Бесплатный фрагмент - Теорема Рыбалко. Закон больших чисел

Глава первая

Осень пришла в район «Сосновая Роща» не рыжим листопадом и прощальным теплом, а тихо и подло: неделей непрекращающегося моросящего дождя, который превращал всё вокруг в серо-коричневое месиво. Вода заливала следы на детских площадках, стекала с крыш панельных гигантов ровными холодными струями и намертво приклеила к асфальту первые опавшие листья.

Олеся Федоровна Рыбалко стояла у окна своей новой, пахнущей ещё краской и одиночеством квартиры, и смотрела, как внизу, под козырьком подъезда, местный алкаш Василий пытался раскурить влажную сигарету. Утро. Она уже выпила чай, проверила, наполнена ли миска Барсика (рыжий комок мирно сопел на диване), и собрала в сумку стопку тетрадей для проверки. Новый ритуал. Новая жизнь. Новые обои, на которых пока не к чему было прицепиться глазу.

Школа №188 была в пятнадцати минутах неторопливой ходьбы. Олеся шла, кутаясь в плащ, и автоматически отмечала детали: вот женщина выгуливает трёх одинаковых шпицев, вот мужик в спортивном костюме отчаянно пытается «прикурить» иномарку от аккумулятора в тачке соседа, вот подростки, не обращая внимания на дождь, что-то оживлённо смотрят в телефонах на остановке. Обычный спальный район. Статистика. Нормальное распределение обычных людей с обычными проблемами. После прошлого года эта обыденность казалась ей почти искусственной, бутафорской, но она цеплялась за неё, как за спасательный круг.

Учительская в ново-восточном филиале школы №188 встретила её запахом старого паркета, дешёвого кофе и усталости. Было без пяти восемь, и предрассветная вялость висела в воздухе густым туманом.

— Олеся Федоровна, здравствуйте! С погодкой-то нам сегодня «повезло», — встретила её у раздевалки Мария Ивановна Семёнова, молодая учительница русского, которую все за глаза уже окрестили Марьиванной за её неизбывный, слегка наивный энтузиазм. — Кофейку? Я как раз разливаю.

— Здравствуйте, Мария Ивановна. Спасибо, — кивнула Олеся, вешая плащ. Кофе пах бодряще. Она взяла чашку.

В этот момент дверь в учительскую распахнулась с такой энергией, будто за ней начинались не коридоры провинциальной школы, а подиум недели высокой моды.

— Дорогие мои! Вы не поверите! — разнесся по помещению голос, звонкий, с привычными театральными переливами. В комнату вплыла Наталья Александровна Гомонова, завуч по учебной работе, но для всех — просто Натэлла.

На ней был костюм кричащего фуксиевого цвета, который явно пытался казаться деловым, но больше смахивал на униформу ведущей ночного эфира на региональном ТВ. Тончайшие, будто паутинка, колготки. Туфли на высоченном каблуке, абсолютно несовместимые со скользким осенним асфальтом и линолеумом школьных этажей. Волосы уложены сложной башней, от которой уже плыл аромат дешёвого лака для волос.

Марьиванна замерла с кофейником в руке, зачарованная, как кролик перед удавом. Олеся сделала глоток кофе, наблюдая.

— Только что меня высадили у самого крыльца! — продолжала Натэлла, сбрасывая на вешалку не менее яркое пальто. Все мысленно представили чёрный лимузин, хотя наверняка это была обычная «скорая помощь» или такси. — Личный водитель Виктора Петровича, нашего спонсора, вы помните, владелец сети «Вкусняшка»? Он меня на прошлой неделе из ресторана забирал. Так вот, звонит мне в семь утра, представляете? «Наталья Александровна, — говорит, — извините за беспокойство, но у меня для вас подарочек от нашей фирмы, корпоративный, в офис не успеваю, разрешите Вас до школы подвезти?». Ну я, конечно, не могла отказать человеку!

Она с триумфом извлекла из сумки коробку, перевязанную бантом. В ней лежало полдюжины глазированных пончиков из той самой сети дешёвых кофеен.

— Наталья Александровна, как мило! — воскликнула Марьиванна.

Олеся заметила, как старенькая учительница физики, Людмила Семеновна, закатила глаза и с усилием вонзила взгляд в газету «Труд».

— О, это просто мелочь! — махнула рукой Натэлла, но её лицо сияло. — Когда мы с Виктором Петровичем летали в Дубай на открытие его нового франчайзинга, вот там были подарки! В «Бурдж-аль-Арабе» нам целую фруктовую корзину с шампанским в номер прислали, потому что я случайно обмолвилась, что люблю мангостины! У них там, знаете ли, каждый гость на вес золота!

Олеся Федоровна поставила чашку. Логический сбой. Если человек случайно обмолвился о любви к экзотическому фрукту, и ему тут же доставили его — это высший уровень сервиса. Если же об этом приходится рассказывать коллегам в учительской, пахнущей дешёвым кофе и сыростью — это что-то другое. Несоответствие аргументов и выводов. Уравнение, где одна часть явно преувеличена.

— Наталья Александровна, а как там ваша Машенька? — спросила Марьиванна, разливая кофе. — Слышала, она в Москве практику проходит?

Лицо Натэллы на мгновение окаменело, будто на него набросили прозрачную маску. Но тут же ожило с удвоенной силой.

— Маша? О, она просто разрывается! Стажировка в международной юридической фирме, «Белофф и партнёры», слышали? Ей даже персонального наставника из Лондона выделили! Звонила вчера, чуть не плача, говорит: «Мама, я так устаю, но это так престижно!». Ну, я ей, конечно, сразу перевод на карточку сделала, надо же девушке красиво одеваться в такой среде! Пусть купит то платье от Gucci, которое мы с ней в прошлый мой приезд приметили.

Людмила Семеновна фыркнула в газету. Все знали, что дочь Гомоновой, Маша, уехав в Москву, сменила номер телефона и в соцсетях была строго на замке. А сын Паша, по слухам, и вовсе подрабатывал курьером. Но Натэлла продолжала строить свой хрустальный дворец, кирпичик за кирпичиком, не обращая внимания на то, что он стоит в болоте обыденности.

Прозвенел звонок. Спасительный, дребезжащий звук, разгоняющий неловкость. Все засуетились, хватая журналы и учебники. Натэлла, всё ещё сияя, поправила свою башню из волос и выплыла из учительской, пообещав на перемене рассказать про спа-процедуры в Швейцарии, где её «почти уговорили на крио-омоложение».

Олеся Федоровна взяла свой журнал и папку. На пороге она столкнулась с молчаливым, плотным мужчиной в тёмном потрёпанном спортивном костюме. Он стоял, держа в руках забытый Натэллой зонтик — ярко-розовый, с рисунком в виде леопардового принта. Это был Сергей Павлович, Палыч. Его лицо, обветренное, с небритыми щеками, было абсолютно неподвижно. Он молча протянул зонт Олесе, как будто прося передать. Его глаза, серые и плоские, как вода в луже, встретились с её взглядом на секунду. В них не было ни раздражения, ни любви, ни стыда. Пустота. Или глубина, в которую лучше не заглядывать.

— Спасибо, — тихо сказала Олеся, принимая зонт.

Он кивнул, почти не двигая головой, развернулся и пошёл прочь, его кроссовки бесшумно ступали по линолеуму. Он шёл не к выходу, а вглубь школы — вероятно, на свой пост слесаря или что-то в этом роде.

Олеся посмотрела на розово-леопардовую нелепость в своей руке, затем на удаляющуюся спину Палыча. Первый урок. Алгебра. 10-Б класс. Тема: «Решение систем уравнений с несколькими переменными».

«Идеально», — подумала она с горьковатой иронией, направляясь к кабинету. Одна переменная в кричащем розовом костюме, другая — в тёмном, молчаливом, как тень. И система, которая явно не сходилась. Пока — просто лёгкий диссонанс в утренней симфонии школьной жизни. Просто данные для наблюдения. Ничего более.

Но Олеся Федоровна уже знала, что именно из таких, казалось бы, незначительных нестыковок и рождаются самые сложные и опасные теоремы.

Глава вторая

Уроки шли своим чередом — размеренным, почти медитативным ритмом, который Олеся Федоровна ценила больше всего. Здесь, перед классом, среди формул и теорем, был понятный, предсказуемый мир. Если «а» равно «б», а «б» равно «цэ», то «а» равно «цэ». Логика. Порядок. Никаких розовых зонтов и швейцарских спа.

На перемене, заглянув в учительскую за забытой папкой, она застала типичную сцену. Натэлла, окружённая кольцом из молодых учителей и пары опытных, но любительниц послушать, вещала, жестикулируя руками с длинным малиновым маникюром.

— …и вот он говорит мне: «Натали, только вы можете понять эту тонкость!». А я ему: «Виктор Петрович, но я же просто педагог, что я понимаю в ваших франчайзинговых схемах?». А он смеётся и протягивает конверт. Не денег, конечно, — тут Натэлла сделала многозначительную паузу, — а сертификат. На уик-энд в загородный клуб «Лесная Гавань». Говорит: «Отдохните от наших школьных забот. Там банька, бассейн, шеф-повар из Италии…». Я, конечно, скромничала, но он так настаивал!

Людмила Семеновна, пившая чай у окна, прошипела, не отрываясь от стекла: «Гавань… Там одни мужики с пивными животами да кальяны. Романтика».

Но Натэлла не слышала. Её мир был выстроен из глянца и воображаемого бриллиантового блеска. Олеся быстро забрала папку и вышла в коридор, столкнувшись с Марьиванной.

— Ой, Олеся Федоровна! — та вздохнула, понизив голос. — Ну как она умеет это делать? Каждый день — как сериал. Интересно, она сама верит в то, что рассказывает?

— Закон больших чисел, Мария Ивановна, — сухо ответила Олеся, поправляя очки. — Если достаточно долго повторять одно и то же, это начинает казаться правдой. Или окружающие делают вид, что верят, чтобы не тратить энергию на опровержение.

— Вы думаете, она просто… выдумывает? — у Марьиванны округлились глаза.

— Я думаю, что у каждого своя система координат, — уклончиво сказала Олеся и перевела тему: — Вы не видели Сергея Павловича?

— Палыча? Он, по-моему, в подсобке на первом этаже, трубы какие-то чинит. Он у нас, знаете, на все руки. И молчок… — Марьиванна опять понизила голос до конспиративного шёпота. — Говорят, он её терпеть не может. Живут как кошка с собакой. Он в лесу пропадает, она — в своих сказках.

Олеся лишь кивнула и пошла вниз. Подсобка находилась в самом конце коридора, рядом с котельной. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло сыростью, металлом и машинным маслом. При свете тусклой лампочки она увидела широкую спину в потной синей робе. Палыч, стоя на коленях, что-то затягивал огромным гаечным ключом. Рядом валялись старые вентили и обрезки труб. Его движения были точными, мощными, лишёнными суеты. Он работал молча, и в этой тишине чувствовалась какая-то звериная сосредоточенность.

Олеся постучала в косяк.

— Сергей Павлович? Посмотрите батарею у меня в кабинете? Капает.

Он обернулся медленно. Его лицо было покрыто тонкой плёнкой пота и тёмными пятнами машинной смазки. Взгляд, уставший и отрешённый, упал на стопку тетрадей в её руках. В его глазах не мелькнуло ни раздражения, ни улыбки. Он кивнул.

— Зайду после этого урока.

— Спасибо.

Голос у него был низкий, глухой, будто доносящийся из пустой цистерны.

— Наталья Александровна, кажется, забыла зонт утром.

— Она много чего забывает, — произнёс он, возвращаясь к трубе. Это не было сказано со злостью. Это был констатация факта, такая же бесстрастная, как скрип гаечного ключа. Разговор был исчерпан.

