляде Керо увидел нечто большее, чем просто горечь. Там был гнев — холодный, выверенный, направленный на тех, кто приходил грабить мёртвых. — Это единственное, что у нас всех осталось, друг мой. Пусть воры забирают золото. Но память мы свою им не отдадим.

Керо смотрел на него несколько мгновений, и в тишине, повисшей между ними, было столько невысказанного, что не уместилось бы в тысяче слов. Он знал эту боль. Он жил с ней каждый день.

— Что ж, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Раз я встретил вас, я помогу вам.

Он положил руку на плечо гноллима — жест, который в другой жизни означал бы дружеское похлопывание, а сейчас был чем-то большим. Обещанием. И, засучив рукава, шагнул к завалу.

Часы тянулись медленно, тяжело, под монотонный скрежет камня о камень. Гномы, прирождённые мастера горного дела, работали с той спокойной, размеренной силой, которая веками копилась в их народе. Они не суетились, не тратили силы на пустые движения — каждый удар кирки, каждый рывок лома был выверен, точен, осмыслен. Керо старался не отставать, хотя мышцы уже гудели от напряжения, а ладони, непривычные к такой работе, горели огнём.

Они убирали большие камни и маленькие, осыпающиеся под пальцами, пробиваясь всё глубже, всё ближе к цели. Но путь не становился короче. Казалось, сама земля сомкнулась над сокровищницей, не желая отпускать то, что спрятала. Туман, оставшийся наверху, иногда просачивался в щели, пробовал холодными пальцами дотянуться до работающих, но свет, который гномы не гасили ни на миг, отбрасывал его назад.

Спустя четыре часа Керо выпрямился, чувствуя, как хрустит позвоночник. Гномы тоже остановились, тяжело дыша, вытирая пот с лиц. Вирбдэк, сидевший на обломке колонны, смотрел на проделанную работу с мрачной задумчивостью.

— Нужно передохнуть, — сказал Керо, опускаясь рядом. — И подумать. Так мы будем копать до утра и не докопаемся.

Вирбдэк молча протянул ему флягу. Пиво было тёплым, терпким, с горьковатым привкусом, но Керо пил его медленно, смакуя, чувствуя, как усталость понемногу отпускает мышцы.

— Был ещё один тайный путь к сокровищнице, — сказал Вирбдэк, глядя на завал. — Но о нём знали только король и самые приближённые. К сожалению, где эта дверь — никто не знает. Даже примерно.

— А другие места? — спросил Керо, обводя взглядом разрушенный зал. — Другие входы?

— Когда дракон вырвался, он проломил потолок, — голос Вирбдэка был глухим, в нём слышалась старая, затянувшаяся коркой боль. — Всё обрушилось на сокровища и погребло их. Через те места добраться туда куда труднее, чем через этот проход.

Он замолчал, глядя на камни, на пыль, которая медленно оседала на доспехах, на лицах, на всём, что осталось от былого величия.

— Даже после того, как мы разберём завал, — продолжил он тише, — нам нужно будет отыскать камни. А это дело не быстрое. Неизвестно, где они лежат. Даже примерно.

В его голосе впервые за весь день прозвучала нотка безнадёжности. Гномы, сидевшие неподалёку, опустили головы. Один из них, молодой, с ещё не успевшей поседеть бородой, глухо выругался и ударил кулаком по камню. Керо видел, как эта безнадёжность расползается среди них, как огонь в сухой траве, как зараза. Ещё минута — и они сдадутся. Бросят всё. Уйдут, оставив своё прошлое здесь, под руинами, навсегда.

— Я думаю, у нас получится, Вирбдэк, — сказал Керо, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Всё-таки с нами ты. Самый интересный гноллим, которого я когда-либо встречал.

Вирбдэк поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, благодарность. Керо встал, потянул затекшие плечи, протянул руку.

— Ну что, продолжим?

Вирбдэк посмотрел на его ладонь, потом — в лицо. И улыбнулся. Улыбка была кривой, усталой, но в ней жило то, что не умирает даже под тоннами камня: упрямство, вера, то самое гномье упорство, которое двигало горы.

Он взял протянутую руку, поднялся, и вместе они снова шагнули к завалу.

Они разбирали камни почти целый день. Солнце — если оно вообще существовало за пеленой тумана — давно скрылось, и время потеряло смысл. Была только работа: поднять, оттащить, вернуться, поднять следующий. Гномы работали молча, сосредоточенно, и Керо работал с ними, чувствуя, как тело превращается в одну сплошную боль, а разум — в чистую, незамутнённую пустоту.

В какой-то момент один из гномов — Тогран, коренастый, с рыжей, уже тронутой сединой бородой — попытался сдвинуть особенно крупный валун. Керо видел, как тот напрягся, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих камень. На секунду ему показалось, что сейчас получится, но в следующий миг нога гнома соскользнула, валун дёрнулся, и Тогран, взмахнув руками, рухнул вниз, увлекая за собой лавину камней.

— Тогран! — крикнул Вирбдэк, бросаясь к краю провала. Секунда — и каменный поток схлынул, открыв узкий, тёмный лаз, из которого пахнуло сыростью и чем-то ещё — древним, забытым, спрятанным глубоко под землёй.

Внизу послышался кашель, шорох осыпающейся крошки.

— Да, кажется… — Голос Тограна был глухим, но живым. — Всё в порядке, я невредим. Спускайтесь! Здесь нет тумана!

Вирбдэк кинул вниз факел, и свет, упав, высветил каменный пол, покрытый пылью, и Тограна, сидящего на груде обломков, живым, целым, с перепачканным, но улыбающимся лицом.

Керо спускался первым, цепляясь за выступы, чувствуя, как острые камни режут ладони. За ним — гномы, один за другим, бесшумно, привычно, как тысячи раз спускались в шахты своих предков. И когда он ступил на дно, когда поднял голову и увидел зал, в котором оказался, у него перехватило дыхание.

Это было огромное помещение, такое огромное, что свет факелов терялся в его вышине. Колонны, высеченные из цельного камня, уходили вверх, теряясь во тьме, поддерживая потолок, который чудом уцелел после обрушения. Стены были разрушены, закрывая некоторые проходы, но всё ещё хранили следы былого величия: остатки фресок, обломки резьбы, куски мозаики, которая когда-то сияла золотом и лазуритом. Пол был усеян обломками, среди которых угадывались очертания разбитых статуй, разорванных гобеленов, рассыпавшихся свитков.

— Где это мы? — спросил Керо, и голос его прозвучал глухо в этой каменной тишине.

— Наша библиотека, — ответил Вирбдэк, и в его голосе Керо услышал то, что сам чувствовал каждый раз, когда проходил мимо разрушенных домов Варселя. Боль. Потерю. Сожаление. — Вся наша история здесь, под руинами, умирает вместе с остатками народа.

Он подошёл к груде обломков, где среди камней виднелись края свитков, и бережно, словно поднимал раненого, достал один из них. Сдул пыль, осторожно развернул, посмотрел на поблекшие строки. Сунул за пазуху. Потом ещё один. И ещё.

Керо смотрел на него, на гномов, которые тоже начали молча перебирать обломки, собирая то, что ещё можно было спасти. И вдруг понял: он не может стоять в стороне. Он опустился на колени, бережно, как учила его когда-то Ная обращаться с книгами, начал собирать рассыпавшиеся страницы, складывать их в стопку, отряхивать от пыли и каменной крошки.

Увидев это, Вирбдэк поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Гномы тоже заметили. И никто не сказал ни слова, но все стали работать быстрее, бережнее, словно каждое спасённое слово возвращало им частицу того, что они потеряли.

Когда последний свиток был уложен в сумку, когда последний обрывок пергамента бережно спрятан, они поднялись и огляделись. В дальнем конце зала, там, где стена обрушилась особенно сильно, виднелся проход — узкий, тёмный, уводящий куда-то вглубь.

— Вирбдэк, — позвал один из гномов, стоя у входа.

Все подошли. И замерли.

Там, среди трупов гоблинов и гномов, вперемешку лежавших там, где их настигла смерть, виднелось тело. Доспехи из чёрного камня, оплавленные, пробитые, всё ещё хранили свою форму. Руки были сложены на груди — кто-то, может быть, сам павший, может быть, тот, кто пришёл позже, придал ему это последнее, достойное положение.

— Бренек, — выдохнул Вирбдэк, и ноги его подкосились. Он упал на колени рядом с телом, протянул руку, коснулся доспеха — бережно, словно боясь потревожить. — За все эти годы нас погибло так много, что не счесть. И среди всех имён затерялся именно ты, мой старый друг.

Он взял руки Бренека, лежащие на груди, и аккуратно, почти нежно, поправил их, сложил так, как это принято у гномов, когда провожают воина в последний путь. Голос его дрожал, но слёз не было — их выжгло долгими месяцами скитаний, потерями, отчаянием.

— Мне жаль, Вирбдэк, — тихо сказал Керо, опускаясь рядом.

— Нас уже не спасти, Керо, — ответил гноллим, и в голосе его звучала не горечь, а та тяжёлая, всеобъемлющая усталость, которая приходит, когда теряешь слишком много. — Мы все обречены потеряться среди тысячи имён.

Гномы, молча, без единого слова, сняли свои шлемы со свечами, склонили головы. Свет от фонарей и факелов теперь падал на них сверху, высвечивая седину в бородах, глубокие морщины на лицах, слёзы, которые не стыдно было показать. Они стояли вокруг тела своего павшего брата, и каждый из них видел в нём не только друга, но и всех тех, кто остался под руинами, кто не дожил до этого дня, кто ушёл в туман и не вернулся.

Керо смотрел на них и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он знал эту боль. Он жил с ней каждый день, просыпался с ней, засыпал с ней, шёл сквозь туман, сквозь голоса, сквозь мёртвые деревни, и она всегда была с ним. Но сейчас, глядя на этих гномов, на их склонённые головы, на их молчаливую, тяжёлую скорбь, он вдруг понял, что его боль — не единственная. Что вокруг него — другие, такие же потерянные, такие же разбитые, и каждый из них несёт свою ношу, и каждый ищет свой путь.

— Нам всем осталось лишь постараться жить, Вирбдэк, — сказал Керо, положив руку на плечо гноллима. — Так мы будем помнить. Нужно продолжать искать.

Он помог Вирбдэку подняться. Гномы, услышав его слова, подняли головы. В их глазах, сквозь усталость и скорбь, пробивалось что-то ещё — та самая искра, которая когда-то делала их народ великим.

— Искать, — повторил Вирбдэк, выпрямляясь. Он посмотрел на Керо, потом на своих людей, потом — в тёмный проход, уходящий в неизвестность. — Да. Искать.

Он поднял факел, и свет его упал на лица гномов, на их сжатые губы, на решительные взгляды.

— Вперёд, — сказал Вирбдэк. — Мы не закончили.

Они двинулись в проход, один за другим, с факелами, с мечами, с надеждой, которую не смог убить даже туман. А за ними, в разрушенном зале, осталось тело Бренека — лежать в тишине, среди руин, среди истории, которая, возможно, когда-нибудь будет написана заново. Если они выживут. Если найдут камни. Если смогут.

— Если мне память не изменяет, — Вирбдэк остановился у западной стены, приложив ладонь к холодному камню, — а она обычно не изменяет, то проход должен быть с этой стороны. Это западная стена. По ней идёт длинный коридор, а дальше — вход в сокровищницу.

Он обвёл взглядом гномов, задержался на Керо. В его глазах горела надежда — та самая, которую он, казалось, уже похоронил под тоннами обрушившейся породы.

— Не будем терять времени, — сказал Керо, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Он первым шагнул к завалу, и гномы, словно ждали только этого, двинулись следом.

Здесь, в глубине под землёй, тумана не было. Эта мысль пришла не сразу — только спустя час тяжёлой, монотонной работы, когда Керо вдруг понял, что уже давно не оглядывается через плечо, не вслушивается в шорохи за спиной, не ждёт, что из темноты выползет липкая серая пелена. Воздух здесь был сухим, холодным, пахло камнем, древней пылью и чем-то ещё — металлом, быть может, или слежавшейся рудой. И работать стало легче. Намного легче.

