Мемуары моей прабабушки Таисии Арсентьевны Устименко (в девичестве Нешумовой) — настоящее сокровище, которое она оставила своей семье, и которым мы решили поделиться с вами, поскольку считаем, что оно имеет не только внутрисемейную, но и историческую, этнографическую и, главное, общечеловеческую ценность. По записям видно, что она была чрезвычайно скромным и не тщеславным, глубоко порядочным человеком, и очень мало внимания уделяла своей особе. Например, только начав подготовку к этой публикации в 2025 году, мы обнаружили в семейных архивах документ о представлении её к ордену Трудового Красного Знамени. Представляете, никто из нас об этом не знал, она нам об этом никогда не говорила, а, по словам моего папы (её внука), «просто жила».

Первый раз этот текст был набран в цифровом виде в Киеве по заказу одного из внучатых племянников Таисии Арсентьевны, Владимира Устименко (в рукописи «Вовик»). Эта версия легла в основу первой публикации в Живом Журнале в 2005—2006 годах, и уже тогда текст вызвал живой отклик и значительное количество восторженных отзывов читателей, один из которых вы прочли в эпиграфе, вот ещё несколько:

— «Большое спасибо, читается на одном дыхании.»

— «Поразительный текст. Очень сильное впечатление производит.»

— «Чтение интереснейшее. Разваливает все жанры.»

— «Ваш материал совершенно потрясающий.»

— «Это удивительно интересно. Я читаю каждый раз, как ты главку выкладываешь — не отрываясь. Спасибо огромное!»

— «Какое счастье, это чтение. Совершенно особое чувство, что при очевидном даре слова все такое настоящее.»

— «Удивительно чувство благодарности за добро — человек 70 лет помнит доброе и говорит спасибо, и это при всей жуткой тяжести ее жизни, ужасного детства. Просто слезы на глаза наворачиваются. Очень часто люди от невзгод озлобляются, появляется такое отношение „я несчастен, мне все должны“ — а тут наоборот, такая благодарность за мешок яблок и свечки на елке. Читается замечательно. Спасибо тебе огромное, что ты это публикуешь.»

— «Огромное спасибо вашей семье за проделанный труд и за возможность прочитать всё поведанное вашей прабабушкой. Многие вещи в жизни сразу видятся совсем в ином масштабе…»

— «Не могла остановиться пока не дочитала до конца и кляну, кляну себя за то, что не спрашивала, не внимала, не записывала каждое слово, а бабушки уж 9 лет как нет…»

— «Читаю с самого начала, уже глаза слипаются, а я оторваться не могу. Прилипла к экрану. Какая же потрясающая и безумно тяжелая жизнь!!! И это все за какие-то 18 лет! Как люди тогда все это переживали!!!»

Одна читательница тогда поделилась влиянием, которое это чтение оказало на её судьбу, и этот отзыв укрепил моё намерение издать рукопись в виде книги:

«Большое вам спасибо. Может, я скажу банальные слова, но это так. Мне эти мемуары очень помогли в жизни. Каждый день бежала к компьютеру, посмотреть, не появилась ли новая страничка. Очень тяжело было в последнее время. В этом городе жизнь не складывалась. Муж предложил поехать за границу, там и работа для нас нашлась, но удерживала большая квартира, доставшаяся по наследству, как бы уже усиженное место и то что маленький ребенок, но самое большое страх, что новое место, другие люди. А прочитав о жизни этих людей, я совершенно по-другому взглянула на жизнь. Сколько же раз этой женщине приходилось вить свое гнездышко. И я вдруг поняла, что везде можно устроиться и жить, и не надо бояться перемен. Что мы и сделали и теперь я счастлива. Мы живем в красивом городе, имеем работу. Пусть только будем мир и солнышко над головой.»

Для настоящего издания текст был значительно переработан: он был скрупулёзно сверен с рукописью, были произведены сотни исправлений, дополнений и уточнений. Я приняла решение, за редкими исключениями, сохранить стилистику и авторский синтаксис, но бережно исправить орфографию и пунктуацию (оставив некоторые её запятые). Непонятные слова (просторечные, диалектизмы, украинизмы) и реалии получили примечания. Заглавные буквы автора сохранены. Сокращения, кроме самых распространённых, развёрнуты. Разбиение по маленьким главкам, созданное мною для публикации в ЖЖ, было убрано; вместо этого я вернулась к органичному разделению на «Записи», которые один в один соответствуют отдельным тетрадям рукописи (запись №3 — исключение, и состоит из двух тетрадей, вторая из которых без обложки как бы приложена к предыдущей). Также были добавлены содержательные подзаголовки, чтобы легче было ориентироваться в тексте. Авторские подзаголовки с датой написания, годами и местами повествования там, где они есть, вынесены эпиграфом, также, как и четыре авторских содержательных подзаголовка: «Уже стала Устименко», «Великий год Испытания Родины», «Новый год», «Жизнь в Борисоглебске.»

Подглавки латинскими цифрами — автора. Разбиение на абзацы, за редкими исключениями, также авторское.

Авторский текст имеет следующие особенности, сближающие его с устной речью:

1. точка, за которой следует фраза, начинающаяся с прописной буквы, или, наоборот, запятая, за которой следует фраза, начинающаяся с заглавной буквы. В этом случае произведены исправления в согласии с бытующей ныне грамматикой.

2. незаконченные сложноподчинённые предложения, где отсутствует главная часть после придаточной — в этом случае либо добавлено одно слово в квадратных скобках, чтобы закончить фразу, либо оставлено, как есть, и сделано примечание.

3. сложноподчинённое предложение, разбитое автором на два независимых предложения, разделённых точкой. В этом случае предложения были объединены в одно.

4. отсутствие знака препинания в конце строки — новая строка логически начинает новое предложение, но с прописной буквы. В этом случае была добавлена точка и заглавная буква, или запятая, если предложение сложносочинённое.

Подчёркивание авторское. В рукописи Таисия использует подчёркивание всего три раза:

1. слово «Вы» в начале 5-й записи во фразе «называя, конечно, меня на Вы»;

2. слово «испанки» во фразе «люди болеют и многие умирают от испанки» в записи 10;

3. слово «война» в 18 записи во фразе «началась война»).

Редкий ять «ъ» на конце слов сохранён — это единственный пережиток дореформенной орфографии.

Воспоминания написаны Таисией Арсентьевной в 1973—74 гг. в двадцати трёх тонких школьных зелёных тетрадках в клетку со сквозной нумерацией страниц от руки (от 1 до 548). Повествование как бы обрывается на полуслове, при этом в 22-й тетради оставлено 13 пустых заранее пронумерованных страниц. Я вижу в этом символизм: всё бренно, и мы не знаем, кода прервётся повествование жизни для каждого из нас.

В качестве приложения впервые публикуются короткие воспоминания моей бабушки, дочери Таисии Арсентьевны по имени Александра, в семье — Шура (1923—2014). Они органично дополняют, расширяют и оттеняют главные мемуары, но с отчётливо другим авторским характером и голосом.

Потомки Таисии Арсентьевны Устименко живут, в частности, в Москве, Киеве, Ростове-на-Дону, Таганроге и Мельбурне, и государственные границы для нашей семьи никогда не были помехой для поддержания связей. Надеемся, что они не будут помехой и для вас в ощущении нашей общей человечности.

Связаться с редактором и другими потомками Таисии Арсентьевны можно на интернет-странице книги «Стать Человеком — Мемуары Таисии Арсентьевны Устименко».

Надя Иванова, правнучка Таисии Арсентьевны, Австралия.

Запись №1

Как Тая осталась сиротой. Еврейские погромы. Пурпура. Мытарства в семье сестры. На кладбище. Гимназия.

1973 г. 7 июня г. Таганрог.

Давно, давно у меня старухи появлялась мысль описать свою горькую жизнь, своего детства, юношества, да и не меньше тяжелой, с редкими проблесками земной радости, жизнь взрослой, пожилой, и теперь уже старой 79-летней старухи; да к тому же еще и полуслепой. Левый глаз не видит, а правый пока еще мне дает возможность и солнышко видеть и луну, и прочитать газетку «Известие», да и книжечку. Многое, многое меня интересует, а жизнь уже кончается. Вот, вот и уйду я в вечность, и никто, никто не узнает, как жила я на белом свете. Да что я, одна, что ли, такая земная крупинка жизни. О людях помнят, которые оставили после себя научные труды, музыку, искусство, изобретение. Они ушли, но дела их еще долго-долго будут помнить.

Решила написать о своей жизни, пока еще совершенно не ослепла, когда ещё, как это подобает всем старикам помнить далекие, далекие прошлые годы, правда, многое не всплывет в памяти из далекого прошлого, но всё же что помнится, то представляешь всё, как будто было вчера. А вот теперь, что было вчера и даже сегодня, уже не помнится.

Первый разворот первой тетради рукописи — на обложке слева скопированы песни «Журавли» и «Алёша».

С чего же начать? Видно, начну с далекой памяти своего детства. Родилась я в Воронежской области, раньше Центральной Черноземной области в городе Острогожске Воронежской губернии.