Весь оставшийся день Олеся ловила себя на том, что мысленно сравнивает эту пару. Он — константа. Неизменная, твёрдая, молчаливая, привязанная к земле, к металлу, к лесу. Она — переменная. Непредсказуемая, яркая, шумная, живущая в мире, сотканном из «а что, если». Какая могла быть общая область определения у таких разных функций? Только школа, да этот серый, осенний город. И, возможно, дети, которые от них сбежали.

После последнего урока, попрощавшись с коллегами, Олеся отправилась домой. Дождь наконец-то прекратился, небо представляло собой сплошное мутно-свинцовое полотно. Она решила срезать путь через лесопарк — та самая «Сосновая Роща», давшая название району. Тропинка была хорошо натоптана, но сегодня, в промозглый будний вечер, здесь было пустынно. Воздух пах влажной хвоей, прелой листвой и тишиной. Такая тишина, которая кажется гулкой, как будто лес втягивает в себя все звуки и переваривает их.

Именно поэтому она так явственно услышала тяжёлые, ритмичные шаги. Быстрые, чёткие, настойчивые. Олеся обернулась.

По пересекающей аллею спортивной трассе бежал Палыч.

Он был в том же тёмном спортивном костюме, но сейчас он был мокрым от пота и прилип к его мощному, собранному телу. Он бежал не для удовольствия — бежал, как будто от чего-то убегая или к чему-то неумолимо устремляясь. Лицо было искажено не болью, а каким-то пустым, животным напряжением. Глаза смотрели прямо перед собой, невидящие. Он пролетел мимо, не заметив её, оставив за собой лишь шум тяжёлого дыхания и запах пота и влажной ткани.

Олеся замерла, глядя ему вслед. Он скрылся за поворотом, в глубине леса, где тропинка шла в сторону заброшенных дачных участков и старой, полуразрушенной лесопилки. «Часто бегающий по лесу», — вспомнила она сплетню. Но это не было оздоровительным бегом трусцой. Это был бег-побег. Или тренировка к чему-то, требующему такой выносливости и сосредоточенности.

Она тронулась с места, ощущая внезапный холодок, не связанный с погодой. Лес вокруг, ещё недавно казавшийся просто унылым, теперь обрёл новое измерение. В нём бежал молчаливый мужчина с пустым взглядом, а в школе оставалась его жена, строившая карточные домики из небылиц. Две переменные. Одна система. И решение этого уравнения пока не просматривалось.

Когда она вышла из лесопарка к своему дому, её встретила знакомая картина: у теплотрассы, из люка которой валил сладковатый пар, грелся Василий. Сегодня он был не один — с ним был худой подросток в потрёпанной куртке. Василий что-то оживлённо ему доказывал, размахивая руками.

Увидев Олесю, он прервался и кивнул ей, как соседке.

— Учительница! С работы?

— С работы, — подтвердила Олеся, замедляя шаг.

— А я вашего котика видал, — сказал он неожиданно. — Рыжий, да? Вон в том подъезде, на первом этаже, в окно смотрит. Тоскует, наверное.

— Спасибо, — сказала Олеся. Она знала, что Барсик сидит на подоконнике, но факт наблюдения был любопытен. Василий видел не просто кота — он видел её кота и запомнил.

— Хороший район, — продолжил Василий философски, обращаясь уже скорее к своему молодому спутнику. — Тихий. Люди бегают, — он мотнул головой в сторону леса, откуда она только что вышла. — Как часы. Утром тот, высокий, в тёмном. Вечером — та тётка с двумя болонками. Ночью — ребята из девятого подъезда за пивом. Всё как по расписанию.

Олеся кивнула и пошла к своему подъезду. «Утром тот, высокий, в тёмном». Палыч. Константа. Переменная, чьё значение уже можно было предсказать с высокой долей вероятности. Она взглянула на окно своей квартиры. Там, в жёлтом квадрате света, сидел тёмный силуэт Барсика. Он ждал. А в лесу, в сгущающихся сумерках, возможно, всё ещё бежал человек, для которого этот бег был единственной понятной константой в мире розовых зонтов и дубайских небылиц.

Глава третья

Утро следующего дня было вырезано из того же серого картона. Дождь стих, но небо по-прежнему висело низко и тяжело, угрожая новыми осадками. Олеся Федоровна шла в школу по привычному маршруту, но сегодня её шаги были чуть быстрее, а внимание — более цепким. Вчерашний эпизод в лесу и фигура Палыча, растворявшегося в сумерках, оставили неприятный осадок — не страх, а скорее чувство незавершённого вычисления.

В учительской царила непривычная тишина. Не хватало одного яркого аккорда. Не слышно было звонкого голоса, декламирующего про очередную встречу с «очень важным человеком». Стол Натальи Александровны, обычно заваленный папками с глянцевыми журналами и яркими безделушками, был аккуратно прибран. Чашка с логотипом «лучшему педагогу», подарок неизвестно от кого, стояла пустая.

— А Наталья Александровна? — не выдержала первой Марьиванна, наливая себе чай.

— Не видела с утра, — отозвалась Людмила Семеновна, не отрываясь от классного журнала. — Может, на курсы повышения квалификации уехала? В Дубай, — добавила она саркастически с убийственной сухостью.

Несколько учителей фыркнули. Но смех был нервным, коротким. Отсутствие Натэллы, этого вечного двигателя школьного мелодраматизма, создавало вакуум. Он заполнялся не облегчением, а лёгким недоумением.

Первый урок у Олеси был в 9-Б. Пока дети решали самостоятельную работу, она позволила себе посмотреть в окно. Школьный двор, пустынный в такой час. И вдруг — движение. Из служебного входа, ведущего в котельную и подсобки, вышел Палыч. Не в робе, а в той же тёмной спортивной куртке. Он что-то нёс в руках — похоже, свёрток с инструментами. Он шёл неспеша, но целеустремлённо, через двор, к воротам. Его лицо, повёрнутое в профиль, было сосредоточено и совершенно спокойно. Ни тени беспокойства, которое обычно читается в человеке, чья половина куда-то неожиданно пропала.

«Он знает, где она», — мелькнула у Олеси мысль. Это было не обвинение, а логический вывод. Если переменная исчезает, а константа сохраняет значение — значит, исчезновение входит в область её определения. Входит планово.

На большой перемене Марьиванна, как следователь, доложила собранные данные.

— Я звонила ей на мобильный — абонент временно недоступен! У директора спрашивала — она говорит, Наталья Александровна предупредила её вчера вечером, что задержится сегодня утром по личным делам. Но ведь уже почти двенадцать!

— Личные дела, — протянула Людмила Семеновна. — Наверное, в «Бурдж-аль-Арабе» халат не того размера привезли, поехала менять.

Но шутка не сняла напряжения. Исчезновение Натэллы, даже на полдня, было ненормальным. Её жизнь была публичным достоянием, спектаклем, который не мог прерваться без антракта и объявления.

После уроков Олеся зашла в кабинет завучей под предлогом сдать отчёт по успеваемости. Кабинет Натальи Александровны был небольшим, тесным. Пахло её духами — тяжёлыми, сладковатыми. На стене — дешёвые постеры с видами Парижа и океана. На столе — компьютер, несколько папок с надписями «Расписание», «ВШК». Олеся положила отчёт на край стола и позволила взгляду скользнуть по поверхности. Всё было на своих местах. Ни намёка на спешку или беспорядок. Рядом с клавиатурой лежала открытая пачка дорогих конфет «Рафаэлло» — якобы подарок от «того самого юриста из Москвы». Но пластиковая упаковка на одной из конфет была аккуратно разорвана, а сама конфета исчезла. Как будто человек просто вышел на минуту и вот-вот вернётся.

Её взгляд упал на корзину для мусора под столом. Туда было брошено несколько смятых листочков из блокнота. Олеся, сделав вид, что поправляет платье, наклонилась. Это были черновые пометки: списки фамилий (вероятно, учителей на замены), числа. И один листок, почти чистый, но на нём было выведено с нажимом, даже процарапано, одно слово: «ПУСТЯК». И рядом — нарисованный от нечего делать, нервный цветочек.

«Пустяк». Что было пустяком? Опоздание? Не сделанный вовремя отчёт? Или что-то более серьёзное, что Наталья Александровна пыталась убедительно для себя назвать пустяком?

В этот момент дверь кабинета скрипнула. Олеся резко выпрямилась. На пороге стоял Палыч. Он посмотрел на неё своими плоскими, водянистыми глазами. В руках он держал связку ключей.

— Ключи забыла, — произнёс он своим глухим голосом, словно объясняясь. — Закрывать надо.

— Да, я… сдала отчёт, — сказала Олеся, чувствуя лёгкую неловкость, как школьница, пойманная на подглядывании.

Он кивнул, вошёл и потянулся к ключам на стене возле шкафа. Его движения были медленными, точными. Он пах лёгким запахом металла и сосновой хвои — странное сочетание.

— Наталья Александровна не придёт сегодня? — спросила Олеся, стараясь звучать нейтрально.

— Не придёт, — ответил он, не оборачиваясь. — Дела. Уехала.

— Надолго?

Он наконец повернулся, вставив ключ в замок ящика стола. Его взгляд скользнул по ней.

— Кто её знает. Нагуляется — вернётся.

Тон был тем же, каким он говорил о забытом зонте. «Она много чего забывает». Безразличная констатация. Не беспокойство мужа, не раздражение. Пустота.

Он вынул из ящика какую-то папку, сунул её под мышку, провернул ключ и вытащил его из замка.

— Всё, — сказал он и вышел, оставив дверь открытой.

Олеся стояла посреди кабинета, пропитанного сладкими духами и фальшью. Уравнение усложнялось. Исчезла яркая, шумная переменная. Молчаливая константа ведёт себя ровно так, как и должна: без эмоций, выполняя рутинные действия. Слишком ровно. Слишком правильно. В математике такая безупречная симметрия часто указывает на скрытый изъян, на ошибку, искусно замаскированную.

Она вышла из школы поздно, когда начало смеркаться. Фонари во дворе ещё не зажглись, и окна в панельных гигантах «Сосновой Рощи» загорались жёлтыми точками одна за другой. Олеся остановилась, глядя на свой дом. В одном из подъездов, на первом этаже, горел свет в её окне. Барсик ждал.

И в этот момент она увидела его. На лавочке у детской площадки, под одним из редких фонарей, сидел Палыч. Он не бежал. Он просто сидел, согнувшись, оперев локти на колени. В руках он держал мобильный телефон и смотрел на его тёмный экран. Освещённое снизу светом фонаря, его лицо казалось высеченным из камня — тяжёлым, усталым и бесконечно одиноким. Это была не поза человека, чья жена «уехала по делам». Это была поза ожидания. Или раскаяния. Или того и другого сразу.

Он вдруг резко поднял голову, словно почувствовал её взгляд. Их глаза встретились через полутьму школьного двора. Он не кивнул, не отвернулся. Он просто смотрел несколько секунд, потом медленно, с трудом, словно преодолевая невидимое сопротивление, опустил взгляд обратно на телефон.

Олеся пошла домой, ощущая холодок уже не снаружи, а внутри. Первая аксиома этого странного дня была установлена: исчезновение Натальи Александровны не было запланированным антрактом в её спектакле. Оно было сбоем. А сбой в любой системе — это либо случайная ошибка, либо симптом более глубокой поломки. И каждая из этих гипотез вела в тёмный лес, где бежал молчаливый человек с пустым взглядом.

Глава четвертая

В своей новой квартире Олеся Федоровна старалась выстраивать строгий, почти монастырский распорядок. Вечерний чай, проверка тетрадей, полчаса чтения (желательно не детективов), кормление Барсика. Ритуалы создавали иллюзию контроля, островки предсказуемости в мире, который слишком часто оказывался иррациональным.

