Бесплатный фрагмент - Тень

Август 2000 г.

Иркутская область

Город Иркутск

Поезд медленно приближался к вокзалу. Он издал протяжный гудок, и красный состав медленно скользил вдоль перрона, замедляя ход, и, наконец, со скрипом и скрежетом, как будто нехотя, остановился. Миша подошел к своему вагону и, показав проводнице билет, вошел внутрь. Красная ковровая дорожка, красные же, с бордовой отделкой, занавески на окнах и все тот же запах поезда дальнего следования.

«Боже, я как будто вернулся в прошлое». По телу Миши пробежала мелкая дрожь, вызванная воспоминаниями детства. Он прошел в четвертое купе и аккуратно прикрыл за собой дверь. Попутчиков не было, все постели были аккуратно застелены и не тронуты.

Обогаев поставил сумку с вещами на пол, сел на нижнюю полку и раздвинул на окне занавески. По перрону туда и сюда сновали люди, навязчивые продавцы предлагали многочисленным туристам купить журналы и сувениры. Мелкий дождик, идущий с самого утра, оставлял на стекле тоненькие полоски воды, капли сползали вниз, и на их месте тут же появлялись новые.

«С чего же все началось?» — Миша откинулся на спинку мягкого сиденья, закрыл глаза и задумался.

Глава первая

Три года назад

Август 1997 г.

Город Москва

Окна двухкомнатного номера, расположенного на девятом этаже гостиницы «Украина», были плотно зашторены. На изящном журнальном столике, стоящем рядом с двуспальной, с высокой спинкой кроватью, горела настольная лампа. Ее желтый свет освещал две пары ног, высовывающихся из-под белоснежного одеяла. Ступня одной из них, тонкая, с розовыми ноготками и тоненьким золотым браслетом на щиколотке, нежно и без остановки терлась о мужскую.

— Марин, — Миша провел пальцами по голому животу девушки.

— Ух, щекотно, — засмеялся она, — тебе уже пора, да?

— Надо собираться, дела.

«Как же хорошо», — подумал Миша. Волосы девушки нежно щекотали ему лицо, но он не убирал их, наслаждаясь этим необычным ощущением и теплом ее тела.

«Вот так, может, женюсь когда-нибудь, деток нарожаю и буду жить — припевать. Да уж. Только не будет этого никогда, что-то ты размечтался». От этой мысли на его настроение упала тень, и пальцы на животе девушки остановились.

— Послушай, Марин, ты давай тут, — Миша запнулся, — поаккуратнее, что ли. Осторожнее будь.

— Ага, ты как себе это представляешь? — девушка закрыла глаза и прижалась к сильному мужскому телу.

«Блин, какой же он классный. Добрый и хороший. И тело — сплошные стальные мышцы, хоть бери и в журнал фотографируй. И ведь молодой, а такое ощущение, что он меня в два раза старше. Как скажет чего-нибудь, так потом два дня над этим думаешь. И ведь такое чувство, что всю жизнь его знаю, а ведь на самом деле не знаю я ничего, никогда о себе ничего не рассказывает».

Стук в дверь оборвал ее мысли. Миша еще за несколько секунд до этого почувствовал незнакомца за дверью и подобрался. «Это — не портье и не уборка, чужой». Мягким движением он, как кошка, спрыгнул с кровати, быстро натянул трусы и джинсы, накинул рубашку и подошел к двери.

— Марина, открой, я знаю, что ты здесь, быстро давай, — раздался снаружи грубый, недовольный голос с сильным кавказским акцентом. В дверь забарабанили кулаками.

— Щас, шалава, я тебе ворота вынесу.

Миша повернул защелку двери, и та распахнулась. На пороге стоял грозного вида здоровенный горец. Его черная борода от злости и нетерпения поднялась клином, глаза сверкали гневом и пренебрежением.

— Тебя Шамиль час уже ждет, — выпалил он на автомате и осекся.

— А ты тут кто?

— Я? Человек, — Миша широко улыбнулся, — может быть, вы номером ошиблись?

Подобно замедленной кинопленке, он увидел, как горец дернулся от ног и выкинул вперед свой огромный левый кулак. Спокойно глядя перед собой, Миша шагнул вперед и открытой ладонью правой руки то ли толкнул, то ли легко ударил бородатого незнакомца в центр груди.

«У меня не больше десяти секунд, нужно успеть». Он знал, что произойдет дальше. Огромная энергия, переданная от ладони через переднюю стенку грудной клетки противника, вызвала мощнейшее сотрясение сердца этого огромного, хорошо тренированного человека. Миша очень точно рассчитал усилие, и разрыва сердечной камеры не произошло, но сердце засбоило и через несколько секунд остановилось. В течение этого времени Миша, глядя в расширенные от ужаса, неожиданности и гнева глаза незнакомца, подхватил его под мышки и осторожно уложил на пол. Продолжая смотреть ему в глаза, Миша положил ладонь своей левой руки ему на лоб и, придерживая пальцами закрывающиеся веки, тихо прошептал:

— Ты споткнулся на лестнице, ты шел в бар на семнадцатом этаже и хотел напиться. Ты ничего и никого не видел, иди и сделай это.

Чуть помедлив после этого, он весело улыбнулся, взял стоящую в углу у двери длинную металлическую ложку для обуви и, легким движением согнув толстый металл, сделал на шее незнакомца металлический обруч наподобие ошейника.

«Ну вот, теперь хорошо», — подумал он, краем глаза наблюдая за расширенными от ужаса глазами Марины, выглядывающей из двери спальни. Чувствуя тепло, растекающееся от затылка вниз по спине, Миша подхватил горца за щиколотки и волком потащил по гостиничному коридору к лестнице.

«Ну какой же здоровый черт, такого и лопатой не перешибешь», — думал Миша, подтаскивая незнакомца к углу коридора, за которым находились лестничные марши. Подтащив тело к краю лестницы, Миша опустился на колени и быстрыми, ритмичными движениями рук запустил его сердце. Горец захрипел, закашлялся и открыл глаза, но рядом с ним уже никого не было. Вернувшись в номер, Миша тихо прикрыл за собой дверь и замер. Марина стояла посреди гостиной, все еще голая. Невысокого роста, худенькая, с маленькой, как у девочки-подростка, грудью, она была похожа на хорошенького мальчика. Каштанового цвета волосы длиною до плеч венчали красивое, с большими карими глазами и тонким носиком лицо. Миша залюбовался ею, как и всегда, когда видел ее.

— Марин, иди ко мне, все хорошо.

Марина побледнела и попятилась, подняв руки и сжав маленькие, как у ребенка, кулачки.

— Нет, я знаю, Миша, я не хочу, перестань, нет, — взвизгнула она и закрыла глаза, но было уже поздно. Миша, оказавшись рядом с ней, крепко обнял ее, дрожащую от страха и неизбежности, и положил ладонь ей на лоб.

— Прошу тебя, — прошептала она, закрывая глаза, — прошу.

Волна тепла потекла по ее телу, и она изо всех сил попыталась сохранить образ столь любимого ею мужчины, но сознание оставило ее. Марина осела на колени и повалилась набок, прекрасная в своей наготе. Миша оторвал руку от ее лба, пытаясь унять дрожь от испытываемых им чувств, и поднялся на ноги.

«Прости меня, придется с тобой познакомиться уже в третий раз». Подняв девушку на руки, он отнес ее в спальню и, уложив на кровать, бережно укрыл одеялом. Глядя на красивое лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, Миша вспомнил тот день, самый первый их день.

Глава вторая

Четыре года назад

Ноябрь 1996 г.

Город Москва

Синий «Вольво-850» не спеша заехал на парковку около гостиницы «Украина». Заглушив мотор, Миша вылез из машины и огляделся. Парковка была почти полностью свободна, справа и слева от машины имелись незанятые места. Впереди, чуть в отдалении, располагалась набережная реки Москвы, заполненная многочисленными киосками и ларьками, закрытыми в столь поздний час. Миша размял уставшие после дальней поездки ноги и вдохнул полной грудью воздух — Москва. Прямо перед парковкой высилась, поражая своей монументальностью, остроконечная громадина гостиницы.

«Вот моя избушка,

вот мой дом родной,

ждешь ли, красна девица,

молодца домой»,

— пришло Мише на ум.

«Так, это — забыть», — усмехнулся он и направился к входу в здание. Номер был снят заранее, еще полгода назад, и ежемесячно оплачивался компанией «Северная Пальмира». Все, кто приезжал из Нижнего Новгорода в Москву по делам фирмы, пользовались им. Приезжали в основном хозяин компании, коммерческий директор и главный бухгалтер, но чаще всего два или три дня в неделю пользовался им Миша.

Поднявшись по массивным каменным ступеням, он толкнул огромную, деревянную, отделанную кованым железом дверь и оказался в просторном холле гостиницы. Каждый раз ее вестибюль поражал Мишу своей роскошью, размерами и величественностью. Пройдя по одной из боковых лестниц холла к стойке рецепции, он быстро «оформился» и, получив у фальшиво улыбающегося во весь рот портье ключ, поднялся в номер. Ничего не изменилось с момента его последнего приезда неделей ранее. Миша закрыл глаза и с шумом глубоко вдохнул воздух. Перед его мысленным взором возникла горничная, убирающаяся в номере и пополняющая мини-бар, затем возник сотрудник охраны, поправляющий спрятанный в углу за портьерой микрофон прослушки. «Все на прежних местах, — Миша открыл глаза, вынул из кармана куртки пластинку „Ригли Сперминт“ и, пожевав ее, залез на стул и плотно облепил кончик микрофона, — чудно». Он быстро разделся, достал из спортивной сумки чистую рубашку, белье и джинсы и с удовольствием принял горячий душ.

Бар на четырнадцатом этаже гостиницы был его излюбленным местом по вечерам. Но не только вкусная еда привлекала его сюда. Каждый вечер огромный зал, расположенный справа от стойки бара, погруженный в полумрак, был местом сбора самых дорогих, элитных проституток Москвы. Обычно по вечерам их находилось тут не менее пятнадцати или двадцати человек. Девушки периодически уходили и возвращались, обслужив очередного клиента в бесконечном лабиринте номеров и коридоров огромной гостиницы. За некоторыми приезжали такси или машины с водителем, тогда они, как правило, уезжали на всю ночь.

В первый же свой приезд сюда Миша, ужиная в баре, обратил внимание на женщин, сидящих стайками на диванах и креслах, расставленных вокруг журнальных столиков, хихикающих и рассказывающих душещипательные истории. Обрывки фраз доносились до его чутких ушей, и он начал прислушиваться. О, это было очень необычно. Небылицы переплетались здесь с реальными ситуациями из жизни и работы девушек. Впоследствии Миша, разговаривая с девчонками, услышал немало личных жизненных трагедий, переплетавшихся с наивными мечтами о счастливой и безоблачной жизни в столице. Мишу до глубины души поразило, как частота девических помыслов причудливым образом перемешалась с порочностью и извращениями, но это, несмотря на ощущение и понимание жизни, не оттолкнуло, не расстроило и не ожесточило его. Да, это место было гнездом порока, но оно манило его как магнит, притягивало своей молодой энергией, смешавшейся с развратом и суровой реальностью московской жизни.

В тот самый первый день старшая девушек, женщина лет тридцати пяти, которую все звали «мама», кошачьей походкой прошествовала к Мишиному столику и, улыбнувшись во все свои тридцать два ослепительно белых зуба, произнесла:

— Молодой человек, не скучно ли вам одному за этим чудесным столиком?

Взгляд ее умных, пронзительно голубых глаз был настолько пронизывающим и внимательным, что Миша на какое-то мгновение оцепенел и «пропустил» его внутрь себя. Но он очень быстро сумел собраться и взял ситуацию под контроль. Женщина, как будто почувствовав это, пристально вгляделась в сидящего перед ней молодого человека. Несмотря на его молодость, а скорее даже юность, она с удивлением увидела спокойный взор взрослого, умудренного жизненным опытом мужчины.

— Наталья, — представилась она, — можно я присяду?

— Конечно. Михаил. Будете чай? — Миша чуть привстал с места в знак почтения.

— О, нет, спасибо, — женщина села на стул, стоящий напротив, и изящным движением закинула одна на другую свои длинные стройные ноги. При этом подол ее черного, облегающего точеную фигуру платья задрался почти до середины бедра, обнажив ажурные края чулок.

— Я слышал, как вас называют здесь «мама», — Миша налил себе в кружку чай и откинулся на спинку стула.

— Да, приходится приглядывать за девочками, они ведь мне все как дочери. Вот поэтому и «мама». Вы к нам надолго? По делам?

— Может быть, да, а может быть, и нет. Никогда не знаешь, как сложатся обстоятельства. Ведь так?

— Возможно, но я предпочитаю управлять своими обстоятельствами и всегда знать, что произойдет и каким именно образом. На мне лежит слишком большая ответственность за них, — женщина улыбнулась и посмотрела в сторону девушек.

— Мы можем управлять многим, но не всем, — Миша допил чай и поставил чашку на блюдце, — в мире есть силы, которые неподвластны нам.

— Да? Какие же это силы? — Наталья повела плечами, и Миша увидел сквозь натянувшуюся ткань платья женщины, как проступили очертания ее груди, — эти силы? — женщина положила свои ладони с тонкими, длинными пальцами на грудь и медленными движениями погладила изящные бугорки.

Миша мгновенно испытал прилив огромного возбуждения и, успев насладиться этим коротким мигом, тут же взял себя в руки. Кровь отступила от его конечностей, сердце успокоилось и заработало в обычном ритме.

«Это что-то новое, — пронеслось у него в голове, — с такой мощной и незнакомой мне энергией, похоже, я еще не сталкивался. Очень сильная женщина, и определенно можно у нее многому поучиться. На этой территории я еще не был. Спасибо, дед», — Миша улыбнулся, вспомнив любимого деда Николая, воспитавшего его и посоветовавшего в те далекие годы никогда не останавливаться в своем обучении.

Приняв эту улыбку на свой счет, Наталья сузила прекрасные голубые глаза и сжала губки. «Неужели так просто? Все, как и всегда».

— Нет, не эта, — Миша положил руки на стол и подался вперед, — ваша сексуальная женская энергия очень сильна. Я очень хорошо ощущаю ее, как и вашу красоту и ум.

— Что же это за сила?

— Это любовь.

— Любовь? — Наталья широко улыбнулась и замерла, ожидая продолжения.