Камни летели в стороны, гномы действовали слаженно, как хорошо отлаженный механизм: один поддевал ломом, двое подхватывали, третий оттаскивал. Керо старался не отставать, хотя мышцы уже гудели, а ладони, стёртые в кровь, саднили при каждом прикосновении к острому камню. Он не останавливался. Не сейчас.

Через два часа, когда последний крупный валун был отвален в сторону, перед ними открылся длинный, уходящий вниз коридор. Своды его были высокими, высеченными в сплошной скале, с редкими нишами, где когда-то, быть может, стояли статуи или горели светильники. Ступени, выбитые в камне, уходили в темноту, и снизу тянуло холодом, таким глубоким, что, казалось, он проникает прямо в кости.

Гномы двинулись вниз, и Керо пошёл с ними, чувствуя, как с каждым шагом возрастает напряжение. Коридор был тих, но эта тишина казалась живой — она давила на уши, заставляла прислушиваться к собственному дыханию, к глухому стуку сердца, к едва слышному шороху осыпающейся каменной крошки под ногами.

— Интересно, почему здесь нет тумана? — спросил Вирбдэк, и голос его прозвучал неожиданно громко в этой каменной тишине. Он шёл чуть впереди, держа факел высоко над головой, и его тень металась по стенам, то вытягиваясь, то сжимаясь.

— Быть может, туман не проник так глубоко, — предположил Керо, проводя пальцами по влажной стене. — Или он не везде одинаков. Я год брожу по Варселю и первый раз вижу место, где его нет вовсе.

Он умолчал о том, что эта пустота пугает его едва ли не больше, чем сам туман. Там, наверху, он уже привык к его липкому присутствию, к голосам, к вечной серой пелене, закрывающей небо. Здесь же, в этой стерильной чистоте, он чувствовал себя обнажённым. Беззащитным.

Дверь в сокровищницу оказалась массивной, окованной почерневшим металлом, с искусной резьбой, которая почти стёрлась от времени. Гном, шедший первым, провёл ладонями по стене, нащупывая едва заметные выступы, знакомые лишь тому, кто знал, что искать. Его пальцы двигались медленно, сосредоточенно, и Керо затаил дыхание.

Щелчок. Глухой, металлический звук, от которого эхо покатилось по коридору. Дверь дрогнула и начала медленно, с тяжёлым скрежетом отворяться внутрь, словно нехотя расставаясь с тайной, которую хранила веками.

То, что они увидели, заставило всех замереть на пороге.

Сокровищница была уничтожена. Огромные валуны, величиной с добрый дом, лежали, наваленные друг на друга в хаотичном беспорядке. Они пробили пол, раскололи стены, погребли под собой всё, что когда-то составляло гордость гномьего рода. Кое-где из-под камней выглядывали края золотых слитков, тускло поблёскивали грани кристаллов, чернел глубокий, маслянистый блеск тёмного металла. Но всё это было зажато в каменном мешке, придавлено тысячами тонн породы, похоронено заживо.

— И как нам теперь отыскать тут рунные камни? — голос одного из гномов прозвучал глухо, с ноткой отчаяния, которое он тщетно пытался скрыть. Он подошёл ближе, коснулся рукой ближайшего валуна, словно надеясь, что тот окажется обманом, миражом, и рассеется от прикосновения.

— Здесь нужны сотни гномов, чтобы разобрать завалы, — ответил второй, обводя взглядом разрушенный зал. — А после — искать в них камни. Как иголку в стоге сена. Нет, хуже. Иголку в горе.

Гномы стояли, потрясённые масштабом разрушений. Керо видел, как опускаются их плечи, как гаснет огонёк надежды, ещё теплившийся в глазах. Вирбдэк смотрел на завал, и лицо его было серым, как камень вокруг.

— Я думаю, нам всем стоит отдохнуть и собраться с мыслями, — сказал Керо, положив руку на плечо гноллима. — А после подумаем, что делать.

Вирбдэк не ответил. Только кивнул, и этот кивок был тяжелее любого слова.

— Пойдём, — добавил Керо, и они двинулись обратно, в библиотеку, где хоть немного света и тепла могли разогнать тьму, сгустившуюся в душах.

Они развели костёр в огромном зале, среди руин того, что когда-то было хранилищем мудрости. Пламя жадно лизало сухие обломки, разгоняя тени по углам, и в его свете лица гномов казались вырезанными из старого, потрескавшегося дерева. Они работали молча, без лишних слов — убирали камни, расчищали проходы, бережно складывали в одно место то, что ещё можно было спасти. Порванные гобелены аккуратно сворачивали, обгоревшие книги и свитки укладывали в разбитые ящики, которые кто-то приспособил для этой цели. Работа эта была бесконечной, почти бессмысленной, но она помогала не думать. Не смотреть в ту сторону, где под тоннами камня лежала их надежда.

Гномы переговаривались между собой — тихо, отрывисто. Но Вирбдэк молчал. Он сидел у костра, глядя в огонь неподвижным, тяжёлым взглядом, и Керо чувствовал, как в этой тишине рождается отчаяние — глухое, всепоглощающее, от которого нет лекарства.

Керо сел рядом. Хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. Он сам не знал, как помочь. План был? Нет плана. Только смутная мысль, которая никак не хотела обретать форму. Разбойники. Сотни разбойников, которые скоро будут здесь. Если они найдут камни раньше — всё пропало. Если не найдут — гномам придётся копаться в завалах годами, а у них нет столько времени. И тогда, в этой тишине, когда гномы работали, а Вирбдэк молчал, а где-то наверху, быть может, уже ступали по руинам чужие сапоги, — в этой тишине Керо вдруг услышал их.

Голоса.

Сначала он подумал, что это туман — что он нашёл их даже здесь, глубоко под землёй, и теперь шепчет, манит, обещает. Но нет. Это были не голоса мёртвых. Это были живые. Грубые, пьяные, уверенные в своей безнаказанности.

— Разбойники, — Керо вскочил, и сердце его забилось чаще, но не от страха — от холодной, выверенной ясности, которая вдруг снизошла на него. Он знал, что делать.

Гномы тоже услышали. Они бросили работу, схватились за оружие, и в их глазах загорелся тот самый огонь, который Керо видел у них на стенах Варселя — яростный, непримиримый.

— Пусть идут, — прорычал один из гномов, сжимая топор. — Мы их всех тут положим.

— Их больше сотни, — резко сказал Керо, выходя в круг света. — Нам не справиться. Я знаю их.

Он сказал это и понял, что сказал лишнее. Вирбдэк, до сих пор сидевший неподвижно, поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с тревогой.

— Знаешь? — переспросил он.

Керо не стал объяснять. Не время.

— Я кое-что придумал. Вам нужно мне довериться. Но сейчас — живо, нам нужно спрятаться.

Он уже оглядывался в поисках укрытия, и гномы, повинуясь его тону, подхватились. Кто-то заливал костёр, кто-то хватал сумки со свитками, кто-то гасил факелы, погружая зал в темноту, сквозь которую уже пробивались чужие огни.

— Есть один лаз, — раздался голос Тограна из темноты. — Сюда!

Они бросились за ним, скользя по осыпающейся крошке, спотыкаясь о камни, которые ещё минуту назад так старательно убирали. Лаз оказался узким, едва пропускающим одного человека, и Керо пропускал гномов вперёд, чувствуя, как голоса приближаются, как свет факелов заливает зал, в котором они только что сидели.

— Тогран, закрой дверь! — прошипел Вирбдэк, когда последний гном скрылся в проходе. — Чтобы они не смогли дойти до сокровищницы!

Тогран, тяжело дыша, нажал что-то в стене, и каменная плита с глухим скрежетом встала на место, отрезая их от зала. Они замерли в темноте, слыша только собственное дыхание и отдалённый гул голосов, которые становились всё громче.

Свет факелов пробивался сквозь щели в камнях, и Керо видел, как тени разбойников скользят по стенам библиотеки. Их было много. Десятки. Может, все сто, о которых говорил пленник.

— Здесь кто-то был, — раздался голос, молодой, с хрипотцой. — И ушли недавно. Кострище ещё тёплое.

— Кажется, они здесь отдыхали. — Это был другой голос, старше, увереннее. — Проверьте, куда ведёт этот коридор. Прощупайте каждый камушек. Гномы — мастера прятать рычаги, что открывают двери. Возможно, они уже вошли в сокровищницу.

И тогда зазвучал третий голос — низкий, тяжёлый, от которого у Керо по спине пробежал холодок. Голос человека, который привык, чтобы его боялись.

— Осмотрите всё. Каждую щель. Если они здесь — мы их найдём.

Керо услышал, как заскрежетал камень — разбойники шарили по стенам, давили на выступы, пробовали сдвинуть плиты. Несколько человек подошли к тому месту, где прятались гномы, и начали разбирать завал. Керо слышал их дыхание — совсем близко, за тонкой стеной камней. Он замер, даже дышать перестал. Рядом кто-то из гномов сжимал рукоять меча так, что костяшки побелели.

Но камни лежали плотно. Разбойники повозились, выругались и отступили.

— Тут их нигде нет, Норак, — доложил тот, первый голос. — Всё тщательно проверили. Сделаем здесь привал или отправимся дальше?

Наступила тишина. Керо представил, как предводитель оглядывает зал, принимает решение.

— По картам, что мы нашли у гоблинов, есть ещё один проход. — Голос Норака звучал спокойно, деловито, и от этого спокойствия становилось не по себе. — Как я понимаю, гоблины копали его в тайне от всех, чтобы украсть сокровища. Выдвигаемся туда. А это место завалите. Вдруг они где-то здесь.

Керо услышал, как разбойники начали отходить. Шаги удалялись, голоса таяли. И вдруг — взрыв. Мощный, оглушительный, от которого земля под ногами содрогнулась, а стены застонали, готовые обрушиться. Гномы попадали на колени, кто-то вскрикнул. Пыль, поднятая взрывом, полезла в глаза, в нос, забила горло. Керо прижался к стене, закрывая голову руками, и ждал, когда стихнет.

Стихло. Разбойники ушли. Но когда они выбрались из лаза и огляделись, то поняли: проход назад завален. Камни, обломки, пыль — всё смешалось в однородную серую массу, запечатав их в этой части подземелья.

— Теперь только через коридор, — сказал Керо, глядя в темноту, куда уходил единственный оставшийся путь.

Вирбдэк стоял у завала, пиная камни с такой яростью, что, казалось, забыл о боли. Но очередной удар оказался слишком силён — он пошатнулся, охнул, схватился за ногу.

— Проклятые гоблины! — выплюнул он сквозь зубы. — Стоило догадаться, что они так поступят.

Он перевёл дыхание, посмотрел на Керо. В его глазах, сквозь боль и ярость, пробивалось что-то ещё — вопрос, ожидание.

— Какой у тебя план? — спросил он.

Керо молчал несколько мгновений, собираясь с мыслями. План был безумный. Рискованный. И, возможно, единственный.

— Нам нужно найти сокровища и рунные камни, — начал он, понизив голос, хотя вокруг не было никого, кроме гномов. — Проход к ним у нас есть, но там всё завалено. Искать придётся долго, может быть, неделями. А у нас нет недель. Эти разбойники…

Он замолчал, взвешивая слова.

— Что, если мы позволим им порыться здесь? Они ищут то же самое. Они будут ломать, копать, пробиваться — у них сотня рук, у них взрывчатка, у них нет того, что есть у нас… — Он посмотрел на гномов, на их хмурые, недоверчивые лица. — Они найдут камни быстрее нас. А после мы украдём их.

Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Гномы переглядывались, и Керо читал в их взглядах всё: гнев, недоверие, отвращение к самой мысли, что враги прикоснутся к их святыням.

— Ты хочешь, чтобы мы позволили разбойникам найти сокровища, — медленно, с нарастающей угрозой произнёс Вирбдэк, — а потом украли у них то, что принадлежит нам?

— Знаю, план — такой себе, — Керо не отводил взгляда. — Но это будет куда быстрее, чем мы сами будем искать здесь. И мы в любом случае не выпустим их отсюда живыми, Вирбдэк. Ни одного.

Он видел, как гномы колеблются. Видел, как в глазах Вирбдэка борются гордость и здравый смысл, отчаяние и надежда.

— Не по-гномьи так делать, но план неплохой, — нехотя признал один из гномов, косясь на Вирбдэка. В его голосе слышалась борьба: гордость предков против суровой необходимости. Пальцы его всё ещё сжимали рукоять топора, словно он боялся, что оружие исчезнет, если он ослабит хватку.