Сегодня ритуал дал сбой. Чай остывал нетронутый, а взгляд раз за разом соскальзывал со страниц ученических работ к тёмному окну, за которым угадывались контуры лесопарка. Образ Палыча, сидящего на лавочке с потухшим телефоном, врезался в память. Это была не картинка для сплетен. Это была теорема. Необъяснённая, тревожная.

Барсик, свернувшись калачиком на стопке тетрадей, внезапно поднял голову, насторожил уши и уставился на стену. Олеся прислушалась. Из соседней квартиры — нет, скорее, из подъезда или с лестничной клетки — доносились приглушённые, но резкие голоса. Мужской, хриплый от злости, и женский, визгливый.

— …я тебе говорила, что он опять воду забыл выключить! Полкоридора залил!

— Отстань! Я уставший!

— А я, по-твоему, железная? Иди смотри сам, что там у тебя…

— Да заткнись ты!

Хлопнула дверь. Наступила тяжёлая тишина, ещё более выразительная, чем ссора. Обычная бытовая буря в панельном море. Но Олеся замерла. Она узнала этот хриплый, проглотивший тонну махорки голос. Это был не просто сосед. Это был голос, который она слышала сквозь решётку в СИЗО, сквозь гул собственного страха. Голос капитана Петренко.

Он здесь. Не просто «в том же районе». В том же доме.

Логика подсказывала, что в этом нет ничего сверхъестественного. Район новый, дома сдаются, полицейских распределяют по служебному жилью. Случайное совпадение. Но её внутренний математик, тот, что видел закономерности в хаосе, ехидно усмехнулся: вероятность такого «случайного» соседства после всего, что было, стремилась к нулю. Это была не случайность. Это была либо чья-то злая шутка, либо… продолжение. Незавершённое уравнение, требующее нового решения.

Она встала, подошла к двери, прислушалась. В подъезде было тихо. Даже слишком. Решение пришло мгновенно и было, как всё у неё, прозаично-практичным. Пора выносить мусор.

С пакетом в руке она вышла на площадку. Лестничная клетка блестела свежей краской и ещё пахла чем-то кисловатым — новой жизнью, которая неохотно приживалась в бетонных коробках. Мусоропровод находился в нише рядом с лифтом. Когда она протянула руку, чтобы открыть чугунную дверцу, из лифта вышел он.

Капитан Петренко был в растянутом тёмном свитере и тренировочных штанах. В руках он нёс сетку с двумя полулитровыми бутылками кефира и батоном. Он выглядел не просто уставшим. Он выглядел стертым, как монета, долго бывшая в обращении. Черты лица заострились, под глазами легли густые, синеватые тени. Увидев её, он остановился на долю секунды, но его глаза — эти умные, пронзительные и теперь насквозь циничные глаза — не выразили ни малейшего удивления. Только глухую, привычную усталость.

— Рыбалко, — произнёс он, и это звучало не как приветствие, а как констатация факта. — Значит, правда.

— Капитан, — кивнула Олеся, отпуская пакет в чёрную пасть мусоропровода. Грохот падающих отходов заполнил неловкую паузу. — Вы… здесь живёте?

— Временно, — отрезал он, делая шаг к своей двери, которая, Олеся теперь заметила, была прямо напротив мусоропровода. Не лучший вид из окна, должно быть. — Ссылка, так сказать. Районный отдел — это вам не центральный аппарат. Тут и жильё соответствует.

Он вставил ключ в замок, но не повернул его, а обернулся к ней. Взгляд его скользнул по её лицу, будто считывая информацию.

— А вы? Взамен старого?

— Да. Выделили здесь.

— Удобно, — произнёс он с каким-то горьким намёком. — Теперь по соседству. Если что — милиция рядом. Точнее, полиция.

Он распахнул дверь. Мелькнул вид почти пустой прихожей: одна вешалка, пара коробок.

— Петренко, — сказала Олеся, и он снова замер. Она редко называла его по фамилии без звания. — У нас… в школе. Пропал человек.

Он медленно обернулся. В его позе появилась едва уловимая напряжённость, змеиная готовность к броску, которую не могла скрыть даже усталость.

— Кто? Ученик?

— Нет. Завуч. Женщина. Наталья Александровна Гомонова.

— Возраст?

— За пятьдесят.

Он выдохнул, и напряжение спало, сменившись разочарованием и той самой циничной усталостью.

— Рыбалко, — сказал он почти мягко, как говорят с ребёнком, который боится темноты. — Взрослые, дееспособные люди имеют право на исчезновение. Особенно женщины в кризисе среднего возраста, у которых мужья… — он мотнул головой в сторону своей закрывшейся двери, откуда опять послышались приглушённые крики перепалки, — «уставшие». Они сбегают к любовникам, в секты, на море в одиночку. Находят себя. Или теряют, что тоже вариант. Это случается каждый день. Чаще всего они находятся. Пьяные, растерянные или с просроченным паспортом.

— Её муж не выглядит растерянным, — тихо, но чётко сказала Олеся. — Он выглядит так, будто её отсутствие… входит в его расписание. Он сказал: «Нагуляется — вернётся».

Петренко прищурился. Профессиональный интерес, крошечная искорка, тлеющая под пеплом равнодушия, всё же вспыхнула.

— Подозрительный муж — это классика. В девяти случаях из десяти он и есть причина. В десятом — просто сволочь, которой всё равно. Вызовите участкового, напишите заявление. Пусть проведут беседу. С мужиком, с роднёй.

— А вы? — спросила она прямо.

Он рассмеялся коротким, сухим, беззвучным смехом.

— Я? Я теперь расследую кражи велосипедов из подъездов и делаю вид, что верю объяснениям местных наркоманов. У меня нет полномочий бросаться на поиски каждой скучающей завучихи. Да и желания, честно говоря, тоже.

Он снова повернулся к двери.

— Петренко, — снова остановила его Олеся. — Она не просто «скучающая». Она… живёт в выдуманном мире. И этот мир вдруг резко закончился. Без антракта.

Он стоял спиной к ней несколько секунд. Потом вздохнул.

— Ладно. Давайте ваши данные. Завтра утром, перед работой. Восемь. У гаража, во дворе. Не у моего порога.

Он кивнул на свою дверь.

— Мне и так тут покоя не дают. Приносите всё, что есть. Но, Рыбалко, — его голос стал твёрдым и холодным, как сталь, — это консультация. Не самодеятельность. Вы учитель. Помните об этом. И ради всего святого, не лезьте к этому мужу одна.

Он вошёл в квартиру и закрыл дверь, не сказав «до свидания». Олеся осталась стоять у мусоропровода, слушая, как в их подъезде теперь наступила полная тишина. Ссора прекратилась. Возможно, та «уставшая» женщина просто ушла.

Она вернулась к себе. Барсик встретил её вопросительным «мяу?». Олеся погладила его по голове.

— Всё в порядке, — сказала она коту, а по сути — себе. — Просто появилась новая переменная в уравнении. Со знаком «минус» и большим коэффициентом цинизма.

Но странное дело: эта встреча, этот разговор, полный раздражения и нежелания, не испугали её. Напротив. Мир, который последние дни казался размытым и тревожным, снова обрёл фокус. Появилась система координат. И одна из осей в ней по-прежнему называлась Петренко. Даже если сама ось этого всячески отрицала.

Глава пятая

Той ночью Олеся спала плохо. Отрывистые сны, в которых Палыч бежал по бесконечному лесному коридору, а Натэлла в розовом халате кричала что-то с балкона небоскрёба, перемешивались с реальными звуками — гулом лифта, хлопаньем двери внизу, одиноким воем сигнализации автомобиля где-то вдалеке. Её мозг, этот идеальный процессор для обработки фактов, отказался отключаться и продолжал раскладывать по полочкам обрывки информации.

К шести утра она уже сидела за кухонным столом с чашкой крепкого чая и чистым листом бумаги. Барсик, свернувшись у неё на коленях, мирно посапывал, не ведая о человеческих тревогах.

«Данные для Петренко», — думала она, выводя вверху листа аккуратное заглавие: «Н. А. Гомонова. Хронология».

Она структурировала всё, как учила своих учеников решать сложные задачи: выделить известные величины, установить взаимосвязи, найти недостающие элементы.

Известное:

Субъект: Наталья Александровна Гомонова, 52 г., завуч школы №188. Внешность: яркая, склонная к экстравагантным нарядам. Характер: демонстративный, склонна к фантазированию о роскошной жизни, статусным знакомствам, успехе детей.

Последнее наблюдение: Вчера (~16:00) в учительской, рассказывала о «подарке» (пончики) и планировала повествовать о спа в Швейцарии. Настроение: приподнятое, в рамках привычной «роли».

Исчезновение: Сегодня с утра отсутствует на работе без предупреждения коллегам. Директору сообщила о «личных делах» вечером накануне (со слов директора). Мобильный телефон недоступен.

Супруг: Сергей Павлович Гомонов (Палыч), ~55 л., слесарь/инженер в той же школе. Характер: молчаливый, замкнутый, аскетичный (бег по лесу, баня). Поведение после исчезновения: внешне спокоен, выполняет рутинные действия (забрал папку из кабинета жены). Вечером замечен сидящим на лавочке в состоянии напряжённого ожидания/апатии. Фраза: «Нагуляется — вернётся».

Неизвестное/Требует проверки:

Характер «личных дел»: Куда и к кому могла поехать Наталья Александровна? Связано ли с её фантазиями (мифический «спонсор» Виктор Петрович) или с реальными проблемами?

Финансы/Долги: Соответствуют ли её реальные доходы образу жизни? Были ли запросы на крупные суммы, долги?

Дети: Реальная степень контакта. Москва. Проверить.

Муж: Алиби на вчерашний вечер/сегодняшнее утро. Мотив? Возможная эмоциональная усталость от «спектакля», но данных для агрессии нет.

Работа: Конфликты в школе? Возможные махинации (взятки за оценки, поступления)? Пометка «ПУСТЯК» на листке.

Странности/Нестыковки:

Одежда для леса: (Гипотетически, если она в лесу). Несоответствие имиджа и деятельности.

Поведение мужа: Слишком спокойное днём, слишком мрачное вечером. Разрыв.

Внезапность: Даже для фантазёрки исчезновение без «эпического» предупреждения — нетипично.

Она отложила ручку. Получалась сухая, скучная выжимка. Но именно так и должен был мыслить Петренко. Без эмоций, без сочувствия к одинокому мужу на лавочке. Только факты. И среди этих фактов уже проступал контур той самой «ненормальности», на которую он, возможно, согласится взглянуть.

Ровно в семь тридцать, сложив листок в непромокаемую папку для тетрадей, Олеся вышла из дома. Утро было туманным, сырым. Воздух висел тяжёлыми, влажными пологами, скрывая верхние этажи домов. У гаража, того самого, на который указал Петренко, никого не было. Гараж был старый, краска облезла, дверь заварена грубыми заплатками. Она прислонилась к холодной бетонной стене и стала ждать, наблюдая, как район потихоньку просыпается.

Ровно в восемь, без минуты и без секунды, из тумана выплыла его фигура. Не в форме, в той же темной ветровке, что и вчера, но сегодня без сумки с кефиром. Он шёл быстрым, энергичным шагом, и в этой походке уже не было вчерашней разбитости — была сосредоточенность. Дежурный цинизм на лице, но глаза бодры и злы.

— Раньше меня, — констатировал он, останавливаясь в двух шагах. — Нехорошая привычка, Рыбалко. Выдаёт нервное ожидание.

— Пунктуальность — вежливость королей, — парировала она.

— Мы не в Версале, — отрезал он. — Показывайте, что наскребли.

Она протянула ему папку. Он взял, развернул лист, пробежал глазами по пунктам. Читал быстро, с профессиональной скоростью. Его лицо оставалось непроницаемым. Только когда он дошёл до пункта «Пометка „ПУСТЯК“», его левая бровь дрогнула на миллиметр.