— Любовь — та сила, перед которой не может устоять никто, ни я, ни вы, ни ваши девочки и их клиенты. Любовь лежит в основе всего, и именно она управляет миром, поскольку сам наш мир — это и есть она.

— Очень интересно. А разве нельзя купить любовь за деньги? Ведь все можно купить, неужели это не так? Если у тебя есть деньги, ты можешь купить все: власть, влияние, этих девочек, наконец! Если их нет, то ты не можешь ничего, — Наталья удовлетворенно откинулась на спинку стула, отчего ее платье поползло еще выше, почти полностью обнажив красивые стройные ноги в ажурных чулках.

— Деньги — ничто. Они — просто средство. Иметь их — неплохо, но по большому счету они ничего не решают. И они не могут сделать тебя счастливым. Это иллюзия и очень большое заблуждение. Счастливыми нас может сделать только любовь. Любовь к жизни, к деревьям и птицам, к солнцу и морю, и к женщине, конечно, — Миша прищурил один глаз и загадочно улыбнулся, видя легкое недоумение на лице собеседницы.

— Наталья Евгеньевна, — подошедшая к столику полноватая девушка с пухлыми губками и стремящейся вырваться на свободу из белой блузки грудью прервала их беседу, — вас просят к телефону, клиент звонит.

Наталья чуть кивнула ей головой.

— Михаил, вы очень интересный собеседник, я буду рада продолжить этот наш разговор. Чувствуйте себя как дома, — и она махнула рукой в направлении девушек. Чуть помолчав, Наталья встала со стула, изящным движением длинных рук разгладила невидимые складки на платье и, чуть помедлив, добавила:

— Я здесь почти каждый день, по вечерам. Приходите, с девочками своими вас познакомлю, может, и приглянется кто, — и, бросив свой превосходный по своей красоте взгляд, она удалилась в полумрак зала.

С того самого дня Миша, приезжая в гостиницу, практически каждый свой вечер проводил в обществе Натальи и ее женщин. Ему нравилось там все. Быть рядом с красивыми девушками, которым от него ничего не было нужно, нравились их рассказы о своей жизни, о далеких городах и поселках, из которых они приехали в Москву в поисках счастья и лучшего будущего, их наивность и грусть, мечты и надежды на лучшее, их порочность и детская романтика. В течение следующего месяца Миша познакомился со всеми девушками и стал всеобщим любимцем. Девчонки полюбили его за некоторую отстраненность, ум и доброту. Он никогда не лез в душу, не давал советов, не осуждал, но в то же время всегда готов был выслушать, посочувствовать и дать нужное напутствие или подсказку, как поступить в той или иной ситуации. Но более всего Миша любил общаться с Натальей. Заказав чай и печенье, они уединялись за дальним, стоящим в углу зала столиком и подолгу, бывало и до самого утра, разговаривали. Наталье было тридцать шесть лет, она прошла суровую московскую школу жизни. И, разговаривая с ней в четвертый или в пятый раз, Миша уже и сам многое прочитал в ее душе, но тем не менее историю ее жизни выслушал, не перебивая и не задавая вопросов.

Девочка Наташа родилась в далеком от Москвы городе Южноуральске Челябинской области в обеспеченной и интеллигентной семье заместителя директора Южноуральского завода «Радио керамики». Хорошо училась в школе, занималась в секции волейбола, читала книги про любовь и мечтала о будущем. Но судьба распорядилась по-иному. Когда девочке Наташе исполнилось пятнадцать лет, ее родители, возвращаясь ночью на машине из аэропорта «Баландино» по прилете из Москвы попали под лесовоз, налетев сзади на его хлысты, заслонившие габаритные огни грузовика. Родители погибли. Родственники, живущие в далекой Алма-Ате, взять к себе девочку отказались, и так она попала в местный детский дом. Там началась новая для Наташи, другая ее жизнь. Высокая и красивая, она была ненавистна всем девчонкам, рьяно завидовавшим ее внешности. Они ловили ее и били, несколько раз ломали ей нос и всячески пытались испортить красивое лицо. Парни же старались добиться близости с ней любой ценой. Первый раз ее изнасиловали в шестнадцать, и это стало происходить регулярно. Но Наташа сразу приобрела защитников в лице нескольких самых авторитетных парней, обижать ее перестали, и в конце концов с такой жизнью она смирилась. Когда Наташе было семнадцать, из далекого города Москвы в детский дом приехала с проверкой комиссия. Ходили, смотрели, задавали детям вопросы. Один из членов высокой столичной комиссии, Сергей Андреевич, так его звали, сразу заприметил красивую девушку с грустными глазами и, недолго думая, предложил Наташе уехать с ним в Москву. Как потом выяснилось, этим он и промышлял, курируя детские дома по всему СССР и подбирая красивых девочек для интересной и перспективной работы в столице нашей Родины. Терять девочке Наташе было нечего, перспективы впереди рисовались не самые радужные. И она, недолго думая, согласилась. Сергей Андреевич в течение недели оформил ей перевод в один из детских домов города Москвы, и Наташа в сопровождении провожатой самолетом улетела в столицу и влилась в стройные ряды советской элитной порноиндустрии. Работала в основном по высшему разряду в самых дорогих гостиницах Москвы: «Космос», «Берлин», «Москва», «Интурист», ну и, понятно, «Украина». Так продолжалось долгие десять лет. Конечно же, у Натальи были свои учителя и наставники. Ее обучили этикету, привили умение одеваться, вести беседу, общаться с мужчинами и с женщинами, правильно выкручиваться из конфликтных ситуаций и многому-многому другому, чего Мише Обогаеву она по понятным причинам не рассказала. Не рассказала о кураторе из КГБ, которого она много лет водила за нос и при удобном случае подставила под тюрьму, умолчала и о влиятельных друзьях и покровителях, которые появились у нее в криминальной среде и в среде московских чиновников высшего ранга и которые помогли ей, наконец, вырваться из этого роскошного ада и возглавить собственное дело. Теперь она была хозяйкой своей судьбы, насколько это было возможно в ее ситуации. Многое из этого и многое другое Миша прочитал в ней благодаря своим необычным способностям и доверию, возникшему между ними, как и огромной искренней симпатии. Наталья манила Обогаева своим опытом, пониманием жизни, включая самые темные и низменные ее стороны, которых Миша никогда не касался. Она была поистине настоящим мастером обольщения, способным выдать величайшую ложь за величайшую искренность, понимающая до мелочей, как устроен мир мужчин и женщин, знающая все о сексе и любовной привязанности. Она стала для Миши своеобразным учителем этой новой для него, незнакомой стороны жизни, проводником в мир иллюзий и самообмана.

Марину Миша увидел в первый раз в конце мая. Приехав в тот день рано утром в Москву, он до обеда успел переделать все свои дела и уже в три часа дня заселился в гостиницу. Приняв в номере душ, он задернул плотные шторы на окне и с удовольствием залез в постель. Ночь за рулем и московские пробки изрядно утомили его за день, да и дела дались не так легко, как планировалось. Мгновенно провалившись в крепкий сон, он проспал почти восемь часов, но ближе к полуночи голод разбудил его. Надев свежую рубашку и джинсы, Миша отправился в любимый бар на четырнадцатом этаже «главной башни» гостиницы. Кухня бара работала круглосуточно, и живот у Миши, пока он поднимался в лифте, заурчал в предвкушении долгожданного ужина. Заказав себе салат с рыбой и чай, Миша расположился за своим излюбленным столиком и начал наблюдать за девушками. Все указывало на то, что работа у жриц любви была в полном разгаре: основная их часть отсутствовала, диваны и кресла в зале пустовали. Наталья же, сидя около небольшого журнального столика, беседовала с новенькой девочкой. Миша присмотрелся, насколько это было возможно в полумраке, окутывавшем помещение гостиницы. Худенькая, невысокого роста, похожая на мальчика, лицо ее с огромными карими глазами и короткими каштановыми волосами мгновенно очаровало Мишу. Он подался вперед за своим столом, внимательно вглядываясь в выражение ее лица. Наталья, очевидно, давала девушке наставления. Лицо ее было дружелюбным, но в то же время серьезным, и до Миши донеслись обрывки их разговора.

— Понимаешь, девочка моя, не нужно впускать в свою душу то, чем ты занимаешься, сохрани ее в чистоте. Замени свои чувства игрой, прекрасной игрой и умей насладиться ей. Ты и только ты управляешь мужчиной, ты — королева здесь, даже если стоишь на коленях перед ним.

— Я не очень понимаю вас, Наталья Евгеньевна.

— Марина, ты все поймешь, но не сразу. Тебе всего девятнадцать, ты просто слушай меня, и все у тебя сложится самым превосходным образом.

«Марина, — отметил про себя Миша, — девятнадцать лет, новенькая».

— Ты у врача вчера была или сегодня?

— Да, вчера была, все в порядке, я… я ведь… — девушка замялась.

— Я знаю, что ты девственница, но поверь, — Наталья откинулась на спинку кресла, — это не гарантия того, что ты здорова. Всякого я, знаешь, уже повидала. Горцам вон твоя девственность и даром не нужна. У них — другая радость.

При этих ее словах новенькая смутилась и опустила глаза в пол.

— К врачу нашему будешь ходить ежемесячно, это правило — железное. Поняла меня?

Марина кивнула.

— Ну, хорошо, отдыхай, захочешь поговорить — подходи, — и с этими словами Наталья удалилась в темноту гостиничного коридора.

Миша сидел как зачарованный и наслаждался этим незнакомым для себя чувством.

«Ого, Обогаев, что это? — подумал он, разглядывая девушку, — сколько девчонок за тобой бегало в институте, и все зря, а тут что в ней такого? Но что-то определенно в ней есть», — пронеслось в его голове, когда он встал из стола и направился прямиком к новенькой.

— Привет, — Миша, не спрашивая разрешения, сел в кресло, в котором несколько минут назад сидела Наталья, — меня Михаил зовут, давай знакомиться.

— Марина, — тихим, но уверенным голосом ответила девушка, — ты из Москвы, здесь живешь?

— Нет, я из Нижнего Новгорода, я здесь по делам, — улыбнулся Миша, — а ты?

— Я издалека. Из Забайкалья.

При этих словах у Миши потемнело в глазах и в ушах застучали маленькие молоточки.

— Из Хилка, такая там маленькая станция есть на железной дороге.

Ощущения, которые при этих словах испытал Миша, были подобны удару большой железный кувалды, все закружилось у него перед глазами, и сердце защемило нестерпимой болью и грустью. «Так вот почему меня так к ней потянуло, вот оно что!»

— С вами все в порядке? — Марина испуганно смотрела на него, увидев произведенное впечатление и не понимая, чем оно вызвано.

— Расскажи мне. Про Хилок, пожалуйста, — Миша быстро взял себя в руки и помахал официанту за стойкой бара, подзывая его к себе.

Они проговорили почти до пяти часов утра. Обогаев выспросил у Марины все, абсолютно все: о том, где она жила, с кем дружила, в какие магазины ходила, где купалась и как проводила свое время. Он глотал каждое ее слово, подобно последней капле воздуха в своей жизни, наслаждаясь особенным забайкальским выговором девушки, взглядом ее прекрасных, почти черных в утреннем свете глаз, красивым лицом и худенькими, с маленькими ладошками, руками. Конечно же, о себе он ничего ей не рассказал, но отметил, что был в Хилке пару раз, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы Марина оживилась и рассказала ему все о любимом всем сердцем, родном месте и обо всех произошедших там за последние годы изменениях.

Хилок! Как же скучал Миша по своей Родине, по тому месту, где он заново родился и вырос, где прошли его самые счастливые детские годы. Попал Обогаев в маленький сибирский поселок впервые в 1972 году, а если быть точнее, 16 мая. В тот день его, только родившегося, слабого и больного, родители привезли из далекого города Горького, где он появился на свет десять дней назад, к прабабушке Шалве. Знаменитая прабабушка была шаманкой в четвертом поколении и, узнав о рождении правнука, она решила именно ему передать свои возможности и тем самым спасла ему жизнь. Проведя с малышом всю ночь в больничной палате, Шалва попросила свою внучку — маму Миши, — чтобы та позволила сыну провести свое детство в родном Забайкальском крае.

— Только в этом случае, — сказала она тогда, — все, что я передала ему, прорастет в нем огромной силой.

Так волею судьбы в возрасте четырех лет Миша Обогаев был отправлен в Хилок на попеченье дедушки и бабушки. Миша провел замечательное детство, сумел всей душой полюбить этот прекрасный суровый край, сроднился с природой, проникся чувствами к тайге и сопкам, животным и птицам. Именно в Забайкалье он впервые начал замечать в себе очень странные вещи, которые, как он думал поначалу, свойственны всем детям. Он очень хорошо чувствовал и понимал людей, мог предугадывать наступление тех или иных событий, видел то, что обычным людям было совсем недоступно. Возможно, благодаря этим особенным способностям, а может, и по причине того, что дед Миши, Николай, всей душой желал воспитать из внука настоящего человека, Обогаев в возрасте четырех лет научился читать, пристрастился к книгам, освоил математику и русский язык. Почти все время, не занятое учебой с дедом Николаем, Миша проводил на улице: гулял по окрестностям поселка, любовался природой, гонял на велосипеде, катался на товарных поездах, купался, жег костры и рыбачил. Конечно же, не обходилось и без неприятных случаев, но их Обогаев старался не вспоминать, что было, то было. Слезы навернулись на его глаза при рассказе Марины. С момента своего отъезда в 87-м году Миша побывал на своей Родине лишь однажды — когда забирал в Нижний Новгород свою бабушку Александру. Да и когда это уже было. Конечно, пока целых три дня они с мамой Зинаидой ждали заказанный железнодорожной контейнер, чтобы погрузить в него и перевезти вещи из старого их деревенского дома, из которых решено было забрать только все книги любимого деда Николая, старый его патефон с пластинками, коробки с фотографиями и личные бабушкины вещи, Миша сумел пройти пешком по всем улицам родного поселка, где они с братом Сашей радовались детству. Побывал на кладбище, проведал могилы прабабушки Шалвы, похороненной чуть в отдалении на пустой поляне, и деда Николая. Покрасил свежей масляной краской, купленной в местном сельпо, металлические венки и оградки на могилах, убрал листья, мусор и траву, тоненькой кисточкой освежил надписи на металлических крестах. Вдоволь посидел и даже поплакал, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не видел этой его слабости. С обоими своими близкими людьми он поговорил, рассказал о своей жизни и своих переживаниях. Взяв у соседей велосипед «Турист», съездил на гору Крестовуху, на то место, где они с ребятами собирались, жгли костры, мечтали и рассказывали страшные истории. Побывал и у той самой скалы, где лазил за «цветком счастья», и, конечно, посидел на ее вершине, глядя на бесконечные сопки и проходящие внизу без остановки поезда. Казалось, что ничего не изменилось здесь с момента его отъезда, но в то же время он ощутил, что здесь изменилось абсолютно все. Хотя, быть может, причиной тому была грусть и тоска по родным местам, а, может быть, то, что он повзрослел и поменялся во многом сам. Единственное событие омрачило ту его поездку — встреча с двоюродным братом Сашей. Саша, конечно же, вырос и возмужал, похоронил отчима Савелия, но мать его была еще жива, хотя с ней Миша встречаться не стал, поскольку, со слов брата, она запила после смерти мужа и запила сильно. Брат же, встречи с которым он так сильно ждал, очень изменился, огрубел и потерял то свое очарование и непосредственность, которые так нравились в нем Мише. Рассказал о себе он немного, но Обогаев благодаря своим необычным способностям понял все сам. Саша влился в местную преступную группировку, промышлял незаконной охотой и вырубкой леса, много пил сам, зачастую и вместе с матерью, во главу угла в своей жизни поставил деньги и безнаказанность. Все это оказало на Мишу гнетущее впечатление, но «каждый сам выбирает свой путь», — подумал он, и с тем они и распрощались. Все эти воспоминания пронеслись в Мишиной голове в один миг, и то, что он сделал потом, Миша не мог объяснить себе все последующие годы.