— Если бы Герон или Дберон услышали такое, они бы даже прятаться не стали, — с невесёлой улыбкой сказал Вирбдэк. В его глазах вспыхнул и погас старый огонь — память о тех, кто уже никогда не поднимется из-под этих камней. — Побежали бы с криками на них. И скорее всего, погибли бы. С честью, но погибли.

Он помолчал, взвешивая что-то в душе, затем кивнул — резко, решительно, как рубят узел, который не развязать.

— Но только никому ни слова, — он обвёл взглядом гномов, и в этом взгляде было столько силы, что даже самые упрямые опустили глаза. Дождавшись кивков, он первым шагнул в коридор. — Идём.

Открыв проход, они двинулись на юг — туда, откуда, судя по звукам, должны были появиться разбойники. Путь вился среди обрушенных колонн, мимо разбитых статуй, чьи каменные лица в свете факелов казались живыми — скорбящими, гневными, усталыми. Гномы разделились: несколько мастеров ушли в дальний конец разрушенной сокровищницы, чтобы начать осторожные поиски там, где разбойники ещё не ступали. Остальные, вместе с Керо и Вирбдэком, затаились в верхних нишах, откуда открывался вид на главный зал.

Они ждали. Сверху было видно всё: как факелы разбойников сначала появились крошечными точками в дальнем проходе, как эти точки росли, превращаясь в колеблющиеся огни, как заполняли зал голоса — грубые, уверенные, чужие.

Но до того, как шум стал невыносимым, Вирбдэк тихо заговорил.

— Я видел тебя, Керо, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно, мягче, словно он говорил не столько с Керо, сколько с той болью, что годами нёс в себе. — Я видел, как ты поднялся через те врата один. Мы все стояли и смотрели, как ты исчезаешь там, среди этого тумана.

Керо не ответил. Он смотрел вниз, на пустой зал, но видел другое: серую мглу, закрывающую небо, тяжелые ворота, которые никто не хотел открывать, и себя — идущего туда, откуда не возвращаются.

— Если честно, — Вирбдэк повернулся к нему, и в свете далёкого факела лицо его казалось высеченным из камня, — у тебя одного хватило сил это сделать. Мы все просто ушли. Боялись даже посмотреть на этот город. А ты пошёл.

Он помолчал, и Керо чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, но не осуждающий. Скорее — благодарный.

— Среди гномов, да и других, кто это видел, ты считаешься… сильным. Чистым. Отважным. — Вирбдэк произнёс эти слова так, словно примерял их на вкус, проверял, не слишком ли громко они звучат. — Таких людей найти очень трудно. Я помню твою жену. Ная была очень весёлой и буйной девушкой. Яркой и красивой. Одаряющей всех улыбкой. В городе после вашего визита о вас долго ещё говорили.

Керо почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он редко позволял себе вспоминать — слишком больно было открывать эту дверь. Но сейчас, здесь, под землёй, среди гномов, которые видели его таким, каким он был когда-то, дверь открылась сама.

— Я руку с рукоятки не убирал, пока мы гуляли по городу, — сказал Керо, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой, которой он сам не узнавал. — Все взгляды были только на неё. Я просто шёл рядом и охранял. Но никто не смотрел на меня. Только на неё.

Он замолчал, чувствуя, как воспоминания накатывают одно за другим, тёплые, живые, такие далёкие, что, казалось, случились не с ним, а с кем-то другим, кто жил в другой жизни.

— Она действительно была для меня светом, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Когда я потерял всё и уже смирился с болью, я просто… жил. Не существовал, нет. Я просто дышал, ел, спал, но внутри меня уже ничего не было. А потом я встретил Радл’и.

Он произнёс это имя, и что-то дрогнуло в нём — то, что он считал давно умершим.

— Он… показал мне, что я могу что-то большее. Что даже после всего можно найти смысл. А когда я встретил Наю… — Керо провёл рукой по лицу, словно хотел стереть то, что там было, но не смог. — Я понял, что свет ещё не покинул эти земли. Что у меня ещё есть возможность быть счастливым. И сделать кого-то счастливым.

Вирбдэк молчал, не перебивая, и это молчание было дороже любых слов.

— Отец рассказывал мне, — заговорил Керо после долгой паузы, и голос его стал тише, словно он делился чем-то сокровенным, тем, что никогда не рассказывал никому, — есть одно насекомое. Маленькое, с чёрными точками на красном панцире. Летает. У нас его называют вестником неба.

Он поднял глаза, и Вирбдэк увидел в них слёзы — не те, что стыдятся, а те, что приходят, когда боль становится слишком большой, чтобы держать её внутри.

— Это насекомое впитывает в себя все неудачи, всё то зло, что в людях и других расах. Копит его в себе. А другим даёт счастье. — Керо сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Радл’и был таким. Я плохо его знал, но я видел это в нём. В его делах. Все эти годы он впитывал в себя наше зло, нашу ненависть. И все тянулись к нему, как к главному врагу. А когда он погиб… всё это освободилось.

Он замолчал. Внизу, где-то в глубине подземелья, послышались первые голоса разбойников, но Керо, казалось, не слышал их.

— И теперь мы видим это своими глазами. То, что носил в себе он. Пытаясь защищать эти земли. — Его голос сорвался, и он быстро, почти яростно вытер лицо рукавом. — Он был вестником неба. И мы все подвели его.

Слова повисли в тишине, тяжёлые, как камни, что давили на них со всех сторон. Вирбдэк не нашёл, что ответить. Да и что можно было сказать на это? Только положить руку на плечо и сжать — так, чтобы Керо почувствовал: он не один. Не в этой боли.

В этот момент чья-то рука грубо толкнула их обоих. Молодой гном, тот самый, что первым усомнился в плане, прижал палец к губам и резко указал вниз.

Свет. Сначала один огонёк, потом другой, третий — и вот уже десятки факелов заливают нижний зал неровным, багровым сиянием. Разбойники выходили из дальнего прохода, и их было не меньше сотни.

Керо смотрел на них сверху, и холодная, выверенная ясность опускалась на него, как лезвие на плаху. Он узнавал эти доспехи. Тёмный металл, кое-где покрытый ржавчиной, кое-где — чужой, давно запёкшейся кровью. Многие из доспехов были велики тем, кто их носил, болтались на плечах, не сходились на груди. Вирбдэк, стоящий рядом, едва сдерживал дрожь. Гном знал, откуда взялось это снаряжение. Знал, чьи тела обдирали эти твари, чтобы прикрыть свою шкуру.

— Я хочу, чтобы здесь повсюду был свет, — раздался голос, от которого у Керо свело скулы. Норак. Командир. Он стоял в центре зала, широкоплечий, с лицом, исполосованным старыми шрамами, и его доспех сидел по нему, как влитой — не снятый с мёртвого, а заработанный кровью. — По всей сокровищнице. Чтобы туман и другие не смогли просочиться сюда. Подожгите настенные факелы и начинайте искать камни.

Он оглядел своих людей, и те зашевелились быстрее, торопливее.

— Всё самое ценное заносите в комнату. Как только добудем то, что нас просили найти, сможете набить и свои карманы. — Он ткнул пальцем в одного из разбойников, что-то приказал и скрылся в тени колонны.

— Так значит, их привели сюда, — прошептал Вирбдэк, и в его голосе было столько ненависти, сколько, казалось, не уместилось бы в целом войске.

— Интересно, на кого работает Норак, — Керо не сводил глаз с того места, где скрылся командир. — Кто бы это ни был, он, видимо, очень силён. Норак никогда не любил соперников. Убивал всех, кто пытался встать над ним.

Вирбдэк посмотрел на него долгим взглядом.

— Я надеюсь, остальные гномы спрятались и ждут команды, — сказал он, переводя взгляд туда, где в дальнем конце зала разбойники уже начинали разбирать завалы.

— Пойдём, нужно подготовиться, — Керо начал осторожно отступать назад, в тень, и Вирбдэк последовал за ним, жестом приказывая гномам двигаться.

Они поднялись на ноги, и в этот момент мир содрогнулся.

Земля под ними вздрогнула, как живая, и где-то глубоко, в самой утробе горы, раздался рёв — не громкий, но такой мощный, что, казалось, камни застонали в ответ. Это был не крик животного, не грохот обвала. Это был голос самой земли — недовольный, глубокий, древний, как эти горы.

Внизу, в зале, разбойники замерли. Кто-то выругался, кто-то схватился за оружие. Факелы дрогнули, тени заметались по стенам.

— Дракон? — Керо повернулся к Вирбдэку, и впервые за долгое время в его голосе прозвучало нечто, похожее на тревогу.

Вирбдэк уже лежал на камнях, прижав ухо к холодной породе, глаза его были закрыты, лицо напряжено.

— Нет, — сказал он, поднимаясь. Лицо его было бледным даже в свете факелов. — Драконы не прячутся и не издают такой шум.

Он прислушался, и все замерли, боясь дышать. Где-то далеко, в глубине горы, снова послышался глухой, тяжёлый звук — словно огромное сердце билось в каменной груди. Или кто-то очень большой, очень древний и очень недовольный начал просыпаться.

Другие гномы, посмотрев друг на друга, поняли, о чём говорит гноллим, и, боясь, что он прав, тоже стали прислушиваться к горе.

Земля снова начала содрогаться под ногами, а за ним последовал снова этот рёв, и всё замолчало.

— Кажется, все эти события побеспокоили нашего червя, — сказал Вирбдэк, поднимаясь и смотря на испуганные лица гномов.

— Будет какая-нибудь предыстория? — спросил Керо, смотря на него.

— Кратко говоря, очень давно в дальних частях мы копали очень глубоко, пока не побеспокоили червя. Его детей ты, наверное, уже видел в землях Теримов. Так вот, этот такой же, но ростом он в двухэтажный дом, а длина его ну очень большая, — говорил гноллим, смотря на Керо.

— Такого туман точно не возьмёт, — сказал Керо, подходя обратно к обрыву и смотря вниз.

Разбойники все стояли на местах, осматриваясь, но Норак выбежал и начал кричать, чтобы все продолжали работать.

— Кажется, Норак боится своего неизвестного больше, чем червя, — сказал Керо, смотря, как Норак сам начал бегать по сокровищнице, пытаясь помогать остальным.

— Интересно, кто этот злодей, который хочет добыть сокровища? В руках таких мерзавцев они ничего не будут стоить, — сказал Вирбдэк.

— Нам нужно торопиться, обойдём поверху и доберёмся до остальных гномов. Планы слегка меняются, — сказал Керо, показывая, как внизу со всех сторон начали двигаться камни.

Вдали возле камней и на горах золота началось какое-то шевеление. Люди, стоявшие рядом, смотрели вниз, отходя назад, доставая оружие.

Вдруг послышался крик разбойника, что стоял дальше всех, и только все посмотрели в ту сторону, как он пропал, а рядом двигалось что-то под золотом и камнями в сторону других.

Многие побросали факелы и стали отходить в другую сторону, но и оттуда двигались другие такие создания.

Вмиг несколько небольших червей набросились на людей, затаскивая их под камни и сжирая там.

Норак, достав свой меч, подозвал к себе почти всех разбойников и, встав в круг, стояли и ждали нападения.

Как только одна из тварей приблизилась к Нораку, он быстро подпрыгнул и вонзил свой меч в червя, от чего та сразу же погибла. Остальные разбойники, придя в чувство, стали набрасываться на тварей и по одному убивали их, прокладывая себе путь. Черви напрыгивали на них со всех сторон и даже из стен, от чего сами же стены потихоньку начинали рушиться, и потолок, что еле держался, местами начал падать, скрывая за собой сокровища.

— Так мы точно не найдём камни. Они тут всё разрушат, — сказал, злясь, Вирбдэк, поднимаясь и осматриваясь по сторонам.

— Даже если убьём разбойников, черви тут всё разнесут. А их мать не остановится, — сказал Тогран, смотря на Вирбдэка.

— Придётся драться, — сказал гноллим, посмотрев на гномов, и, разбежавшись, спрыгнул с пригорка вниз.

Оказавшись рядом с несколькими разбойниками, он достал что-то железное из-под спины и выстрелил в одного из разбойников. Металлический шар пролетел и, пробив доспех, вонзился в тело, от чего разбойник сразу же погиб.