— «Пустяк», — произнёс он вслух, с каким-то странным оттенком в голосе. — Люблю такие пустяки. Они, как правило, оказываются болтом, на котором держится вся конструкция. Остальное… — он махнул листом, — бытовуха. Муж — главный подозреваемый по умолчанию. Его и проверим в первую очередь.

— Как? — спросила Олеся.

— Официально. Через участкового. Заявление о пропаже уже есть?

— Директор, наверное, подала. Или муж.

— Узнаю. Если нет — стимулируем. Заявление даст формальный повод задать ему вопросы. А пока… — он сложил листок и сунул его в карман ветровки, — ваша задача ноль. Нуль целых, нуль десятых. Вы идёте в школу и ведёте уроки. Никаких разговоров с мужем. Никаких самостоятельных расследований в кабинете. Вы — учитель. Вы заметили странность и сообщили. Ваша функция выполнена. Ясно?

— Вполне, — сказала Олеся, хотя внутри всё сопротивлялось этой пассивности.

— Не «вполне», а «так точно», — поправил он грубовато. — Я не хочу потом выковыривать вас из какой-нибудь ямы в том лесу. Одной истории с меня хватит.

В его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая ей, отечески-раздражительная забота.

— А вы? — снова спросила она.

— Я пойду побужу участкового к деятельности. А потом зайду в школу. Официально. Побеседую с директором, посмотрю кабинет. Как следователь, которого «озаботило» отсутствие педагога. Всё по правилам.

Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо:

— И, Рыбалко?

— Да?

— Этот ваш «Палыч». Бегает, говорите?

— Да. По лесу.

— Интересно, — пробормотал Петренко больше себе, чем ей. — Бегуны — народ особый. У них либо мысли в порядке, либо… полный беспорядок, который они пытаются задавить километражем. Чаще второе.

И он растворился в тумане так же быстро и бесшумно, как появился.

Олеся глубоко вздохнула и направилась в школу. Чувство было двойственным: с одной стороны — облегчение, что тяжёлая машина закрутилась, и Петренко, несмотря на весь свой цинизм, включился. С другой — раздражение от своей роли пассивного наблюдателя. Но она была математиком. Она понимала: чтобы решить уравнение, иногда нужно не тыкать в неизвестные, а правильно расставить скобки и дождаться, пока алгебра сделает своё дело.

В пустом ещё учительском кабинете она налила себе кофе и села на своё место. Её взгляд упал на пустой стол Натальи Александровны. На нём лежала та самая пачка «Рафаэлло». И теперь Олеся заметила то, что не разглядела вчера: под пачкой лежал сложенный в несколько раз яркий листок — рекламный проспект. Она встала, сделала вид, что поправляет штору у окна, и мельком взглянула. Это была реклама загородного клуба «Лесная Гавань». Тот самый, который «дарил» мифический Виктор Петрович. На проспекте были обведены маркером цены на банные комплексы и номер «люкс».

Она отошла от стола, сердце учащённо забилось. Гипотеза получала первое, зыбкое подтверждение. Натэлла не просто врала. Она планировала. Или ей кто-то что-то обещал. И этот «пустяк» из клочка бумаги мог быть вовсе не пустяком, а условным обозначением того самого «подарка» или встречи.

Уравнение усложнялось. Но переменные начинали проявляться. Одна из них, в лице угрюмого капитана, уже вышла из тени и начала действовать. Олесе оставалось лишь ждать и наблюдать. Самая трудная для неё задача.

Глава шестая

Появление капитана Петренко в школе №188 не вызвало ни паники, ни ажиотажа. Оно вызвало ледяную, вежливую настороженность. Он пришёл не в парадной форме, а в тёмном, строгом костюме, с удостоверением в тонкой кожаной обложке и лицом человека, которого оторвали от чего-то важного, но незначительного. Его сопровождала директор, Галина Аркадьевна, женщина с усталым лицом и вечным испугом в глазах — типичный руководитель в системе, где любое внимание силовых структур равносильно стихийному бедствию.

Первым делом Петренко, следуя протоколу, «уточнил детали» в кабинете директора. Олеся, у которой как раз был окно между уроками, наблюдала за этим через полупрозрачное стекло в верхней части двери учительской. Видны были лишь силуэты: его — неподвижный, чуть наклонённый вперёд, и её — суетливый, с частыми жестами. Он не записывал, просто слушал, изредка кивая. Его методика была отточена: дать человеку выговориться, наговориться, наволноваться, а потом одним точным вопросом вскрыть нестыковку.

Через двадцать минут он вышел, поблагодарил Галину Аркадьевну кивком и направился к кабинету завучей. Его путь лежал мимо учительской. Взгляд его на секунду зацепился за Олесю, сидевшую с журналом. В его глазах не было ни одобрения, ни порицания — лишь холодная констатация: «Ты здесь. Я — тоже. Работаем». Он прошёл мимо, не сказав ни слова.

Марьиванна, сидевшая рядом, затаив дыхание, прошептала:

— Олеся Федоровна, это же… из полиции? Из-за Натальи Александровны?

— Наверное, — уклончиво ответила Олеся, делая вид, что проверяет список класса.

— Вызвали… значит, серьёзно? — в голосе Марии Ивановны зазвучали нотки одновременно страха и мальчишеского азарта.

— Это стандартная процедура при пропаже человека, — сухо заметила Людмила Семеновна, не отрываясь от классного журнала. — Не накручивайте. Наверное, просто поинтересоваться пришёл.

Но все понимали — просто так «поинтересоваться» капитан из следственного отдела не приходит. Особенно такой, как Петренко. От него веяло не бюрократической волокитой, а сконцентрированной, хищной энергией.

Он пробыл в кабинете Натальи Александровны долго. Олеся представляла, как его цепкий взгляд скользит по тем же предметам, что видела и она: по постеру с Эйфелевой башней, по пачке «Рафаэлло», по проспекту «Лесной Гавани». Но он смотрел иначе. Он искал не диссонанс, а улики. Отпечатки, следы спешки, не принадлежащие хозяйке вещи. Он, наверняка, в перчатках, аккуратно листал документы в ящиках, проверял корзину для мусора, заглядывал под коврик. Его анализ был производной от её анализа — более глубокой, специализированной, взятой под знаком закона.

Потом он вышел. И снова его путь лежал мимо учительской. На этот раз он остановился в дверях.

— Извините за беспокойство. Кто последним видел Наталью Александровну вчера? И в какое время?

Голос был ровный, профессионально-нейтральный.

Возникла пауза. Коллеги переглянулись.

— Я… я видела её около четырёх, — робко сказала Марьиванна. — Она… рассказывала про подаренные пончики.

— Она говорила, что собирается завтра рассказывать про спа, — добавила Людмила Семеновна с плохо скрываемым сарказмом. — То есть на сегодня у неё были планы. Здесь.

— Благодарю, — кивнул Петренко, делая пометку в маленьком блокноте. Его взгляд обвёл комнату, на секунду задержавшись на Олесе. — Её супруг, Сергей Павлович, на месте?

— В подсобке, на первом, кажется, — ответил кто-то.

— Спасибо, — Петренко снова кивнул и направился к лестнице.

Олеся понимала, что сейчас начнётся самое важное. Беседа с Палычем. Не спонтанная встреча в коридоре, а официальный допрос, пусть и под видом уточняющей беседы. Она не выдержала — через минуту, взяв якобы забытую внизу папку, пошла вслед. Она не спускалась вниз, а остановилась на лестничной площадке между первым и вторым этажами, откуда был слышен голос из приоткрытой двери подсобки.

Голос Петренко звучал глухо, но чётко.

— …понимаете, Сергей Павлович, просто формальность. Чтобы исключить худшее. Вы вчера вечером супругу видели?

Пауза. Потом глухой, ровный голос Палыча:

— Видел. Часа в четыре она домой пришла. Собралась и уехала.

— Уехала? На чём? Куда?

— На такси. Сказала — по делам. К подруге, кажется.

— Кажется? Она не уточнила?

— Не принято у нас отчёты давать. У неё своя жизнь.

В голосе Палыча не было вызова. Была усталая констатация границы.

— Подруги имя, адрес?

— Не знаю. Мария, кажется. Живёт в центре.

— Вы не пробовали звонить ей? Супруге?

— Звонил. Телефон выключен.

— И это вас не насторожило?

Ещё одна пауза, более долгая.

— С Натальей… такое бывает. Уедет, отключит телефон. Подумает, что ей мешают. Потом включит. Нагуляется — вернётся.

Он произнёс свою коронную фразу снова, но теперь она прозвучала не как уверенность, а как заученная мантра, которую он повторяет и себе, и следователю.

— Сергей Павлович, а куда вы вчера вечером делись? После того как жена уехала?

— Я? Бегал. В лесу. Потом в баню сходил. Вернулся поздно. Дома один был.

— Свидетели? В бане?

— Народу полно. Дядь Слава, кочегар, видел. И на пробежке меня Василий, у теплотрассы, видал. Он всегда там.

Олеся замерла. Он давал алиби. Чётко, спокойно, с отсылкой к свидетелям, которых легко проверить. Это было либо чистой правдой, либо очень хорошо продуманной ложью.

— Понятно, — сказал Петренко. Его голос не выдал разочарования. — Сергей Павлович, не было ли у Натальи Александровны… финансовых затруднений? Может, кому-то должна была? Или, наоборот, ждала крупную сумму?

— Не знаю. Деньгами не делилась. Тратила на свои… штучки.

В его голосе впервые прозвучало что-то вроде презрения.

— Дети ей помогали, говорила.

— Дети… Маша и Паша. Вы с ними на связи?

— Нет. Они с матерью общаются.

Фраза была произнесена так, будто он констатировал природный закон: гравитация существует, дети общаются с матерью, а он — вне этой системы.

— Хорошо, благодарю за информацию, — раздался голос Петренко. — Если супруга выйдет на связь или вы что-то вспомните — вот мой номер. Любая мелочь важна.

Послышался шорох бумаги. Петренко, должно быть, протягивал визитку.

— Ладно, — буркнул Палыч.

Через мгновение Петренко вышел из подсобки. Он шёл, не поднимая головы, изучая свои записи. Поднимаясь по лестнице, он почти наткнулся на Олесю.

— Рыбалко, — произнёс он без удивления. — Подслушивание — статья.

— Я ждала, чтобы спуститься, — сказала она, слегка смутившись.

— Конечно, — он усмехнулся одними уголками губ. — И что вы, как специалист по подслушиванию, думаете?

— Он… подготовился. Или говорит правду.

— И то, и другое бывает одновременно, — заметил Петренко, делая пометку. — Пойду проверю его алиби. У «дядь Славы» и у нашего общего друга у теплотрассы. А вы, — он посмотрел на неё строго, — идёте на урок. Ваша функция на сегодня исчерпана. Вечером, если будут новости — сообщу.

Он повернулся и пошёл на выход, оставив Олесю на лестнице. Она смотрела ему вслед, чувствуя странную смесь облегчения и досады. Машина закрутилась. Петренко действовал быстро и методично. Он уже выводил производную — официальную, легальную версию событий. Но исходная функция, само исчезновение Натэллы, оставалась тёмной и загадочной. И Олеся не была уверена, что официальная производная когда-нибудь сможет её полностью описать.

Глава седьмая

Весь оставшийся день школа жила в состоянии приглушённого, но навязчивого гула. Новость о том, что «из-за Натальи Александровны приезжал следователь», распространилась со скоростью лесного пожара, обрастая дикими подробностями: «обыскали кабинет», «забрали компьютер», «допрашивали Палыча по полной программе». Реальность была скучнее, но оттого не менее тревожной.

Олеся старалась сосредоточиться на уроках. В 10-Б классе, решая задачи на логарифмы, она ловила себя на том, что смотрит не в тетрадь, а в окно, на спортивную дорожку, по которой вчера бежал Палыч. Её внутренний аналитик работал вхолостую, перебирая факты, как чётки. Алиби. Ключевой момент. Если Палыч действительно был в бане и его видели — он выпадал из уравнения как непосредственный исполнитель. Но это не исключало заказа. Или некой иной, более сложной роли.