— Иди за мной, — сказал он ей тогда, — я не обижу тебя.

Обогаев встал с кресла и пошел в полумрак гостиничного коридора по направлению к лифтам. Идя вперед, он не видел, как Марина поднялась со своего места и пошла вслед за ним. Впоследствии Миша часто думал о том, почему произошло все именно так. Сумел ли он ненароком приказать ей сделать это или она сама пошла за ним под влиянием их разговора и ощущения своей симпатии, но… «Какая в этом разница», — всегда думал он, вспоминая ту ночь и свой самый первый опыт общения с женщиной. Впрочем, как и ее этот самый первый опыт в близости с ним. В этом своем первом дне они были одним целым. Он неразрывно связал их души на всю оставшуюся жизнь, но понять этого в самом начале своих отношений Михаил Обогаев, даже наделенный своей знаменитой шаманкой прабабушкой особенными способностями, не смог. Не сумел он по достоинству оценить и понять то, что с ним произошло, но кто бы смог сделать это в свои двадцать четыре года.

Глава третья

В тот же день

Четыре года назад

Август 1997 г.

Город Москва

Синий «вольво» модели 850 свернул с МКАД на развязку с Горьковским шоссе. Миша вел машину неторопливо, аккуратно объезжая люки и ямы. Машины он очень любил и относился к ним с особым пиететом. Любовь это пришла еще в те годы, когда он с двоюродным братом Сашей гонял на «Урале» отчима по улицам родного Хилка. Запах бензина, масла и выхлопных газов от тех поездок до сих пор стоял у него в носу. Конечно, в «вольво» ничего этого не ощущалось, но удовольствие от вождения было по-прежнему тем же. Эту машину Обогаеву в пользование передал шеф Валерий Александрович, на которого Миша трудился вот уже два года после окончания университета. Компания «Северная Пальмира» была достаточно крупной по объемам проходящих через нее денег, но имела видимость небольшой организации. Трудились в ней всего восемь человек, в число которых входил и Обогаев. Направлений работы было несколько, и лежали они абсолютно в разных плоскостях. Основные деньги зарабатывались на поставках риса из Казахстана, который возили вагонами. Это давало ощутимый и стабильный доход, позволяющий развивать и поддерживать новые направления. Из Индии привозили фланелевые рубашки и махровые шарфы, опять же вагонами, набитыми тюками и коробками, которые затем развозились по магазинам и универмагам города и области. Также «Северная Пальмира» при поддержке одного из крупных банков вела разработку установки по лечению раковых заболеваний, в основе принципа действия которой лежал нагрев крови больного, называемый гипертермией. Установок к моменту прихода в компанию Миши на самом деле было две, и они уже вполне себе и работали на базе областной клинической больницы, показывая превосходные результаты. Но сделать установки — оказалось задачей хотя и сложной, но вполне реальной, а вот получить официальное разрешение на их использование в российских условиях тотальной коррупции и взяточничества было делом крайне непростым и имело очень туманные перспективы. Деньги на взятки чиновникам тратились колоссальные, но результата до сих пор не было, и министерство здравоохранения кормило шефа завтраками, выставляя одно требование за другим. Еще компания занималась поставками бутилированной воды и даже имела свою студию звукозаписи, торговала автомобильными запчастями и маслами, имела в собственности несколько профильных магазинов и множество уличных киосков с продуктами, заморскими сладостями, чаем и кофе. В последние два года «Северная Пальмира» начала развивать еще одно направление — поставку в Россию новеньких иномарок, их обслуживание и сервис и первой открыла на территории города импровизированный автосалон и автосервис. Новых иномарок россияне отродясь не видывали, даже иномарки, бывшие в употреблении, считались предметом роскоши и вожделения для большинства, а тут — совсем новые. Неудивительно, что тема, как говорится, пошла, и очередь из желающих приобрести машины растянулась на месяцы. Обслуживать же их и ремонтировать тоже было абсолютно некому. Гаражные сервисы, освоившие ГАЗы, ВАЗы и москвичи, шарахались от иномарок как черт от ладана, поэтому решение о создании своего собственного автосервиса было принято советом компании единогласно. Эти два новые направления и курировал Михаил Обогаев. Обязанностей у него было превеликое множество, дел — невпроворот, но он, несмотря на свой юный возраст, прекрасно со всем этим справлялся. Миша занимался составлением заявок на поставку машин: марки, цвет и комплектации — все эти решения принимал он. Отвечал за организацию доставки, прохождение таможни, разгрузку и хранение на стоянке. Тут все было не так просто, как может показаться. Автомобили прибывали в Россию на кораблях, перегружались в специальные железнодорожные вагоны, предназначенные для перевозки машин, и ехали в Нижний Новгород. В Мишины обязанности входило оформить в московском офисе компании поставщика, необходимые документы, основу которых составлял морской коносамент, и, убедившись в отсутствии в них ошибок и неточностей, привезти эти документы в нижегородскую таможню. О, таможня! Как невзлюбил ее Миша Обогаев в первые недели своей работы. Империя взяточничества, как он ее называл, пала к ногам Михаила на третий месяц. Конечно, в этом вопросе решающую роль сыграли взятки, но не на последнем месте оказались и необычные способности Миши, которыми ему пришлось воспользоваться для установления самых дружеских связей с таможенниками. Разгрузка машин проводилась в основном по ночам, чтобы не привлекать излишнего внимания всевозможных органов, да и просто слишком любопытных граждан. На выгрузку Миша привлекал всех, кто мог хорошо водить автомобиль, и даже грузчиков из магазинов и водителей развозных грузовиков, которых имелось в парке «Северной Пальмиры» аж целых три штуки. В разгрузке даже принимали участие и сам шеф, и коммерческий директор, ну и, конечно, Обогаев. Со станции машины перегонялись на несколько платных автостоянок, на которых заранее готовились свободные места, и всем этим также занимался он. Показывал машины клиентам, катал их по городу, расхваливая авто, давал интервью телевизионщикам при съемке рекламных роликов и делал еще огромное количество важных и не очень дел. Дополнительно Обогаев курировал работу автосервиса, который сам в первый же месяц своей работы и организовал по заданию босса на территории местного гаражного кооператива, расположенного рядом с офисом компании. Закупил подъемники, инструмент, оснастку и всевозможное оборудование. Сам подбирал на работу автослесарей, устраивал их обучение, общался с клиентами, довольными и не очень, решал миллион задач по организации и функционированию маленького автосервиса. В Москву Миша приезжал, как правило, один или два раза в неделю. Кроме работы с документами на автомобили, он занимался заказом и поставкой запасных частей, подписанием документов по гарантийным заменам этих самых деталей. Сами бракованные запчасти привозил в Москву в багажнике служебного «вольво», откуда в том же багажнике вез назад и новые на замену. К тому же Миша закупал в Москве масло и фильтра, колодки и свечи и делал еще множество других дел.

Попал в «Северную Пальмиру» Обогаев случайно, хотя, ведь как говорят, все случайное — совсем не случайно. Миша часто вспоминал тот день, вспомнил и сейчас, когда синий «вольво» вырвался, наконец, из вереницы многочисленных населенных пунктов Московской области с их ограничениями скорости и обилием спрятавшихся в кустах экипажей ГАИ с радарами, и нажал на газ. Машина вздрогнула, зарычала и, подобно молодому жеребцу, удерживаемому долгое время в аллюре, устремилась вперед, увлекаемая мощью пятицилиндрового двигателя.

Глава четвертая

Пять лет назад

Июль 1995 г.

Город Нижний Новгород

Миша не спеша шел по площади железнодорожного вокзала вдоль длинного ряда киосков, продававших «Сникерсы», «Баунти», разнообразные жвачки и кофе. Его целью был один из павильонов, расположенный в самом конце ряда, напротив ресторана «Панорама». Здесь продавались аудиокассеты с записями на любой вкус и цвет. На окончание университета Миша сделал себе недорогой, но очень желанный подарок — купил кассетный стереомагнитофон «Вега», поэтому необходимо было запастить записями. Вглядываясь в витрины киосков, он пробирался сквозь плотную толпу прохожих и вдруг неожиданно столкнулся с мужчиной лет сорока, несущим в руках тяжелый пакет. Высокий и крепкий, Миша по неосторожности буквально сбил прохожего с ног. Ручки пакета лопнули и на асфальт посыпались банки с кофе, сигаретные пачки и несколько коробок конфет. Мужчина, потирая ушибленное плечо, недоброжелательно уставился на Мишу, пока тот бросился собирать с асфальта содержимое пакета.

— Простите, пожалуйста, я загляделся на витрины, мне очень жаль, — Миша собирал пачки сигарет, складывая их сверху на коробки и банки, которые уже успел поднять.

— Это ты маме своей расскажи, слепошарый, — мужчина продолжал потирать ушибленное плечо. Невысокий и худощавый, лицо его, явно бандитской наружности, не предвещало ничего хорошего в продолжение этой ситуации.

— Еще раз извините, — Миша закончил собирать вещи незнакомца и держал их на руках, как на вилах складского погрузчика.

— Давайте я вам помогу донести. Вы на машине?

— Давайте. Пошли за мной.

К Мишиному удивлению, незнакомец бодро зашагал вперед в направлении высотного здания метрополитена, расположенного рядом с железнодорожным вокзалом. Обогаев последовал за ним, лавируя между многочисленными прохожими и стараясь не уронить банки и коробки. Дойдя до проходной в здание, мужчина, ни разу не оглянувшись, зашел внутрь и проследовал к лифту. Миша прошел за ним. Поднявшись на восьмой этаж, незнакомец, не говоря ни слова, прошествовал по длинному коридору и толкнул дверь с надписью: «ООО НПО „Северная Пальмира“».

— Положи туда, — указал он Мише на стол, стоящий в комнате слева от входа, напоминающей импровизированную кухню. Миша аккуратно сложил покупки незнакомца на стол и огляделся по сторонам. Помещение офиса, как понял Миша, состояло из четырех комнат, соединенных общим широким коридором. В комнатах стояли столы и дорогие кожаные кресла, вдоль стен располагались стеллажи с папками и множеством бумаг, сложенных большими стопками. Компьютеры на столах были выключены, в офисе, кроме них, никого не было.

— Тебя как зовут-то, убивец? — незнакомец достал сигарету и прикурил ее от массивной зажигалки «Зиппо».

— Михаил… Обогаев, — добавил он, — еще раз извините, я не хотел причинить вам неудобства.

— Пойдем поговорим, Михаил Обогаев. Валерий Александрович меня зовут, — и с этими словами он двинулся по офису и, толкнув дверь, вошел в кабинет, расположенный в самом конце коридора. Миша последовал за ним. Огромная комната была практически пуста. В самом ее центре располагался большой письменный стол с переполненной окурками пепельницей и стоящей коробкой переносного мобильного телефона с крупной надписью: «Моторола». Вдоль стен, слева и справа, находились кожаные диваны, рядом с которыми стояли журнальные столики. На них стопками лежали журналы, среди которых Миша заметил «Плейбой» и «За рулем». Усевшись в большое кожаное кресло за столом, Валерий Александрович несколько раз глубоко затянулся сигаретой и, наполнив комнату густыми клубами табачного дыма, махнул Мише на стул, стоящий напротив стола:

— Падай, терминатор.

Миша устроился на стуле. Он не испытывал ни волнения, ни страха, но странное любопытство распирало его. От этого человека исходила какая-то новая энергия, незнакомая ему до сих пор. Энергия власти, денег, удачи и чего-то еще, что Миша не успел осознать в ту минуту, но вот что было для него интересным и необычным — он явно почувствовал, что с незнакомцем у них установился прочный, доверительный контакт. Это было необъяснимо, но Миша явно чувствовал это, ощущая похожие реакции и со стороны мужчины.

— Послушай, Михаил, — Валерий Александрович затушил сигарету в гору окурков, но тут же вытащил из пачки «Мальборо» новую и закурил, — мне понравилось, как ты повел себя в инциденте, — он сделал паузу, выпуская сизые клубы сигаретного дыма, — не грубил, не бычился, понты не колотил, в общем, ладно, проехали. Поможешь мне с одним делом?

— С каким? — Миша окончательно расслабился, ощущая доброжелательность собеседника.

— Права у тебя есть? Машину водишь?

— Да, есть и права, и машина.

— Ну и отлично. Мне сегодня машины нужно разгрузить на станции, а народа не хватает. Поможешь? — Валерий Александрович пристально посмотрел Мише в глаза.

— Помогу. Почему нет. Что нужно? — Миша откинулся на спинку стула.

— Ты приезжай вечером, — Валерий Александрович посмотрел на золотые наручные часы, — часов в одиннадцать. Ну и поедем. Я тебе заплачу, идет?

— Идет, — Миша и глазом не моргнул.