Ну видно, нужно начать с моего мытарства, это с жизнью моей покойной матери, как я её, да тогда и все матерей называли мамашей. Моя мамаша вышла замуж 16 лет, умерла 48 лет. За этот отрезок своей жизни она 3 раза выходила замуж. По её рассказам, 2 первых её мужа жили по 4—5 лет. Отчего они умирали, она не говорила, а может, я не запомнила, так как когда был об этом разговор, то я была малолетняя. Мой отец был 3м её мужем, о котором она, не помню, мне ли говорила, или кому-то рассказывала. Но о своем папаше я кое-что помню. Он был урожденный со станицы Филновой Урюпинского округа. В Острогожске был его дядя купцом какой-то гильдии, но, видно, человек со средствами.

Не знаю, сколько было лет папаше, но его по бедности привезли мальчиком в Острогожcк, где он мальчиком служил у своего дяди. Когда он отслужил 3 или 4 г. мальчиком, он стал приказчиком мануфактурной торговли (как тогда говорили, красным товаром). Будучи приказчиком, он служил уже не у дяди своего, а поступил к Хозяину, тоже купцу Красного товара. Сколько лет он прослужил, не знаю, мамаша не говорила. Она была уже вдовой, похоронив 1го и 2го мужей. После 1го брака у нее осталось 2е детей — Анюта и Ваня, — после 2го тоже двое детей — Настенька и Гриша. Как она выходила замуж за моего отца, будучи вдовой, да еще с 4мя детьми, не знаю. Мамаша была совершенно не грамотная, но с добрым сердцем, и на личико не из плохих. От моего отца было 3 детей. 2ое умерли, видно, сестричка — при жизни отца, а братишка мой Миша, которому было 7 лет, умер от скарлатины (как тогда называли, душилка) но я его помнила, как я с ним иногда во дворе играла, и как он умирал, но я еще мало соображала, что он умер. И когда он лежал на столе покойником, то мамаша говорила, что я подошла и стала его за ноги тормошить пить чай, чтобы он вставал. Причем я была, видно, маленькая, так как мамаша говорила, подставила скамеечку, влезла на нее и его, покойника, звала чай пить.

Когда умер мой папаша, то мне было 1 ½ месяца от роду. О смерти моего отца мамаша рассказывала.

Он был у купца за главного приказчика, и на него доверяли торговлю. И вот у нас под Острогожском было большое село Алексеевка, там ежегодно на Покров (это по новому стилю 14 окт., а по старому 1 окт.) была ярмарка. На эту ярмарку съезжались из многих городков небольших и сёл Воронежской обл. с различными товарами. Вот мой отец тоже повез товар в Алексеевку за несколько дней до ярмарки, и там строились такие в ряды палатки, натянутые брезентом. Эти палатки я помню, так как у нас в Острогожске бывала тоже ярмарка, на которую меня мамаша брала, когда мне было, наверное, 6—7 лет, и покупала мне, и вообще домой, виноград привозной (у нас виноградников не было), потом Алексеевских пряников из житной муки и маковки. А по хозяйству решето, коромысло, топорище, у цыган рогож, чугунки, черепичные горшки и др. товар, ну, это для дома с ярмарки. Выпрашивала я у мамаши копеечку, чтобы прокатиться на каруселях, ну иногда она расщедрится, даст и посодит с каким нибудь взрослым, а больше не расщедривалась.

Ну я немного отступила, как получилось у моего папаши. Построили они свою палатку, и через 2 дня должно быть открытие ярмарки. А с папашей был ещё один, как тогда называли, молодчик-приказчик, и мальчик. И вот уже легли спать в этой палатке, а мальчик как-то подметал там и поставил свечу под стойку, где были сложены головные платки с махорчиками. (Ещё эти махорчики мамаша делала, беря у купцов материал, и ей сколько-то платили за работу этих махорчиков) махорчики загорелись от свечи, и воспламенилась вся стойка с платками, ну и произошел пожар. Сгорел, или, вернее, частично погорел товар и у отцовой палатке, и у соседа. Отец, будучи в одном белье, с перепугу побежал в г. Острогожск, чтобы рассказать хозяину купцу о пожаре, и чтобы ещё подвезли товару, так как не мог же купец на ярмарке барышей не заработать. И вот он бежал от Алексеевки до города в одном белье и, подбегая к городу, пошел снежок, ну отец прибежал к хозяину, доложил о пожаре; нагрузили подводу и отправили на ярмарку, но уже не отец повез, а кто-то другой, возможно, сам хозяин. А папаша, как тогда говорила мамаша, простудился, схватил скоротечную чахотку, проболел немного больше месяца и умер. А мне тогда было полтора месяца. Еще помню, мамаша говорила, что папаша очень страдал, кричал, и всё приказывал мамаше, чтобы она запирала двери, чтобы Таису (это меня) цыгане не украли. И так я осталась жива, цыгане не украли. Хозяин, у которого служил мой папаша, сделал мою мамашу горе-купчихой — неграмотную женщину. Построил ей какую-то лавочку, выделил часть товару, и она должна была торговать, мерить аршином ситец и платки продавать. Ну она же была совершенно неграмотная, её подучили расписываться печатными буквами свою фамилию, ну она эту премудрость научилась царапать, а какая первая, вторая или последняя буква в её фамилии, знать не знала.

От первого мужа оставались 2ое детей, старшая дочь Анна. Вот она была зверь женщина и по отношению к мамаше, и ко мне, маленькой сестренке по матери. От 2ого мужа в живых оставался брат Гриша, которого по настоянию этой сестры Анны, его мамаша одиннадцати или 12 лет отвезли в Воронеж в мальчики в бакалейный магазин купца-миллионера Петрова, где он прослужил в мальчиках 4 года за харчи и одёжу, платы не было. И только когда он отслужил эти годы мальчиком, его в этом же магазине сделали приказчиком, и он первую свою зарплату в сумме 7 руб. получил. Я же, когда подросла, с жуткими побоями от сестрички поступила в гимназию в приготовительный класс. На моем ученье очень настаивал вот этот брат Гриша, так как он был малограмотный, а получилось так, что он не окончил церковно-приходскую школу по такой причине. Не доучил он какую-то молитву, и дьякон, который их обучал по Закону божьему, был брат тогда на 2-м году обучения, дернул его за ухо так, что ушная раковина от головы оторвалась. Как рассказывал Гриша, кровь залила меня всего. Я кое-как снял рубашку, замотал ухо, побежал к речке и там как-то остановил кровь, помыл рубашку в речке и пришел домой. Мамаше рассказал, что с ним произошло в школе, но мамаша уж никому не пожаловалась, ведь батюшка наказал — ухо оторвал, а брат бросил школу и не стал учиться. А был он такой умница, всё читал когда уже повзрослел в 1904—5 годах газету Копейка, да разные книжечки святых.

Меня же когда определили в гимназию, сестра несколько раз мои книжки бросала в печь, чтобы я не училась, била меня за ни за что, все приговаривала «гимназистка», и вот я, как научилась уже писать, то брату Грише написала, какая у меня жизнь и какая у меня учеба. И он, несмотря ни на что, получал ещё 7 руб. в месяц жалованья, приехал из Воронежа, забрал меня и определил в Воронеже в Николаевскую прогимназию — это учебное заведение 5ть классов, причем 5й класс был, как тогда говорили, специальный, в пятом классе учили шить, вязать, вышивать, ну и науки другие были. По окончании прогимназии 5 классов можно было быть учительницей-практиканткой в селе 2 года, а потом и учительницей после какой-то проверки.

В то время, когда я должна была поступить в прогимназию в 1й класс, должна была держать экзамен по Закону Божьему, по чтению, по чистописанию и диктант. Ну я выдержала экзамен, и меня брат поселил в семью старшего приказчика на квартиру со столом за 6 руб. в месяц. В прогимназии нужно было платить 12 рублей в год. Как выходил брат и мамаша с такого материального расхода, но я жила у хороших добрых сердечных людей и даже свою хозяйку, как все дети её называли мамой, так и я её звала мамой. Хотя для меня это было тяжело привыкнуть, ведь я свою мать называла мамашей. Училась я в первом классе хорошо, и во 2м, и меня во 2м классе освободили от платы за правоучение, правда, не полностью, но на 50%.