После последнего урока, когда коридоры опустели, она набралась смелости и зашла в библиотеку — тихое, пыльное царство пожилой Валентины Степановны, которая, как известно, знала всё и обо всех. И не только из книг.

— Валентина Степановна, здравствуйте. Нет ли у вас методички по новым стандартам для старших классов?

— Олеся Федоровна, здравствуйте, — библиотекарь смотрела на неё через толстые стёкла очков, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты тоже пришла поговорить не о методичках». — Кажется, должны быть. Сейчас посмотрю.

Пока она копошилась в картотеке, Олеся, делая вид, что просматривает полку с новинками (которых не было лет пять), осторожно спросила:

— У нас тут такая история с Натальей Александровной… Неужто правда к мужу следователь приходил?

Валентина Степановна фыркнула, не оборачиваясь:

— Приходил. Этот, новый, из районного. Петренко, кажется. Строгий такой. Не в бровь, а в глаз смотрит. И к Палычу заходил, и ко мне — спрашивал, не брала ли Наталья Александровна в последнее время книг про… как он выразился, «активный отдых или туризм». Я ему сказала — она последний раз у меня «Глянец» за 2015 год брала, про шикарную жизнь читать. Больше ничего.

— И что он?

— Поблагодарил вежливо. Ушёл. А потом, я слышала, к кочегару в подвал спускался. К дяде Славе. И к тому… нашему местному философу, у теплотрассы. Василию.

Олеся замерла. Значит, Петренко уже отрабатывал алиби. Быстро. Чётко.

— И что… Василий что-то видел?

— Кто его знает, что он видит, — Валентина Степановна махнула рукой, наконец находя нужную папку. — Он вечно или в стельку, или в своих мыслях. Но, говорят, он действительно всех тут в лицо знает. Как дворник, только без метлы.

Олеся взяла методичку, поблагодарила и вышла. Мысль о Василии не давала покоя. Ненадёжный свидетель. Но иногда именно такие видят то, что пропускают «нормальные» люди.

Она вышла из школы. Было ещё светло, но ощущение осенних сумерек уже витало в воздухе — предчувствие ранней темноты. Она пошла не домой, а сделала крюк, к тому месту у теплотрассы, где обычно грелся Василий.

Он был на месте. Сидел на разбитом пластиковом ящике, грея руки над решёткой, из которой сочился тёплый пар. Сегодня он был один. Увидев Олесю, он кивнул, как старому знакомому.

— Учительница. Опять с работы?

— С работы, — подтвердила Олеся, останавливаясь. — Холодно сегодня.

— Осень, — философски изрёк Василий. — Скоро зима. Тогда вообще весело будет. А вам что, кот опять не даёт покоя?

— Нет, кот дома. Вы… вчера полицейского видали?

Лицо Василия прояснилось, в глазах вспыхнул интерес. Он явленно почувствовал свою значимость.

— Видал! Капитан, да? Суровый такой. Спрашивал про мужика того, высокого, что бегает. Про Палыча.

— И что вы сказали?

— А сказал правду. Вчера он, Палыч-то, вечером бежал. Часов в семь, наверное. Я как раз тут сидел. Бежал, значит, не как обычно — в лес, а от лесу. Со стороны старых дач. Запыхавшийся, красный. Я ему: «Серёг, чего бежишь, как пожар?». Он на меня глянул…

Василий замялся, подбирая нужное слово.

— Как глянул?

— Пусто. Как будто сквозь меня. Пробежал мимо, не ответив. А потом, позже, часов в десять, я его опять видел — он уже в чистой одежде, с сумкой, в баню шёл. Точно, дядь Слава, кочегар, с ним рядом шёл. Так что баня — это факт.

Олеся переваривала информацию. Бежал от лесу. Запыхавшийся. В семь вечера. А жена, по его словам, уехала в четыре. Что он делал в лесу три часа? Или… возвращался откуда-то?

— А утром? Сегодня утром его не видели? Бегущим?

— Утром? Нет. Утром он не бежал. Я его только к школе видел, шёл он. Обычным шагом.

Значит, утренняя пробежка — отменена. Нарушение графика. Ещё одна трещина в спокойствии константы.

— Спасибо, Василий, — сказала Олеся.

— Не за что, — он махнул рукой. — Вы, учительница, кстати, про Наталью ту, завучиху… её не нашли?

— Нет, пока нет.

— Эх… — Василий покачал головой, и в его голосе прозвучала неподдельная, простая грусть. — Баба она была… крикливая. Надоедливая. Но живая. Таких жалко, когда они пропадают. Скучно без них становится.

Олеся кивнула и пошла домой. Слова Василия крутились в голове. «Бежал от лесу… запыхавшийся… пустой взгляд». Эта картина не вязалась ни с плановой пробежкой, ни с походом в баню. Это была картина стресса, паники, физического напряжения. От чего или от кого он бежал?

Подходя к своему подъезду, она увидела знакомую фигуру, прислонившуюся к стене у входной двери. Петренко. Он курил, выпуская тонкие струйки дыма в холодный воздух. Увидев её, он швырнул окурок под ноги и раздавил его каблуком.

— Консультация окончена, — произнёс он без предисловий. — Алиби железное. Вчера с семи до девяти вечера его полрайона видело в бане. Кочегар подтвердил. Ваш бомж Василий тоже подтвердил, что видел его идущим в баню. Утром он дома был — соседка снизу слышала, как он воду в ванной набирал в семь утра. Время предполагаемого исчезновения жены — с четырёх до семи — он, по его словам, был дома один. Никто не видел, никто не слышал. Но и противоречий нет.

— Он бежал от лесу в семь, — тихо сказала Олеся. — Запыхавшийся. Василий видел.

Петренко нахмурился.

— Это он мне не сказал. Почему?

— Может, не спросили. Может, не посчитал важным.

— В моей работе важно всё, — отрезал Петренко, но в голосе прозвучало раздражение на самого себя. — Хорошо. Допустим, он побегал перед баней, вспотел, вот и запыхавшийся. Не доказательство.

— Но это нарушает его график. Он бегает по утрам. А побежал вечером. И утром сегодня не бегал.

— Люди имеют право менять график, Рыбалко! — его голос прозвучал резко. — У нас нет трупа. Нет следов борьбы. Нет мотива. Есть только муж-неудачник, над которым все смеются, и жена-фантазёрка, которая, вполне вероятно, свалила с каким-нибудь таким же фантазёром, продающим ей воздух в виде «инвестиций в клуб». Я не могу возбуждать дело на этом! Участковый заявление принял, объявление в базу внесут. Всё.

Он говорил это с такой яростью, что Олеся поняла: он сам себе не верит. Он видел те же трещины, но не мог их обосновать юридически.

— Что дальше? — спросила она.

— Дальше? — он горько усмехнулся. — Дальше я иду домой, пью свой кефир и слушаю, как моя сожительница кричит на меня за немытую посуду. А вы идёте к своему коту и проверяете тетради. И ждём. Либо она объявится, либо… — он не договорил.

— Либо найдут, — тихо закончила за него Олеся.

Он молча кивнул. В его глазах стояла знакомая, тлеющая ярость. Ярость на систему, на обстоятельства, на свою собственную беспомощность, прикрытую цинизмом.

— Рыбалко, — сказал он, уже отворачиваясь, чтобы идти к своему подъезду. — Завтра. Если что-то новое — у гаража. В восемь. Но не надейтесь.

— Я не надеюсь, — честно ответила Олеся. — Я анализирую.

Он фыркнул, но это прозвучало почти как одобрение, и скрылся в подъезде.

Олеся поднялась к себе. Барсик, как всегда, встретил её у двери. Она налила ему есть, а сама села к окну. Лесопарк в сумерках был похож на огромное тёмное пятно, чёрную дыру, поглотившую краски дня. Где-то там, в этой темноте, вчера в семь вечера бежал запыхавшийся Палыч. От чего? И почему его алиби, такое железное, не приносило облегчения, а лишь делало картину ещё более зловещей? Ответа не было. Была только осенняя ночь, наступающая за окном, и тихий, ненавязчивый ужас от этой нерешённой, намеренно отложенной задачи.

Глава восьмая

На следующий день в школе витало ощущение нездорового затишья, как перед грозой, которая никак не разразится. О Наталье Александровне уже не шептались вполголоса — о ней говорили открыто, но с опаской, оглядываясь на дверь. Словно боялись, что она вот-вот войдёт и услышит свои же похороны.

Олеся весь день ловила на себе взгляды. Неприязненные, любопытные, сочувствующие. Стало известно, что это она «навела полицию». Марьиванна, встретив её утром в раздевалке, прошипела с испуганными глазами:

— Олеся Федоровна, вы же понимаете, что теперь все думают, будто вы на Палыча донесли? Он ведь здесь свой, родной. А она… ну, она была смешная, но своя.

— Я не доносила, Мария Ивановна, — спокойно ответила Олеся, снимая плащ. — Я сообщила о факте исчезновения человека. Это обязанность любого.

— Ну да… конечно… — Марьиванна замялась. — Просто будьте осторожнее. Он, Палыч, хоть и тихий, но… поговаривают, у него характер. И потом… — она понизила голос до шёпота, — я кое-что вспомнила. На прошлой неделе Наталья Александровна спрашивала у меня, не знаю ли я, как оформить землю в собственность. Говорила, что для справки, для знакомого. Я, конечно, ничего не знаю. Но может, это важно?

Олеся почувствовала, как в сознании щёлкнул замок. Земля. Пустырь у леса. «Лесная Гавань». Проспект в кабинете. Всё сходилось к одной точке — к земле. Это уже не было просто фантазией. Это была реальная, осязаемая, а значит, и опасная категория.

— Спасибо, Мария Ивановна, — искренне сказала она. — Это может быть очень важно.

Уроки прошли в тумане. Мысли Олеси были там, в кабинете с проспектом, в разговоре с Василием, в словах Петренко о «продавцах воздуха». Если Натэлла влипла во что-то связанное с землёй, с деньгами, то её фантазии переставали быть невинными. Они становились инструментом — либо для самообмана, либо для обмана других. И в обоих случаях это могло привести к беде.

После последнего урока она, не заходя в учительскую, спустилась вниз. Ей нужно было поговорить с Палычем. Нарушая прямой запрет Петренко? Возможно. Но она была уже не просто «консультантом». Она была частью уравнения, переменной, которая не могла оставаться пассивной.

Подсобка была пуста. Инструменты лежали в идеальном порядке, пахло свежей краской — он что-то красил. Она обошла школу снаружи, заглянула во двор. Его нигде не было. И тогда она решилась на отчаянный шаг — пошла к нему домой. Точнее, к их дому. Она знала адрес из разговоров — дом в соседнем квартале, старый кирпичный, пятиэтажка, не в «Сосновой Роще».

Дорога заняла десять минут. Подъезд был тёмным, с разбитыми почтовыми ящиками. На двери квартиры Гомоновых висел простой замок, никаких глазков. Олеся постояла, слушая тишину. И вдруг услышала шаги на лестнице. Тяжёлые, мерные. Она обернулась.

Палыч поднимался с первого этажа, неся в руках сетку с бутылками кваса и хлебом. Увидев её, он замер на ступеньке. Его лицо не выразило ни удивления, ни злости. Оно стало каменным.

— Вы чего тут? — спросил он своим глухим голосом.

— Сергей Павлович, мне нужно поговорить. Не как учительнице. Как человеку, который беспокоится.

— Не о чем говорить, — он попытался обойти её, чтобы пройти к двери.

— Наталья Александровна интересовалась оформлением земли. Конкретно — того пустыря рядом со школой и лесом. Это правда?