Другие гномы спрыгнули и, доставая свои топоры и молоты, набросились на других разбойников.

Керо, достав лук, начал прицельно выпускать стрелы, помогая гномам.

В этом бою приходилось биться не только с разбойниками, но и с червями, которые появлялись под ногами и пытались ухватить их под землю.

Грохот огромного червя становился всё громче, от чего многие камни падали с потолка и стен.

Норак, смотря, как гномы сражаются, увидел, как стрела пролетела мимо него и попала в одного из разбойников. Посмотрев, откуда прилетела стрела, он прищурился и улыбнулся, доставая свои мечи.

— Керо, — сказал он, указывая на него своим мечом, вызывая на поединок.

Керо, убрав лук, спрыгнул с пригорка и, достав меч, побежал в его сторону.

Несколько разбойников, что стояли рядом с Нораком, набросились на него, но упали от его меча.

— Честно говоря, я думал, ты давно уже сдох, но увидеть твоё лицо — это радость для меня. — говорил Норак, ходя вокруг него. — Ты всё ещё скучаешь по своей жене и сыну или же уже обзавёлся новыми? — спросил Норак, ловко махая мечами и поправляя свои могучие плечи.

Керо молчал и не говорил ничего, ожидая его нападения.

Норак лишь убрал с лица улыбку и набросился на него быстрыми своими атаками. Керо ловко уклонялся от его ударов, старался задеть его, но скорость Норака была намного быстрее, и, не увидев удар, Керо упал от удара ногой.

— Ого, Керо, ты научился сражаться, но ты всё ещё не противник мне. Твой отец и то бился лучше, — сказал Норак, готовясь к нападению.

Керо в ярости, громко крича, набросился на него, пытаясь задеть его, но все удары Норак отбивал с лёгкостью и снова ударил его ногой по животу, а после, схватив его за волосы, с колена ударил, от чего Керо упал назад.

— Ты не герой, Керо, ты ничтожество, как и твой народ. Такой же слабый, как и все вы, — говорил Норак, подходя к нему и, подняв его за голову, ударил его по лицу.

— А у тебя нет чести. Ты предал наш клан. Предал своих друзей, Норак, — вставая и вытирая кровь с лица, говорил Керо. — И я не герой, я обычный воин, который убьёт тебя, — добавил он, поднимая свой меч.

Норак лишь улыбнулся и набросился на него с новыми атаками. Керо быстро изучил его основные атаки и уже спокойно увернулся от ноги и ударов кулаков. Отбив удар, он ударил по рукоятке, от чего Норак уронил свой меч. Керо хотел вонзить в его грудь свой меч, как под ногами появился один из червей и набросился на него.

Керо в последний момент отпрыгнул назад, и пока червь пытался скрыться снова под груду золота, он вонзил в него свой меч, и червя разорвало.

Норак, воспользовавшись моментом, быстро подскочил к нему и, кинув в его лицо золота, хотел вонзить два меча в грудь, как отлетел от мощного удара.

— Ты в порядке? — спросил Вирбдэк, подходя к Керо и помогая подняться.

— Вирбдэк, это наш бой, не вмешивайся, — сказал Керо, отводя его назад. — Ищите камни, пока черви здесь всё не уничтожили, — сказал он, толкая гноллима подальше от боя.

Подняв меч, Керо кинул его обратно Нораку и приготовился сражаться с ним.

Норак, подняв его, сделал несколько замахов и разбежался в сторону Керо. В этот же момент между ними из-под груды золота выпрыгнула огромная махина. Мать червей выбралась наружу и, почти добравшись до потолка, упала на камни и золото. Золото волной прошлась по округе, ударяя всех вокруг.

Многие разбойники и гномы, которые сражались друг с другом и с червями, рухнули наземь, сбитые с ног ударной волной. Керо, с трудом подняв голову, осмотрелся и увидел: стены больше не выдерживали, трещины разбегались по ним, как паутина, а потолок начал рушиться целиком — огромные каменные плиты срывались вниз, дробя всё, что попадалось под ними.

— Вирбдэк, уводи гномов отсюда! Здесь скоро всё обвалится! — крикнул Керо, раздирая горло, и отчаянно махнул рукой в сторону, где стена уже осела, открывая проход.

— Не отвлекайся! — заорал Норак, бросаясь к нему с мечом, и лезвие просвистело в волосах от головы Керо.

Мать червей, издав последний глухой, утробный звук, уползла обратно под землю, оставляя за собой зияющую яму, в которую вместе с золотом и камнями медленно сползало всё, что ещё минуту назад было полом зала. Керо, цепляясь ногами за осыпающуюся крошку, пытался уйти подальше от края, но Норак схватил его за ворот, рванул к себе и, хохоча, потащил к провалу.

— Ты не герой, Керо! Ты никто! — шипел он, занося кулак для удара.

Керо успел увернуться, локтем толкнул Норака в грудь, вырвался, но земля под ногами поплыла — золото, камни, обломки, всё заскользило вниз, к чёрной пасти провала, затягивая его с собой.

И в этот миг всё вокруг озарилось светом — чистым, ровным, нестерпимо ярким. Керо зажмурился, а когда открыл глаза, увидел: чуть дальше, на груде обломков, сияли камни. Те самые. Рунные камни гномов.

Даже разбойники замерли, ослеплённые этим сиянием. Один из них, стоявший ближе всех, сорвался с места, подбежал и жадно схватил камень голыми руками. Свет мгновенно погас, камень померк, став серым и мёртвым.

— Не трогайте их руками, идиоты! — взревел Норак, барахтаясь в золоте, пытаясь удержаться на ногах. — Складывайте в шкатулку! Живо!

Гномов рядом с камнями не было — их отбросило в другой конец зала, и они, спотыкаясь, пытались пробиться к сокровищу, но Керо поднял руку, останавливая их. Сам, шаг за шагом, двинулся к камням.

Разбойник, наскоро собрав россыпь светящихся кристаллов в шкатулку, захлопнул крышку и бросился прочь. Норак и остальные потянулись за ним.

Керо выхватил лук, натянул тетиву до боли в пальцах, прицелился — и выпустил стрелу. Она вошла разбойнику точно между лопаток, тот рухнул замертво, выронив шкатулку.

Шкатулка, скользя по осыпающемуся золоту, покатилась к провалу. Керо рванул за ней, успел схватить самый край, повис над бездной, чувствуя, как холод тянет снизу, как пальцы соскальзывают с гладкого дерева. Рядом с грохотом обрушились огромные валуны, подняв тучу пыли.

Норак, не обращая внимания на падающие камни, надвигался на него. Схватил за плечо, рванул на себя, и они оба рухнули на груду золота.

— Ты жалок, Керо! — Норак молотил его кулаками, и каждый удар отдавался в голове взрывом боли.

Из-под земли, перемалывая камни, выполз червь. Он полз прямо к ним, разинув пасть, и его рев сотрясал стены. Керо, увидев тень, успел откатиться в последний миг, подсек Норака, повалил на золото и, поймав взгляд Вирбдэка, который с криком пробивался к нему, что было сил швырнул шкатулку.

— В этой истории нет героев, Норак! — прохрипел Керо, вцепившись в предводителя разбойников мёртвой хваткой. — Есть только те, кто сеет зло, и те, кто пытается их остановить!

Норак рвался, бил локтями, пытался выскользнуть, но Керо держал. Крепко. Намертво. И смотрел, как червь надвигается, раскрывая пасть всё шире.

Вирбдэк подскочил, ногой отшвырнул Норака, рванул Керо за руку, и они оба рухнули в сторону, уходя из-под самой пасти. Червь сомкнул зубы на кричащем Нораке и вместе с ним провалился в яму.

— Уходим! — заорал Вирбдэк, таща Керо прочь от разрушенного зала.

Вокруг рушилось всё. Разбойники метались, но черви, большие и малые, вырывались из-под земли и пожирали их одного за другим. Гномы, добравшись до гоблинского лаза, выскакивали на поверхность, падали на камни, хватая ртом воздух. Керо выбрался последним, упал рядом с ними, чувствуя, как дрожат руки и ноги.

— Камень у нас, господин, — прохрипел один из гномов, прижимая к груди шкатулку.

— Тогда уходим, — Вирбдэк поднялся, подхватив Керо под плечо.

Они побежали. Потолок рушился за их спинами, стены оседали, и когда они вырвались наружу, на поверхность, и упали на холодные камни разрушенного города — всё вокруг вздрогнуло в последний раз и затихло.

Никто не говорил. Они смотрели, как руины оседают, погребая под собой сокровища, и на это пепелище медленно наползал туман. Серый, тягучий, он облизывал обломки, заползал в трещины, и от него веяло холодом.

— Значит, это камни, — тихо сказал Вирбдэк, глядя на шкатулку в руках гнома. — Из-за них там, внизу, не было тумана. Их аура защищает от скверны.

Он поднял взгляд на Керо.

Керо стоял молча. Меч его был в руке, взгляд — где-то в черноте ночи, над разрушенным городом. Он смотрел в ту сторону, где туман уже подбирался ближе, вытягивая из темноты длинные, неспешные лапы.

— Пора домой, — сказал Вирбдэк, подходя к нему.

— Да, — Керо обернулся, и на его лице мелькнула тень улыбки. — Пора домой.

Он развернулся и пошёл. Не в ту сторону, куда собирались гномы, а прямо навстречу туману.

— Стой, Керо! Нам в другую сторону! — крикнул гноллим, делая шаг за ним.

Керо остановился. Обернулся. Глаза его были пусты, но в них, глубоко-глубоко, ещё теплилось что-то живое.

— Вирбдэк, — сказал он, и голос его был ровным, как застывшая вода. — Я устал. Её больше нет. И я не хочу провести жизнь с мыслями о том, что мог сделать иначе.

Он посмотрел на шкатулку, на гномов, на Вирбдэка, который замер, не решаясь приблизиться.

— У тебя есть шанс всё исправить. Ты храбрый гноллим. Постарайся защитить свой народ. — Керо опустил взгляд на меч в своей руке, помедлил и бросил его на камни. Звякнула сталь, отскочила, замерла. — Прощай, друг.

Он повернулся и шагнул в туман.

— Стой! — Вирбдэк рванул за ним, сделал два шага, три — и остановился.

Спина Керо, прямая и неподвижная, удалялась в серой пелене. Туман тянулся к нему, обвивал ноги, поднимался выше, но Керо шёл. Не оглядываясь. Не замедляясь.

И когда он почти скрылся, серые лапы вдруг рванулись вперёд, схватили его, сомкнулись — и фигура исчезла.

Вирбдэк стоял, глядя в пустоту. Гномы молчали. Ветер разносил пепел и холод.

— Свет и вправду покинул нас всех, — тихо сказал гноллим, и слова эти повисли в воздухе, тяжёлые, как надгробный камень.

Он махнул рукой, не оборачиваясь, и зашагал прочь. Гномы подхватились, заспешили следом, и скоро все они растворились в темноте, унося с собой шкатулку, которая ещё хранила тепло вырванного из недр земли света.

А туман полз дальше, заливая руины, заливая память, заливая всё, что когда-то было живым.

Глава 3

Далин и Леота бежали по тёмному лесу, не останавливаясь ни на мгновение. Ноги давно превратились в сплошную боль — каждый шаг отдавался в коленях тупой, ноющей пульсацией, а лёгкие горели, словно их наполнили раскалённым пеплом. Слабо горящие факелы, которые они держали, почти догорели — огонь съёжился до жалких оранжевых язычков, того и гляди готовых погаснуть под порывами ледяного ветра.

— Осталось немного! — крикнул Далин, сипло, срывающимся голосом, и махнул рукой вперёд, туда, где между стволами показалась небольшая деревня. Огонёк в одном из окон мерцал, как далёкая надежда.

Лапы тумана то и дело шипели сзади, тянулись из самой гущи леса, скользили по земле липкими щупальцами, пытаясь добраться до путников. Далин чувствовал, как холодные нити касаются его пяток, обвивают щиколотки, и каждый раз от этого прикосновения по спине пробегала судорога отвращения. Туман желал схватить их, поглотить, растворить в себе без остатка. Из его глубины доносился шёпот — множества голосов, слитых в одно, тягучий и вкрадчивый. «Остановитесь, — шептали они, — убейте друг друга, присоединитесь к нам, здесь так тепло, так спокойно…» Но путники продолжали бежать, стараясь держаться ближе к свету, потому что только свет — даже этот жалкий, умирающий — держал тьму на расстоянии.