Вечером того же дня Обогаев на своей белой «копейке» «ВАЗ-2101» подъехал к зданию метрополитена и поднялся на лифте на восьмой этаж. В офисе «Северной Пальмиры» было шумно. Несколько мужчин слонялись без цели туда и сюда, один из них, представившийся Мише коммерческим директором Виктором Александровичем, без остановки суетился, постоянно перекладывая на одном из столов какие-то документы. Миша явно почувствовал его нервозность и нерешительность, но в то же время и возбуждение, смешанное с азартом. Все без остановки курили, отчего в помещениях офиса стоял густой туман из сигаретного дыма и сильнейшая духота. Валерий Александрович, почти полчаса эмоционально разговаривавший по городскому телефону в своем кабинете, наконец положил трубку и подозвал Мишу к себе.

— Михаил, ты на машине?

Миша кивнул.

— Давай тогда возьми сейчас еще двух человек, — Валерий Александрович кивнул на водителей, — и дуй на товарную железнодорожную станцию, там и встретимся. За мной поедешь, знаешь, где это?

— Знаю. Хорошо. Буду вас там ждать.

— Ждать? — Валерий Александрович захохотал, — ты на какой машине-то?

— На «копейке», — Миша ничуть не смутился, своей машиной он очень гордился и очень ее любил.

— На «копейке»? А я — на «вольво». Угонишься ли? Давай не потеряйся по дороге. Пошли, вагоны наши уже подали.

И с этими словами все с шумом спустились вниз и расселись по машинам.

Миша никогда еще не видел иномарок. Не то чтобы вообще, но так близко. Заведя мотор своей «копейки», он выехал со стоянки офиса вслед за синим «Вольво-850» и с удивлением и восторгом увидел, как «вольво», вывернув с парковки здания метрополитена на привокзальную площадь, взвизгнул покрышками и с бешеной скоростью помчался вперед.

«Вот это мощь, вот эта машина», — подумал тогда он, еще не зная, что именно эта машина станет его любимым другом на несколько следующих лет.

                                        ***

Вагоны с иномарками уже стояли на запасном пути, в дальней правой части станции около грузового таможенного терминала. Плохо освещаемые станционными прожекторами, они были похожи на гигантских исполинов, окруженных ореолом таинственности и незнакомого простым россиянам мира. Припарковав на площадке свою «копейку», Миша подошел к вагонам. Валерий Александрович в окружении водителей, нанятых, очевидно, для перегона иномарок, стоял около одного из них и внимательно наблюдал за сценой, где его коммерческий директор, отчаянно жестикулируя и размахивая руками, общался с молодого вида таможенником, одетым в форменную синюю одежду. Разговор у них, судя по недовольному лицу представителя власти, не клеился. Так продолжалось минут тридцать, по истечении которых таможенник решительным шагом удалился в здание грузового терминала, а Виктор Александрович с испуганным и нервным лицом подошел к шефу.

— Витя, в чем проблема? — Валерий Александрович поменял докуренную сигарету на новую, — денег же дали, что не так опять?

— Говорит, что разгрузку нужно вести в светлое время суток, чтобы цвета и номера агрегатов машин можно было сверить, да и время сейчас у них уже нерабочее, — коммерческий директор втянул голову в плечи и зябко поежился, испытывая явный дискомфорт от сложившейся ситуации.

— Так вроде договорились обо всем, и по деньгам, и по времени, они же знают, сколько простой вагонов стоит? — Валерий Александрович повысил голос, испытывая явное раздражение.

— Можно я с таможенником поговорю? — Миша подошел к разговаривающим, щурясь от света станционного прожектора.

— Ты? — коммерческий директор криво усмехнулся, — ну давай, иди, поговори. Бить, что ли, его будешь, я тут наслышан о тебе.

— Да не буду бить, просто попрошу, — и с этими словами Миша под удивленные и насмешливые взгляды присутствующих направился в здание грузового терминала станции, где располагался офис транспортной таможни.

Входя в офис, Миша уже знал, что он будет делать. Открыв дверь, он прошел к единственному столу, за которым сидел чиновник, и, не дав тому сказать ни слова, положил ему руку на лоб.

Машины выгрузили достаточно быстро. Таможенник с заторможенным взглядом молча подписал все документы и поставил печати. Иномарки, не без труда согнанные с двухэтажных платформ, устремились по ночному городу на заранее приготовленные места платных парковок. Все прошло как нельзя лучше. Лишь только лицо Валерия Александровича было крайне серьезным и задумчивым. Миша же, сидя за рулем новенькой корейской иномарки, был на седьмом небе от счастья. «Боже, как же легко она едет и рулится, какие тормоза, какая панель», — с восторгом думал он, загоняя очередную машину на парковку.

И лишь один человек на всем этом празднике удачи и роскоши был недоволен случившимся — коммерческий директор.

                                         ***

«Вольво» в личное пользование Михаил Обогаев получил через три месяца после этого самого дня. На следующий день после первой разгрузки машин Валерий Александровича вручил Мише триста долларов и сделал предложение о работе.

— Шаровую от руля отличишь? — спросил тогда он.

— Отличу, — Миша кивнул, ожидая подвоха.

— Ну и отлично. Ты принят на работу. Давай вливайся.

Мишиному удивлению не было предела. «Ну что же, — подумал тогда он, — а почему бы и нет! Попробуем!»

Первые три месяца Валерий Александрович вместе с Мишей занимался всеми вопросами, касающимися закупки и организации ремонта машин. Они вместе ездили в Москву, где проводили по три-четыре дня в неделю, посещая лучшие рестораны и представительства иностранных фирм-поставщиков. Шеф учил Мишу всему: чтению документации, особенностям общения с чиновниками и представителями иностранных компаний. Обогаев сопровождал его на всех встречах, обедах и ужинах с людьми, которые занимались поставками запасных частей и оборудования, они жили в одном гостиничном номере, не переставая разговаривать. Миша учился всему, запоминал и усваивал информацию, перенимал манеры и повадки шефа, изучал его знакомых и деловых партнеров в Москве, впитывал каждую фразу и каждое слово. А поучиться ему было чему. Валерий Александрович «разбирал» своих партнеров по бизнесу и оппонентов буквально по косточкам, всегда добиваясь своего.

— Послушай, Миша. Всегда четко представляй свою цель, которой хочешь добиться от собеседника, ты должен ее очень ясно видеть, и не просто видеть, но и понимать. В своем деле всегда нужно быть профессионалом, лучшим из лучших, тогда даже твои враги по бизнесу будут тебя уважать. Да, будут не любить или даже будут ненавидеть, но будут уважать. Если же ты не профи, не будет ни того, ни другого, ни третьего, — Валерий Александрович положил в рот кусок ароматной баранины, с удовольствием прожевал и запил из большого запотевшего стакана пивом.

Миша с шефом сидели в небольшой шашлычной, расположенной на трассе в девяноста километрах от Москвы. Был поздний вечер, направлялись они домой, усталые, но довольные. В это придорожное кафе под скромным названием «У Ирины» они заезжали каждый раз, когда возвращались из Москвы, это было у них своеобразной традицией, появившейся в первый же месяц совместных поездок.

Все первые три месяца шеф каждый раз сажал Мишу за руль своего «вольво». Сначала присматривался, как тот водит большую и мощную машину, подсказывал, давал советы по управлению на обгонах и при движении с большой скоростью. К концу же третьего месяца он совершенно успокоился и доверился своему новому «импровизированному» водителю. К тому же после утомительного дня он любил выпить пива или несколько рюмок чего-нибудь покрепче, так «звезды у них и сошлись».

— И вот еще что, — продолжил Валерий Александрович, — никогда не стремись забрать себе все, «захапать», как говорят. Выгодно должно быть всем — и тебе, и твоему оппоненту, иначе никогда ни о чем и ни с кем ты не договоришься, война будет. А война никогда и никого еще не сделала счастливым. Понимаешь? — шеф вытер салфеткой руки и смачно рыгнул.

— Учись всегда и всему. Ты компьютер освоил? Лена с тобой должна была позаниматься, я ее просил.

— Да, Валерий Александрович, с этим — полный порядок.

С компьютером Миша познакомился еще в институте, да не просто познакомился, а разобрался во всех деталях и тонкостях. Оставаясь же периодически по вечерам с секретаршей шефа Леной, он под предлогом изучения компьютера и задавая ей иногда глупые и не очень вопросы, основательно покопался во всем, что хранилось на жестком диске: накладные поставок, расходные ведомости, письма в различные инстанции, файлы с личными данными сотрудников и много-много другого интересного. Благодаря этому «обучению» в первые же три месяца Обогаев составил полное представление о направлениях и масштабах деятельности компании, узнал множество личной, конфиденциальной информации о сотрудниках, ну и, конечно, научился работать в тех программах, которые ему были не знакомы. До чего уж таить, и общество секретарши Лены — невысокой симпатичной девушки с красивым лицом и добрыми, как у ребенка, глазами — было ему очень приятно.

Тем временем Валерий Александрович что-то продолжал говорить, и Миша не без труда отвлекся от своих мыслей и вернулся к разговору.

— Никогда не делай опрометчивых шагов и свои не давай оппонентам просчитать. Или наоборот, дай просчитать, но именно то, что тебе нужно, а сделай все по-своему.

Миша кивнул. «Все, как в фехтовании. Все и везде в жизни, когда оно правильно, подчиняется одним и тем же законам», — подумал он. «Кстати, друг мой, ты четыре дня уже не тренировался, ты не забыл? — с этой мыслью Миша поморщился, — девушки, дела, но ты же помнишь, какое обещание ты дал деду? Правильно! Упражняться каждый день. А ты? Завтра же с утра позанимаюсь», — Миша облегченно отложил вилку и нож в сторону и допил из стакана остатки воды.

Фехтование было настоящей любовью Миши Обогаева, занимался он им с восьми лет, практически ежедневно, пусть и по пятнадцать-двадцать минут. Этому искусству его обучил дед Николай. Герой двух войн — Великой Отечественной и войны с Японией, — он волею судьбы стал последним наследником знаменитого японского мастера Ямато. Миша вспомнил ту историю, рассказанную дедом в далеком 1980 году, историю, которая потрясла его до глубины души.

Дед Николай во время войны с Японией служил в составе сто первой стрелковой дивизии и командовал штурмовым отрядом. Задачей его отряда было прорываться с боем к японским укреплениям и уничтожать дзоты и доты. С японцами повоевал он в основном на Курилах, на острове Шумшу. Туда, на остров, в августе 45-го их отряд десантировался вместе с нашими морскими пехотинцами. Основные силы уже прошли вперед, а в тылу остался огромный дот, из которого никак не получалось выкурить японцев. Три дня отряд деда Николая пытался это сделать, жгли его огнеметом, закидывали гранатами, но ничего не помогало. Стены у этого дота были больше двух метров в толщину, да и отступать японцам уже было некуда. На третий день вызвал к себе дед Николай пушку сорокапятку. Морские пехотинцы почти шесть километров ее на себе тащили от берега. Выставил дед Николай пушку на прямую наводку, пару раз пристрелялся и с третьего раза четко «положил» в амбразуру осколочный снаряд, а потом еще два туда же для уверенности. Когда сбоку от дзота разобрали завал, вызванный попаданием авиабомбы, и попали внутрь, почти все японцы там уже умерли, но несколько человек оказались живыми, ранеными и контуженными. Штурмовики деда начали раненых и убитых наружу вытаскивать, оружие собирать и документы, рацию сняли. И вдруг один пленный открыл глаза, и никто не заметил, как у него в руке оказался нож. Пожилой японец, лет за шестьдесят, весь в крови, отполз незаметно чуть в сторону, встал на колени, выдернул рубашку из штанов и приставил нож себе к животу — харакири собрался делать. Дед Николай как это увидел, подбежал к нему, нож у него выбил ногой и на землю его повалил — от смерти тем самым спас. А японец скривился весь и говорит деду: «Ты обесчестил меня, не дал позор свой смыть, теперь ты — враг мой навсегда, на этом свете и на другом. Я найду тебя и убью». В октябре 1945-го, когда война с японцами закончилась, деда Николая перевели политруком в лагерь для военнопленных, и отправили служить в Бушуйский лагерь. Там и встретил дед этого японца, которого от смерти спас. Он тогда мало-мало уже японский язык узнал, да и японец русский язык тоже немного изучил в плену, пока в госпитале лежал. Кобаяси Ямато его звали. Дед Николай и Ямато-сан, как он его называл, стали часто общаться, каждый день, и незаметно сблизились. Ямато рассказал деду, что до начала войны он, будучи высокопоставленным дворянином и представителем одного из лучших самурайских домов, находился в императорской страже, откуда и был призван на службу.

— Я вижу, Николай-сан, — сказал тогда Ямато деду, — что ты всегда носишь с собой вакидзаси.

Дед Николай действительно никогда не расставался со своим кортиком, подаренным ему в 44-м году командиром дивизии и много раз спасавшим ему жизнь в рукопашных схватках.

— Я научу тебя искусству владения им, — произнес тогда Ямато, — я дам тебе знание, которое передается у нас много лет подряд, много сотен лет, по наследству, — добавил он. — Я сделаю это, если ты пообещаешь мне выполнить следующее. Когда я решу, что ты принял сердцем то, чему я тебя учу, и буду уверен, что ты способен нести мое знание дальше, чтобы передать своему будущему ученику, ты принесешь мне оружие, длинное или короткое, и дашь мне возможность сделать то, чему ты помешал из своих благородных побуждений — смыть мой позор. И ты будешь свидетелем этого действия — будешь рядом со мной в этот важный для меня час.

Дед Николай и японец занимались почти два года: на улице, даже под дождем и снегом, в местном деревенском клубе, днем и ночью, всегда, когда на то была возможность. Ямато обучил его многому из того, что знал и умел. Все эти два года они очень много говорили. Японец поведал деду удивительные вещи, принять которые поначалу тому было очень сложно. Дед Николай многое узнал о Японии и японских традициях, о методах ведения войны и поединках, о том, как нужно думать, действовать и выживать. Ямато поведал ему, что своего противника нужно не ненавидеть, а любить и относиться к нему с высочайшим уважением, и если тебе приходится убить его, то делать это тоже нужно с любовью. Рассказал и о том, что никогда нельзя быть ослепленным яростью и действовать напролом, что нельзя полагаться на свою силу и мощь оружия, что нужно быть хитрым и осторожным, спокойным и расслабленным. Да, и то, что нужно любить мир вокруг себя, животных и птиц, деревья и цветы, солнце и воздух. Все это потрясло деда Николая до глубины души и полностью изменило его.