Он остановился как вкопанный. Рука с сеткой опустилась. Он медленно повернул к ней голову. В его глазах, обычно плоских, промелькнуло что-то острое, быстрое — страх? ярость?

— С чего вы взяли?

— Мне сказали. Она спрашивала у коллег. У неё в кабинете лежит проспект «Лесной Гавани». Вы знали об этом?

— Не знаю никаких гаваней, — отрезал он, но его голос потерял свою монотонность, в нём появились неровные, срывающиеся нотки. — Она болтала много чего.

— Но земля — это не болтовня, Сергей Павлович. Это деньги. Большие деньги. И с этим связаны большие проблемы. Если она куда-то ввязалась…

— Какие проблемы?! — он резко шагнул к ней, и Олеся инстинктивно отпрянула к стене. Он стоял близко, от него пахло краской, потом и чем-то горьким. — Какие деньги?! Какая земля?! Вы думаете, если бы у нас были деньги, мы бы в этой развалюхе жили?! Она бы по помойкам не рылась, чтобы найти старые журналы и прикидываться крутой!

Он выпалил это с такой внезапной, клокочущей горечью, что Олеся онемела. Это был не просто гнев. Это была боль, годами копившаяся под спудом равнодушия.

— Она играла, понимаете?! Всю жизнь играла в богатую! А мы жили на мою зарплату слесаря и её завуча! И эти её дурацкие поездки в отели… — он истерически хрипло рассмеялся, — это были две ночи в санатории «Сосновый Бор» под Пермью, который она сфотографировала так, чтобы вышки не было видно! Дети… дети от неё сбежали, потому что стыдно было! А она всё играла и играла!

Он тяжело дышал, сжав кулаки. Сетка с квасом хрустела в его руке.

— А теперь вы приходите и говорите про землю, про деньги… — он выдохнул, и ярость схлынула так же быстро, как накатила, оставив только бесконечную усталость. — Её нет. И слава богу. Может, наконец отыграется. А вы оставьте меня в покое. И её — тоже.

Он грубо толкнул ключ в замок, открыл дверь и скрылся в квартире, захлопнув её прямо перед её носом. Олеся стояла в тёмном подъезде, слушая, как из-за двери доносятся приглушённые звуки — он швырнул на пол сетку, что-то грохнуло.

Она медленно пошла вниз по лестнице. Её сердце колотилось. Она только что увидела корень уравнения. Ту самую отрицательную величину, которую Палыч годами пытался извлечь из своей жизни. Ненависть-любовь, стыд-жалость, отчаяние-привычка. Игра жены была его тюрьмой. И теперь, когда тюрьма опустела, он не знал, что с этой свободой делать.

Но её слова о земле его задели. Сильно. Значит, в этой игре появился новый, реальный элемент. И он этого испугался. Или разозлился.

На улице уже темнело. Олеся шла домой, обдумывая услышанное. «Она бы по помойкам не рылась…» Значит, её фантазии подпитывались чем-то материальным. Старыми журналами, проспектами, может, даже какими-то дешёвыми безделушками, которые она выдавала за подарки. Это было патологично. И безумно грустно.

Но при чём тут земля? Зачем ей, великой мистификаторше, реальные документы на реальный пустырь?

Ответ пришёл сам собой, холодный и логичный: чтобы встроить свою игру в реальность. Чтобы её сказки для кого-то стали правдой. Чтобы наконец-то получить то признание, которого ей не хватало. Она могла стать связующим звеном, «нужным человеком» в какой-то сомнительной схеме. И за это ей, возможно, обещали не деньги (их бы муж заметил), а что-то более ценное для неё: статус, ощущение причастности к «большой игре», благодарность «очень важных людей».

Такие люди — идеальные пешки. Ими легко манипулировать, их легко выбросить. И их исчезновение никого не побеспокоит. Кроме, пожалуй, уставшего мужа, который в глубине души всё ещё надеялся, что его Наташа однажды перестанет играть и просто вернётся домой.

Олеся подняла голову. Она уже почти дошла до своего дома. У подъезда, у теплотрассы, как всегда, сидел Василий. Он помахал ей рукой.

— Учительница! Ходили, значит, к нему?

Её снова поразила его осведомлённость.

— Да, — коротко ответила она.

— Ну и? Нашёлся разговор?

— Не совсем. Скажите, Василий, а этот пустырь за школой, у леса… там что, стройка планируется?

Лицо Василия озарилось пониманием.

— А, вы про это! Да, болтают давно. Место лакомое. Товарищество наше, «Уют», хочет там таунхаусы для богатых ставить. Но земля-то, слышно, спорная. То ли городу принадлежит, то ли ещё кому. Борьба идёт тихая. Наш председатель, Геннадий Степаныч, ходит хмурый, как туча. Говорят, бумаг не хватает.

Олеся поблагодарила его и пошла к себе. В голове складывалась чёткая, пугающая картина. Наталья Александровна, с её жаждой признания и связей, могла быть втянута в эту «тихую борьбу». Её могли использовать, чтобы получить доступ к школьным документам, повлиять на кого-то, что-то подписать. А когда она стала опасной или ненужной…

Она открыла дверь в квартиру. Барсик, как всегда, терся об ноги. Но сегодня её не радовало его мурлыканье. Она включила свет, подошла к окну и смотрела на тёмный лес.

Где-то там была разгадка. И она лежала не в психологии несчастной семьи, а в сухой, скучной, смертельно опасной сфере земли, документов и денег. Петренко был прав, иронизируя о «продавцах воздуха». Вот только воздух иногда бывает отравленным, а продавцы — вооружёнными.

Завтра она должна будет рассказать ему об этом. О земле. О проспекте. О реакции Палыча. И тогда их «консультация» неизбежно перерастёт во что-то большее. Что-то, чего он так старательно избегал и чего она, вопреки всему, теперь жаждала — настоящего расследования.

Корень из отрицательного числа. В математике это мнимое число, не существующее в привычной реальности. Но в жизни людей, как выяснилось, такие «мнимые» величины — будь то выдуманная роскошь или скрытая ненависть — обладают самой что ни на есть реальной и разрушительной силой.

Глава девятая

Ровно в восемь утра у гаража Олеся застала Петренко в состоянии, близком к кипению. Он не просто ходил взад-вперед — он метался, как тигр в тесной клетке, курил одну сигарету за другой, и весь его вид излучал такую концентрированную ярость, что даже осенний туман вокруг него казался более разреженным.

Увидев её, он не стал ждать приветствия.

— Ну, Рыбалко, поздравляю. Вы добились своего. Теперь у нас не просто нервная жена, сбежавшая от зануды-мужа. Теперь у нас — дело. Точнее, его жалкая тень, в которую мне придётся тыкаться мордой, как слепой щенок.

Олеся промолчала, давая ему выговориться.

— Вчера вечером, — он швырнул окурок, — пока вы, наверное, чай с котом пили, я получил звонок. От участкового. На окраине лесопарка, в районе старых дач, грибники нашли… вещи.

Он сделал паузу, выжидая её реакцию. Олеся почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Какие вещи?

— Ярко-розовую косынку. И дамскую перчатку, тоже розовую, из той же дешёвой синтетики. Буквально в пятидесяти метрах от того места, где ваш Палыч, по словам бомжа, бежал вечером. Вещи сунуты под старый валежник, но не особо старательно. Как будто спешили, или не рассчитывали, что кто-то полезет в эту глушь в такую погоду.

— Это… её стиль, — тихо сказала Олеся.

— Её стиль, — мрачно подтвердил Петренко. — И теперь у меня есть формальный повод не просто болтаться вокруг, а кое-что предпринять. Участок оцепили, вещи изъяли, будут пытаться искать отпечатки, но на ткани, на морозе и влаге… — он махнул рукой, — чудес не жди. Но факт есть. Её личные вещи найдены в лесу рядом с местом, где её муж был замечен в состоянии, мягко говоря, нервного возбуждения. Это уже не «уехала к подруге». Это повод для серьёзного разговора.

Он посмотрел на неё, и в его глазах читалось не упрёк, а скорее усталое признание: твои опасения были не на пустом месте.

— Я была у него вчера, — сказала Олеся. — У Палыча дома.

Петренко замер. Мгновенная перемена: из раздражённого зверя он превратился в сфокусированного хищника.

— Вы… что? — голос стал тихим и очень опасным.

— Он сказал, что она играла. Всю жизнь играла в богатство. Что дети от неё сбежали. Что они жили на его зарплату. И что она рылась по помойкам в поисках журналов для своих фантазий.

— И? — Петренко не отводил от неё взгляда.

— И когда я спросила про землю, про пустырь и «Лесную Гавань», он взорвался. Сказал: «Какие деньги?! Какая земля?!». Но это было не просто отрицание. Это был испуг. Или ярость. Он знает что-то. Или догадывается. И он боится, что её игра в богатую привела к чему-то реальному и опасному.

Петренко закрыл глаза на секунду, переваривая информацию. Когда открыл, в них был уже чистый, холодный расчёт.

— Земля. Чёрт. Значит, тянем эту нить. Грибники, нашедшие вещи… один из них — член правления ТСЖ «Уют». Случайность? Не верю. Он как раз и начал рассказывать участковому про «какую-то нервную бабу», которая тут недавно крутилась, что-то высматривала. Под описанием Натальи Александровны подходит. Значит, она тут была. Лично. И не просто так. Она что-то смотрела, мерила, считала. В своём розовом. В лесу.

Он снова закурил, резко затягиваясь.

— Хорошо. Складываем. Вектор первый: муж, с алиби, но с нервным срывом и знанием о финансовой нищете семьи. Вектор второй: пропавшая с манией величия и внезапным интересом к конкретному земельному участку. Вектор третий: местное ТСЖ с планами на эту землю и членами правления, «случайно» находящими улики. Что получаем?

— Точку пересечения, — сказала Олеся. — Общую область, где их интересы столкнулись.

— Столкнулись или… один вектор уничтожил другой, — мрачно поправил Петренко. — Ладно. Мой план. Я сегодня официально вызываю Палыча на повторную беседу. Уже не в школе, а у себя в отделе. Свежие данные — вещи в лесу — дают право нажимать сильнее. Попробую пробить его оборону. Параллельно навожу справки по этому ТСЖ «Уют», по их председателю Геннадию Степановичу. Смотрю, нет ли у них проблем с оформлением земли, судов, жалоб. Вы же… — он пристально посмотрел на неё.

— Я — учитель, помню, — закончила за него Олеся.

— Нет. Теперь вы — нет. Теперь вы «источник информации, близкий к педагогическому коллективу». Ваша задача — узнать всё, что можно, про интерес Натальи Александровны к земле. Кто ещё слышал её разговоры? К кому она обращалась за советами? Может, у кого-то из учителей мужья юристы, риэлторы? Копните осторожно. Но не лезьте к Палычу и не суйтесь в лес. Там теперь мои коллеги работают. Поняли?

Олеся кивнула. В его словах было признание её статуса. Она перестала быть просто встревоженной гражданкой. Она стала частью расследования. Пусть неофициальной, периферийной, но частью.

— Поняла.

— И, Рыбалко, — его голос снова стал жёстким. — С сегодняшнего дня вы должны быть настороже. Если это действительно что-то связанное с землёй и деньгами, то люди там играют не в игрушки. Им ваша учительская наблюдательность может не понравиться. Никаких вечерних прогулок в одиночку. Дом — работа, работа — дом. Открыли дверь незнакомцу — сразу 02. Я оставлю ваш номер дежурному.

Она снова кивнула. Страх был, но он был чётким, конкретным, почти знакомым. Не тот всепоглощающий ужас прошлого, а холодное, профессиональное ощущение риска.

— Договорились.

— Встречаемся здесь же завтра утром. С результатами.

Он развернулся, чтобы уйти, но обернулся.

— И спасибо. За вчерашний разговор с ним. Это был глупый и рискованный поступок. Но… содержательный.