— Эй! — закричал Далин, размахивая руками и факелом, надеясь, что стражник, стоящий вдали у деревянного частокола, заметит их. — Нам нужна помощь! — кричал он, прижимая факел к груди, чтобы ветер не задул последний огонь.

Стражник услышал крики, резко обернулся, всматриваясь во тьму. Увидев их, он тоже замахал рукой и что-то прокричал тем, кто был внутри. Через мгновение из ворот выбежали несколько человек, на ходу хватая со стен факелы, и поспешили навстречу.

— Далин, — тихо сказала Леота, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то похожее на тревогу. Она подняла свой факел — тот погас, оставив в руке лишь дымящуюся головешку, от которой тянуло горькой гарью. Она тотчас придвинулась к нему, почти вплотную, чтобы лапы тумана не успели схватить её. Далин ощутил, как её плечо дрожит, прижатое к его спине.

Им пришлось остановиться и идти медленно, шаг за шагом, навстречу стражникам — иначе быстрый шаг затушил бы их единственный огонь, который ещё сдерживал серые щупальца. Далин чувствовал, как пламя лижет его пальцы, уже почти не грея, и с каждой секундой страх сжимал горло всё туже.

— Кажется, на этот раз мы не успеем, — выдохнул Далин, когда увидел, как тонкие нити тумана начали обвивать ноги Леоты. Они тянулись выше, оплетали её лодыжки, колени, поднимались к поясу.

Он рванулся к ней, обнял одной рукой, второй стал яростно размахивать догорающим факелом, рассекая им воздух, отгоняя туман. Горячие искры летели в стороны, обжигая лицо, но Далин не замечал боли — только отчаянно бил огнём по серой кисее, которая лезла со всех сторон, шипела, отступала на миг и снова набрасывалась.

В тот самый миг, когда факел почти погас, когда Далин уже почувствовал ледяное прикосновение к своей руке, стражники добрались до них. Их факелы горели ярко, жарко, и туман с шипением отпрянул, свернулся клубками у корней деревьев.

— Снова вы, — сказал один из стражников, смерив их недовольным взглядом из-под густых бровей. — Я уже говорил вам, что опасно находиться в этих землях. Почему вы не ушли? — спросил он, шагая рядом, а остальные окружили их плотным кольцом живого света.

— Кажется, на этот раз мы вас послушаемся, — ответил Далин, тяжело дыша, и только сейчас почувствовал, как дрожат его пальцы, как сильно промокла одежда от пота и ночной сырости. Он взглянул на Леоту — она молча кивнула, и в её глазах он увидел ту же усталость, что терзала и его.

Когда они добрались до деревни, стражники и простые люди разошлись, кто куда, недовольно бурча. «Уже не впервой выручать эту странную парочку», — донеслось из темноты, и Далин услышал в этих словах и усталость, и глухое раздражение, но сейчас ему было всё равно.

Леота молча направилась к таверне — её походка была ровной, но Далин заметил, как она едва заметно припадает на левую ногу. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу, стирая въевшуюся копоть, и отправился следом.

Когда они вошли в таверну, все разговоры разом стихли. Люди за столами подняли головы, посмотрели на них, кто-то покачал головой, кто-то усмехнулся в кружку, и лишь после этого тихий гул возобновился. Одни сидели, пили, вспоминали былое; другие вполголоса переговаривались о путниках, которые то и дело влезают в какие-то неприятности.

— Моя комната свободна? — спросила Леота, бросив на стойку несколько монет. Голос её звучал ровно, почти холодно.

Далин невольно задержал на ней взгляд. Леота сильно изменилась за последний год. Вытянулась, стала выше, и в её острых, точеных чертах, в том, как она держалась, всё больше проступало что-то от Перворожденных. Кожаные доспехи, искусно сшитые и хорошо сидящие на ней, блестели в свете очага. Лук за спиной слабо мерцал, а колчан со стрелами, как обычно, был полон. На поясе, под плащом, угадывались кинжалы: они то скрывались в складках ткани, то вдруг блестели рукоятями, напоминая, что с этой девушкой опасно иметь дело.

Далин тоже вытянулся. Шестнадцатилетний парень теперь выглядел почтительно — широкие плечи, уверенная осанка. Добротные доспехи с металлическими ставками сидели на нём ладно, меч у пояса привычно оттягивал ремень, придавая облику истинного воина. Правда, за год он сильно оброс, и длинные волосы то и дело лезли в глаза, заставляя его раздражённо смахивать их назад.

— Конечно. Еды вам принесут, то, что вы любите, — сказал трактирщик, забирая монеты и слегка кланяясь. Он протянул ключи, и в его голосе Далин уловил странную смесь уважения и снисходительности.

— Спасибо, — бросила Леота, забрала ключи и, не оборачиваясь, направилась к лестнице.

Трактирщик проводил её взглядом, затем посмотрел на Далина и покачал головой.

— Тяжело тебе с ней приходится.

— Я уже привык, — ответил Далин, поклонился и, чувствуя, как ноги наливаются свинцовой тяжестью, пошёл в соседнюю комнату.

Сняв потрёпанный плащ, он подошёл к окну. На железной ставке на стене стояла свеча — он подлил в плошку масла, и огонёк разгорелся ярче. Потом растёр замёрзшие руки, подышал в них, чувствуя, как покалывание возвращается к пальцам. Кинул несколько поленьев в камин, подвинул к нему кресло и рухнул в него, вытянув ноги. Усталость была такой, что казалось — кости превратились в жидкий свинец.

Он сидел, глядя на стену, за которой была комната Леоты, и думал. О ней, о тех, кто не вернулся, о друзьях, чьи лица с каждым месяцем становились всё более расплывчатыми в памяти. Внутри всё сжималось от тревоги, которую он не умел высказать вслух.

Потом он хлопнул себя ладонями по щекам, заставил себя подняться, спустился вниз, взял с подноса две миски с горячим супом, хлеб, кружки с травяным отваром и поднялся обратно.

Постучал в дверь Леоты.

— Можно?

— Да, — раздалось изнутри, и он толкнул дверь.

Леота сидела на кровати, точила кинжал. Камень скользил по лезвию с тихим, размеренным звоном. Она даже не подняла головы, только краем глаза взглянула на вошедшего.

— Спасибо, — сказала сухо, но Далин уже привык к её немногословности.

— Тебе нужно поесть, — мягко сказал он, осторожно ставя поднос на маленький столик у кровати. — У нас долгая дорога была, кроме промокших хлебцов и вяленого мяса мы ничего не ели. Нужно согреться.

Он подошёл, взял её за руку, заставив прервать занятие. Пальцы у неё были холодными и напряжёнными.

— Давай поедим, — добавил он, и в его голосе прозвучала просьба, которую она редко слышала от него.

Леота убрала кинжалы, поднялась, села на стул. Взяла ложку, начала медленно есть. Горячий пар от супа поднимался к лицу, и Далин заметил, как она на миг прикрыла глаза — может быть, от наслаждения, а может, от той самой усталости, которую она никогда не показывала.

Он сел напротив, тоже принялся за еду. В комнате было тихо, потрескивали дрова в камине, свеча отбрасывала танцующие тени на стены, и на короткое время — впервые за эту бесконечную ночь — Далин позволил себе поверить, что они в безопасности. По крайней мере, сейчас.

— Леота, я думаю, нам пора возвращаться домой, — сказал Далин, глядя из окна. Он сидел на стуле, поставив локти на колени, и чувствовал, как усталость въелась в каждую мышцу.

— Мы уже дома, — ответила Леота, не обращая на него внимания, и продолжила медленно есть. Ложка двигалась размеренно, но Далин заметил, что она почти не подносит её ко рту — просто водит по супу, будто занятие это было лишь поводом не смотреть на него.

— Я имел в виду земли Ар’рута. — Далин повернулся к ней, и голос его стал твёрже, хотя внутри всё сжималось от тяжёлого предчувствия. — Пора оставить наше дело. Здесь нет Эллана и Адели. Мы уже почти год ходим по этим землям, но никого не встретили. Даже тех, кто бы их мог увидеть.

Леота на мгновение замерла, потом отодвинула тарелку.

— Хочешь идти — пожалуйста. Я останусь, — ответила она, мельком взглянув на него, и, взяв бокал с тёплым чаем, пересела на кровать. Её пальцы уже привычно нащупали кинжалы, камень для заточки снова заскользил по лезвию — мерный, успокаивающий скрежет.

— Леота, эта затея уже превратилась в одержимость. Посмотри на нас. — Далин поднялся, прошёлся по комнате, чувствуя, как теснота давит на плечи. — Мы ничего не можем сделать тут. Тут уже никто ничего не изменит. Может быть, Эллан давно покинул эти земли и теперь где-то там, в землях Ар’рута. А Аделя… ты знаешь её: она никогда не оставляет следов и всегда убегает.

Он приблизился к ней, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело.

— Идём домой. Давай хотя бы попросим помощи у взрослых.

— Я всё сказала. — Голос Леоты был ровным, но в нём зазвенело что-то неуступчивое. — Я хочу отдохнуть, Далин.

Она даже не подняла глаз, и это стало последней каплей.

— С меня хватит! — Далин резко выпрямился, и слова хлынули наружу, сдерживаемые месяцами. — Я устал повторять тебе одно и то же каждый день и надеяться, что что-то изменится в твоём решении. Я все эти годы поддерживал тебя, помогал, чтобы ты не попала в какую-нибудь передрягу. Я всегда был рядом! Но тебе же наплевать на нашу дружбу. Ты думаешь только об Эллане, а до Адели мне вообще далеко.

Он почувствовал, как голос сорвался на хрип, но остановиться уже не мог.

— Хочешь оставаться здесь и погибнуть — твоё дело. Завтра утром я возвращаюсь домой. С тобой или без тебя.

Он вышел и с силой захлопнул дверь. В коридоре пришлось опереться рукой о стену — в груди колотилось так, что перехватывало дыхание.

Войдя в свою комнату, Далин схватился за сердце, медленно опустился на край кровати. Слова, которые он бросил, жгли изнутри, словно он сам себя ранил. Он не хотел её бросать. Зная её лучше всех, он понимал: без него она может попасть в беду, не рассчитает силы, наткнётся на то, от чего даже он с трудом увёртывался. Но сил держаться уже не осталось — они выгорели дотла, как те факелы, что светили им в лесу.

Он рухнул на постель, не раздеваясь, и закрыл глаза. Мысли о Леоте вились в голове липкими клубками, но усталость взяла своё. Сон пришёл только под самое утро — тяжёлый, без сновидений, но короткий.

Едва подняв веки, Далин почувствовал, как в висках пульсирует тупая боль. Вчерашний разговор всплыл в памяти сразу, и он, стиснув зубы, начал собираться. Несколько раз его взгляд падал на стену, за которой была комната Леоты, и каждый раз в груди поднималось желание пойти к ней, извиниться, сказать, что он погорячился. Но он лишь качал головой, стряхивая эти мысли, словно они были назойливыми мухами. Собрал вещи, затянул потуже ремни, проверил меч — и вышел.

В общем зале уже пахло свежим хлебом и топлёным салом. Трактирщик возился за стойкой, протирая кружки.

— Спасибо вам большое за гостеприимство, — начал Далин, подходя и протягивая туго набитый мешочек с монетами. — Я отправляюсь в земли Ар’рута. Можете дать в дорогу еды и несколько факелов?

Он присел на стул у стойки и тут же почувствовал, как ноги сами собой вытягиваются — они гудели от предстоящего пути ещё до того, как он ступил за порог.

— А как же твоя спутница? — Трактирщик поднял брови, и его взгляд стал мягче, почти отеческим. — Оставишь её одну с нами?

Далин промолчал, только опустил голову.

— Ладно, не буду лезть в это, — добавил мужчина, заметив, как парень сжал челюсти.

Он ушёл в подсобку и через несколько минут вернулся с объёмистой сумкой, перетянутой ремнями.