Учась во 2м классе, это было в 1905 году, я тяжело заболела. Простудилась, и у меня появилась какая-то болезнь, что я 2 месяца не могла ходить, а на ногах и руках и на голове кожа стала тоненькая, как папиросная бумага, и местами лопалась кожа и выступала кровь. Эту болезнь называли, кажется, «пурпура». А как я простудила особенно ноги, это было вот как. В 1905 г. происходили еврейские погромы. На главной улице, тогда называлась Дворянской, было много еврейских магазинов ювелирных, одежды, обувных и др. И вот погромщики все их разбили и растаскивали, и люди и какие-то погромщики, о которых я не имела никакого представления. Дом, в котором жили мои хозяева, был нанят ими под квартиру, и с одной стороны была наша квартира, а с другой стороны снимали квартиру еврей торговец. Они, эти евреи, боялись, чтобы их и квартиру не разгромили, забрали у нашей хозяйки иконы и выставили их в окна. А мы тоже все вышли с квартиры, и я целый день простояла в сырости, боялись заходить, что, возможно, и вместе с евреями и нас зацепят. И только под вечер пришел мой брат Гриша, днем он боялся итти, так как он был чернявенький и могли его принять за еврея. Возможно, он просто боялся. Да к тому же в этот день скончался его хозяин отец Петров, а магазин был с такой вывеской «Петров с сыновьями», но сыновья в Воронеже не жили, а где-то за границей. Когда умер миллионер купец Петров, как брат говорил, у него было 7 миллионное состояние, были где-то его собственные чайные плантации, одним словом, был богач первого сорта. А когда умер, то пришел кучер в подвальное помещение, где жил Гриша и другие холостые приказчики и мальчики. И как раз из взрослых ребят никого не было, кроме одного моего брата, и вот он вместе с кучером, дворником и экономкой и др. прислугой вошёл в спальню этого миллионера, и кучер принес сена, стащили его с кровати, на пол на сено, обмыли, одели и положили на стол, а был он человек грузный.

И вот когда пришел мой брат ко мне к хозяевам, то и много рассказал, как там в центре города происходил погром. Я же когда стояла у фонарного столба в лужице, то видела, как казаки ехали на конях с нагайками и разгоняли этих погромщиков, причем и сами казаки везли на лошадях дорогие вещи, а у некоторых на нагайках были намотаны золотые и серебряные цепочки, и часы дамские и мужские. Видела я ещё, как на вскосяк от нас было колбасное заведение тоже какого-то еврея. Дом был 2х этажный с балконом, и вот погромщики на балкон рояль разбили и побросали на землю, а потом вытащили на балкон перины и подушки, распороли все это и выпустили с балкона на улицу. Мне было и страшно, но и интересно, так как весь проулок покрылся пухом и перьями из перин, как будто снег.

Когда пришёл брат, подошёл ко мне, чтобы вести в дом, то я не могла итти, ноги подламывались, и он взял меня на руки и понес в дом. Еще наша молодежь надо мной посмеялись, что я, вроде, притворилась, не могу итти, хочу, чтобы братец на руках понес.

Когда он принес меня в комнату, посадил на постель и спустил чулки, то у меня все ноги были в каких-то синих пятнах. Уложили меня в постель, хозяйская старшая дочь стала за мной ухаживать, а брат побежал привезти врача. Но врачи были частники и большинство евреи. В какую квартиру ни позвонит, а она оказывается пустой, так как врачи-евреи все сбежали и ютились в гостиницах, боясь избиения и погрома. И только глубокой ночью привез брат какого то фельдшера Русского, и вот он стал меня лечить. Меня остригли, так как на голове кожа стала тоже тонкая, и волоски от корня пропитывались кровью. И я от прикосновения головой к подушке вся была окровавлена. Лечил меня фельдшер какой-то микстурой, бархатное пиво с молоком и сливочное масло на черством белом хлебе. Кожа окрепла, но ногами я не могла ходить, и только постепенно на костылях я стала передвигаться, а потом через 2 месяца я выздоровела. Уже подходила весна. Моя мамаша приехала, привезла мне теплое белье, но сама такая худая, больная, сильно похудевшая, так переменилась, что я её сразу и не узнала. Не помню числа месяца апреля, как-то пришел ко мне в прогимназию брат Гриша и сказал, что сегодня поедем в Острогожск, так как ему сообщили, что больна тяжело мамаша.

Когда мы ехали поездом, я всю дорогу плакала. Поезд шел 8 ч. Когда мы приехали, то мамаша лежала очень очень больная. Она нас увидала, заплакала, заплакали и мы с Гришей. Ему, брату было тогда лет 18—19, а мне 10 лет. Через день мы уехали в Воронеж. Брат на работу, а я еще на учёбу. Через 2 недели брат получил телеграмму, что мамаша умерла. Его хозяин отпустил на похороны, а я уехала и больше уже не вернулась в Воронеж; должна была жить у сестры и её мужа. Нужно сказать, что у мамаши был небольшой домик, и вот еще при её жизни, когда она была больна, сестра и зять позвали в дом священника, не знаю, кто составлял завещание на этот домик и что там еще было у мамаши, но только в завещании было написано, что всё движимое и недвижимое остается сестре Анне, а малолетнюю Таисию и юношу Григория бог милостивый не оставит. И так мне от мамаши ничего не попало, даже что-нибудь на память, ну а Грише и подавно, так как он уже был на своих ногах. Только когда его призывали в солдаты, то дали ему льготу, что у него на руках осталась малолетняя сестра. Брат уехал в Воронеж, а я осталась в Острогожске жить у сестры. Брат перед отъездом пошел в гимназию, и там ему начальница гимназии сказала, что мне нужно будет сдать экзамен в 3й класс, и если выдержу и буду успешно учиться, то, возможно, буду освобождена от платы за право учения 24 руб. в год.

И вот я, уже теперь круглая сирота, остаюсь жить у своей злой, хуже злой мачехи, у своей сестрицы. В то время у нее было 5 душ детишек. Самая маленькая родилась, кажется, после смерти мамаши. И вот здесь я почувствовала всю горечь детства и сиротства. Не знаю, откуда у меня, 10-летней девочки, только брались силы, чтобы управлять с детьми, маленькую, ей было, возможно, месяц или полтора месяца от роду, я должна была ежедневно купать 3 раза в день утром, в обед и на ночь; также за мной была стирка пеленок, их гладить нужно было утюгом, который разводился углем. Опишу свой день жизни вскоре после смерти мамаши.

Нужно сказать, что первые 2—3 недели у меня жизнь была вполне сносная, так как зять и сестра улаживали дела по завещанию покойной мамаши. Ведь домик покойницы был всеми правдами и неправдами подписан сестре. И вот, чтобы казаться перед людьми добрыми, сердечными ко мне, сироте, сестра и зять перед людьми были, вроде, сердобольными и обращали до некоторой степени на меня внимание, даже я называлась своим именем Таиса или Таиска. Нужно сказать, что я очень и очень горько переживала смерть мамаши, и вот, как только её похоронили, я каждое утро, ещё до восхода солнышка, а это было в мае-июне месяце, подымалась и шла на кладбище на могилочку к мамаше. Там я проводила почти целый день. И плакала, и рвала по кладбищу цветочки, плела веночки или просто так цветочками убирала могилочку, поплачу и частенько и засну на могилочке, и так это продолжалось дней 10.

Кладбищенская Крестовоздвиженская церковь. Осташков, 1910, фотограф Сергей Прокудин-Горский

Но вот однажды я, идя по кладбищу, причем я ничего и никого не боялась, я увидела, ну это мне, наверное, показалось, что на одном из могильных крестов распятый голый человек. Это было близко от могилочки мамаши, и когда я это увидела, то сильно закричала и потеряла сознание, упала.

На кладбище жили в сторожке старички, дедушка с бабушкой, они меня хорошо знали, я часто, когда проводила дни на могилочке, то бабушка зазывала меня в сторожку и иногда поила чайком или кормила пшенным кулешом. И вот когда я закричала и упала, дедушка-сторож видел, что я иду к могилочке, и услыхал мой крик, и что я упала. Они меня вместе с бабушкой подняли, стали брызгать водой, одним словом, приводить меня в чувства. Потом, когда я очнулась, я была уже в сторожке, и они мне рассказали, как я попала к ним в сторожку и что со мной было. Я тоже вспомнила свое привидение, голого человека, распятого на кресте, и тоже им рассказала. Дедушка пошел к тому месту, где всё это, по моему рассказу, случилось, но никого не обнаружил. Я же после этого случая уже не стала ходить на могилочку и вообще стала бояться кладбище.

Но вот, видно, все дела по наследству мамаши были зятем и сестрой обделаны, и тут-то и началась моя жизнь-каторга.

Прежде всего, я уже забыла свое имя Таиски. Меня и сестра, и зять стали называть: эй черт, или сатана.

Жила я на кухне, которая была в другом конце большого двора. После мамаши осталась в хозяйстве корова, птица (куры, индюшки, утки) и поросенок. На моей обязанности было нужно вставать до света подоить корову, накормить всю живность, птицу и свинью. Корову, спасибо, соседский мальчик свою отгонял в стадо и мою гнал. Правда, я ему за это должна была в месяц заплатить 3 копейки, которые мне очень трудно было иметь.