Он ушёл, оставив её стоять у гаража. Туман начинал рассеиваться, обнажая унылые фасады домов. Два вектора сложились. Её наблюдательность и его профессиональный ресурс. Теперь они были направлены в одну точку — в тёмный лес, в тихую войну за клочок земли, в болезненную правду о женщине, которая так хотела казаться не той, кем была, что, возможно, именно за это и поплатилась.

Олеся глубоко вздохнула и пошла в школу. У неё была работа. Не только учительская. И впервые за долгое время она чувствовала не тревогу, а странное, почти нездоровое чувство — ясность цели. Задача была поставлена. Теперь её нужно было решить. А с задачками, как известно, она справлялась лучше всего.

Глава десятая

Школа в этот день воспринималась Олесей не как место работы, а как сложная система, матрица, в которой нужно найти одну конкретную ячейку с информацией. Она выполняла указание Петренко: «Копните осторожно». Но как копать, не привлекая внимания? Ответ пришёл из самой педагогической практики: нужно не спрашивать, а слушать. Слушать в учительской, на переменах, в столовой. Быть не активным зондом, а пассивным приёмником.

На большой перемене, сидя за чашкой чая и делая вид, что проверяет контрольную, она уловила обрывок разговора двух учителей физкультуры, мужчин лет сорока, обсуждавших ремонт в спортзале.

— …опять этот Геннадий Степаныч из ТСЖ вертится, — ворчал один, отламывая кусок булки. — Говорит, по поводу пристройки к спортплощадке. Документы, мол, нужны старые, планы. К директору ломится.

— А зачем ему? — пожал плечами второй.

— Кто его знает. Борьба у них там, за пустырь. Говорят, если наш старый план благоустройства найти, где эта площадка числится как «резервная зона», то ихним таунхаусам крышка. Землю не отдадут.

Олеся не подняла головы, но сердце забилось чаще. Вот оно. Связь. ТСЖ «Уют» искало документы в школе. И кому было проще всего их найти или, наоборот, скрыть? Завучу, имеющей доступ к архивам, к служебным бумагам. Наталье Александровне.

Она вспомнила её пометку: «ПУСТЯК». Могла ли она считать просьбу председателя ТСЖ «пустяком»? Да, если ей льстило внимание «важного человека», если он обещал ей что-то взамен — может, место в будущем клубе, статус… Воздух, которым она дышала.

Урок в 8-В прошёл на автопилоте. Дети решали задачи, а Олеся думала о том, что Натэлла, вероятно, даже не понимала ценности тех бумаг, с которыми играла. Для неё это была часть игры в большую жизнь. Для других — миллионы.

После уроков, когда учительская вновь наполнилась усталым гулом перед финальным рывком домой, Олеся решилась на осторожный зонд. Она подсела к Людмиле Семеновне, которая, как всегда, с расстановкой пила чай, глядя в окно.

— Людмила Семеновна, вы не в курсе, Наталья Александровна не обращалась к вам… например, за советом? Ну, по каким-нибудь техническим вопросам? С чертежами, планами?

Физичка повернула к ней своё сухое, умное лицо.

— Ко мне? Нет. Зачем? Я ей не подруга по гламурным тусовкам. А чертежи… — она прищурилась, — а, вы про этот пустырь? Нет, не обращалась. Но я видела, как она в архиве копошилась недели две назад. Спрашивала у сторожа ключ. Говорила, старые приказы по ТБ ищет для проверки. Странно, проверка была полгода назад.

Архив. Ещё одна ниточка. Олеся поблагодарила и собралась уходить, но её окликнула Марьиванна, которая только что вошла, вся раскрасневшаяся.

— Олеся Федоровна! Вы знаете, а у меня один ученик, из 9-го «Б», Витя Голубев, сегодня такой странный вопрос задал после урока!

— Какой? — насторожилась Олеся.

— Спрашивает: «Мария Ивановна, а если человек взял чужие бумаги, но не украл, а просто посмотреть, это преступление?». Я, конечно, про моральный аспект стала говорить. А он: «Нет, я про закон». И вид у него… взволнованный.

Витя Голубев. Тихий, незаметный мальчик, сын бухгалтера в управляющей компании. Олеся знала его — он иногда дежурил в школе после уроков, подрабатывал. Мог иметь доступ к кабинетам, мог что-то видеть.

— Спасибо, Мария Ивановна, — сказала Олеся, стараясь звучать спокойно. — Наверное, для сочинения готовится.

— Может быть, — не очень уверенно согласилась Марьиванна.

Олеся вышла из школы, размышляя. У неё теперь было три новых данных: интерес ТСЖ к школьным документам, посещение Натэллой архива под благовидным предлогом и взволнованный вопрос ученика о «бумагах». Это уже не намёки. Это стрелки, указывающие в одну сторону.

Она шла домой, прокручивая в голове, как подступиться к Вите Голубеву. Не напугать, не вызвать отторжения. Возможно, через математику — он был у неё на факультативе.

Её мысли прервал звук шагов за спиной — быстрых, чётких. Она обернулась. По другой стороне улицы, не замечая её, шёл Палыч. Но не один. С ним был мужчина в добротной дублёнке и кепке — типичный «хозяин жизни» среднего масштаба. Это был не кто иной, как Геннадий Степанович, председатель ТСЖ «Уют», чью фотографию она видела на доске объявлений в подъезде. Они шли неспешно, и Палыч слушал, опустив голову, в то время как Геннадий Степанович что-то говорил ему, энергично жестикулируя. Разговор казался деловым, но не дружеским. Скорее, начальственным. Геннадий Степанович что-то внушал, а Палыч молча кивал.

Они свернули за угол, в сторону офиса ТСЖ, расположенного в одной из пристроек. Олеся замерла. Эта картина ломала все простые схемы. Если Палыч был причастен к исчезновению жены из-за её связи с дельцами, то зачем ему сейчас встречаться с главным из них открыто? Если же он не причастен, то что это за разговор? Соболезнования? Сомнительно. Скорее, это выглядело как… отчёт. Или получение инструкций.

Олеся почувствовала, как её аккуратно выстроенная система уравнений начинает трещать по швам. Появлялись новые переменные, новые связи. И Палыч, эта молчаливая константа, внезапно оказался связан с другой, более могущественной силой.

Вечером, покормив Барсика, она не могла усидеть на месте. Она подошла к окну, глядя на тёмный квадрат леса. Там, в той темноте, нашли розовые вещи. И там же, возможно, лежала разгадка. Она думала о Вите Голубеве. Девятиклассник. Испуганный вопрос о «бумагах». Он мог быть тем самым побочным коэффициентом, неучтённой величиной, которая внезапно упрощает всё уравнение.

Простое решение — «муж-убийца» — больше не работало. Теперь это была система со многими неизвестными, где школа, земля, ТСЖ и испуганный мальчик были звеньями одной цепи. И чтобы её разорвать, нужно было найти самое слабое звено. Олеся была почти уверена, что знает, кто это. Завтра она поговорит с Витей Голубевым. А пока ей предстояла долгая ночь с тетрадями, котом и тягостным ожиданием утра, когда векторы снова начнут сходиться.

Глава одиннадцатая

Утром следующего дня Олеся Федоровна пришла к гаражу ровно в восемь, но с ощущением, что несёт не просто отчёт, а неразорвавшуюся гранату. Вчерашние наблюдения — Палыч с председателем ТСЖ, испуганный ученик — требовали немедленной передачи. Петренко ждал её, опершись спиной о ржавую дверь. Его лицо было бледным от усталости, но глаза горели холодным, методичным огнём.

— Ну, Рыбалко, выдавайте. Что накопали в своей педагогической песочнице?

Его тон был резковат, но в нём чувствовалось нетерпение. Он явно провёл ночь за какой-то работой.

Олеся, не тратя времени на предисловия, выложила всё: разговор физруков о документах и ТСЖ, свидетельство Людмилы Семеновны об архиве, странный вопрос Вити Голубева и, наконец, увиденную ею встречу Палыча с Геннадием Степановичем.

Петренко слушал, не перебивая, лишь изредка прищуриваясь. Когда она закончила, он выдохнул длинную струю пара (курить при ней он сегодня не стал) и проговорил, глядя куда-то поверх её головы:

— Значит, так. Функция F (x), где x — это наша пропавшая, выходит на новый уровень. Она не просто фантазёрка. Она — потенциальный канал утечки информации. Или, что более вероятно, марионетка. Ваш ученик… — он нахмурился, — это слабое звено. Дети болтливы, но и пугливы. Если он что-то видел или взял, его легко сломать. Или купить парой новых кроссовок. С ним надо работать аккуратно. Очень.

— Я могу поговорить с ним, — предложила Олеся. — На факультативе. Неофициально.

— Нет, — отрезал Петренко. — Слишком рискованно. Если за ним уже следят или если он уже получил инструкции молчать, ваш интерес его спугнёт. Это моя работа. У меня есть человек, который может поговорить с подростком так, что тот и не поймёт, что его допрашивают. А вы… — он посмотрел на неё, — вы делаете следующее. Формализуем задачу.

Он вытащил из кармана потрёпанный блокнот и карандаш.

— Первое. Архив. Нужно понять, какие именно документы могли интересовать ТСЖ. Планы благоустройства, межевания, акты о передаче земель. Всё, что связано с тем пустырём и школьной территорией. Вы не можете лезть в архив официально, но вы можете поговорить со сторожем. Старик?

— Да, Николай Иванович, — кивнула Олеся.

— Отлично. Найдите повод. Спросите, не терял ли он ключи, не замечал ли посторонних. Скажите, что беспокоитесь о сохранности школьного имущества. Влейте в него чаю, посочувствуйте. Вы же женщина, вы умеете.

В его голосе не было снисхождения, был чистый расчёт.

— Второе. ТСЖ «Уют». Я сегодня начну официальную проверку. Под благовидным предлогом — например, по факту мошенничества с оплатой коммуналки в соседнем доме. Это даст мне доступ к их документам и возможность вызвать Геннадия Степановича на беседу. Посмотрю, как он держится. А вы… узнайте о нём всё, что могут знать учителя. Может, дети его учатся? Кому он делал «одолжения»? Он местный царёк, у таких всегда есть список тех, кто им должен.

— Третье. Самое важное. Муж. Сергей Павлович. Его встреча с председателем ТСЖ меняет дело. Он либо соучастник, либо его шантажируют. Или и то, и другое. Сегодня я вызываю его на официальную повторную беседу. Уже не в кабинет, а в отдел. На два часа дня. Я буду давить на него информацией о вещах в лесу и о его финансовой ситуации. Моя задача — вывести его из состояния «константы». Заставить его дрогнуть. Если он дрогнет — мы узнаем, в какую сторону бежать.

Он закрыл блокнот и сунул его обратно в карман.

— Ваша задача на сегодня — пункты один и два. Действуйте в рамках школы. Не выходите за периметр. И ради всего святого, не пытайтесь поговорить с Палычем. Он сегодня мой. Понятно?

— Понятно, — сказала Олеся. План был жёстким, чётким, почти военным. В нём не было места её эмоциям или интуиции. Только сбор данных. Но она понимала его логику. Петренко превращал хаотическое расследование в формализованную функцию с чёткими переменными и ожидаемым результатом.

— Встречаемся здесь же завтра утром. С результатами. И, Рыбалко… — он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее жёстким, — если вы заметите за собой слежку, любое внимание, которое покажется вам странным — сразу мне звонок. Не геройствуйте. В этой истории уже как минимум один человек исчез. Не хватало ещё второй переменной.

Он кивнул и ушёл быстрым шагом в сторону остановки, где, видимо, его ждала служебная машина.