Именно в тот вечер Миша Обогаев попросил деда обучить его этому искусству — искусству фехтования.

— Научить? — сказал тогда дед Николай и внимательно посмотрел на внука, прищурив по привычке один глаз, — я знал, что этот момент настанет, но не думал, что так рано. Мал ты еще, конечно. Но, пожалуй, что и научу.

Дед привил маленькому Мише любовь к холодному оружию и обучил всему, что знал. Японская техника владения клинком была чрезвычайно изощренной, но Миша впитал ее вместе с любовью к деду и пронес эту любовь и фанатичное увлечение через всю свою, пока еще не очень долгую, жизнь. Упражнялся он везде, где имелась на то возможность: у себя дома, где жил с родителями, на поляне в лесу, имеющемся в паре километров от родительского дома, в парке отдыха — рано по утрам, пока еще не было прохожих и прогуливающихся с колясками мамаш, потом — на съемной квартире, где он жил после ухода из родительского дома в девятнадцать лет, на крышах соседних домов, куда имелся доступ, в подвале тренажерного зала, расположенного в верхней части города, ключи от которого ему дал товарищ, в гостиничных номерах, где жил, в купе и туалетах поездов, когда приходилось ездить по делам, в трамвайном депо, расположенном рядом с его нынешней квартирой, и везде, везде, где это было возможно. Две огромных любви испытывал Миша в своей жизни: к холодному оружию и к автомобилям, поэтому не было в его жизни девушек и любви иной — к противоположному полу.

— Миш, открывай машину, ты чего сегодня такой задумчивый, — Валерий Александрович щелчком послал в темноту очередную выкуренную сигарету.

Миша вставил ключ в замок водительской двери «вольво» и повернул его — двери разблокировались. Усевшись внутрь, он завел автомобиль, включил печку и фары и плавно выехал на Горьковское шоссе.

— Валерий Александрович, я спросить хотел, — Миша повернул голову к шефу, боковым зрением контролируя дорогу.

— Не, Миша, стопе. После вкусного обеда, то есть уже ужина, что полагается? Правильно, поспать. Ты меня домой завези и езжай к себе на «вольво». Отоспись и завтра в офис пригонишь, — и с этими словами Валерий Александрович с удовольствием вытянул ноги и закрыл глаза.

«Да, с юмором у шефа тоже все в порядке», — Миша улыбнулся и вспомнил смешную ситуацию, произошедшую в первый же их приезд в Москву. Точнее, их было даже две.

В тот жаркий июльский день «вольво» летел по МКАД словно птица. Это была первая совместная поездка Обогаева с шефом в Москву. Валерий Александрович сидел за рулем. Машина быстро неслась по незагруженному шоссе. Сидя на пассажирском месте, Миша с восторгом наблюдал, как все здания вокруг, деревья, рекламные щиты и обгоняемые автомобили мелькают с огромной скоростью. Стрелка спидометра постоянно находилась около отметки 200. И вдруг слева их обогнал белый, с синей раскраской мотоцикл с мигалками. «БМВ», — отметил про себя Миша. Тем временем мотоцикл начал прижимать «вольво» к обочине. «ГАИ», — прочитал Миша на боку бешеного мотоцикла.

— Хрена себе, вот же москвичи — гаишникам мотоциклы купили. В первый раз вижу, — Валерий Александрович принял право и, снизив скорость, остановился на обочине дороги.

Мотоцикл тоже остановился, но чуть впереди. С него слез инспектор, дрожащими руками снял белый шлем, повесил его на руль и бодрой походкой подошел к водительской двери «вольво». Шеф уже открыл окно и ждал, загадочно улыбаясь. Инспектор ГАИ, молодой парень лет двадцати пяти, заглянул в окно машины и, увидев двух трезвых, улыбающихся, хорошо одетых пассажиров, возбужденно выпалил:

— Вы знаете, с какой скоростью вы ехали? Сто сорок пять километров в час, вас два раза уже пытались остановить. Вы знаете, что…

Но Валерий Александрович не дал ему договорить:

— Что ты врешь, я двести двадцать всю дорогу шел, — и с этими словами он вынул из внутреннего кармана пиджака несколько мятых купюр и сунул их в руки обалдевшему от наглости молодому инспектору.

— Больше не будем превышать, простите, опаздываем мы, — и, сказав это, он нажал на газ, и «вольво», взревев двигателем, понесся дальше.

«Вход на вход, — подумал Миша, — фехтование и в жизни работает».

Как же они тогда с шефом смеялись.

Вторая смешная ситуация произошла в этот же день. Плутая по улицам и переулкам Москвы, Миша держал бумажный атлас города на коленях и пытался разобраться в хитросплетении домов и улиц. В какой-то момент он предложил шефу:

— Валерий Александрович, может оставим машину у метро и двинем на нем? Быстрее точно получится, опаздываем ведь.

— А что, давай так и сделаем, — шеф устало выдохнул, — сам уже об этом думаю.

Найдя на карте ближайшую станцию метро, они припарковали машину на свободном месте и нырнули под землю. Та первая встреча на Краснопресненской набережной, в офисе компании LUCKY GOLD STAR, прошла хорошо, хотя и затянулась почти до позднего вечера. Выйдя, наконец, на улицу, Валерий Александрович жадно закурил, пока Миша ловил такси. Наконец, ему повезло, и желтая «Волга» с зеленым огоньком за лобовым стеклом резко остановилась у обочины.

— Куда едем? — бодро спросил водитель, мужчина лет пятидесяти, в сдвинутой на самый затылок кепке-шестиуголке.

— Да. А куда мы едем? Метро-то какое нам нужно? — шеф озадаченно почесал голову.

Ни он, ни Миша не запомнили название станции метро, где они оставили «вольво».

— Ну вы даете, друзья! Как же мы ее найдем, это же Москва — мегаполис мира! — таксист весело рассмеялся.

— Найдем, поехали, — Миша открыл шефу переднюю дверь, а сам уселся сзади.

Даже несмотря на Мишины необычные способности, машину они искали несколько часов, петляя по улицам Москвы, от одной станции метро к другой. Пока такси двигалось по Краснопресненской набережной, Миша закрыл глаза и попытался представить себе то место, где они оставили машину. В его голове появился синий «вольво», стоящий на фоне зеленых деревьев, скамеек и прогуливающихся людей, а также возникли смутные очертания каменной фигуры. «Похоже на парк и на памятник или стелу», — подумал Миша.

— Я вспомнил, — сказал он, обращаясь к таксисту, — там рядом с метро парк был или сквер и еще, по-моему, памятник был какой-то.

— О, это уже легче, — таксист задумался, — может, это «Третьяковская», там сквер есть рядом, — водитель прикрыл один глаз, — имени Шмелева, что ли, называется. Или это, возможно, «Новокузнецкая», там тоже сквер есть и памятник есть, «Адам и Ева» называется. Найдем.

Машину в итоге они нашли, но если бы не Мишины способности, которые он выдал за хорошую память, неизвестно, сколько бы времени это заняло. Но сама ситуация Мишу позабавила, да и Валерий Александрович потом много лет рассказывал ее своим друзьям как анекдот.

Глава пятая

Три года назад

Август 1997 г.

Город Нижний Новгород

Миша уже четыре часа был в дороге. Узкая двухполосная трасса между Москвой и Нижним Новгородом проходила через множество мелких и не очень населенных пунктов, машин было достаточно много, даже в это позднее время, а мест для обгона — мало. Огромное количество аварий видел Миша на ней за последний год. Конечно, был у него свой личный рекорд в дороге от Нижнего до Москвы, составляющий три часа пять минут, что было — чрезвычайно быстро. Но тот рекорд он никогда больше не повторял, насмотревшись в дальнейшем на разбитые и искореженные автомобили. Проехав по Карповскому мосту через Оку и развернувшись на развязке, «вольво» выехал на проспект Гагарина и через пятнадцать минут припарковался около пятиэтажной хрущевки на улице Романтиков. Миша заглушил мотор и устало откинулся на сиденье. «Полпервого ночи», — подумал он. Часами Миша никогда не пользовался, но время всегда определял безошибочно с точностью до минуты. Это особенность была у него с детства и удивляла многих его знакомых. «Внутренние часы», — обычно говорил он им и улыбался. В этот момент раздался настойчивый писк пейджера, лежащего между креслами.

«Миша, позвони на домашний. Есть разговор. Леша Г.», — прочитал Миша бегущую строку на зеленом экране. Поднявшись в квартиру, Обогаев бросил на пол спортивную сумку, не разуваясь, прошел на кухню к городскому телефону и набрал номер Алексея Густова. Номер он помнил на память, впрочем, как и все номера, по которым хоть раз в своей жизни звонил. Трубку взяли секунд через тридцать.

— Алло, — раздался твердый, грубоватый голос Алексея.

— Здорово, Леш, — Миша расстегнул ворот рубашки и, натянув шнур телефона до предела, поставил на газовую плиту чайник.

— Миш, привет. Ты завтра нужен. Можешь к семнадцати подъехать к «Алым парусам»? Возьми с собой там чего-нибудь.

— Что там, серьезно? — Миша достал из шкафчика заварной чайник и банку с чаем.

— В шесть вечера будем встречаться, я тоже пораньше приеду, расскажу тебе. Давай. До завтра.

— Хорошо, буду, — Миша положил трубку, заварил себе крепкий черный чай, достал из холодильника крекер с маслом и с удовольствием уселся на кухонный диван.

Эту квартиру на улице Романтиков Обогаев снимал уже почти пять лет. Большая, двухкомнатная, она нравилась Мише своей близостью к центру города, до которого на машине было ехать не больше десяти минут, а на троллейбусе — всего пятнадцать, а также тем, что рядом находилось трамвайное депо, на территории которого Миша всегда имел возможность потренироваться. Для водителей трамваев там был оборудован небольшой спортивный зал, и Миша сумел найти подходы к нужным людям, чтобы по вечерам и по ночам в него можно было беспрепятственно попадать и заниматься.

Миша допил чай, съел несколько пластинок крекера, намазанных маслом, и отправился спать. Скинув одежду на пол, он открыл окно в спальне и с наслаждением улегся на кровать, широко раскинув ноги и не укрываясь одеялом.

«Я здесь, — подумал он, закрыв глаза, — но почему все в моей жизни происходит именно так? Может быть, все и должно развиваться подобным образом? Это моя судьба? Не ошибаюсь ли я?» Миша щелкнул выключателем прикроватной лампы и уставился в темноту комнаты. «Должен ли я быть сейчас здесь? Почему все сложилось именно так? Чего хотел от меня мой дед и моя прабабушка Шалва?» — от этих мыслей Обогаеву стало грустно и тошно. Полежав еще несколько минут, он встал с кровати и заходил по квартире, задумываясь о том и о сем, затем взял с журнального столика в гостиной раскладной нож и начал заниматься. Обогаев всегда поступал так, когда сомнения и грустные мысли одолевали его — брал оружие в руки и начинал упражняться. Это успокаивало и приводило его к ощущению если не счастья, то к состоянию полного равновесия, к пониманию того, что происходит с ним. Так он и жил все эти последние почти десять лет. Подвигавшись минут пятнадцать с ножом по комнате, Миша успокоился и опять улегся в постель. Он смотрел в темноту комнаты, пытаясь привести в порядок свои эмоции и чувства. Ноги и руки гудели от дальней дороги за рулем «вольво», но не это волновало его! «Горец ничего не вспомнит, это понятно. Как и Марина — тоже. Но проблемы, скорее всего, все равно могут возникнуть. Можно было, наверное, поступить и по-другому».

                                        ***

Этому, если можно так сказать, фокусу с ладонью на лбу Мишу научил его давний знакомый — Михаил Розарко в далеком 1983 году. Миша тогда находился в пионерском лагере, расположенном на острове Ольхон, на Байкале. На четвертый или пятый день своего пребывания там, точнее Миша уже и не помнил, решил он нарушить один из лагерных запретов, а именно — прогуляться в направлении Маломорского рыбзавода.

«Должно же там быть что-то интересное, — подумал он тогда, — не зря же ходить туда нельзя».

Быстро в тот день пообедав, Миша прихватил с собой фляжку, заранее наполненную водой, и, сказав ребятам из своего отряда, что пойдет погулять по территории лагеря, отправился в путь. Рыбзавод он нашел, но путешествие это приобрело для него тогда совсем другой смысл и содержание. Шагая по дороге и любуясь голубой гладью Малого моря Байкала, простирающегося слева, и расположенными за ней горами Байкальского хребта, Миша заметил впереди одноэтажные темные бараки. Их было несколько. Подойдя к ним поближе, он остановился и огляделся по сторонам. Бараков было четыре, чуть покосившиеся, их окна были крест-накрест заколочены почерневшими от времени досками. Крыши строений были целыми, вокруг на земле, насколько хватало глаз, валялись остатки одежды, тряпки, рваная обувь с деревянными подошвами, спинки и панцирные сетки металлических кроватей, разбитые деревянные ящики и доски. Чуть правее бараков располагался длинный деревянный сарай, рядом с которым стояли и лежали большие деревянные бочки, и тут же была огромная, в человеческий рост высотой, черная куча соли.

«Похоже, что это и есть рыбзавод, но почему же он заброшен, ведь вроде он еще очень даже должен работать?» — подумал тогда Миша, и тут нос его уловил запах дыма. Повертев головой по сторонам, он увидел его источник. Справа от сарая, чуть в отдалении, стоял еще один небольшого размера домик, производивший впечатление жилого.

— Эй, малец, заблудился никак? — услышал он спокойный грубоватый голос.

На углу дома стоял человек. Высокий, ростом под два метра, худой, в темных, почти черных штанах и куртке. Лицо его, покрытое морщинами, снизу венчала седая косматая борода, а из-под шапки седых же, давно не стриженных волос на Мишу смотрели внимательные и умные глаза старика.

— Здравствуйте, дедушка, — спокойно сказал ему Миша, — извините, что я вам помешал.

— Сдается мне, что ты не просто так сюда зашел, а ведь искал чего-то, так ведь? — при этих словах незнакомец вытряхнул из сине-белой пачки папиросу «Беломорканала», поджег ее спичкой и глубоко затянулся.

— Меня Михаилом зовут, — сказал Миша, — и возможно, я искал именно вас. Но я сам не знаю, почему, — добавил он, — может быть, вы мне расскажете?