На реке Сим. Пастух, 1910, фотограф Сергей Прокудин-Горский

Как только я подою корову, а иногда и раньше мне зять звонит колокольчиком, который был по проволоке проведенный из домика в кухню, чтобы я черт или сатана скорее бежала в комнаты и забирала проснувшихся то одного, то другого из детей. И так я их детей за раннее ещё предрассветное утро перетаскаю всех из дома в кухню, где должна была их постепенно всех перекупать, одеть чистое белье, штанишки и платице, а маленькую Леличку грудную искупать, запеленать и закачать в люльке, перед этим должна была понести её к сестре, чтобы она её покормила грудью, а потом уже приносила в кухню и закачивала или спящую клала в люльку. Остальных детей Колю, Нину, Сережу, Оличку, я должна была напоить чаем и вообще дать им покушать завтрак. Это всё нужно было сделать до 8 ч. утра. Постирать их всех снятую одежду, пеленочки, повесить. И их накормить. А у нас в кухне была русская печь, которую с вечера приготавливала к утру. Посреди печи клала немного дровишек, щепочек, а сверху укладывала горкой кизяки, это делали кирпичи из конского навоза. Должна была накрошить всяких овощных отходов и мелкой картошки, пойла корове и в громадном чугуне заставить в печь. Но это как-то у меня получалось не так уж трудно заставлять 2—3 чугуна в печь, я его как-то просовывала, а вот вынимать эти чугуны с пойлом это уже для меня было ой как трудно. Но, видно, сиротская доля помогала мне. Под рогач подкладывала каток, сделанный из дерева, повисала на ручку рогача и как-то потихонечку выдвигала из печки это пойло. Еще каждое утро я должна была без шума и стука пойти с чистым ведром с чистой водой и тряпкой протереть в доме все полы. И не дай бог я чем то стукну, как раздается голос из спальни сестры и зятя. «Эй, черт лупатый, чего там женишься».

Когда я уже покончу с комнатами, а дети играют в кухне, кто еще после завтрака и заснет, а кто и во двор выйдет, а я должна была приготовить всё для стряпни в русской печи. Стряпала сестра. Я должна была начистить картошки, бурака, морковки, капусты. Промыть, если пшенную кашу будет варить, хорошенько пшено. Поставить уже 2-й раз для сестры самоварчик, был у нас и большой, а этот утром маленький медный на 10 стаканов. Причём, эти самовары должны были быть начищенными и блестеть и сиять, если только какое-нибудь пятнышко или при кипении потечет какая полоска, то не жди пощады. У сестры была быстрая расправа со мной, за волосы и головой об землю. Ах, если только знал кто, как я её боялась, а как она меня била ни за что ни про что. А самое главное за волосное правление, да об земский суд. При чем я как-то не выполняла русской поговорки «бьют беги», я стояла на месте как укопанная и вот тут-то мне и попадало. Да, это всё еще было до некоторой степени сносно, когда было лето, когда было еще каникулы и ещё занятий в гимназии не было.

Но вот и подошел август месяц, 15го августа уже начинались занятия. Занятия начинались с 81/2 ч. утра. Значитъ, все мои дела, что я должна была проделать по хозяйству и с детьми, должны были уложиться с 4х утра до 8. А потом каким-то боком я должна была бежать на занятия. Гимназия от нашего домика находилась очень близко, на углу метров в 50—70 от дома. Когда раздавался звонок, то я хорошо слышала. А у нас в гимназии было 3 звонка. 1й звонок, это все становились из классов по парам и нас классная дама вела в зал на молитву, молитва не помню сколько была минут, потом звонок с молитвы уже все ученицы по классам и местам, через 3 или 5 мин. 3й звонок это для учителей. И вот мне нужно как-то вырваться из этого ада, необходимо быть в гимназии, хотя бы попасть ко второму звонку, т.е. когда девочки идут по классам с молитвы.

А если бы глянули добрые люди на меня в это время, там дома, на меня «Золушку», на меня замызганную, дрожащую со страха, что вот-вот из комнат в кухню придёт моя сестричка и как она взглянет, и удастся ли мне во-время убежать на учебу.

К её приходу я ещё с вечера подготовлю свою форму, подглажу фартучек черный, подворотничек и подрукавнички, и всё это спрячу повешу в чуланчике, чтобы не попало на глаза моей злой сестре. А то может быть и так, что схватит мою форму, и в печь. Ведь она так не хотела, чтобы я училась, и всеми грязными делами мешала мне в учебе.

Дети у меня в порядке, большие играют во дворе, малюсенькая Леличка скупанная, спеленутая посапывает в люльке, на столе шумит самоварчик, который я уже 2й раз развела и приготовила к приходу сестры. Кое-как до ее прихода умоюсь, расчешу на грех к тому свои большие косы, но накроюсь платком, чтобы опять так же не увидела моя мучительница, что я подготовилась к уходу.

Вот она входит в кухню, я стою у двери. Её приветствие «Ну что стоишь, вылупивши бельмы». Я говорю со страхом: «Анюта, всё я сделала, можно мне бежать учиться, а то уже был 1й звонок». Её ответ: «Иди ко всем чертям, заср… гимназистка». Только я услышу это пожелание, так скорее в чуланчик, форменное коричневое платице на себя, фартучек, связанные в платочке книжки и бегом по двору к калитке. Часто были мне вслед самые страшные пожелания, но я уже вырвалась и редко когда без боя.

Да когда летом я не училась, были каникулы, ой я не так чувствовала тяжесть своей сиротской жизни, но вот когда началась учеба, то не знаю, как только я и всё терпела.

Ну вот через неделю после начала занятий моя сестрица наняла няньку, девочку из деревни лет 10—11, т.е. мою ровесницу, она должна была нянчить маленькую грудную Лелю. Девочка деревенская, совершенно не знающая, даже как и называются какие предметы, да ещё в чужом доме, да ещё в такой обстановке, где не было слышно ласковых или даже спокойных женских слов. Ей было жутковато, да и мне с ней с этой няней, только в том и облегчение, что когда я убегала учиться, она остается с детьми.

А вся работа от птиц, коровы и мытья полов и купания по утрам детей, стиркой пеленок и глаженья детского, это все так и оставалось на моих руках.

Поступила я в 3й класс, и нужно же было учиться успешно, так как братец Гриша меня просил: «Таиса, старайся, учись, может быть, тебя освободят от платы за правоучение».

Да и я хотела очень учиться, и старалась, но когда, когда же мне было ежедневно учить уроки, когда же мне было выполнять все нужные по учебе занятия.

К тому же скажу, что как зять, так и сестра с большой руганью и обещанием сжечь мои книги выговаривали, чтобы я свою лавочку с книгами и тетрадями не раскладывала, нечего там барышней быть. Когда мне приходилось учить уроки, да и то с большим страхом и опаской, это ночью и где — или на большой русской печке, или под большой деревянной кроватью, что находилась в кухне. Когда уже поутихают взрослые, мы с девочкой няней уберём всю посуду, перемоем и кувшики, и наготовляю я на ночь русскую печь, наложу топку, и нарежем всё для варки пойла в чугун. Няня девочка уже, как говорится, носом клюняет, спать хочет и кое-как укладывается спать, на этой же большой кровати. А у меня же ещё уроки. Я завешиваю небольшие окошечки в кухне всяким тряпьем сверх черных занавесочек, чтобы из дома не было видно света, и начинаю письменные работы выполнять, располагаясь на кухонном столе. И очень часто во время моей этой работы, раздается зловещий звонок из комнат, и я бегу, как угорелая, в сени на этот звонок и слышу голос зятя «Ты, сатанюга, чего керосин жжешь, чертова гимназистка». Это значитъ, что он, проснувшись и выйдя на двор, увидел из кухни лучик керосиновой 5линей лампочки и мне шлет запрет, чтобы я не жгла керосин. Тогда я забираю свои книжки, а если бывает, что не выполнено и письменное домашнее задание, лезу или на печку, или под кровать с прикрученной фителём лампочки и так продолжаю свои занятия, учу уроки.

Как часто я вот теперь, смотря по телевизору и читая о детстве А. М. Горького, всё переживаю и теперь, будучи уже старой, и вспоминаю свое аналогичное страшное детство.

Да ещё у нас было такое в 3м классе и в 4м, что мы, ученицы, должны были по пятницам показывать все свои тетради домашние с поставленными оценками по русскому языку и арифметике, учителю чистописания, за что он ставил вот за это ведение недельных письменных тетрадей оценку. Конечно, кому же не хотелось получить 4 или 5 за это. Но ведь, чтобы получить такие оценки, нужно было, чтобы письменные работы были выполнены дома, и чисто, и написаны буквы с полагаемым нажимом. Да, трудное было это дело для меня, выполнявшей эти письменные работы лежа на животе, или на печке, или под кроватью, со слабым освещением и того тусклой лампочки.

А мне же нужно было еще особенно стараться учиться хорошо. Кто же будет оплачивать за мое ученье.

Да, ещё у нас в 3м кл. было по субботам очень легко получить 5ки за рассказ прочитанной сказки или рассказа за неделю учительнице. Нужно было рассказать, сколько за неделю и что прочитала, и что особенно понравилось рассказать, и если рассказ или сказка будет хорошо пересказана, то учительница и похвалит, и поставит в журнал 4 или 5. А когда же мне было читать эти сказки или выучить какое нибудь стихотворение, а как хотелось за эти вот задания, да при том же и интересные, получить отличную оценку.

Когда я начала учиться в 3м классе, то, конечно, почти ежедневно опаздывала на молитву.

Запись №2

Переезд к тёте Варе и дяде Савве. Смерть дяди Семёна, собака-сыщик.