— Тут вода и еда на несколько дней. Хватит, чтобы добраться до тех земель. Путь предстоит тебе сложный. Старайся быть осторожнее, — говорил трактирщик, и в его голосе слышалась неподдельная тревога. — Это тебе бесплатно. Я знаю, что тебе пришлось несладко, но вы с той эльфийкой много нам помогали — приносили еду, вещи, выручали, когда туман подступал слишком близко.

Он вернул мешочек с монетами, легонько похлопал Далина по плечу.

— Здесь монеты всё равно ничего не значат, а там они тебе понадобятся.

Далин посмотрел на него, потом низко поклонился, принимая сумки. На миг он замер, глядя на лестницу, уводившую на второй этаж. Тишина. Дверь Леоты не открывалась. Он выдохнул, развернулся и вышел наружу.

У края деревни он вытащил факел, поджёг его от догорающего столба и, глубоко вдохнув горький воздух, ступил в туман.

Все три дня, что Далин шёл один, он ни разу не обернулся. Не потому, что не хотел — просто знал: если оглянется, ноги прирастут к земле, и он вернётся. А возвращаться было некуда.

Земли, когда-то бывшие ему домом, теперь казались чужими и враждебными. Туман то сгущался до такой плотности, что руку не разглядеть, то редел, открывая зловещие трещины в земле. Из разломов пробивался зеленоватый, болезненный свет — он сочился, как гной, и Далин каждый раз обходил такие места стороной, чувствуя, как от этого свечения начинает ныть в груди и кружиться голова.

Растения тоже изменились. Там, где раньше стелился мягкий мох, теперь тянулись вверх острые шипастые плети. Стоило подойти слишком близко — они начинали шевелиться, тянуться к нему, словно живые, и Далин торопливо отступал, чтобы не вонзились в тело.

На четвёртый день он добрался до ничейных земель. До большой трещины оставался ещё день пути, но сил идти дальше уже не было — ноги подкашивались, а перед глазами всё плыло от усталости. Далин бросил почти пустую сумку на землю, подошёл к корявым деревьям и начал ломать сухие ветки.

За годы скитаний он научился выживать здесь, как зверь, чуя опасность за версту. Он разложил несколько небольших костров по кругу, чтобы свет падал со всех сторон, и подготовил рядом запас палок, чтобы подбрасывать в огонь. Теперь он знал наизусть, на сколько часов хватит каждого костра, сколько нужно дров, чтобы проспать до рассвета.

Мысли о Леоте не давали покоя, но тяжесть этих земель давила сильнее. Он выпил воды из фляги — вода была тёплой и отдавала медью, — улёгся прямо на сумку, положив под голову свёрнутый плащ. Туман клубился совсем рядом, за пределами огненного круга, лапы его тянулись к свету, шипели, отступали и снова наступали. Но Далин уже не боялся. Он провалился в сон мгновенно, как в чёрную яму.

Сколько прошло времени — он не знал. Проснулся от тихого шороха. Рука сама собой метнулась к мечу, и через мгновение он уже сидел, напряжённый, вглядываясь в темноту.

Возле одного из костров, подкидывая в огонь сухие ветки, сидела Леота.

Пламя освещало её лицо снизу, делая резче скулы и тени под глазами. Она молча смотрела в огонь, не оборачиваясь, и Далин заметил, как её плечи слегка опущены — не от усталости, а от того, что она позволила себе сбросить броню, которую носила постоянно.

— Прости, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. В глазах, отражавших танец огня, мелькнуло что-то, чего Далин не видел в ней очень давно: вина, которую она отчаянно пыталась скрыть за привычным безразличием, но стена дала трещину.

— Рад, что ты тут, — ответил Далин, и голос его сел. Он протёр глаза, чтобы убедиться, что это не игра тумана. — Как ты добралась?

— Налегке, — ответила Леота, всё ещё глядя на пламя.

В тишине, среди треска дров, вдруг раздалось едва слышное урчание. Далин узнал этот звук: она ничего не ела с самого его ухода, может быть, и раньше.

Он сразу же полез в сумку, достал хлеб, вяленое мясо, флягу с водой и, подойдя ближе, сел рядом. Протянул еду.

Леота взяла, не глядя на него. Отломила кусочек хлеба, медленно пожевала, глотая с усилием, будто каждое движение давалось ей с трудом. Она держалась, но Далин видел, как её пальцы слегка дрожат.

— Леота, — начал он, собираясь сказать что-то важное, но не успел.

Она бросила хлеб в сумку, резко повернулась и обняла его. Так крепко, как никогда не обнимала прежде. А потом из её груди вырвалось то, что она копила целый год — рыдания, глухие, сдавленные, полные боли, от которой у Далина самого сжалось сердце.

Она плакала и говорила одновременно, но слова путались, превращаясь в бессвязный шёпот. В этом крике было всё: потеря друзей, которые бросили их и ушли неизвестно куда; сражение, которое они все проиграли, стоя плечом к плечу, а потом оказались разбросаны по миру, словно щепки; и даже то, что Далин — единственный, кто остался, — и тот ушёл.

Леота обнимала его так, будто боялась, что если отпустит, он исчезнет. Её плечи вздрагивали, пальцы вцепились в его плащ, а лицо было спрятано у него на груди, чтобы он не видел слёз, но они всё равно текли, обжигая сквозь ткань.

Далин молча обнял её в ответ, прижал к себе, чувствуя, как её тело сотрясается от беззвучных всхлипов. Где-то далеко, за кругом света, шептал туман, но сейчас его голоса были бессильны. Далин гладил её по спутанным волосам и молчал, потому что слов не было. А может, они и не нужны были — просто сидеть так, держать её, пока внутри не отпустит хотя бы часть той тяжести, что они оба несли слишком долго.

— Всё хорошо, я рядом, — сказал Далин, мягко похлопав её по плечу. Ладонь чувствовала, как под тканью плаща всё ещё вздрагивают мышцы, но постепенно напряжение отпускало.

Несколько минут спустя Леота пришла в себя. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони, глубоко выдохнула и потянулась за едой — уже спокойно, без той лихорадочной отрешённости, что была раньше. Далин сидел рядом, не мешая, и смотрел, как она с аппетитом доедает второй кусок вяленого мяса, запивая водой из фляги. По её щекам разлился слабый румянец, а в глазах, ещё покрасневших, но уже ясных, мелькнуло что-то живое, тёплое.

Далин слегка улыбнулся. Сейчас, в отсветах догорающих костров, он вдруг увидел перед собой ту самую девушку, что когда-то сидела с ними в пещерах, смеялась над его неуклюжими шутками и всегда первой тянулась к котелку с курицей, которую они умудрялись раздобыть в пещере. Леоту, обожавшую курочку и всякое вяленое мясо, стоило только отвернуться — и половины припасов как не бывало.

— Ты пойдёшь со мной в те земли? — спросил Далин тихо, почти шёпотом, словно боялся спугнуть этот хрупкий миг.

— Да, — ответила Леота, сидя рядом и глядя, как огонь лижет угли. Она помолчала, потом добавила, и в голосе её прозвучало то, чего Далин не слышал уже очень давно — усталая, но искренняя надежда: — Хочу выспаться на мягкой кровати и уже перестать бояться его.

Она кивнула в сторону тумана. Тот клубился за пределами костров, шипел, тянул свои лапы, взывал к ним шепотками, но теперь его голоса казались далёкими, бессильными.

— Я рад. Отец нас примет. Сможем отдохнуть пару дней, а потом, если захочешь, то… — начал было Далин, но Леота вдруг легонько коснулась его руки, останавливая, и просто легла спать, свернувшись клубочком у тлеющих углей, подложив под голову сумку.

Далин остался сидеть, подбрасывая ветки в костры, следя, чтобы свет не погас. В груди разливалось тепло от того, что она решилась вернуться, но где-то глубоко, под этим теплом, начинал шевелиться другой страх, холодный и липкий, как тот самый туман.

За всё время, что они скитались, он толком не жил как обычные люди. Бесконечные переходы, ночёвки под открытым небом, бой с тварями, что выползали из трещин, постоянное напряжение — это стало его привычной жизнью. Он не знал, чем будет заниматься, когда вернётся туда, где не нужно каждую секунду быть настороже. И знал, что Леота тоже не сможет долго оставаться без дела. Они слишком изменились за этот год.

Через пару часов, когда небо над головой начало светлеть — не рассветать, а просто становиться чуть менее чёрным, — они собрали свои вещи, взяли факелы и отправились дальше, в сторону трещины.

Земля здесь была изранена, покрыта коркой застывшей грязи и пепла. Далин чувствовал под ногами неестественную пустоту, словно шёл по чему-то хрупкому. Воздух стал тяжелее, и каждый вдох давался с усилием. Леота шла рядом, не отставая, и он заметил, как её пальцы то и дело касаются рукояти кинжала — привычка, въевшаяся в кровь.

Ближе к концу дня — или ночи, они уже давно сбились со счёта — они добрались до огромного разлома. Земля здесь раскололась, обнажив тёмные глубины, из которых сочился тот самый зелёный свет, заставлявший кожу покрываться мурашками. Они миновали его по узкой тропе, выложенной поверх трещины тяжёлыми каменными плитами, и остановились перед вратами.

Врата в земли Ар’рута построили сразу же, как год назад туман распространился в землях Варселя. Это была массивная стена, сложенная из тёсаного камня и скреплённая железными балками, — работа, достойная гномов. Врата были широко распахнуты днём, но сейчас их створки, обитые металлом, казались неприступными. Наверху, вдоль зубчатой стены, мерно шагали стражники в добротных доспехах, их факелы оставляли в воздухе светящиеся полосы.

Увидев свет приближающихся факелов, стража тотчас насторожилась. Кто-то крикнул, и тяжёлые створки начали открываться, выпуская наружу ещё троих воинов с факелами наперевес.

— Парень и перворожденная эльфийка, — произнёс один из стражников, разглядывая их с нескрываемым удивлением. Он покачал головой, словно не веря своим глазам. — Чего только я не видел. Проходите.

За воротами открылось небольшое укрепление. Несколько домов, сложенных наспех, но добротно — из того же камня, с массивными железными балками, скреплявшими конструкции. В каждом дворе стояли чаны с маслом, рядом аккуратно сложены стопки дров. Несколько десятков человек и пара гномов сновали туда-сюда, проверяя каждый угол стен, каждую створку.

— За год туман ни разу не прошёл дальше трещины, — пояснил стражник, провожая их к одному из домов. Голос у него был спокойный, уверенный, но Далин заметил, как его рука постоянно лежит на рукояти меча. — Но мы готовы ко всему. Здесь сможете отдохнуть, а после отправитесь в город. До него несколько дней пути прямо на север.

Он указал рукой в темноту, где угадывалась едва заметная дорога, уходящая вдаль.

— Мы благодарны вам, — сказал Далин, слегка поклонившись, и вместе с Леотой направился к дому.

Внутри их встретил старик с седой бородой и цепкими, живыми глазами. Он засуетился, усадил гостей за стол, поставил миски с горячей похлёбкой, от которой по всему телу разливалось приятное тепло, и хлеб, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Пока они ели, старик травил байки — о первых днях после прорыва, о том, как возводили эту стену, о гномах, что чуть не передрались с людьми из-за чертежей. Далин слушал вполуха, но сам голос старика, размеренный и добродушный, действовал успокаивающе.

После ужина он показал им небольшую комнату с двумя лежанками, застеленными чистыми одеялами. Далин, как и подобает, уступил комнату Леоте, а сам устроился сзади, в сарае, на сене. Пахло сухой травой и деревом, где-то рядом возились куры, и этот обычный, мирный звук казался почти нереальным после года, проведённого в шепоте тумана.

Ближе к вечеру, когда небо над укреплением затянулось темнотой и только редкие звёзды освещали землю, Далин лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел вверх. Мысли крутились, натыкаясь друг на друга. Он переживал за Леоту — несколько раз порывался встать и пойти проведать её, но каждый раз осаживал себя. Она не ребёнок, да и отдых ей нужен больше, чем его беспокойство.

Он думал об отце. Как тот встретит их? Обрадуется ли? Или взглянет с укором за то, что пропали на целый год, не подав вестей? Далин поёрзал на сене, чувствуя, как внутри всё сжимается от неясной тревоги. А что, если отец уже не ждёт? Что, если за это время что-то случилось?

Сон пришёл незаметно, под монотонный скрип телеги, что кто-то катил за стеной.