Незнакомец внимательно посмотрел на мальчика, стоящего перед ним, и наконец произнес:

— Видишь, как, тезки мы с тобой. И меня Михаилом кличут. Михаилом Евграфовичем вроде я раньше был. Раз уж забрел сюда, пойдем чай пить, как раз настоялся, думаю.

Они сидели друг напротив друга, два Михаила, прихлебывали вкусный, с ягодами и листьями смородины, черный чай, и беседа, подобно дыму, поднимающемуся от черного от копоти и старости металлического чайника, потекла тогда как бы сама собой.

Сидя за деревянным столом в своем скромном жилище, Михаил Иванович Розарко, так его звали, поведал Мише свою историю жизни, которую тот выслушал от начала и до конца, не проронив ни слова.

Михаил Иванович Розарко родился в 1909 году в Белоруссии. Семья его была большая и довольно богатая. Отец, мать, братья и сестры разводили скакунов, занимались земледелием и скотоводством. В 1939 году Красная армия освободила от польского владения панами западную часть Белоруссии, и семью Розарко отправили в ссылку в Архангельскую область работать на лесоповале. Причиной этого стало то, что Розарко имели близкие связи с властями и занимались поставкой лошадей польской армии. Через два года вся его семья от тяжелых условий труда и от голода погибла. Михаил остался один. Когда же в 42-м году Сталин решил создать польскую армию под командованием генерала Андерса, всех поляков и сочувствующих им, а также заключенных — жителей западной Белоруссии, начали собирать из лагерей для формирования отдельной воинской польской бригады. Среди них оказался и Михаил Розарко. Его одели, экипировали, накормили и отправили на фронт воевать против фашистов. В 42-м году он попал в плен и был и этапирован в Польшу, где благодаря своему знанию польского языка, уму и внешнему виду он был выкуплен английскими и польскими властями и отправлен в составе специально сформированного отряда в Африку.

В Африке Розарко несколько раз, чтобы остаться в живых, переходил с одной стороны на другую, сражался против войск Роммеля под Эль-Алаймейном. Затем в составе британского экспедиционного корпуса освобождал от немцев Италию.

Прослужив долго в войсках, он решил вернуться на родину — в СССР, думая, что если он воевал против фашистов, то его примут как воина-героя и позволят вернуться домой — в родную Белоруссию. Но этого не случилось. Его без разбирательств арестовали, посадили в арестантский вагон, и так он оказался на Ольхоне. Было это в 1946 году. С тех пор прошло уже почти сорок лет, но он до сих пор живет здесь, потому что поехать ему некуда, да и незачем.

— В 54-м году лагерь закрыли, — сказал тогда дед Михаил, и всех расформировали — кого амнистировали, кого распределили по другим лагерям. Все закончилось. Ехать мне было некуда, — продолжил он, — ни дома, ни семьи, никого, куда мне было податься, я и остался тут. Хозяйство завел, корову даже заимел, вот так. Тем и промышляю. Яйца ношу в поселок и молоко, опять же картошка своя, овощи какие-никакие, грибы и ягоды.

История эта удивила и потрясла Мишу одновременно, и стала во многом для него уроком.

Миша ходил в гости к деду Михаилу еще несколько раз, пока был на Ольхоне. Розарко рассказывал Обогаеву о жизни в лагере, о лагерных порядках и особенностях. Говорили они и о фехтовании, и об оружии.

— Понимаешь, оружием может быть любой предмет. В лагере так и делали, кому это нужно было. Ложки точили, ручки зубных щеток, гвоздь любой значение имел и обломки стекол. Даже бритву, пополам сломанную, за щекой можно спрятать, потом в нужный момент достать, потихоньку изо рта языком вынув — и нет человека, горло у того перерезано или артерия нужная. Лагерное это, — дед Михаил тогда замялся, подбирая нужное слово, но не найдя его, продолжил, — фехтование, оно совсем другое. Ты вот привык, наверное, что противник твой против тебя всегда стоит, или несколько их, а ты с ними сражаешься. Ан нет, так не будет никогда. Всегда будет так, к чему ты не готов, поэтому фехтование твое ты должен с разных сторон изучить. И эта его криминальная, так сказать, сторона — очень важная и специфичная. Да и зачем обязательно нож, способов лишить жизни человека очень много. Ну вот смотри, ты в лагерь, допустим, приехал. Ты там что, бить и резать всех негодяев будешь? Оружия у тебя нет, да ладно, даже если и есть, ты что, со всем лагерем будешь воевать? Да они тебя портками вонючими до смерти забьют. Нет, милок, никакой силы, никакого фехтования — только слово, ум и хитрость — твое оружие там. С кем надо — подружиться, кого надо — друг на друга натравить, кого «зашестерить» надо, кому что пообещать, кого — купить, за сахар там или за папиросы. Нужно научиться видеть пороки людей и грамотно пользоваться ими. Так вот — это и есть третье. Почему, ты думаешь, я все это тебе рассказываю, почему в избу пустил? — сказал тогда Мише дед Михаил.

Миша молчал, пытаясь понять, к чему клонит хозяин дома.

— Я сразу разглядел в тебе то, чего другие не видят, и даже твой любимый дед не разглядел в тебе этого. Да потому, что ты такой же, как и я. Ты наделен даром видеть суть, ты можешь прочитать человека как книгу, ты можешь залезть ему в голову и заставить сделать то, что тебе нужно, и при этом всем ты еще и умен. В лагере была почти тысяча человек. Как бы я, ты думаешь, смог бы управлять ими и дожить здесь до самого конца, не получив ни одного ранения и сохранив здоровье?

Только при этих словах Миша обратил внимание, что у деда Михаила, несмотря на его годы и перенесенные тяготы, были на месте все зубы, да и двигался он легко, совсем не как старый человек.

— Попав на остров, — продолжил он, — мои силы были истощены от голода, побоев и постоянных унижений. Но здесь я очень быстро встал на ноги и даже ни разу не болел в дальнейшем, несмотря на холод, ветер и плохую еду.

— Я тоже ни разу в жизни не болел, — перебил его Миша, — никогда и вообще ничем. И еще у меня порезы и ссадины очень быстро заживают. Один день — и как будто бы и не было ничего. Да и боли, честно говоря, я почти не чувствую.

— Вот-вот, и я тебе о том же, — продолжил дед Михаил, улыбаясь. — Остров этот сильный, вот почему я здесь остался. — И, чуть помолчав, добавил: — Но не для всех он сильный. Немало я тут люду схоронил. Такие вот дела.

В тот день, в тот самый последний день их общения, когда они, сидя у бывшего заключенного лагеря на Ольхоне в его маленьком домике посреди Байкала, с удовольствием ели вареную курицу и пили вкусный черный чай, дед Михаил, вытирая старым полотенцем руки и губы, сказал Мише:

— Послушай, сынок! Ведь можно, если я буду так тебя называть?

Миша, с аппетитом уплетающий в этот момент куриную ногу, внимательно посмотрел на деда Михаила и кивнул.

— Ну, так вот. Ты имеешь определенные возможности, которых, так сказать, лишены обычные люди. Ну, не такие, как мы с тобой, — добавил он, глядя в спокойное лицо Миши, переставшего жевать.

— Твоя прабабка провела с тобой определенную «работу», если так можно выразиться, и наделила тебя особыми дарами и возможностями. Ты же это знаешь? Ведь так?

— Ну да, дед Михаил, — Миша уже вытер руки и отхлебнул из кружки горячий чай.

— Ну, так вот. Ты же не думаешь, что ты сам по себе такой — дед Михаил улыбнулся, — особенный? Понимаешь, все у нас думают, что они какие-то особенные: везучие, пронырливые, семи пядей во лбу, но!.. — тут он выдержал многозначительную паузу, — они все ошибаются. И ты, и я, и твоя прабабка — мы это совсем про другое. Совсем, — дед Михаил достал папиросы и прикурил. Выпустив несколько раз клубы сизого дыма к потолку, он наполнил комнату не только табачным запахом, но и каким-то особым ощущением и настроением, которые Миша мгновенно почувствовал. «Какой же сильный человек, и он — как демон или дьявол, что ли», — подумал Миша, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по всему его телу.

— Так вот, — продолжил дед Михаил, — если ты хочешь, чтобы человек последовал твоей воле, ты ведь обычно находишься всегда около него. Очень близко, ну, метр-полтора. Тебе при этом нужно находиться рядом и смотреть ему в глаза. Да, глаза — это очень важно. Глаза — это колодцы внутрь, это дверь в человека, через них очень легко туда попасть, — дед Михаил очень тщательно подбирал слова, чтобы Миша понял его, — но, — тут он снова выдержал многозначительную паузу, — если твоя связь с человеком будет тактильной, то есть если ты будешь держать его за руку, допустим, или касаться его ноги или плеча, твои возможности возрастут во сто крат. И не забывай, что есть люди с очень сильной волей, подчинить которую бывает ой как сложно. Как правило, это люди, прошедшие большую школу общения, жизненную школу, принимающие важные и непростые решения, да ты еще встретишь таких людей обязательно, — дед Михаил потушил пальцами папиросу, бросил ее в консервную банку, служившую пепельницей, и тут же прикурил новую. — Лучше клади руку на лоб человека. Мужчинам — левую, а женщинам — правую. Да, на лоб.

— Почему так, дед Михаил? — Миша впитывал каждое слово своего наставника подобно тому, как песок впитывает воду в жаркий день.

— Да все очень просто, — дед Михаил посмотрел Мише прямо в глаза, — потому что твоя левая рука — это женщина, она хитрая и непредсказуемая, через нее протекает женская сила, живущая в тебе, а она — лучше всего управляет мужчинами. Правая же твоя рука — мужчина, и через нее лучше всего протекает мужская сила, способная подчинять женщин. Но, — тут дед Михаил поднял руку, — ты всегда можешь делать выбор, понимая, какой перед тобой человек, с какой, так сказать, стороны к нему лучше подойти, — с этими словами он засмеялся и откинулся на спинку стула, который при этом жалобно заскрипел.

«Я ведь это уже слышал от деда, — Миша вспомнил тот разговор с дедом Николаем, когда они обсуждали особенности левой и правой руки в управлении оружием, — они случайно не знакомы? Ух, это все удивительно». Очевидно, у Миши при этих мыслях было такое лицо, что дед Михаил захохотал:

— Миша, ну что я такого тебе сказал, что ты в статую прямо на глазах превратился?

— Нет, нет, дед Михаил, просто вспомнил кое-что, — Миша вышел из оцепления.

— Ну, давай уже, пора тебе, наверное, и помни, я всегда буду тебе рад. И я — всегда здесь. Долго я еще проживу, знаю, — с этими словами дед Михаил тогда потрепал Мишу по голове и взъерошил ему волосы.

Глава шестая

Тринадцать лет назад

Октябрь 1987 г.

Город Горький

Миша Обогаев приехал в город Горький в 1987 году. Родной город, в котором он родился, но не вырос, с первых же минут показался ему серым и мрачным. После небольшого поселка Хилок в Забайкалье, где он провел самое счастливое свое детство, огромный город давил на него своей безликостью и большим количеством незнакомых и равнодушных людей. Конечно, он был очень рад увидеть своих родителей и сестру, по которым он не то чтобы сильно соскучился, но которые были близкими ему людьми, родными, но и такими далекими одновременно.

Проведя в Забайкалье одиннадцать лет своей жизни, он сроднился с этим, по-своему диким, замечательным краем, впитал его силу и дух, привычки и обычаи, как того и хотела его знаменитая шаманка-прабабушка Шалва. Воспитанный суровым и непростым для всех, но таким родным и любимым дедом Николаем, Миша Обогаев с раннего детства проникся любовью к природе, к деревьям и птицам, к ветру и шуму дождя. Он стал с ними единым целым. Миша чувствовал в себе огромную силу и дух природы, подобно тому как чувствует себя матушка-земля в лучах восходящего солнца. Там, в Забайкалье, он был бесконечно счастлив.

К тому же дед Николай в самом раннем детстве в возрасте четырех лет обучил Михаила чтению, письму и математике, привил любовь к книгам и к русской классической литературе. И, конечно же, фехтование! Дед Николай на протяжении семи лет, до самой своей скоропостижной смерти, обучал Мишу этому замечательному искусству. Как много они разговаривали и мечтали, как много важного и нужного поведал дед Мише и как же не хватало ему этого горячо любимого и уважаемого человека.

На похороны деда тогда прилетела только мама Зинаида, и когда они с Мишей приехали после похорон в город Горький, отец и сестра встретили Мишу с огромной радостью. Так началась новая Мишина жизнь. Мама Миши на тот момент была уже начальником отдела в Строительном банке, домой приезжала поздно, уставшая и серьезная. Отец же все так и работал на стройке мастером, домой приходил чуть позднее обеда и практически всегда подшофе. Трезвым Миша Обогаев видел его только по выходным, поэтому отношения у них как-то сразу не сложились, хотя отец сына очень любил и вообще был человеком добрым и мягким. Они никогда не ругались, хотя нетрезвого отца Миша старался избегать, уходя из дома с книжкой или с раскладным ножом на улицу.

Семья Обогаевых жила на тот момент в хорошей четырехкомнатной квартире, выделенной маме Зинаиде банком, так что у Миши с первого же дня появилась комната, пусть и маленькая, но своя.

Учиться Обогаев пошел в местную школу, расположенную в одном из рабочих, самых криминальных, если можно так выразиться, районов города Горького — Автозаводском. Мама Зинаида договорилась с директором школы, которого хорошо знала по работе, и Обогаева приняли в переполненный 9 «Б» класс. Влился Миша в коллектив класса легко и комфортно. Учителя сразу отметили превосходную подготовку Миши, его эрудированность и сметливый ум. Обогаев легко и без лишних уговоров помогал ребятам с домашними заданиями и контрольными, но в общественной жизни класса участия не принимал от слова «совсем», к девчонкам проявлял полное равнодушие, ни в каких классных интригах не участвовал, да и дружбы близкой ни с кем не водил. Что было совершенно удивительным, в отличие от многих его сверстников, на улице у Миши Обогаева никогда не было ни с кем никаких проблем. Его не били, к нему не подходили, у него не отбирали деньги и вещи. Сидевшие на скамейках в парке, на корточках у входа в магазин, во дворах и в переулках блатного вида молодые ребята не обращали на него совсем никакого внимания, как будто вовсе и не видели его.