Уроки были приготовлены, как говорится, с грехом по-полам. Вот, помню, подошла моя очередь на молитве читать небольшой раздел, который нам батюшка отмечал красным карандашом в Евангелии. Ведь это для меня было и радостно и приятно, что наравне со всеми девочками класса выполняю, что требуется. Но а как мне притти раньше, как мне не опоздать и как мне уйти из дому. И вот я, как сейчас, помню этот злосчастный день. Поднялась я, как всегда, до света, перетаскала малых детей, всё сделала как нужно, поставила для сестры самоварчик. И все это я постаралась сделать до прихода сестры на кухню. И решила, что будет, то будет, ну убьет меня, значит, так нужно, а я уйду. И ушла без разрешения, оставив детей с маленькой нянькой. Ах, если бы кто знал, как я тряслась, как в лихорадке, пробегая по двору, боясь, что увидит ненароком сестра и задержит меня. Но всё благополучно. Прибежала в класс, стала с подружками в пару и поднялись в зал. Я хорошо по-славянски прочитала положенную перед учением молитву (теперь забыла, как она начинается) прочитала по евангелии отмеченное мне чтение. И все прошло хорошо. Как и все, вышла в класс, приготовилась к уроку. Появилась учительница, и начались занятия.

Мне же в обязательном порядке, ежедневно нужно было на большой перемене, она у нас была ½ час, прибежать домой и скупать маленькую грудную Леличку. Спасибо, что девочка, что была нянькой, подготовит всегда водички. И вот в это день, я, как и всегда, побежала купать Леличку. Всё было хорошо, искупала, уложили её в люличку, а сестра должна была притти, чтобы её покормить. Но всегда было так, что я ещё не успею убежать в гимназию после купанья, как приходила сестра, и брала девочку и кормила. А на этот раз мне уже нужно было бежать скорее, а её, сестры, всё нет. И вот я слышу, уже кончилась перемена, уже звонок, и я направилась к калитке. Как навстречу мне страх — сестра. Как схватит меня за косу, да об землю во дворе около калитки. Ну я упала, вижу, она пошла, проклиная меня, а я скорее, скорее, да бегом в класс. Правда, я запоздала на несколько минут. И вот этот день мне нужно было держать объяснение с классной дамой, т. е. руководительницей класса, почему я опоздала, где я была. Я, ещё не придя в себя от пережитого дома, со страхом и плачем стояла перед руководительницей и молчала. О том, как мне живется дома, как я учу уроки, я никому не говорила, только по соседству жила со мной девочка старше меня (она была в 5м кл.). И вот, когда меня допрашивала руководительница, а я горько плакала, проходила по коридору эта моя соседка Оля Козарезова. Увидела меня и остановилась, смотрит. И вот уж я не помню, как это получилось, что она, Оля соседка, рассказала всё о моей горькой жизни после смерти мамаши. А как я боялась итти домой, думаю, что теперь мне сегодня смерть будет. Уже не помню, что было дома. Но только мне моя соседка Оля подозвала к заборчику и говорит, чтобы я написала о своей жизни в Воронеж моему брату Грише, возможно, он что-нибудь сделает. Дала мне бумаги, конверт она подписала, и я написала, конечно, не всё, а коротко написала о том, что как мне трудно учить уроки, что ведь мне нужно стараться, чтобы хорошо учиться, а то не освободят меня от оплаты за учение. И вот моя подружка-соседка отправила это письмо в Воронеж. Как брату ни трудно было, но он всё же через несколько дней приехал в Острогожск. Не помню, как я рассказывала о своей жизни, но хорошо помню, что как-то в эти дни попали на глаза мои 2 книжки моей сестре. Это грамматика — Кирпичникова и Задачник Верещагина. И она, моя сестра, их взяла и кинула в горящую печь.

Приехал брат, конечно, только на один день. Уж не знаю, как он там отпросился у Хозяина. И вот он нашел какую-то троюродную или двоюродную тётку. И стал её просить, чтобы она взяла меня к себе жить. Что я буду ей во всем помогать, и вообще, делать что только нужно по дому. И вот тётя соглашается, не знаю, какую плату она будет брать, а может, как прислугой я у них буду, то и не будет платы брать. Не знаю, как этот вопрос решался. Возможно, что тётя была добрая и, как тогда говорили, богобоязливая, согласилась сиротку пригреть. Это произошло уже в начале зимы. Так хорошо помню, что тетя купила мне на толкушке поношенную шубку, и я в ней ходила в гимназию.

У тёти была следующая семья. Муж — 45 лет (тете — 65 лет), мать тёти дряхлая слепая старушка 90 лет, и маленькая 6-летняя родная племянница тёти, которую они взяли вместо дитя, так как у них детей не было, а у племянницы, её звали Маней, умер отец, и осталось кроме её в семье с матерью еще 4 человека.

Да, пишу вот это место, и пишу с сердечной болью. Какое горькое сиротство было в то проклятое старое царское время.

Как мне жилось у тёти Вари и дяди Саввы?

После собачьей жизни у сестры с её побоями и побоями её мужа, да с той непосильной для меня одиннадцатилетней девочки работе, я, как говорится, попала как в рай. Да этот рай был для меня чуть-чуть ли не роковым. Домик, в котором жила тётя, был из 3х комнат, с маленькой кухонькой. Нужно сказать, что тётя была очень аккуратная, любила порядок, чистоту, так что я с первых дней жизни в её домике была предоставлена полной хозяйкой в домике. Уборка уютного домика, небольшого дворика с небольшим огородиком, это было всё на моей обязанности. Я же после всего того страшного, что пришлось пережить у сестры, всё делала и совершенно не чувствовала в этом труда. На моей обязанности, да это бы я не сказала, не обязанность, а просто с моей стороны необходимость, да я даже не скажу, что это уход за старенькой бабушкой. Она бабушка помещалась в одной с нами комнатке. Я с Маней спала вместе на одной кровати, а бабушка около теплой стеночки — на другой. Тетка с мужем ежедневно рано уходили на базар, где они торговали в рыбном ряду всякой соленой рыбой, селёдкой и другими засолами. Так что весь порядок в доме, это было на моей ответственности. Нужно сказать, что, живя у тетки, я быстро поправилась, стала крепкой здоровой девочкой. Относились ко мне все очень ласково, и я себя чувствовала очень и очень хорошо. Я могла спокойно учить уроки, когда только мне захочется, спать тоже могла спокойно, так как знала, что меня никто до света не потревожитъ. Питание было сверх хорошее. Да и кушать я могла, сколько хочу, и не украдкой, как это было у сестры. Ведь она меня просто ни во что не ставила. И никогда, бывало, не спросит, ела ли я когда или нет. Если приходилось поесть, то только чтобы она, сестра, не видела. А если увидит, то это её слова: «Ну жрешь? чертова гимназистка». Не имела права я у сестры и болеть. А в то время у меня часто, часто болела голова, а иногда нападала лихорадка. Было такое состояние, что я забилась бы куда-нибудь на печь, или в какой-нибудь угол, и только бы поспать и немного отдохнуть. Но боже сохрани, чтобы я смогла это сделать. Я должна была через силу работать, и работать как вол. Да ещё, помню, это было и при жизни моей мамаши, а после её смерти это так и продолжалось. Первое, это 2 раза в неделю приборка во дворе. Двор был большой, но такой чистый и ухоженный, что просто ни травинки, ни лишнего камешка. Второе, по понедельникам и субботам происходила под вечер поливка сада. Раньше был огород при доме, а года за 2 до смерти мамаши на месте огорода засадили фруктовый сад, и пока еще сад был молодой, в клетках между деревьями сажали картофель, бураки, морковь, горох, фасоль и другие овощи. И еще, когда был огород, то в летнее время вся прополка была на руках мамаши, изредка помогала сестра, а я как жук всё время копалась в грядках и все полола всякую сорную травку. В огороде был образцовый порядок. А когда огород обратили в сад где было посажены яблони, груши, вишни, крыжовник, малина, смородина и другие фруктовые деревья и кустарники, а по бокам дорожек цветы, цветы. Так было много цветов, и так было хорошо в этом саду, что я просто, пропалывая и поливая, что было необходимо, просто забывала за весь свой ужас жизни в доме сестры. К тому же 2 раза в неделю, уже не помню, по каким это было дням, сад поливали, воду привозил водовоз, несколько бочек, вся эта вода сливалась в поставленные в саду бочки, и мы всей семьей этот сад поливали, особенно яблони и груши. Под эти деревья нужно было вылить по 7 ведер воды. И вот происходила поливка, в которой я, как наймычка, грязная, заболтанная моталась с ведрами то пустыми, то с половиной с водой, поливала. Как я выбивалась из сил, как мне было тяжело, но нужно было мотаться и бегать, делая то то, то другое, а то, что если не так или не вовремя налью ведра или заберу пустые, принимала шлепки и со стороны сестры, и её мужа. Сколько помню я себя, при жизни меня мамаша никогда, никогда не только не била, но даже не помню, чтобы она за что-нибудь меня поругала или наказала.

И вот я попала в тихую, можно сказать, человеческую жизнь, живя у тетки.

Не помню, сколько времени я у нее прожила, но только хорошо знаю, что в 4м классе я у нее жила. Нужно сказать, что тетка, поскольку она была старше своего мужа на 20 лет, и очень за собой следила, а мужа, как тогда говорили, она приняла к себе в дом и была полной хозяйкой.

