Бесплатный фрагмент - Студент

Глава 1: Первая смена

Лифт дёрнулся и остановился. Владимир посмотрел на табло — минус первый этаж. Подвал.

Кнопки панели были затёрты до дыр тысячами пальцев. Рядом с единицей кто-то нацарапал ключом неприличное слово. На полу — бурые пятна непонятного происхождения. Типичный больничный лифт, видавший всё: и каталки с роженицами, и каталки с теми, кому уже ничего не поможет.

Двери разъехались с натужным скрипом, выпуская наружу волну холодного воздуха, пропитанного чем-то химическим и сладковатым. Формалин, понял Владимир. Тот самый запах, о котором предупреждали на кафедре. К нему примешивалось что-то ещё — хлорка, сырость, и тонкая нотка гнили, которую не могла перебить никакая химия.

Коридор тянулся вперёд — зелёный кафель на стенах, местами отвалившийся, обнажающий серый бетон. Под потолком — лампы в решётчатых плафонах, половина не горела, оставшиеся мигали и гудели. Трубы вдоль стен покрывала ржавчина, кое-где они были обмотаны грязными тряпками — видимо, текли. Где-то капала вода — мерно, монотонно, как метроном.

Кап. Кап. Кап.

Владимир поправил папку с документами и пошёл к двери в конце коридора. Под ногами хлюпало — то ли конденсат, то ли что-то из труб. Он старался не думать о том, что именно.

На двери висела табличка, покрытая желтоватым налётом времени: «Патологоанатомическое отделение. Посторонним вход воспрещён». Рядом кто-то прилепил бумажку: «Морг работает круглосуточно. Стучать громко».

Он постучал.

Тишина. Только капли где-то за спиной.

Постучал громче.

— Открыто, — раздался глухой голос изнутри. — И не стучи так, мёртвых разбудишь.

Владимир толкнул дверь — тяжёлую, обитую дерматином, из которого торчали клочья пожелтевшего поролона — и шагнул внутрь.

Первое, что он увидел — спину. Широкую, сутулую, обтянутую мятым зелёным халатом с бурыми пятнами на лопатках. Человек стоял у металлического стола и что-то писал в журнале, придерживая страницу костяшками пальцев.

— Вы Павел Николаевич? — спросил Владимир, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Николаевич, — поправил человек, не оборачиваясь. — Просто Николаевич. Павлом меня мать называла, а она умерла. Давно уже. Ещё при Брежневе.

Он повернулся.

Владимир ожидал увидеть старика. Вместо этого перед ним стоял мужчина лет пятидесяти — может, чуть больше, но изношенный раньше времени. Лицо как топографическая карта: морщины, складки, мешки под глазами. Нос в красных прожилках — то ли от мороза, то ли от чего покрепче. Седые волосы, неаккуратно зачёсанные назад, на макушке — намечающаяся плешь. И глаза — блёклые, выцветшие, как старая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Глаза человека, который слишком много видел.

— Ты студент? — голос хриплый, прокуренный.

— Да. Владимир. Владимир Сергеевич Ко—

— Володя, — перебил Николаевич. — Будешь Володей. Отчества — для живых. И для начальства. А ты — ни то, ни другое.

Он посмотрел на часы, висевшие над дверью. Старые, круглые, с треснувшим стеклом и пожелтевшим циферблатом. Стрелки показывали без семи одиннадцать.

— Опаздываешь. Мёртвые ждать не любят.

— Но сейчас только… — Владимир машинально глянул на свои часы — электронные, дешёвые, купленные в переходе у метро. — Одиннадцать ровно.

— А у меня без семи. И у меня тут главные часы. Они ещё при Союзе висели, понял? Переживут и тебя, и меня.

Николаевич хмыкнул чему-то своему и кивнул на вешалку у двери — ржавые крючки, вбитые прямо в стену.

— Халат надень. Белый не бери — он для похорон. Зелёный. И не тот, что с дыркой.