Однажды, когда его одноклассницу Свету местная шпана, постоянно сидящая у входа в школу, начала хватать за руки и за портфель, грязно обзывая, и Миша увидел это, то предложил Свете провожать ее после школы до дома. И вот что удивительно, когда они выходили из школы вдвоем, эта компания абсолютно их не замечала. В первый же день обескураженная одноклассница сказала Мише:

— Смотри, Миш, они боятся тебя.

— Да нет, не боятся. Просто не видят.

— Шутишь? — Света захохотала.

— Конечно, шучу, — весело улыбнулся ей Миша.

Отучившись в девятом и десятом классах, Миша закончил школу с золотой медалью, кучей грамот за участие в олимпиадах и наилучшими рекомендациями от преподавателей. Нужно было получать высшее образование, но какое, об этом Обогаев особо не задумывался, поскольку знал, что ни по какой специальности он никогда работать не будет, да и в целом перспективы предстоящей жизни были для него очень туманными. Не особо размышляя, Михаил Обогаев подал документы и, набрав на вступительных экзаменах в два раза большее количество баллов, чем требовалось, поступил в Политехнический институт. Именно там, на первой своей в жизни лекции, он познакомился с Алексеем Густовым.

Войдя в тот день в аудиторию, буквально за минуту до начала занятия, Миша окинул взглядом сидящих за партами ребят и сразу же остановил его на крепком, с симпатичным лицом и спокойными как у удава глазами парне. Тот тоже сразу обратил внимание на Мишу. Они смотрели друг другу в глаза несколько секунд, после чего Обогаев уверенной походкой направился к нему и сел рядом.

— Михаил, — протянул он руку, улыбаясь.

— Леха, — парень-симпатяга тоже хитро улыбнулся, — ну вот и отлично, а то тут одни додики собрались.

Леха Густов оказался веселым и умным парнем, абсолютно бесшабашным и не признающим никаких преград на своем жизненном пути, любимчиком девушек, спортсменом, и да, еще и бандитом. Руководил он небольшой группой молодых спортивных ребят. Все они качались, занимались карате и самбо, никто из них не курил и не пил спиртного. Группа промышляла в основном в верхней части города, там, где у них были знакомые блатные возрастом и авторитетом постарше — друзья и приятели папы Леши, который хоть и не промышлял криминалом, но многих блатных знал лично, поскольку был подпольным ювелиром. Дядя Коля, так его звали, делал замечательные печатки и цепи, браслеты и кольца, часто брал у блатных в работу золото, о происхождении которого вопросов никогда не задавал. Работу свою он знал и любил, и руки у него были по-настоящему золотые. Единственный грех был у дяди Коли — по трезвой работать он не мог, поэтому бутылка водки и стакан стояли на его столе круглосуточно среди разложенного в беспорядке инструмента: горелок, лобзиков, филлеров и цанговых ручек. Изделия из его рук выходили великолепные, с душой, поэтому блатные его очень уважали и берегли как зеницу ока. Так и появились у Алексея нужные знакомства и связи в криминальной среде, которыми он не преминул воспользоваться. Ребята работали в основном по-мелкому: аккуратно трясли цеховиков и спекулянтов, захаживали на «Средной» рынок продуктов, получали плату с бомбил, занимающихся частным извозом, действовали аккуратно, никого не били, не унижали и в общем и целом границ не переходили. И как-то так само собой получилось, что Миша Обогаев влился в эту компанию. Держался он особняком, но с Алексеем у него установилась хорошая дружеская связь, причины которой ни он, ни Густов не понимали. Так и появились у Михаила Обогаева первые деньги. Он приоделся, стал захаживать в кафе и рестораны, забыв про студенческую столовую родного института, перестал брать деньги у родителей и приобрел некое подобие самостоятельности.

Глава седьмая

Три года назад

Август 1997 г.

Город Нижний Новгород

Хорошо выспавшись утром следующего дня, Миша накинул халат, заварил себе в турке крепчайший кофе и уселся в кресло с кружкой и книгой в руках.

— Доброе утро, Федор Михайлович, — сказал он вслух, открывая книгу на том месте, где остановился в предыдущий раз. Закладками Миша никогда не пользовался, впрочем, он и не знал об их существовании. Почитать каждое утро хотя бы десять-двадцать минут было любимой привычкой Михаила Обогаева, которой он по возможности старался не изменять. «Вот есть еда — это пища для твоего желудка, — часто вспоминал он слова деда Николая, сказанные ему в детстве, — а книга — это такая же пища для твоего ума. Запомни». И Миша запомнил и часто вспоминал эту мудрую мысль деда. Всегда и везде он брал с собой книгу: в частые командировки в Москву, в офис и даже на стрелки.

Для Раскольникова наступило странное время: точно туман упал вдруг перед ним и заключил его в безвыходное и тяжелое уединение.

«Почему ты выбрал такой путь заявить себя миру? — подумал Миша, перечитывая „Преступление и наказание“ уже в третий или в четвертый раз, — разве нельзя было действовать по другому, не разрушая, а созидая?».

Одно событие он смешивал, например, с другим; другое считал последствием происшествия, существовавшего только в его воображении. Порой овладевала им болезненно-мучительная тревога, перерождавшаяся даже в панический страх.

«Да, тебе страшно, — думал Миша, — но ведь ты знаешь, каким будет исход всего происходящего с тобой, и ты этого, несомненно, хочешь». Миша отложил книгу в сторону, как только кофе в большой желтой кружке закончился: «Да, ты хотел доказать всем, показать, какой ты исключительный. Всем, и прежде всего себе самому. Может быть, это и так, но очень все это похоже, мой друг, на неосознанное самоубийство».

Быстро приняв душ и почистив зубы, Миша пожарил себе яичницу, покрошив в нее помидоры и болгарский перец, и с удовольствием позавтракал. Надев чистые джинсы, синюю же, с коротким рукавом рубашку и любимые «Саламандры», он рассовал по карманам ключи и деньги и спустился на улицу. «Вольво» бодро взревел мотором, выехал со двора и стремительно влился в плотный поток машин на проспекте Ванеева.

Первым делом Миша заехал в сервис. Выгрузил из багажника гарантийные запчасти, поболтал с ребятами в ремонтной зоне, попил чаю с кладовщицей Светланой, милой женщиной лет пятидесяти, передал ей накладные на запчасти и поехал в офис.

В офисе он тоже не задержался надолго. Шефа на месте не было, кабинет коммерческого директора также пустовал. Миша перекинулся парой фраз с вечно улыбающейся и веселой главным бухгалтером Жанной, отдал ей пачку счетов-фактур и выпил кофе с секретаршей Леной. Их столы стояли в одной комнате напротив друг друга, так что каждый раз, сидя за своим столом, что случалось с Мишей достаточно редко, он имел возможность лицезреть ее прекрасные ножки, чуть прикрытые коротенькой юбкой. Особенно Мише нравилось разглядывать ее миниатюрные пальчики на ногах, всегда идеально постриженные и покрытые изумительным розовым лаком. Лена это прекрасно знала, но как бы ни пыталась она очаровать Обогаева, а делала она это лишь из спортивного интереса, взаимности она никогда не получала. Миша об этом догадывался, поскольку все, что происходило в голове у прекрасной секретарши Лены, даже и читать было не нужно, все было ему ясно и понятно и так. Обогаев старался границ в отношениях с сотрудниками компании не переходить, а тем более с Леной, что Валерию Александровичу, ее и его шефу, точно бы не понравилось. Поэтому, да и по многим другим причинам, работал с компьютером Миша в основном по вечерам, когда офис пустовал. Так ему было проще да и комфортнее. Ключи у него были, Мише в компании доверяли, и о его привычке работать по вечерам — знали. В первое время от него, конечно, требовали находиться на рабочем месте, но после того, как Обогаев стал выдавать на-гора результаты, и поскольку он почти постоянно находился в разъездах, шеф распорядился все эти требования к Мише отменить и предоставил ему полную свободу действий. Хотя, скорее всего, не совсем так. Требование, пусть и одно, но все же было. Заключалось оно в следующем. Если на пейджер Мише приходило сообщение от Валерия Александровича, что нужно встретиться, Обогаев все бросал и ехал в офис или по указанному в сообщении адресу. Случалось это довольно часто. Помимо вопросов по работе и встреч с нужными людьми, которые часто приезжали к шефу, Валерий Александрович просил Мишу отвезти его в нужное место или забрать оттуда, поприсутствовать на различных деловых переговорах и стрелках, которые проходили зачастую по ночам и в самых разнообразных местах: гостиничных холлах и номерах, на заправках и в яхт-клубе на Горьковском море. Очень часто Миша сопровождал шефа при перевозке денег, а зачастую возил и сам спортивные сумки, набитые наличностью. Много было и других специфических просьб: развезти по домам девушек легкого поведения, доставить шефа домой, когда состояние его можно было охарактеризовать выражением «в дрова», развлечь гостей, приехавших к нему на день-два, включая организацию отдыха, зачастую и самого необычного.

Миша допил чай, сходил на кухню — помыл кружки и блюдца, очаровательно улыбнулся Лене и отправился в «Алые паруса».

Заведение «Алые паруса» было огромным кафе, расположенным в промежутке между кладбищем и сортировочной станцией железной дороги в нижней части города. Состоящее из нескольких одноэтажных зданий, соединенных между собой бесчисленным количеством кабинетов и залов, оно принадлежало армянской диаспоре, и работали здесь на кухне и в охране исключительно армяне. Лишь официантки, снующие то и дело туда и сюда в хитросплетении помещений, были молоденькими русскими девочками. Место для стрелки было выбрано неслучайно. В кафе запрещалось приходить с оружием, на входе здоровенные охранники могли обыскать любого, кто вызывал у них хоть какое-то подозрение, это правило здесь было незыблемым, иначе вход в заведение был запрещен. К тому же никакие драки, стычки и разборки здесь были невозможны, поскольку сотрудников в кафе было как соломы в стоге сена — много, и они, имея значительный численный перевес, могли легко угомонить любую компанию.

Припарковав «вольво» в стороне от кафе, Миша прошел пешком к входу и, зайдя внутрь, занял столик у окна с видом на парковку. Официантка появилась мгновенно, и Миша, заказав облепиховый чай в чайнике и порцию шашлыка с лавашем, начал изучать посетителей кафе, боковым зрением посматривая на парковку. Людей почти не было. «Конечно, сегодня ведь среда, а не пятница и не суббота, когда тут все битком», — Миша улыбнулся и вспомнил историю, произошедшую здесь не так давно.

Случилось это несколько месяцев назад. Алексей вытащил Обогаева из дома в ту пятницу потанцевать, поесть мяса и пообщаться. Как Миша ни сопротивлялся, но уговорам в итоге поддался, поскольку настроение было «не очень», да и отдохнуть от дел как-то было нужно. Народа в кафе было настолько много, что на танцполе было не протолкнуться. Веселье лилось рекой, столы ломились от еды и выпивки, «Мираж» сменял «Ласковый май», и все было хорошо. Миша даже немного потанцевал, стесняясь и поглядывая на других парней и девушек, чтобы понять, как это делается. Они с Алексеем занимали хороший столик на четверых, расположенный в дальнем углу большого зала, чуть в отдалении от танцующей толпы, поэтому хоть и на повышенной громкости, но там все же можно было поговорить. Они были абсолютно разными — Алексей и Михаил, но что-то их неизменно притягивало друг к другу. Что это было — никто из них не знал и не хотел об этом задумываться, просто вместе им было хорошо и комфортно. Миша всегда с удовольствием и восторгом наблюдал, как его друг с легкостью и какой-то своеобразной изящностью знакомится и общается с женщинами. Это было непостижимо его уму. Конечно, наверное, он мог бы любой из девушек внушить то, что ему от нее было бы нужно, чтобы она последовала его воле, но это никогда не приходило в голову Михаила, так уж он был устроен и воспитан, но игра, которую устраивал Алексей в общении с женщинами, всегда завораживала его. Это была своеобразная магия, которой Миша учиться никогда не хотел, но, всегда с удовольствием ее наблюдая, он восторгался. Пока Миша обо всем этом думал, Алексей познакомился с двумя милыми девушками и привел их за столик.

— Михаил, встречай, Анжелика и Ирина, — Леша очаровательно улыбнулся новым знакомым, — а это Миша.

— Очень приятно, — Обогаев подвинулся, и девушка, которая была чуть повыше ростом, присела рядом с ним. В этот самый момент Миша и почувствовал в своей голове полный отчаяния и мольбы о помощи крик. Он инстинктивно оглянулся по сторонам, но ничего особенного не заметил. Все вокруг танцевали, окрашенные в различные цвета от прожекторов цветомузыки, большой зеркальный шаг, крутящийся под высоким потолком зала, посылал во все стороны сотни ярких лучиков, отчего казалось, что идет настоящий снег. Миша успокоился, и в этот момент просьба о помощи опять зазвучала в его голове. Он встал и, бросив коротко: «Пойду пройдусь», — медленно пошел по залу, пробираясь сквозь толпу танцующих и внимательно вглядываясь в лица людей. Источник крика о помощи он увидел довольно быстро. Справа от стойки бара около стены стояла симпатичная девушка, одетая в белую блузку и черную юбку, красивые ее длинные волосы были забраны сзади в хвост и перехвачены красной атласной лентой. На лице ее застыло выражение ужаса и отчаяния. Четверо мужчин, постарше Миши лет на пять-десять, явно бандитской наружности, стояли рядом с ней. Один из них, пониже всех ростом, судя по всему, старший этой компании, крепко держал ее за руки и что-то говорил, хитро улыбаясь. Миша сконцентрировался, внимательно вглядываясь в лицо девушки и пытаясь поймать ее взгляд. Слезы стояли в ее глазах, она явно паниковала от чего-то, что она говорила небритому «коротышу», так Миша его про себя назвал, было похоже на писк, что ребятам явно нравилось и доставляло большое удовольствие. Девушка отчаянно смотрела по сторонам, ища помощи, и наконец, их глаза встретились. «Не бойся, я тебе помогу, — послал он ей мысль, — как тебя зовут?» «Таня», — прозвучало еле слышно у него в голове. В этот момент друзья «коротыша» подхватили девушку под руки, встав по бокам, и повели к выходу. Та послушно пошла вперед, с трудом переставляя длинные стройные ноги на высоких каблуках. В какой-то момент она повернулась и посмотрела на Мишу полным отчаяния и горя взглядом, но «коротыш», гордо шествующий сзади, грубо толкнул ее в спину, и компания пошла дальше. Миша последовал за ними, внимательно высматривая в толпе танцующих Алексея, но не найдя его, вышел на улицу. Вечерняя тишина после грохота музыки в кафе оглушила, Миша глубоко вдохнул свежий вечерний воздух и осмотрелся по сторонам. Метрах в тридцати от входа слева стояла темного цвета «девятка». Задняя правая дверь ее была открыта, в проеме, уцепившись двумя руками за крышу машины, стояла девушка, «коротыш» что-то ей громко и грубо говорил, явно пытаясь усадить в салон.