Дядька же помогал ей в торговле и иногда ездил за покупкой вот этого разного засола и сельдей, не знаю куда-то и привозил в бочоночках селедку, в рогожных кулях вяленую таранку. И вот, когда он делал эти поездки, то привозил нам, домашним, всем гостинцы. Тетке или на платье, или шаль, или какой-нибудь шарф или платок, Мане девочке привозил или куклу, или мяч, бабушке тоже или на платье, или платочек, или какие-нибудь башмачки. А мне первый раз, как я у них поселилась, привез из своей поездки, тогда только что появились чугунные черненькие карманные часики. Эти часики были у некоторых девочек. Их носили на черных шнурках и под фартуками, а часики прятали за пояс фартука, в пришитый карманчик. Иметь такие часы это было сверх счастья. В нашем 4м классе только и было у 2х девочек. И вот мы так все завидовали им. И все на уроках, когда было особенно страшно сидеть и ждать конца урока, то всё всякими там знаками спрашивали у обладательниц этих часиков, сколько минут до звонка — конца урока. И вот, живя у тетки, вдруг и у меня появляется такое счастье. Какая цена была на эти часы, не помню, но, видно, дорого по тогдашним ценам, около 2х рублей. Был и такой случай, что дядька привез всем подарки, как говорили, гостинцы, всем он дал открыто, а мне в отсутствии тетки позвал и подарил мне серебряный позолоченный перстенечек с бирюзовым камушком. И сказал, чтобы я тетке не показывала, а спрятала к себе в сундучек. Ну я так и сделала.

Каждый раз вечером мы пили чай. Тетка сидела за самоваром, дядька по другую сторону, и мы с Маней, а бабушке я относила чай к ее кроватке и там её поила чаем. После чаепития, прочитав благодарственную молитву, мы с Маней должны были у тети и дяди целовать руки, тоже благодарение. Всё это выполнялось. Нужно сказать что дядька не часто, но раза 2—3 в год напивался пьяным. Когда он был пьяный, то сильно буянил, все, что ни попадало под руку, бил, ломал, разгонял всех. Тетка старалась его, как она говорила, его утихомирить, но он буянил. И вот это, я вспоминаю, случалось раза 2 или 3 за мою жизнь у них, он напивался и буянил. И вот и я его, и Маня уговаривали, нас тетя подсылала к нему, чтобы он не ругался и ложился спать.

Было, как мне вспоминается, иногда так, что он, дядька, расходится, все сокрушает, а тетя мне скажет, подойди, Таиса, уговори дядю, чтобы он успокоился и шел спать. И я к нему подойду, он меня не трогает. И все гладит по голове, а я его уговариваю, чтобы он спать ложился, и он как-то на мои уговоры соглашался, и мы его с Маней подводили к кровати, и он сваливался и, успокоившись, засыпал.

Тетя, видя, что он пьяный так успокаивается, когда я его уговариваю не ругаться, подсылала меня 2—3 раза к нему, чтобы я его успокоила и приводила его к постели и укладывала. Он успокаивался, причем своими пьяными руками обнимал меня и пьяными губами целовал, но скоро засыпал, и наступала тишина и спокойствие. Утром, не знаю как, уж они с теткой отправлялись на базар, и так всё проходило.

Не могу не записать, немного с отступлением, еще случай такой в моей жизни. У нас в городе Острогожске жил мамашин родной брат. Жили они вдвоем с женой. Детей у них не было. И вот, когда умерла моя мамаша, то люди говорили, что вот, теперь Таиску возьмет дядя Семен, и будет она у них как за дочь. Ведь детей у них нет. Но дядя Семен меня не взял и вообще даже не поинтересовался моим существованием. Был он в городе гробовщиком, сам делал для покойников гробы, их украшал, обивал или красил, смотря по состоянию, видно, умершего. Имелось у него и все необходимые сопровождающие по тогдашнему обычаю вещи для покойника. Дядя Семен имел свой большой дом, одноэтажный, большой двор, во дворе с навесами сарай, а под этими навесами были сложены доски и сделанные из досок гробы. Во дворе по проволоке бегали 4 или 5 цепных собак, берегли его добро.

Никогда никого у них не было. Я помню, и насколько себя я помню, каждый год, это было один раз в году в так называемый прощеный день, перед великим постом. Вот в этот прощеный день мамаша всегда брала меня с собой к дяде Семену и там, значитъ, нас поили чаем с малиновым вареньем, и тетя угощала блинчиками со сметаной или с вареньем. Я хотя и боялась дядю Семена, он на вид был очень суров, но, вспомнив, что будем с мамашей есть блинчики и чай пить с вареньем, я охотно шла. Дом у дяди Семена был, видно, большой, но нас всегда принимали в одной комнатке, где стоял стол, за которым мы пили чай, и перед этой комнаткой, маленькая кухонька. А из комнаты, где мы чаевали, была ещё дверь с 2мя створками, но она всегда была заперта, видно, на ключ, и я ещё, помню, становилась на цыпочки и старалась посмотреть в замочную дырочку, в ту какую-то волшебную запертую комнату. Иногда мне удавалось разглядеть, когда дядя Семен выходил из комнаты, а если он был в комнате и я собиралась глазеть в замочную дырочку в двери, то он меня гнал от дверей.

Когда же мне удавалось туда проникнуть глазом, то я видела большую комнату, устланную коврами, с мебелью креслами и диваном, круглым столом и на столе высокая лампа с красивым каким-то стеклянным розовым абажуром, стояла и кровать убранная с красивым покрывалом и множеством подушек. Вот что у меня осталось в памяти. Я думаю нужно записать, как и происходило прощение. Когда мы отопьем чай, закусим блинчиков, все мы 4 человек становились на колени перед образами и клали земные поклоны, а дядя Семен читал какие то молитвы. После этого моления мамаша подходила к дяде Семену, становилась на колени и кланялась ему в ноги, прося у него прощения, потом к тете она мамаша подходила и тоже кланялась в ноги и просила прощения, а потом они, дядя и тетя, просили прощения у мамаши. Потом дядя и тетя садились, и я тоже им кланялась в ноги и целовала у дяди и тети руки, они же у меня прощения не просили. Зачем это, почему это делалось, я не имела никакого понятия, да она, видно, и мамаша не знала, а так уж было заведено и она, как младшая, да к тому же ещё бедная вдова уже, ходила к дяде и кланялась ему в ноги на прощеный день. К чему всё это я описываю, а вот к чему.

Когда я жила у тети Вари, была я в 4м классе. Мы в 3м я, тетя и Маня по пятницам еженедельно ходили в баню.

Баня у нас в городе по пятницам была женская, а по субботам мужская.

Вот как-то раз пошли мы с тетей в баню и там повстречались с моей тетей женой дяди Семена. Ну я там за ними тетками ухаживала, воду им подносила, спины терла. Вот тетя, забыла, как её звать, дяди Семена и говорит, чтобы я когда-нибудь в субботу под воскресенье пришла к ним и там у них переночевала и чтобы почитала им дядины Семена какие-то книжки. Чтобы побыла у них воскресенье, забрала свои учебники и от них в понедельник пошла в гимназию.

Моя тетя Варя на это не возражала и сказала, что вот завтра в субботу я приду к ним с ночевкой. Дома мне тетя говорит, пойди, пойди, Таиса, к дяде Семену, может, чего-нибудь они тебе ткнутъ на твоё сиротство. И вот я в субботу уже под вечер собрала свои учебники и направилась к дяде Семену. Нужно мне было подняться немного на взгорье, а жил он, дядя, от нас далековато. Вот я поднялась и что-то остановилась. Ноги у меня как-то не хотят двигаться, чтобы итти к дяде, да и что-то у меня голова заболела, и я остановилась и не двигаюсь вперед. К дяде итти меня какой-то страх берет, да и ноги как онемели, стою и думаю, а как я вернусь к тете Варе, она меня начнет ругать, что вот я не пошла. Думала я, думала, да и повернула обратно. Прихожу и рассказываю тете, что как у меня получается, что я вернулась, причем плачу, боюсь, что она меня погонит к дяде. Но тетя Варя говорит: вот дурочка, ну чего же плачешь, не хочешь итти, кто же тебя приневоливает, не ходи, и я не пошла.

В понедельник пошла в гимназию. На большой перемене мы выбежали во двор поиграть в жмурки. А около нашей гимназии за кирпичной стеной стоял небольшой кирпичный домик там помещалась лечебная амбулатория. Там я не помню раза 2 в неделю врач принимал больных или фельдшер.

Вот когда мы бегали по двору и прятались, то какая-то из девочек полезла на железную лестницу, которая была приставлена к стене, которая отделяла двор гимназический от двора амбулатории. И оттуда бежит и со страхом нам говорит, что она глянула через стенку в амбулаторный двор, а там во дворе, на земле лежат какие-то 2 трупа изуродованные и, как она говорит, страшные, и народ толпится во дворе. Ну мы все девченки полюбопытствовали и стали по очереди лезать на эту лестницу и смотреть на страсти. Полезла и я, когда подошла очередь. И что же я вижу, во дворе лицом вверх лежит труп моей тети, а лицом вниз, только спина голая, лежит, видно, мой дядя Семен. Спина у него вся синяя, и он какой то весь распухший. Увидев эту ужасную картину, я закричала и еле спустилась с лестницы, говорю девочкам, что это привезли моего дядю Семена и его жену. Что, как получилось, я не помню.