На следующее утро, когда первые петухи уже оглашали двор, а куры деловито копошились в сене, Далин проснулся, быстро собрал вещи и направился к дому. Леота уже ждала его у порога, одетая и готовая в путь. Она выглядела отдохнувшей — под глазами исчезла тёмная тень, плечи расправились, и даже волосы, которые она обычно прятала под капюшоном, сегодня свободно лежали на плечах.

Поблагодарив старика и стражников — Далин оставил им часть оставшихся припасов, те приняли с достоинством, — они отправились дальше, в сторону города Согейт. Там, по слухам, осели те, кто успел бежать из Варселя до того, как туман отрезал земли.

Дорога до города заняла три дня. Всё это время Далин шёл, погружённый в свои мысли. Он перебирал в голове слова, которые скажет отцу, но каждый раз они казались ему неуклюжими, неправильными. Как рассказать о том, что они искали друзей, которые, возможно, уже давно мертвы? Как объяснить, почему они так долго не возвращались?

Леота шла молча, изредка перекидываясь с ним парой слов, но её присутствие само по себе было опорой. Далин то и дело ловил себя на том, что оглядывается на неё, проверяя, не отстала ли, не устала ли. Она шла ровно, легко, и только иногда, когда дорога поднималась в гору, он замечал, как она начинает дышать чаще.

На третий день, когда солнце — настоящее, тёплое солнце, а не тусклый свет, пробивающийся сквозь туман, — уже клонилось к закату, они увидели вдали городские стены. Согейт оказался больше, чем Далин ожидал. Высокие стены из светлого камня, башни, над которыми развевались знамёна, широкие ворота, открытые настежь. Отсюда, с холма, город казался муравейником — тысячи людей сновались по улицам, телеги скрипели, где-то звенел колокол.

Они остановились на мгновение, чтобы перевести дух. Далин чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Шум, свет, запахи — всё это обрушилось на него после года тишины и полумрака, и на миг закружилась голова. Люди сновались туда и обратно, громко переговариваясь, смеялись, спорили — и этот какофоничный гул казался почти болезненным.

— Ты как? — тихо спросила Леота, заметив, как он побледнел.

— Привыкну, — ответил Далин, выдохнув.

Они подошли к воротам, где дежурила стража. Далин назвал имя отца — Далас, — и один из стражников, поколебавшись, указал им дорогу к дворцовой площади, сказав, что многие из беженцев осели в домах неподалёку.

По пути Далин то и дело поправлял свою одежду, одёргивал рубаху, старался пригладить волосы, которые за год отросли и теперь то и дело лезли в глаза. Он чувствовал себя не в своей тарелке — после долгих месяцев, проведённых в потёртых доспехах и плаще, чистый город, мощеные улицы и нарядные горожане казались ему чужими, почти враждебными.

— Ты готов? — спросила Леота, останавливаясь у входа во дворец с каменным крыльцом. Она смотрела на него спокойно, но в уголках её губ пряталась едва заметная усмешка.

— Да, — ответил Далин, глубоко вздохнул, ещё раз провёл рукой по волосам и, набравшись смелости, первым шагнул внутрь.

В огромном зале, в центре которого стоял тяжёлый круглый стол из тёмного дерева, собралось несколько человек. Их голоса эхом разносились под высокими сводами, ударяясь о каменные стены и теряясь где-то в тенях. На столе горели масляные лампы, освещая разложенные карты, испещрённые пометками, и металлические фигурки, обозначавшие отряды.

— Вам придётся подождать, — сказал стражник, указывая на каменные скамьи у стены. Далин кивнул, но не успел сделать и шага, как голос, полный изумления и надежды, перекрыл шум.

— Далин?

Один из мужчин, стоявших у стола, резко обернулся. Далас смотрел на сына так, словно увидел призрака. На миг его рука замерла над картой, лицо побледнело, а потом — за секунду — всё это сменилось неудержимой радостью.

Он бросился вперёд, отодвинув стул, едва не задев локтем соседа, и через мгновение уже сжимал Далина в объятиях, крепко, по-отцовски, словно боялся, что тот снова исчезнет.

— Мой мальчик! — голос Даласа дрогнул, он отстранился, держа сына за плечи, и смотрел на него с такой детской, почти наивной радостью, что у Далина что-то кольнуло в груди. — Как же я рад, что с вами всё хорошо! Что вы наконец-то здесь!

— Привет, пап, — Далин попытался высвободиться, чувствуя, как заливаются краской уши. Он искоса глянул на Леоту — та стояла чуть поодаль, наблюдая за сценой с выражением, которое он не мог прочитать. Ему вдруг стало неловко, слишком по-детски, и он добавил, стараясь придать голосу взрослую твёрдость: — Хватит меня обнимать, я не маленький. Мне уже шестнадцать.

Но Далас не торопился отпускать. Только через несколько мгновений он перевёл взгляд на Леоту, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, благодарное. Однако Далин заметил, как Леота чуть заметно опустила голову. В её позе сквозила едва уловимая зависть — не злая, не горькая, а та, что рождается у тех, кто рано потерял семью и привык смотреть на чужое счастье со стороны. Перворожденная, выросшая среди друзей, которые разбрелись кто куда, сейчас, возможно, вспомнила о родителях, которых не вернуть.

— Ну да, конечно, — Далас наконец отпустил сына и одёрнул свой камзол, возвращая себе достоинство. — Где мои манеры? Здравствуй, Леота. Спасибо тебе большое, что присматривала за ним этот год. Я очень рад, что вы оба живы.

Он слегка поклонился, и в этом жесте, немного старомодном, было столько искренности, что Леота на миг растерялась.

— Скорее, ваш сын присматривал за мной, — ответила она тихим, почти детским голосом, и опустила взгляд. Далин заметил, как её пальцы коснулись края плаща — жест, который у неё всегда выдавал смущение.

— Далас, — раздался голос Имрайлеса от стола. Он стоял, опершись руками о карту, и смотрел на них с лёгким нетерпением. — У нас много работы.

— Вы посидите здесь, я скоро освобожусь, и мы найдём вам место, где вы сможете отдохнуть, — сказал Далас, похлопал сына по плечу и вернулся к столу, сразу же погружаясь в разговор, который прервал.

Далин и Леота подошли к скамье, сели бок о бок, стараясь не мешать. Воздух в зале был тяжёлым от расплавленного воска, мужского пота и старой бумаги. Лампы отбрасывали дрожащие тени на лица говоривших, делая их старше, суровее.

— Набеги на деревни учащаются, — говорил Имрайлес. — Люди с магией нападают уже на ближайшие поселения. Было нападение возле озёр Длон — а это уже близко к городу Рганагр. Нам нужно что-то предпринимать.

— Можно отправить несколько отрядов, — предложил Первый, склонившись над картой. Его голос звучал спокойно, размеренно, словно он взвешивал каждое слово. — Я могу послать своих разведчиков прочесать местность возле лесов.

— Мы проверили леса, где раньше находилась армия Ар’рута, — возразил Далас, проводя пальцем по карте. — Все пещеры и ближайшие регионы пусты. Нужно проверять вдоль гор и со стороны пустынных земель.

— Боюсь, у нас не хватит людей, чтобы быстро найти, где именно прячутся эти ребята, — сказал Имрайлес. В его голосе прорезалась усталость. — Набеги учащаются, и я боюсь, что они могут напасть на ближайшие города.

— Мы пойдём, — вдруг сказал Далин.

Он поднялся со скамьи и шагнул к столу, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Леота встала следом, бесшумно, как тень.

Все присутствующие повернулись к нему. Кто-то с недоумением, кто-то с любопытством. Взгляд Имрайлеса был острым, оценивающим.

— Мы почти год прожили в Варселе, — продолжил Далин, стараясь говорить твёрдо. Он чувствовал, как ладони вспотели, но отступать было нельзя. — Сражались не только с туманом, но и с разбойниками. У нас с Леотой есть большой опыт в разведке. Хоть мы и не знаем эти земли, но знаем, как выживать там, где не ступала нога стражника.

Он обернулся к Леоте, и та кивнула, скрестив руки на груди, с видом, не терпящим возражений.

— Это дело взрослых, парень, — отрезал Имрайлес. — Не хочется снова выслушивать переживания твоего отца.

— Он прав, Далин, — мягко, но твёрдо сказал Далас. Он подошёл к сыну, положил руку на его плечо. — Вы только что вернулись из Варселя. Вам нужно отдохнуть, прийти в себя. Не бросайтесь сразу в новую передрягу.

— Постойте, — раздался спокойный голос Первого.

Он вышел из-за стола, обошёл его и остановился перед Далином и Леотой. С минуту он молча смотрел на них — пристально, изучающе. Далин заставил себя не отводить взгляд, чувствуя, как под этим взглядом хочется выпрямиться, стать выше. Леота стояла неподвижно, её лицо было бесстрастным, но в глазах горел тот самый огонь, который Далин видел в ней перед каждой схваткой.

Первый медленно кивнул, словно принял какое-то решение, и легонько похлопал Далина по плечу.

— Они могут отправиться вместе со Вторым, — сказал он, обращаясь к Даласу. — Он присмотрит за ними, а ребята получат опыт в разведке. Я думаю, стоит послушать их. Ты же не хочешь снова потерять сына и переживать за него? — он посмотрел на Даласа, и в его глазах мелькнуло понимание.

— А так я буду переживать ещё сильнее, — возразил Далас, и в его голосе зазвенела едва сдерживаемая тревога. — Ты предлагаешь детям отправиться на разведку? Люди гибнут, Первый. Это не тот случай, чтобы…

— Мы отправимся в любом случае, — перебила его Леота.

Она шагнула вперёд, встала рядом с Далином, и тот краем глаза заметил, как уголки её губ тронула едва заметная улыбка — благодарность, которую она не умела выражать словами. Далин вдруг почувствовал, что плечи расправились сами собой, а страх, ещё минуту назад сжимавший грудь, отступил.

— Вы цветы на моей могиле, — с досадой бросил Далас, но в голосе его уже не было прежней твёрдости.

Он подошёл к столу, взял кувшин с вином, налил себе полную кружку и залпом выпил, не разбавляя. Поставил кружку на стол с глухим стуком, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Ладно, — произнёс он глухо, словно выдыхал вместе с этим словом все свои возражения. — Но только разведка. И чтобы Второй не сводил с них глаз. Я знаю, как они оба любят ввязываться в неприятности.

Он махнул рукой, подзывая Далина и Леоту к столу, и те переглянулись. Далин почувствовал, как внутри разливается тепло — не только от того, что они смогли убедить взрослых, но и от того, как отец, несмотря на все страхи, отпускал его.

— Третий отправится один, — начал Далас, уже снова сосредоточенный, указывая на карту, — пройдёт по подножью гор, проверит обстановку ещё раз. Вы отправитесь со Вторым ближе к лесам Эиналана. Там как раз остановились Перворожденные и все те, кто пришёл с нами из Варселя. Нужно проверить эти части земель.

Далин склонился над картой, запоминая изгибы рек, условные значки, которыми были отмечены стоянки и опасные участки. Рядом с ним Леота тоже вглядывалась в карту, и он заметил, как её пальцы бессознательно повторяют контуры лесов.

— Я поговорю с ребятами, — сказал Имрайлес, — и отправлю патруль на крайний север, в сторону второго города. Проверим обстановку и там.

— А что насчёт Руанны? — спросил Далас, поднимая взгляд.

Имрайлес помедлил с ответом, и Далин уловил в этом молчании что-то невысказанное, какое-то напряжение между ними.

— Она занимается своими делами, — ответил Имрайлес ровно. — Её обучение намного важнее, чем вся эта разведка.

— Да, но почему она не помогает нам здесь? — в голосе Даласа прозвучало лёгкое раздражение. — У неё же столько магии. Она могла бы быть полезной.

— Я обещал Ма’Арату, что мы не будем её в это вмешивать, — сказал Имрайлес, и в его словах прозвучала окончательность.

Он обвёл всех взглядом, словно закрывая тему.

— Сегодня все свободны. Завтра утром выдвигаетесь.

Он слегка поклонился, повернулся и направился к выходу, где у колонны его ждала Нэонна — высокая женщина в дорожном плаще, с усталыми, но зоркими глазами. Они обменялись парой тихих слов и вышли.