— Таня, подруга моя! — громко выкрикнул Обогаев, быстрым шагом направляясь к компании, — сколько лет, сколько зим, со школы, наверное, тебя не видел.

Четверка парней мгновенно повернулась к нему, демонстрируя явное неодобрение появлению неожиданного гостя.

— Как дела? — Миша не обратил на парней абсолютно никакого внимания, подойдя к девушке вплотную и широко улыбаясь. Та испуганно хлопала глазами и не могла выдавить из себя ни слова, но парни при этом отпустили ее руки и отошли на полшага в сторону, невольно пропуская Обогаева.

— Ты кто такой? Знаешь ее? — небритый «коротыш» быстрее всех сориентировался в произошедшей ситуации и от намеченного плана, похоже, отказываться был не готов.

— Да это одноклассница моя, Танька, любовь у нас в школе была, — Миша продолжал улыбаться, не проявляя абсолютно никакой враждебности и агрессии.

— Знаешь его? — «коротыш» повернулся к девушке, сделав недоброе лицо и зло глядя ей прямо в глаза. Та уверенно кивнула и выдавила из себя что-то наподобие улыбки.

— Привет, — тихо прошептала она и подалась к Мише.

— Слышь, одноклассник, давай-ка вали отсюда, нах, не мешай людям отдыхать, — прорезал голос один из членов компании, крепкого телосложения парень, одетый в спортивный костюм «Адидас», — а то испортишь себе вечер, да и всю жизнь.

С этими словами все недобро рассмеялись.

— Ты кому тут жизнь собрался испортить, говнюк, — из темноты выросла рослая фигура Густова, на лице его, не выражавшем ничего хорошего, тем не менее присутствовала похожая на оскал хищная улыбка.

Неприятели заметно опешили, но численный перевес добавил им уверенности, и «коротыш», выйдя вперед, произнес:

— Парни, я не знаю, что вы и кто вы, валите-ка по-быстрому отсюда, а то… — договорить он не успел.

Волна гнева захлестнула Михаила, чего с ним ранее никогда не случалось, и от этого улыбка мгновенно слетела с его лица, уступив место каменной маске. «Коротыш» осекся и попятился назад, не понимая, что с ним происходит, слова застряли у него в горле, дыхание перехватило спазмом, ноги стали ватными и непослушными.

— Вы бы, ребята, валерьяночки сначала попили, прежде чем баб по машинам рассовывать и блатовать, — Густов быстро сориентировался в том, что происходит, и уловил замешательство компании и их старшего, — одноклассницу свою мы забираем, а вы спокойно валите отсюда. В кафе у нас еще шесть человек, хотите по понятиям говорить, базара нет, но неохота сегодня вечер себе портить. Да и вам, — Алексей одарил всех своей доброжелательной улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего.

Тем временем Миша обнял девушку за плечи и повел ко входу в кафе.

— Спасибо, — слезы градом текли у нее по щекам, — спасибо большое, — она тряслась всем телом, отчего начала спотыкаться и повисла на руках Обогаева.

— Постой, — Миша присел на корточки, расстегнул тонкие ремешки изящных туфель девушки, снял их и повесил себе на руку. — Вот теперь пойдем, так тебе попроще будет.

В кафе ребята уселись за свой столик, но настроение у Миши было уже не то, что час или два назад.

— Леш, ты как меня нашел? — Обогаев допил остатки чая из кружки, с улыбкой поглядывая на новую знакомую, которая уже перестала всхлипывать и даже начала чуть-чуть улыбаться.

— Да как? Смотрю, тебя нет нигде, ну, думаю, опять кого-нибудь спасает, так и нашел. Ну? — Алексей сделал смешное лицо, — нормально же все? Надо было, конечно, навалять этим упырям.

— Спасибо, Леш, — Михаил извинительно улыбнулся, — слушай, поеду я, наверное, Таню домой отвезу. Хорошо?

Татьяна жила в «Кузнечихе», и, усадив ее в свою «копейку», припаркованную у кафе, Миша поехал в верхнюю часть города. По дороге они разговорились, девушка перестала трястись и рассказала, что живет одна, не замужем и работает заведующей аптеки около железнодорожного вокзала. «Недалеко от офиса», — подумал Миша, поднимаясь с ней по лестнице на второй этаж девятиэтажного дома. Зайдя в квартиру, они попили чаю на кухне, при этом Татьяна достала из шкафчика сигареты и одну за другой выкурила четыре или пять штук подряд. Когда чай и конфеты закончились, в воздухе повисла неловкая пауза.

— Я пойду, отдыхай, — с этими словами Обогаев встал и направился в прихожую.

— Подожди, Миша. Полежи, пожалуйста, со мной. Немного. Потом поедешь.

Татьяна прошла в комнату, где стоял разложенный старенький диван, сняла покрывало и медленно разделась до трусиков. Постояв так перед Мишей, прекрасная в своей наготе, она залезла под одеяло и отодвинулась к стене. Миша чуть помедлил, затем поднял с пола сброшенное с дивана покрывало, сложил его пополам и, аккуратно положив на постель, лег поверх него прямо в одежде. Так они и лежали молча минут пять или десять, после чего Таня негромко прошептала:

— Возьми меня, если хочешь.

Миша повернулся на бок и внимательно посмотрел ей в глаза. «Какая же красивая, чертовка», — подумал он, подавляя в себе желание, а затем провел ей по лицу ладонью и негромко произнес, глядя как закрываются глаза девушки:

— Спи, тебе нужно отдохнуть.

                                        ***

— Миш, ты чего, уснул, что ли? — предавшись воспоминаниям, Обогаев не заметил, как в кафе зашел Алексей.

— Здорово, Леш. Да, чего-то размечтался, садись давай, рассказывай, что за тема сегодня.

Алексей устало плюхнулся на диван напротив, да так, что тот жалобно заскрипел под весом его мощного тела.

— Да, слушай, тема такая. На прошлой неделе у нас похороны были через два дома от отца. Так вот, контора занималась не наша, не «высоковская».

— А откуда? — Миша прожевал здоровенный кусок мяса и запил его водой из красивого, красного цвета, граненого стакана.

— А с Автозавода они к нам приехали, от Юры Баранка.

— Леш, но это же не их территория.

— Так а я про что? — Алексей сделал многозначительное лицо, но Миша не дал ему договорить.

— Давай я угадаю. Мы их нахлобучили за работу не в своем районе, взяли денег, возможно, и представителя конторы попрессовали, а потом выяснилось, что это люди Баранка. — Миша положил вилку и нож на тарелку и опять не дал Алексею продолжить: — А у Баранки папа у нас кто? Правильно, смотрящий по Автозаводу. И вот теперь у нас проблема с очень авторитетными и отмороженными автозаводскими ребятами. Все верно, Леш?

Алексей спокойно смотрел Обогаева, и странная, зловещая улыбка заиграла на его лице.

— Леш, ты что, решил бизнес по похоронке, что ли, у них забрать? — Миша хохотнул.

— Да верно все ты излагаешь, — Алексей оторвал большой кусок лаваша, лежащего на тарелке, и положил себе в рот. — Миш, что сделано, то сделано, но они работали на нашей территории, а за это — надо платить. Кто бы они ни были, правда на нашей стране, а отжимать мы ничего не будем, пусть работают, но у себя в районе.

Обогаев задумался, анализируя услышанное.

— Леша, послушай. Наверняка они уже пробили, кто мы и что мы. И поняли, что проблем особых у них с нами не будет. А поэтому что?

— А поэтому они будут нас прессовать и, возможно, мочить, — Алексей засмеялся, прожевывая кусок, — поэтому я и сказал тебе взять с собой чего-нибудь поострее или потяжелее.

Миша устало вздохнул, допил остатки воды и в упор посмотрел в глаза своему близкому другу.

— Леш, давай так, — он сделал многозначительную паузу, — никакого оружия и никакого насилия, что бы там ни произошло. Я за все отвечаю.

— Отвечаешь? — Алексей откинулся на спинку дивана, отчего тот сначала предательски пискнул, а затем и громко хрустнул. — Миш, — помолчав несколько секунд, Густов подался вперед, поставил локти на стол и положил на руки подбородок, — ты веришь в эти фокусы, которые прошлый раз с Дубой прошли?

Обогаев внимательно посмотрел на друга и улыбнулся, вспоминая тот случай.

Было это почти полтора года назад. Миша заехал к своей знакомой, с которой познакомился за несколько месяцев до этого на собрании еврейской общины. Хорошая, прекрасно воспитанная и образованная девушка, она давала Обогаеву уроки английского языка, которым на тот момент он занимался уже несколько месяцев. В тот день, когда Миша заехал к ней в гости, она была необычно грустна, что вызвало у Обогаева вопросы. Ситуация же оказалась предельно простой, но и достаточно сложной одновременно. Друг и возлюбленный Дианы, так ее звали, был футболистом и играл в высшей лиге в Москве, периодически приезжая в Нижний к своей девушке. Звезд с неба, как говорится, он не хватал, но в команде был в основном составе, что позволяло ему зарабатывать немало денег, которые, конечно, не могли остаться без внимания друзей и знакомых. Неделю назад к ее другу приехал их общий приятель Максим и, рассказав о своей смертельной болезни, попросил взаймы крупную сумму денег, а именно двадцать тысяч долларов, которые ее друг, сопереживая и стараясь помочь своему товарищу, собрал, а точнее, взял взаймы у своих коллег по команде. Болезный же друг затем с деньгами пропал, перестал отвечать на телефонные звонки и исчез из поля их общения.

— Миш, помоги, — сказала тогда его знакомая Диана, — мы из этой ситуации не выплывем, и из команды нас попрут, да и негатива сколько.

Миша взял адрес этого замечательного больного друга и отправился прямиком к нему домой. Найдя нужный дом, он позвонил в дверь квартиры, расположенной на третьем этаже пятиэтажной хрущевки в Сормовском районе, и стал ждать. Дверь распахнулась неожиданно быстро, и Обогаев оказался один на один с огромным догом, морда которого находилась почти на одной высоте с лицом Михаила.

«Обосраться», — почему-то инстинктивно возникло в голове у него, и дог, пятясь назад своими длинными лапами, присел на задние ноги и навалил огромную, размером с баскетбольный мяч, кучу дерьма прямо посреди прихожей. Обогаев зашел внутрь и захлопнул за собой дверь. Хозяин квартиры появился через несколько секунд, с ужасом глядя на то, что сделала его собака, и застыл в полном недоумении.

— Ты взял у своего друга футболиста двадцать тысяч долларов, где они? — Обогаев был предельно сосредоточен, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— У родителей, — болезный друг попятился назад, просчитывая, очевидно, какие-то варианты развития событий.

— Одевайся, пойдем к родителям, — Михаил спокойно посмотрел на огромную собаку, наложившую кучу посреди прихожей и забившуюся теперь в угол, и добавил, — холодно там, куртку надень.

Пройдя четыре автобусные остановки пешком, они подошли к девятиэтажного дому, в котором жили родители Максима, и поднялись на шестой этаж. Через несколько минут Максим вышел с пакетом, в котором лежали взятые деньги, и произнес:

— Что дальше?

— А дальше иди к себе и спи спокойно, — и с этими словами Обогаев спустился пешком по лестнице и уехал к себе домой.

Через несколько дней Густов приехал на квартиру к Михаилу и сказал о том, что его разыскивает автозаводская братва в связи с ситуацией с Максимом, у которого он якобы отжал двадцать тысяч долларов.

— Леш, послушай, — Обогаев был предельно спокоен, — эти двадцать тысяч долларов — наши деньги, хотя, — он на несколько секунд задумался, — мы можем их вернуть своему хозяину или хотя бы половину, что, я полагаю, будет очень честно, но, — продолжил он со спокойным лицом, не выражающим абсолютно никаких эмоций, — я считаю, что это послужит ему уроком от глупости, а нам, — тут он широко улыбнулся, — они помогут стать лучше.

Стрелка с автозаводскими была назначена на следующий день после этого разговора. Встречались в парке отдыха 1 Мая, расположенном как раз посередине между верхней и нижней частями города. Состав автозаводской делегации был очень авторитетным: прибыли уважаемые на Автозаводе Хлыст и Соболь, имеющие абсолютный авторитет в воровском мире Нижнего Новгорода. Сам же обидчик стоял метрах в двадцати-тридцати от места встречи, около нескольких машин, на которых приехали переговаривающиеся высокие стороны. Разговор был отнюдь не простой, поворачивался и так и сяк, но в какой-то момент все это Обогаеву надоело, и он, явно раздражаясь услышанным, тихо произнес:

— Всем молчать.

Наступила неожиданная для всех тишина, лишь воробьи чирикали на ветках растущих рядом деревьев, и кузнечики стрекотали свои серенады в траве на газонах вокруг дорожек парка. Эта зловещая тишина произвела впечатление на всех: Густов удивленно повел вокруг глазами, понимая, что произошло что-то из ряда вон выходящее, ребята из их бригады, стоящие чуть позади, также крутили головами по сторонам, но то, что произошло — имело место. Переговорщики противной стороны замолчали и застыли словно статуи, которые тем не менее двигались, открывали рты и пытались что-то сказать, но ничего из этого у них не получалось, и Миша, посмотрев на Алексея, произнес:

— Поехали, парни. Противная сторона впала в ступор.

— Эй, друзья, есть что сказать? — обратился Обогаев к автозаводским, — претензии к нам есть? Похоже, что нет. Ну и отлично.

И с этими словами под удивленные взгляды автозаводских ребята погрузились в машину и уехали.

                                        ***

— Леш, все будет нормально и без оружия, — Миша вынырнул из своих воспоминаний, положил руки на стол и внимательно посмотрел в лицо своему другу, — на сто процентов. Сейчас ребята подъедут, давай так, все оружие оставьте у меня в машине. Говорить лучше тебе, я буду рядом на подстраховке. Парни пусть молчат, чтобы чего-нибудь не сморозить. Идет?

— Идет, пошли, ребят встретим, полчаса у нас.