Владимир послушно снял куртку — старую болоньевую «Коламбию» с рынка в Лужниках, подделку, но тёплую — повесил, натянул халат. Тот оказался великоват — рукава пришлось подворачивать. Ткань пахла хлоркой и чем-то затхлым. Предыдущим владельцем, подумал Владимир, и тут же отогнал эту мысль.

Пока он возился, папка с документами выскользнула из-под мышки и с хлопком ударилась об пол. Бумаги разлетелись веером по кафелю — заляпанному, с выщербленными плитками, с тёмными пятнами в стыках.

— Чёрт… простите…

Он присел, начал собирать листы. Руки тряслись. Один лист упал прямо в лужицу у порога — пришлось стряхивать.

— Нервничаешь, — констатировал Николаевич. Не спросил — сказал. Как диагноз поставил.

— Немного.

— Немного — это когда руки дрожат. У тебя трясутся. Это уже много. Это уже диагноз.

Владимир выпрямился, прижимая папку к груди как щит.

— Я справлюсь.

— Посмотрим. Тут все так говорят. Потом половина блюёт, четверть увольняется. Оставшиеся — либо психи, либо привыкают.

— А вы?

Николаевич посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— А я — старый дурак, которому деваться некуда. Пенсия через два года. Если доживу.

Он махнул рукой, приглашая следовать за собой. Они прошли через небольшой предбанник — письменный стол, заваленный журналами и какими-то справками на жёлтой бумаге, компьютер допотопного вида с выпуклым монитором, электрический чайник «Тефаль» с накипью на носике и трещиной на корпусе, заклеенной синей изолентой. На стене — выцветший плакат с надписью «Соблюдай технику безопасности!» и картинкой черепа в каске.

За предбанником оказался главный зал.

Владимир остановился на пороге.

Он видел это на картинках. В учебниках. В фильмах — обычно американских, красивых, стерильных. Но картинки не передавали масштаба. И запаха.

Зал был большим — метров тридцать в длину, с потолками под три метра. Краска на стенах облупилась и свисала лоскутами, обнажая серую штукатурку. В углу темнело влажное пятно — потёк с верхнего этажа, судя по разводам. Вдоль стен тянулись ряды холодильных камер — советские ещё, громоздкие, гудящие как трансформаторные будки. На одной была приклеена бумажка: «Не работает. Заявка от 12.03.2019». Три года назад.

Посередине — три металлических стола с желобами по краям для стока жидкостей. Желоба уходили в решётки на полу. Над каждым столом — хирургическая лампа на гибкой ноге, замотанной изолентой в нескольких местах.

Два стола пустовали.

На третьем лежало тело.

— Знакомься, — сказал Николаевич, подходя к столу. Его шаги гулко отдавались от кафеля. — Это Курильщик.

Владимир заставил себя подойти ближе. Ноги не слушались.

Мужчина. Лет пятьдесят, может, пятьдесят пять. Худой до изнеможения — рёбра проступали под серой кожей как клавиши рояля. Впалые щёки, заострившийся нос, провалившиеся глаза с мутной плёнкой. На руках — синие точки старых татуировок, расплывшихся от времени. На левом плече угадывался купол церкви. На пальцах — перстни, но не золотые, а тюремные, наколотые иглой и тушью. Простыня прикрывала тело до пояса.

— Почему Курильщик? — спросил Владимир, и тут же пожалел.

— Потому что лёгкие чернее моей души, — ответил Николаевич буднично. — И чернее этого подвала. Рак. Четвёртая стадия. Метастазы везде, где только можно. Вскрытие покажет детали, но я и так знаю, что увижу.

Он достал из нагрудного кармана халата потрёпанную записную книжку — маленькую, в клеёнчатой обложке, распухшую от влаги — и огрызок карандаша. Послюнявил грифель, открыл на нужной странице, что-то черкнул.

— Курильщик, — пробормотал он, записывая. — Пятьдесят четыре, рак. Поступил в 22:40.

Владимир заметил, что страницы книжки исписаны мелким почерком. Столбики имён — нет, не имён. Прозвищ. Десятки прозвищ. Сотни.

— Это для чего? — спросил он.