— Этим ты весь в мать, — сказал Далас, подходя к Далину, и потрепал его по голове, как в детстве. В его глазах светилась гордость, смешанная с той самой тревогой, которую он, кажется, теперь будет носить с собой всегда. — Тебе бы подстричься и помыться, — добавил он с лёгкой улыбкой, и Далин вдруг остро почувствовал, как же он скучал по этим простым, отеческим ворчаниям.

К ним подошёл молодой стражник, почти ровесник Далина, и, вежливо поклонившись Леоте, показал ей дорогу к отведённой комнате. Та бросила короткий взгляд на Далина, молча кивнула и последовала за стражником.

До самого вечера Далин рассказывал отцу о своих приключениях с Леотой. Слова лились легко, хотя иногда он запинался, вспоминая то, что хотелось бы забыть. Далас слушал молча, лишь изредка покачивал головой, а когда речь заходила об особенно опасных моментах, его пальцы, лежавшие на столе, незаметно сжимались в кулак. Они настолько увлеклись, что не заметили, как пришла ночь.

По всему городу стражники зажигали большие чаны с маслом и факелы на высоких шестах, чтобы люди не боялись нашествия тумана. Оранжевый свет разливался по улицам, выхватывая из темноты мостовые, крыши домов, лица редких прохожих. Далин, не привыкший к огромному городу и такому обилию огней, то и дело прикрывал ладонью глаза, щурился, оглядываясь по сторонам. Ему казалось, что за каждым углом таится опасность, что из переулка вот-вот потянутся серые лапы, но здесь был только шум, смех, звон посуды из распахнутых окон таверн — жизнь, от которой он отвык.

Уже глубокой ночью, когда Далас отправился по своим делам, Далин, направляясь к своей комнате, свернул к Леоте. Остановился перед дверью, переступил с ноги на ногу, постучал.

— Не помешаю? — спросил он, приоткрывая дверь.

— Я ещё не легла, — отозвалась Леота. Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги, и, как обычно, точила кинжалы. Камень мерно скользил по лезвию, издавая тихий, успокаивающий звук. В комнате горел только камин, и его свет делал её черты мягче, словно стирал ту жёсткость, что появилась за последний год.

— Я принёс твоей любимой еды, — Далин подошёл и осторожно поставил на кровать поднос, на котором дымились куски жареного мяса, лежал свежий хлеб и стояла кружка с травяным чаем.

Он выпрямился, оглядел просторную комнату, в углах которой прятались тени, и добавил, понизив голос:

— Так непривычно… находиться в безопасности и не оглядываться по сторонам.

— Мне тоже неудобно, — ответила Леота, откладывая кинжал. Она перевела взгляд на огонь в камине, и в её глазах отразились пляшущие языки пламени. — Чувствую себя не на своём месте.

Она поднялась и подошла к окну, встала, глядя на город, который ещё не спал. Свет факелов мерцал внизу, где-то смеялись люди, звенели кружки — и этот обычный, мирный шум казался Леоте почти чужим.

Далин стоял молча, глядя на неё. Он видел, как Леота сдерживает себя, как её плечи напряжены, а руки, которые она то и дело сжимала в кулаки, слегка подрагивают. Она боролась с тем, что накопилось внутри, и это было заметно каждому, кто умел смотреть.

— Спасибо тебе, Далин, что вызвался отправиться на разведку, — сказала Леота, не оборачиваясь. Голос её был тихим, почти беззвучным. — Даже не знаю, чтобы я тут ещё делала все эти дни. Кажется, что я просто теряю время, находясь здесь, а где-то и кому-то нужна наша помощь. И это начинает меня тревожить.

— Я тебя понимаю, — ответил Далин, подходя ближе. Он встал рядом, тоже глядя в окно. — Сам это чувствую. Для нас такие обычные дни, как для них, уже давно потеряны. Наверное, Эллан и Аделя давно это поняли и поэтому ушли — чтобы их не останавливали.

Он помолчал, вглядываясь в темноту за стенами города, где, возможно, сейчас бродили твари и шёл туман.

— Они где-то там, — продолжил он, и голос его стал твёрже. — Среди всего этого кошмара. Сражаются с разбойниками или тварями. Защищают всех.

— И мы тоже, — тихо сказала Леота.

— Я пожалуй пойду, — Далин слегка поклонился, чувствуя, что ещё минута — и он начнёт говорить что-то лишнее. — Доброй тебе ночи.

Он вышел, притворив за собой дверь. Леота лишь кивнула ему вслед, но сама ещё долго стояла у окна, глядя на город, который жил своей мирной, такой далёкой от неё жизнью.

С первыми лучами солнца — робкими, золотистыми, только начавшими золотить крыши — Леота и Далин уже были в казарме. Они ждали Второго, чтобы вместе с ним отправиться в путь. Оба остались в своей старой одежде, наотрез отказавшись от новых доспехов, которые им предлагали. «Обносится, подведёт в самый ответственный момент», — коротко бросил Далин, и Леота молча кивнула, соглашаясь.

В казарме Согейта уже кипела жизнь. Несколько десятков стражников тренировались на плацу: звон мечей, глухие удары щитов, команды, срывающиеся с губ инструкторов. Пахло потом, нагретым металлом и маслом для смазки доспехов. Несколько стражников невольно косились на пришедших — парня в потёртом плаще и эльфийку с луком за спиной, — но любопытства в их взглядах было больше, чем недоверия.

— Второй скоро выйдет, — сказал один из стражников, подходя к ним. — У него есть дополнительное поручение от Первого.

Он остановился напротив, и Далин заметил, что доспехи у мужчины из тёмного металла, искусно подогнанные, с едва заметными царапинами от старых боёв.

— Простите, где мои манеры, — мужчина слегка поклонился, коснувшись кулаком груди. — Я Двадцать седьмой.

— Я думал, стражников Согейта намного больше, — сказал Далин, оглядывая не слишком большое число бойцов на плацу.

— В прошлом году мы потеряли двоих в сражении за город, — голос Двадцать седьмого стал глуше. — Для нас это до сих пор тяжёлая утрата. Попасть в стражники очень тяжело, и, к сожалению, не всем удаётся. Но это не значит, что никто не пытается.

Он махнул рукой в сторону плаца, где среди тренирующихся выделялся один — молодой парень в полном доспехе и закрытом шлеме, который сражался сразу с двумя опытными воинами.

— Одному удалось, — продолжил Двадцать седьмой. — Он пришёл к нам несколько месяцев назад. Уже был в шлеме и не захотел представляться, сказал, что у него нет прошлого. Мы сначала не хотели брать, но он показал, на что способен. Первому он, конечно, не сильно нравится, но дерётся он очень даже хорошо. Смог продержаться дольше некоторых в спарринге с Первым.

Далин и Леота смотрели на загадочного стражника. Тот работал одноручным мечом, и в каждом его движении чувствовалась ярость — не слепая, а выверенная, знакомая. Он ловко уклонялся от ударов, уходил в сторону, подпрыгивал и тут же наносил ответные, жёсткие и точные. Далин вдруг подумал, что этот стиль боя ему кого-то напоминает, но воспоминание ускользнуло, не успев сложиться в образ.

— Ну что, готовы? — раздался голос Второго за спиной. Он подошёл с небольшой дорожной сумкой, переброшенной через плечо, и окинул ребят оценивающим взглядом.

— Через сколько вас ждать? — спросил Двадцать седьмой, пожимая ему руку.

— Недель через две. Путь не близкий, да и есть ещё кое-какие дела по пути, — ответил Второй и махнул рукой Далину с Леотой, показывая, что пора идти к конюшням.

Собрав всё необходимое — припасы, факелы, запасные тетивы для луков, — путники выехали из города. Утренний воздух был свеж, и Далин с наслаждением вдыхал его полной грудью, чувствуя, как лёгкие расправляются после спёртого воздуха казармы. Далас не стал их провожать — он ещё с вечера уехал по делам, оставив сыну короткую записку: «Береги себя. И её». Далин засунул бумажку за подкладку плаща и старался больше не думать о том, как отец сжимал его плечо на прощание.

Они ехали неспешно, и Второй, держась чуть впереди, рассказывал:

— Говорят, один из городов у пустынных людей был полностью уничтожен. В Авардине произошёл магический взрыв. Именно там были Дик и Хами, когда это случилось.

Далин ловко управлялся с конём, но при этих словах его руки дрогнули, и он переспросил:

— Магический взрыв?

— С ребятами всё хорошо, — поспешил успокоить Второй. — Таки сейчас пытается их подлечить. Они оба чудом выжили и, к удивлению, оказались единственными.

Далин покосился на Леоту, которая ехала чуть поодаль. Она не любила лошадей — никто никогда не учил её держаться в седле. Далин подъехал ближе, поправил ремешок на подпруге, который ослаб, и показал, как лучше перехватить поводья, чтобы не натирало ладони.

— По словам Хами, они только пришли в город, — продолжал Второй. — В центре был какой-то шум, скапливался народ. Они отправились посмотреть. Подойдя близко, увидели человека. Хами говорит: он поднял руки вверх, что-то говорил, а потом из него вышел огромный свет — и уничтожил всех вокруг. Большего мы не узнали: Хами и Дик были слишком сильно ранены и вскоре потеряли сознание.

— Вы думаете, что нападения магов и эти взрывы связаны? — спросила Леота. Она старалась держаться ровно, но Далин видел, как её пальцы побелели, сжимая луку седла.

— Мы не знаем, — ответил Второй, и его голос стал жёстче. — Туда уже отправили стражников Согейта, чтобы всё выяснили. Наша с вами задача лёгкая, но опасная. Я надеюсь, у нас не будет недопонимания, и вы будете слушаться моих приказов.

Он посмотрел на Леоту, и в его взгляде читалось: «Это тебя касается в первую очередь».

— Мы командные, — мгновенно отозвался Далин, и даже сам удивился, как твёрдо это прозвучало.

Они выехали на тракт, и город остался позади. Далин оглянулся на стены, на башни, где ещё горели сигнальные огни, и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время смотрит вперёд не с чувством тяжёлой неизбежности, а с чем-то похожим на надежду. Путь предстоял долгий, и кто знает, что ждало их в лесах Альмиад. Но сейчас, под утренним солнцем, с Леотой и Вторым рядом, он был готов идти.

До самого вечера путники скакали без остановки. Копыта лошадей выбивали дробь по утрамбованной дороге, и Далин чувствовал, как каждое движение отдаётся в спине глухой, ноющей болью, но он не жаловался. По дороге они перекусывали на ходу — вяленое мясо, хлеб, глоток воды из фляги, — чтобы не терять времени. Второй, поглядывая на ребят, был слегка удивлён их выносливости. Ни один из них не жаловался ни на голод, ни на жару, что стояла в эти дни невыносимая. Солнце пекло спины, воздух дрожал над полями, но Далин и Леота ехали молча, сосредоточенно, словно за год скитаний научились не замечать того, что нельзя изменить.

Уже ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в густые багряные тона, путники добрались до деревни.

Деревня мало чем отличалась от десятка других, что они видели за последние дни. Те же невысокие дома с соломенными крышами, те же огороды, тянущиеся вдоль улиц, те же фермеры, которые, заметив всадников, на мгновение замирали, а потом возвращались к своим делам. Несколько стражников в лёгких доспехах медленно обходили окрестности, держась настороженно, но без лишней тревоги. Рядом за домами протекала небольшая река, и Далин услышал мерный шум воды, прежде чем увидел мельницу — старую, с облупившейся краской, но всё ещё работающую, судя по скрипу, доносившемуся оттуда.

Таверны здесь не было, чему Далин с Леотой удивились. Взгляд привык искать вывеску, знакомый силуэт, но здесь только дома, сараи, колодец в центре и дорога, уходящая дальше, в сторону леса.

— Заночуем здесь, — сказал Второй, указывая на крайний дом.

Он стоял чуть особняком, двухэтажный, с аккуратными ставнями и крыльцом, на котором сохли пучки трав. Позади виднелся небольшой сарай, у которого возилась женщина — она выметала сор, движения её были неторопливыми, привычными.

Увидев стражника и ребят, она сразу же бросила вилы, вытерла руки о фартук и направилась к ним быстрым, но спокойным шагом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение — словно она кого-то ждала и теперь рада, что дождалась.