Когда я пришла домой, то тетя Варя уже знала о случившемся. Возможно, она ходила на похороны. Ну этого я ничего не помню. Только тетя вечером уже во вторник за чаем говорит, что вот, Таиска, тебя бог помиловал, что ты не пошла к дяде Семену, их, говорят, обнаружили убитыми в воскресенье. Кто-то пришел, чтобы купить или, как там, заказать гроб для покойника. Нашли у дяди калитка открыта, а всегда её держали на запоре, и во дворе цепные собаки молчат, так как они лежали мертвыми. Ну тут, видно, заявили тогда полиции, и их вот убитых привезли в амбулаторию на исследование.

Немного отклонюсь от описания своей жизни у тети-Вари.

Хочу, чтобы не забыть, рассказать о случившемся с дядей Семеном и тетей. Прошло, наверное, 1½ года, так как была в 5м классе, как у нас в Острогожске случилось трагическое происшествие: воры ограбили одну или две церкви, забрав все драгоценности с икон и разные там чаши серебрянные и позолоченные, и в одной из церквей убили церковного сторожа. Так как это случилось в связи с религиозным происшествием, а Острогожск сам маленький городок, а церквей в нем было 17. И вот, да ещё забыла, и ограбили эти же воры один галантерейный магазин, как раз ювелирный отдел. И вот хозяин этого магазина, богатый купец, и его поддержали верующие, выписали из Харькова собаку-сыщика. И вот эта собака, в городе Острогожске обнюхав около церкви (так как в церковь собаку пускать нельзя, осквернять), понюхав в магазине, где были украдены золотые вещи, собака побежала к мосту, который шел через речку Тихую Сосну. Правда, речка небольшая, а дамба и мост был длинный. И вот эта собака-сыщик побежала к этой дамбе и там спустилась в места луга, где в траве и камышах обнаружила все украденные вещи в церкви и у купца.

Конечно, было большое диво, что собака всё это обнаружила. И кто-то, не знаю, так рассказывали, высказался. Не угадает ли собака, кто, прошло уже, правда, много времени, убил Семена Ивановича, т. е. моего дядю Семена. Водитель собаки сам очень заинтересовался, и вот направились по улице к дому дяди Семена. Нужно было только видеть это шествие: впереди человек с собакой-сыщиком, а за ними, наверное, больше половины города — и дети, и взрослые, и старики. Только меня там не было, но мы как раз учились, и в окна смотрела вся гимназия за этим происшествием.

Запись №3

Смерть дяди Семёна, собака-сыщик (продолжение). Покушение дяди. Находка на снегу. Тройки. Переезд в дом батюшки отца Дмитрия. Ёлка в гимназии.

Нужно сказать, что в то время, когда убили дядю Семена, его дом и двор забили досками, и никто в нем не жил. Ну как можно было жить в таком доме со страшным событием. В доме такое убийство, а под навесами сарая сделанные гробы.

Вот собака, как рассказывают очевидцы, прибежала к дому, обнюхала около дома, стала царапать лапами в ворота. Отбили доски, и собака побежала к дому по крылечку и стала лапой царапать дверь. И когда впустили собаку в сени, то люди увидели, что в сенях пол был вымощен кирпичём. Посредине сеней вынуты 4 кирпича, и здесь же валяется медная кастрюля, на дне которой была бархатная материя. Обнюхав, собака потянула своего вожака к выходу и по улице побежала к реке. Там она остановилась около одного дома. Долго бегала вынюхивала, а потом направилась в подвальное помещение этого дома. Там в подвальном помещении жил сапожник. Царапнула по двери, открыл вожатый дверь, а там сидел сапожник и работал, собака положила лапу на него. Сапожник, как рассказывали очевидцы, упал на колени перед вожаком, побледнел и стал выкрикивать: «Я не убивал, я не убивал». Его забрали и он рассказал, что и как было.

В течении месяца, он выслеживал все повадки дяди Семена. Хорошо изучил, что он по Субботам в определенное время ходил в баню, проследил, как он возвращался из бани. Как он определенным стуком стучал в окно, а потом, войдя во двор, тоже определенным стуком стучал в дверь сеней. Тетя уже знала все его привычки и открывала ему дверь. Вот так в ту зловещую субботу, когда я должна была пойти по приглашению тети к дяде Семену, чтобы там у них переночевать, побыть день воскресенья, а в понедельник пойти от них в гимназию. Уже я об этом писала, что я вышла, но пройдя небольшое расстояние, что-то почуствовала тяжесть в ногах и большое нежелание двигаться к родычам и вернулась назад домой к тете-Варе.

Вот в эту субботу, дядя Семен пошел в баню, вернулся из бани, постучал, собаки не лаяли, так как знали, что шёл хозяин, но они были уже отравлены. Тетя со щепочками в руках, приготовленные к разведению самовара, вышла в сени и на стук дяди Семена открыла. В это время её, тетю, чем-то ударили в голову, она замертво упала, трое разбойников накинули веревку на шею дяди и втащили его в комнату.

В комнате его страшно пытали, все допытывались где у него деньги. Кололи ему деревянными иголками спину, загоняли деревянные шпильки под ногти пальцев рук и ног, поджигали, душили. Одним словом, дядя, видно, признался, так как разбойники в сенях вынули 4 кирпича, и там увидели медную кострюлю, в которой было золотом 10.000 руб. Сапожнику за его работу, что он следил за поведением дяди, уплатили 500 руб. тоже золотыми монетами. Сами скрылись, они были не местные, а, как говорил сапожник, из Харькова. Вот так, осталось в моей памяти тяжелое воспоминание. И ясно, если бы я пошла с ночевкой в ту субботу к дяде Семену, то уже бы этих строк 79-летняя бабка не писала.

Да, остались мы с Гришей после смерти мамаши сиротами, круглыми сиротами. А был же родной дядя Семен, не имел детей, имел богатство. Для кого и на что все это копилось. Как обнаружили в той закрытой комнате, а их ещё было там 3. Нашли под кроватью, диваном: ящики с халвой, рахатлукумом, винными ягодами, вареньем и др. сластями. Конечно, всё это было заплеснивано и гнило. Нашли завернутые в тряпье серебрянные ложки столовые, чайные, ножи, вилки и разное мелкое золото из украшений. Это я уже не помню, когда это было обнаружено и кем, и куда оно всё девалось, или сразу после того, как убили дядю, или вот когда эта собака обнаружила сапожника. Как-то не знаю, я, даже если нужно было когда пройти по той улице, где жил дядя, я боялась и обходила стороной. Говорили, что у тети были какие-то родственники и, возможно, они всем этим завладели, что осталось после дяди. Ну что ж, скряга дядя получил такую страшную смерть.

Да, теперь, как это мне не тяжело вспоминать, но необходимо нужно будет записать.

Жила я у тети Вари и, нужно сказать, жить мне было очень хорошо. Мне и Мане всегда тетя Варя и дядька покупали готовые пальтишки, там какие шапочки, шляпочки, платица, обувь, одним словом, я была, как говорится, обута, одета и чувствовала себя как в родной семье.

Нужно ещё вот что записать, что меня, как уже большую девочку, никуда не пускали одну. Если мы ходили с Маней иногда, очень редко, по воскресеньям в Городской сад, то отправляли нас с приказанием, что, как только начнет смеркаться, чтобы шли домой. И вот мы, бывало, придем в сад, там очень ещё мало людей, походим, посмотрим, а музыки ещё нет. Музыка, играл духовой оркестр 2го кавалерийского запасного полка. И музыку начинали вот именно тогда когда начинало смеркаться, когда нам с Маней нужно было итти домой. А как мне хотелось особенно было послушать, как играли «Отход поезда». Эту музыку я, ещё когда жила у сестры, и работая в своем саду, и если ветер относил звуки музыки в сторону нашего дома, то я с большой радостью вслушивалась в эту музыку.

Иногда у нас в гимназии устраивали классные вечера. Сначала была художественная часть. Декламация стихотворений, пение, украинские танцы на сцене, а потом на часок открывались танцы под оркестр тоже духовой, где играли гимназисты. Вот это было 1 или 2 раза, когда я училась в 4м классе я собиралась на эти гимназические вечера. Тетя очень охотно меня снаряжала и старалась, чтобы я выглядела не сироткой, а хорошо нарядно, хотя и в форме, с белым фартучком, но была, как тетя говорила, не хуже других. Старалась и косу мне заплести, и там ленточки хорошенько в косу завязать.