— Для памяти, — ответил Николаевич, пряча книжку обратно. — Имена — это для документов. Казённое дело. А прозвища — это для меня. Так я их запоминаю. Так они… остаются.

Он натянул перчатки — жёлтые, хозяйственные, из хозмага на углу. Резина хлопнула о запястья.

— У нас тут не Америка, — сказал он, заметив взгляд Владимира. — Бахил нормальных нет, перчаток не хватает, инструменты ещё при Хрущёве делали. Работаем с тем, что есть.

Он взял скальпель с инструментального столика — металлического, на колёсиках, с ржавыми ножками. Лезвие блеснуло тускло, неохотно.

— Иди сюда, — позвал он. — Смотри.

Владимир подошёл на негнущихся ногах.

— Вот, — Николаевич указал на грудную клетку. — Сейчас будет Y-образный разрез. От плеч к груди, потом вниз. Классика. Смотри и учись.

Лезвие вошло в кожу легко, почти беззвучно. Кожа разошлась, как ткань под ножницами. Под ней — желтоватый жир, совсем немного, и тёмные мышцы.

Владимир почувствовал, как к горлу подкатывает волна.

Николаевич, не глядя на него, продолжал работать. Второй надрез — от левого плеча. Потом вниз, к лобку. Уверенные, отточенные движения. Как мясник на рынке.

— Не на пол, — сказал Николаевич.

— Что?

— Если блевать будешь — не на пол. Пол для клиентов. В раковину. Вон там, в углу. Видишь?

Владимир сглотнул.

— Я не буду.

— Все так говорят. А потом я мою кафель. Каждый раз.

Он отложил скальпель и взял что-то похожее на садовые ножницы — большие, с толстыми ручками, потёртыми до белизны.

— Это рёберные кусачки, — пояснил он. — Сейчас будет громко.

Хруст.

Владимир зажмурился. Звук был как… как когда ломаешь сухие ветки. Только громче. И влажнее.

Он заставил себя открыть глаза.

Николаевич отгибал грудину, как створку люка. Под ней открывалась грудная клетка — лёгкие, сердце, всё то, что на картинках выглядело аккуратно и схематично. В реальности это было… месиво. Красно-серо-чёрное месиво. И запах — тяжёлый, сладковатый, забивающий ноздри.

— Вот, — Николаевич ткнул пальцем в чёрную губчатую массу. — Видишь? Это лёгкое. Вернее, то, что от него осталось. Должно быть розовым, понимаешь? Как у младенца. А оно цвета старого асфальта. Две пачки «Примы» в день, лет тридцать. Плюс работа на металлургическом, судя по документам — Магнитогорск, восьмидесятые. Плюс туберкулёз в анамнезе. Плюс рак сверху. Удивительно, что он вообще до пятидесяти дотянул.

— Он страдал? — тихо спросил Владимир.

Николаевич поднял голову. Посмотрел на студента долгим, изучающим взглядом. В его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Страдал, — сказал он наконец. — Последние месяцы — особенно. Задыхался. Не мог лежать — только сидеть, иначе захлёбывался жидкостью в лёгких. Не спал нормально полгода. Морфин уже не помогал. Кричал по ночам, жена рассказывала.

Он помолчал.

— А теперь — не страдает. Теперь ему всё равно. И это, Володя, лучшее, что могло с ним случиться. Понимаешь?

Владимир молчал.

— Ты хотел спасать людей, да? — спросил Николаевич, возвращаясь к работе. — Все хотят. Приходят сюда с горящими глазами, думают — будут героями. Резать опухоли, штопать сердца, вытаскивать с того света.

— А потом?

— А потом понимают, что медицина — это не про спасение. Медицина — это про то, чтобы отсрочить неизбежное. И чем дольше работаешь, тем яснее видишь: неизбежное всегда побеждает. Всегда, Володя. Без исключений.

Он вытащил лёгкое — оно вышло с влажным хлюпающим звуком — и положил на весы. Старые, механические, с облупившейся краской.