В школе день начался как обычно. Но для Олеси каждый звук, каждый взгляд приобрёл новый смысл. Она ловила себя на том, что анализирует не только учебный процесс, но и социальные связи в учительской. Кто мог быть «должником» Геннадия Степановича? Может, учительница начальных классов, у которой сын-алкоголик и которую не увольняют только благодаря чьему-то покровительству? Или завхоз, слишком уж ловко проводящий ремонтные тендеры?

На большой перемене она осуществила первую часть плана. Взяв пачку печенья из столовой, она отправилась в сторожку к Николаю Ивановичу. Старик, бывший военный, жил в крохотной комнатке при школе и боготворил порядок.

— Николай Иванович, здравствуйте. Не замерзаете тут?

— Олеся Федоровна! Здравствуйте. Да я-то ничего, печка греет. А у вас дела?

— Да вот, беспокоюсь, — сказала Олеся, садясь на предложенную табуретку и раскладывая печенье. — Слышала, у нас в архиве кто-то шарился. Документы старые могут повредить, да и порядок нарушить…

Лицо Николая Ивановича сразу стало серьёзным.

— Шарились? Да не было такого! Я за всем слежу. Хотя… — он почесал затылок, — Наталья Александровна, наша завуч, пару недель назад просила ключ. Говорила, приказы по технике безопасности ищет для проверки. Я ей выдал. Она часа полтора там была. Но ничего, вроде, не тронула, всё на месте.

— Она одна была?

— Одна. Выходила — всё прибрала, ключ вернула. Аккуратная она была, хоть и… — он запнулся, не решаясь сказать что-то плохое о пропавшей.

— А после неё никто не просил?

— Нет. Только вот председатель наш, из ТСЖ, Геннадий Степаныч, спрашивал как-то мимоходом, есть ли у нас старые планы этажей. Я сказал, что без разрешения директора не дам. Он больше не приходил.

Значит, Натэлла действовала в одиночку. Но, возможно, по чьей-то просьбе. И явно искала не приказы по ТБ.

— Спасибо, Николай Иванович, успокоили, — искренне сказала Олеся.

Вторая часть задачи оказалась сложнее. Узнать о «должниках» Геннадия Степановича в учительской напрямую было невозможно. Но она вспомнила про Марьиванну. Та, как магнит, притягивала сплетни.

После уроков, помогая Марии Ивановне разобрать стопку тетрадей, Олеся осторожно спросила:

— Вы знаете, этот председатель ТСЖ, Геннадий Степанович… Он, говорят, большой начальник. Не помогал ли он кому-то из наших? Ну, с жильём, с пропиской?

Марьиванна засияла, почуяв интересную тему.

— Ой, Олеся Федоровна, да он всем помогает! Но не просто так. У Людмилы Семеновны сын, тот самый, который… ну, вы понимаете, — она многозначительно понизила голос, — так вот, он у него на стройке работает, и его ни разу не увольняли, хотя, говорят, он там постоянно… Да и наша библиотекарша, Валентина Степановна, ей квартиру дочери помогал обменять. Он тут всем заправляет. Даже Палычу, говорят, работу на заводе подыскал, когда того чуть не сократили.

Олеся замерла. Вот оно. Рычаг. Если Геннадий Степанович помог Палычу с работой, то у него был над мужем определённый контроль. «Сделай одолжение — стань должником». Это объясняло и их встречу, и возможное давление на Палыча. Возможно, ему приказали что-то сделать. Или, наоборот, заставили молчать.

Вечером, вернувшись домой, Олеся чувствовала себя так, будто пробежала марафон. Информация, собранная за день, укладывалась в пугающую, но логичную картину. Наталья Александровна, жаждущая значимости, стала пешкой в игре за землю. Её муж, связанный по рукам и ногам «долгом» перед тем же игроком, оказался в невыносимой ситуации. А где-то между ними — испуганный ребёнок, который, возможно, видел слишком много.

Она подошла к окну. В квартире Петренко горел свет. Она представила, как он сейчас готовится к завтрашнему допросу Палыча, выстраивает логические цепочки, ищет слабые места. Их функции, наконец, сошлись. Он действовал в официальном поле, она — в неофициальном, человеческом. Два разных метода решения одной задачи.

Барсик мяукнул, требуя ужина. Олеся оторвалась от окна, чтобы насыпать ему корм. Внезапно её взгляд упал на домашний телефон. Она вспомнила слова Петренко: «Если что — сразу звонок».

И вдруг она поняла, что забыла сообщить ему одну, но очень важную деталь из разговора с Марьиванной: о том, что Геннадий Степанович помог Палычу с работой. Это был ключевой элемент. Связующее звено между угрозой и молчаливым мужем.

Она колебалась секунду, потом решительно набрала номер Петренко, который он ей оставил на клочке бумаги.

Он ответил почти мгновенно, голос хриплый от усталости и сигарет:

— Рыбалко? Что случилось?

— Ничего экстренного. Дополнение к данным. Геннадий Степанович в прошлом году помог Палычу получить работу на заводе. Возможно, это рычаг давления.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Чёрт, — тихо выругался Петренко. — Это меняет расклад. Хорошо. Учту. Спасибо. Ложитесь спать. Завтра будет тяжёлый день.

Он положил трубку. Олеся осталась стоять с безжизненной пластиковой трубкой в руках. Его последние слова звучали не как констатацию, а как предупреждение. «Тяжёлый день» — для кого? Для Палыча? Для него самого? Или для неё?

Она повесила трубку. Функция была формализована. Переменные учтены. Завтра они начнут подставлять значения. И ответ, который они получат, уже не будет абстрактным. Он будет иметь вес, цвет и, возможно, запах осенней листвы и холодной земли.

Глава двенадцатая

День, вопреки предсказаниям Петренко, начался не с грозы, а с ледяного, безмолвного тумана. Он расстилался по «Сосновой Роще», стирая границы между домами, деревьями, дорогами, превращая мир в белое, беззвучное ничто. Идеальная метафора для расследования, которое зашло в тупик.

У гаража Петренко ждал её, и его лицо было хуже любого проклятия. Оно было пустым. Вся ярость, всё напряжение предыдущих дней ушли, оставив после себя лишь холодную, выжженную равнину профессионального поражения.

— Он ничего не дал, — произнёс он без предисловий, глядя сквозь туман. — Ничего. Я водил его по кабинету пять часов. Давил вещами из леса. Давил его финансовым положением. Намёкал на связь с Геннадием Степановичем. Он сидел, смотрел в стол и повторял одно: «Не знаю. Нагуляется — вернётся. Ничего не брал, никого не видел». Он как скала. Или как идиот. Не поймёшь. Его алиби проверено и перепроверено. Он железно не при делах в момент её исчезновения. У него нет мотива, который мы могли бы предъявить. Ненависть к жене? Не доказать. Деньги? Их нет. Страх разоблачения? Не его, а её фантазий.

Он с трудом вытащил сигарету, руки слегка дрожали от бессильной злости и усталости.

— Я вынужден был его отпустить. Формально — он всего лишь родственник пропавшей, с безупречным алиби. Держать его больше не на чем. Он ушёл. И знаете, что он сказал на прощание?

Олеся молчала.

— Он сказал: «Ищите её в её сказках. Там она всегда и была». И вышел. Без эмоций. Это… это не поведение виновного. Это поведение человека, который либо ничего не знает, либо знает, что ничего нельзя доказать. Игра с нулевой суммой. Мы ничего не выигрываем, он ничего не теряет.

Олеся почувствовала, как почва уходит из-под ног. Вся её логическая конструкция, все наблюдения разбивались об этот гранитный, молчаливый неконтанкт.

— Что дальше? — спросила она, и голос её прозвучал тише обычного.

— Дальше? — Петренко горько усмехнулся. — Дальше я иду на разбор с начальством, которое хочет знать, почему я трачу время на пропавшую истеричку, когда у нас в районе настоящие преступления. Дальше я формально передаю материал в розыск, и дело ляжет в долгий ящик. А Наталья Александровна Гомонова станет строчкой в статистике. Пока не найдут тело. Если найдут.

Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за всё время она увидела не цинизм, а откровенную, неприкрытую усталость.

— Ваша теория с землёй — хороша. Логична. Но она висит в воздухе. У нас нет связи между ней и исчезновением. Только намёки, слухи и проспект клуба. Судье или прокурору этого не предъявишь. Мы упёрлись в стену, Рыбалко.

Туман медленно ел очертания гаражей. Было тихо, как в склепе.

— А что, если… — начала Олеся, подбирая слова, — что если мы ищем не там? Что если она не жертва из-за того, что слишком много знала? А наоборот — жертва того, что ничего не знала по-настоящему? Её использовали как ширму, как дурочку, которая покопается в архиве, а потом её исчезновение спишут на бытовуху или побег от мужа. Идеальное прикрытие.

Петренко медленно поднял на неё взгляд. Искра, крошечная, едва живая, тлела в глубине его глаз.

— Продолжайте.

— Допустим, ей пообещали что-то за документы. Не деньги — она бы ими похвасталась. А статус. Место в этом клубе, благодарность «важных людей». Она сделала свою часть — что-то нашла, скопировала, передала. А потом её… убрали. Не потому что она опасна, а потому что она лишняя. Ненужный свидетель, к тому же болтливый и непредсказуемый. Её исчезновение всех устраивает: тех, кто получил документы — потому что канал перекрыт. Мужа — потому что мучительный спектакль окончен. И даже школу — потому что скандал с взятками или утечкой документов больше не грозит.

Она говорила быстро, её мысль, оттолкнувшись от тупика, рванула в новом направлении.

— А Палыч… Он мог догадываться. Или знать. Но он связан по рукам. Работой, долгом, страхом. Он не мог её спасти. Может, даже не хотел. А теперь он просто ждёт, когда всё утрясётся. Он — ноль в этом уравнении. Его роль — быть тихим, непримечательным мужем, на которого все покажут пальцем, но ничего не докажут.

Петренко молчал, впитывая. Потом кивнул, один раз, резко.

— Холодная логика. Без эмоций. Как раз то, что мне сейчас нужно. Если это так, то искать надо не мужа, а тех, кому стали нужны школьные документы на землю. И тех, кто мог профессионально убрать человека, инсценировав несчастный случай или просто сделав его воздухом. Это уже другой уровень. Не пьяная бытовая ссора.

Он выпрямился, сбрасывая с себя гипс поражения.

— Хорошо. Меняем тактику. Вы делаете вид, что смирились. Говорите в школе, что полиция ничего не нашла, что, наверное, и правда сбежала. Успокойте своих Марьиванн. А я… я пойду с другой стороны. Официально — закрываю активную фазу. Неофициально — начинаю копать под это ТСЖ и всех, кто крутится вокруг той земли. Проверю подрядчиков, связи в администрации, судебные дела. Тихо. Если там есть грязь, а она там есть, она рано или поздно всплывёт. И тогда, возможно, всплывёт и наша пропавшая.

Он посмотрел на часы.

— С сегодняшнего дня мы переходим в режим осады. Вы — мои глаза и уши в школе. Любой намёк, любая странность, связанная с землёй, документами, ТСЖ или внезапным улучшением материального положения кого-то из сотрудников — сразу мне. Я буду работать снаружи. Встречаться будем реже, только по необходимости. По телефону — осторожно, без деталей.

Олеся кивнула. Стратегия менялась. От прямого натиска — к тихой, изматывающей осаде. Это было менее эффектно, но, возможно, более эффективно.

— А ученик? Витя Голубев? — спросила она.

— Пока не трогаем. Если он и правда что-то видел, то сейчас за ним могут наблюдать. Любое наше внимание его погубит. Пусть пока побудет в запасе.

Он сделал шаг, чтобы уйти, но задержался.

— И, Рыбалко… будьте осторожнее, чем когда-либо. Если наша новая гипотеза верна, то противники — не нервный муж, а расчётливые люди. Они уже один раз стёрли человека с карты. Второй раз не задумаются.

Он растворился в тумане, и через мгновение уже не было видно, в какую сторону он пошёл.