— Триста двадцать грамм. Маловато. Должно быть четыреста-пятьсот. Но тут и так ясно — сгорело.

Владимир стоял как вкопанный. Смотрел на весы, на чёрное лёгкое, на руки Николаевича в жёлтых перчатках, заляпанных бурым.

— Почему вы это делаете? — спросил он вдруг.

— Что именно?

— Всё это. Работаете здесь. С мёртвыми. Если всё так… безнадёжно.

Николаевич хмыкнул.

— А ты думаешь, я по любви сюда пришёл? Думаешь, маленький Паша мечтал потрошить трупы?

Он снял перчатки, бросил в ведро, достал из кармана пачку сигарет — «Ява», синяя, мятая. Закурил прямо там, у стола. Дым поплыл к потолку, мешаясь с запахом формалина.

— Я тоже хотел спасать, — сказал он, выпуская дым. — Хирургом был. Неплохим. Двадцать лет отпахал. Ленинград, потом Москва, потом Вологда. Гастроли, мать их. А потом устал.

— Устали?

— Устал терять. Каждый раз, когда пациент умирал на столе — а они умирают, Володя, они все рано или поздно умирают — каждый раз это было как… как будто часть тебя уходит вместе с ними. И в какой-то момент понимаешь: ещё немного, и от тебя ничего не останется. Пустая оболочка.

Он затянулся.

— Тут проще. Тут они уже мёртвые. Терять нечего. Я просто делаю свою работу, а они просто лежат. Никаких ожиданий. Никаких разочарований. Никаких родственников, которые смотрят на тебя с надеждой.

— Но это же…

— Грустно? Цинично? Может быть. Зато честно. Честнее, чем там, наверху, где все делают вид, что смерти не существует.

Николаевич затушил сигарету о край стола — Владимир поморщился — и надел новые перчатки.

— Так, хватит философии. Иди к столу в углу, там журналы. Будешь учиться заполнять протоколы. Графу «причина смерти» пока не трогай — это моя работа. Остальное — твоё.

Владимир кивнул и пошёл к столу.

Следующие два часа он провёл над бумагами. Учился разбирать почерк Николаевича — тот был ужасен, как у всех врачей. Буквы плясали, слова наезжали друг на друга. Переписывал данные с бирок. Сверял номера. Рутина. Мёртвая, успокаивающая рутина.

За окном — маленьким, полуподвальным, с мутным стеклом — виднелись только ноги прохожих. Ботинки, сапоги, кроссовки. Люди шли по своим делам, не подозревая, что прямо под ними лежат мёртвые.

Николаевич тем временем закончил с Курильщиком. Зашил его грубыми стежками — быстро, привычно — и откатил в холодильник. Дверца закрылась с тяжёлым лязгом.

— Перерыв, — объявил он, стягивая перчатки. — Чай будешь?

— Нет, спасибо.

— Зря. Тут хороший чай. Я сам завариваю. Краснодарский, настоящий, не эта пыль в пакетиках.

Николаевич достал из шкафчика — древнего, с отваливающейся дверцей — жестяную банку из-под печенья, насыпал заварку в чайник, залил кипятком из электрического. Запах чая перебил запах формалина — ненадолго, но ощутимо.

— А ты чего не ешь? — спросил он, садясь за свой стол. — Бутерброд хочешь? У меня с докторской. Жена утром делала.

Владимир представил докторскую колбасу. Потом представил то, что только что видел внутри грудной клетки. Розовато-серое, с белыми прожилками.

Его замутило.

— Нет.

— К утру проголодаешься, — сказал Николаевич, откусывая здоровый кусок. — Все голодают. Это нормально. Организм требует своё.

Он жевал, смотрел куда-то сквозь Владимира, думал о своём. Потом вдруг сказал:

— Ты ещё лёгких не видел, Володя. Настоящих. Вот «Матрёшка» — это было зрелище.

— Кто?

— Потом расскажу. Сначала научись не блевать на пол.

Николаевич допил чай — громко прихлёбывая, по-стариковски — поставил кружку. Кружка была с надписью «Лучшему папе» и сколом на ручке.