И вот насколько тетя была как-то рада меня отправить на эти вечера, настолько дядька надувался и всё ворчал, что тетя меня обряжает и что я там буду и петь и даже плясать, да ещё с мальчишками. Не помню, что я говорила, или молчала на все его разговоры. Но приходила всегда рано, так как вечера начинались рано, и кончались тоже рано. Один раз за всю мою жизнь у тети Вари приезжал из Воронежа мой дорогой братец Гриша. Привозил какие-то гостинцы, сладости, колбасы тете, а, видно, за то что я жила у них, то он не платил, так как ему то было не из чего платить.

Училась я хорошо. И уже с 4го класса, я стала репетировать маленьких гимназисток приготовит. и 1-го класса. Правда, плата у меня была очень маленькая, по теперешним ценам это 1.50, 2 рубля в месяц. Но это были большие заработки, и вот я эти деньги всегда отдавала тете. Но вот уже и подходит опять к тяжелому воспоминанию. Вот опять очутилась бездомная, самое тяжелое, опять таки, что могло произойти с сироткой подростком девочкой. Перед тем, как записать эти тяжкие воспоминания, у меня разболелась голова, начало покалывать сердце. И я не сразу пишу, а бросала несколько раз.

Было летнее время, да, даже точно помню, конец летних каникул, через 3—4 дней должны были начаться в гимназии занятия, и я уже ученица пятого класса.

Убрав в домике, поухаживая за слепой бабушкой, а Маня где-то бегала с девченками на улице. Во дворе у тети делали какую-то стройку 2 пожилых плотника. На моей обязанности нужно было покормить их завтраком, потом в 12 ч. дня дать пообедать. Всё приготовляла рано утром тетя. Так что я должна была только покормить работников.

Так было несколько дней. И вот в один из таких дней я, управившись со всеми домашними делами, взяла книжку почитать, помнится, Загоскина, и с большим удовольствием, забыв всё, открыла окно в спаленке тети Вари, облокотилась на подоконник, принялась читать. Было это около 5ти часов. Ах, как страшно записывать, так тяжело мною когда-то пережитое. Читаю, как я уже записала, забыв всё и вся. Вдруг тихо входит дядька, муж моей тети. Я его шагов не слышу. Он хватает меня сзади за пояс и, как перышко, валит на постель. Я как-то сразу набрала сколько было у меня сил, закричала и двинула его уж не помню чем, ногами или руками, и опрометью с криком выбежала из дома в калитку, и как была на босу ногу и в одном ситцевом платице, даже не покрывшись, побежала по улице. Как говорится, куда глаза глядят. Была близко река, у меня мелькнула мысль утопиться, но тут у меня в мыслях, или, вернее, в глазах появился призрак умершей мамаши. И я после того, как я испугалась привидения на кладбище, туда на кладбище не ходила 2 года. Когда я жила у тети, то ходили после Пасхи на кладбище, а я под всякими отговорками туда ни ногой.

А вот теперь, когда я очутилась на улице, я скоро, скоро бегом побежала на кладбище на могилу к мамаше. Пробыла я там до поздней ночи. Сидела и плакала на могиле. Подошел ко мне сторож и сказал, чтобы я уходила, так как уже скоро ночь и он будет закрывать ворота. И вот я поднялась и пошла из кладбища в город. Уже было темно, я долго бродила по улицам города и всё думала, куда же мне итти ночевать, а в дальнейшем и жить. Подошла я к дому, где я родилась, где когда-то жила с матерью, и где прошло моё хотя и горькое, но всё же детство. Села на лавочку, которая была около дома на улице, и сижу. Думаю, вот если не придумаю, куда пойти переночевать, то усну на лавочке, а рано утром опять пойду на кладбище.

Но получилось так, что, когда я сидела на лавочке, откуда-то шел домой муж сестры. Увидел меня и спросил, почему я сижу, уже ведь ночь, зачем ты пришла. Я заплакала и сказала, что если можно, чтобы Анюта и вы пустили меня, хотя в сад или куда-нибудь в сарайчик переночевать. Он меня не стал расспрашивать, видно, у меня был вид какой-то безумный, пошел сказал сестре. Сестра уже укладывалась спать. Она сказала, ну пусть идёт переночует. И вот я, как бездомная собака, пошла в сарай, взяла охапку сена и рядом с коровушкой улеглась. Долго я не могла уснуть и всё думала о завтрашнем дне. Куда и как? Но сон взял своё, и я уснула.

Рано утром сестра пришла в сарай доить корову. Я проснулась и лежала со своими думами, когда вошла сестра. А я, нужно сказать, как ушла тогда ещё будучи в 3м классе, у них ни одного раза не была. Я очень испугалась, думала, вот она опять сейчас нападет на меня. Сказала ей здравствуй. Она мне ничем не ответила. Села доить корову. Когда подоила, то спросила меня, по каким это делам ночью заявилась к ним. Я заплакала и сказала, что, Анюта, я больше к тете Варе не пойду ни за что на свете. Она выругала моего дорогого братика Гришу. Вот, мол, поумничал молокосос, взял из дома, а теперь как же быть. Стала меня расспрашивать, что, да как, и почему я в таком виде появилась ночью у ворот их дома. Я ничего ей не рассказала, только плакала и говорю, что я пойду, или попросила сестру, чтобы она на базаре подошла к тете Варе и чтобы она, если может, пришла к вам, и я тогда ей расскажу. Сестра на базаре подошла к тете Вари и спросила, что случилось у вас, что Таиска почти голая пришла ночью к нам. Тетя ей сказала, что когда она вечером уже поздно пришла домой, то дядьки дома не было, а плотники, что работали во дворе, ей сказали, что приходил дядька домой, что они слышали мой крик, и что они выбежали к крыльцу, а на крыльце стоял дядька. Они, плотники, спросили что случилось, что Таиса так закричала. Дядька ответил, да не знаю пчела, что ли, её укусила, и она выбежала с криком. И что дядька пришел ночью домой пьяный и стал буянить. Вот всё, что знала тетя и что она сказала сестре на базаре. Ну сестра сказала, чтобы она пришла к ней, так как Таиска у меня и она сказала, что если придет тетя, я ей расскажу. Тетя пришла, и я ей всё рассказала, что со мной случилось. Конечно, тетя всё хорошо поняла и сказала сестре, чтобы она меня не выгоняла, чтобы я у нее пожила. И что всё, что у меня есть из одежды и другие вещи, тетя всё принесет.

И вот я опять в родном доме у злых, ненавидящих меня родычей, сестры и зятя. Вот теперь уже надо мной можно было издеваться, как только было угодно. А я опять очутилась в аду. В гимназии я долго не говорила, что я опять живу у сестры. И как живу, тем более. Опять вся тяжесть работы, уход за детьми и стирка их белья и одежды, это было все на моих руках. Обращались опять со мной, как только хотели, и называли и сестра и зять тоже меня, как хотели. Я стала ходить учиться в 5й класс. У меня было в городе два урока. Репетировала девочку, которая училась в первом классе очень избалованная, отец её был богатый купец и ещё в то время он был городской головой. Правда, человек и он и его жена были людьми порядочными, ко мне как к репетитору девочки дочери относились очень хорошо. Живя у сестры, я уже у них репетировала девочку 2й год, и они мне уже платили не 2 рубля, а 3 рубля в месяц, потом с их рекомендацией я стала репетировать мальчика ученика приготовительного класса мужской гимназии. Дети были, правда, способные, но избалованные, ленивые, и мне стоило много сил положить, чтобы с ними приготовить заданные им уроки. Вообщем, я, как только свои занятия кончала в половине третьего, шла сначала к девочке первокласснице, а потом к мальчику. Часто меня мать девочки, Н. Ив., подкармливала, так как знала, что я голодная приходила к ним на уроки. Иногда, когда мне сильно есть не хотелось, я отказывалась от обеда. Но чаще голод заставлял после занятий с ученицей садиться кушать. Домой я приходила уже часов в 5 вечера, и всю работу мне нужно было сделать, как надо. Когда все укладывались спать в доме, я убрав всё в кухне, где я и жила, а книги свои прятала в чуланчике, чтобы не попадали на глаза сестре, так как попреки, что я гимназистка, да еще с разными кличками, были у сестрицы обыкновенным делом.

Да, я заработанные деньги за репетиторство отдавала сестре. Она, конечно, брала их без отказа.

Да, вспомнила, немного у меня из память вышло, что я, ещё живя у тети, должна была на зимние каникулы поехать в Воронеж к брату Грише, который уже женился, и был у него уже, не помню, один ещё тогда мальчик. Но денег у меня на поездку не было. Было у меня состояния всего коп. 15, какие я собрала, когда мне тетя иногда давала на завтрак, чтобы в буфете в гимназии купила себе булочку или пирожок. А чтобы купить билет на поезд надо было иметь, кажется, 68 коп. И вот я надумала тогда пойти к сестре и занять у нее денег на билет до Воронежа, но она мне ничего не дала и чуть ли не вытолкала из дому. И вот я иду, а как раз было это дело зимой. Кругом по улицам лежат сугробы снега. Уже вечерело, воздух был морозный. Иду я и думаю, ну где же мне взять деньги на билет, пойти попросить, у меня тогда была ученица одна и я получала 2 руб. в месяц, у родителей ученицы я тогда как-то и не подумала, у тети взять рубль, тоже даже и в мыслях не появлялось. А как хотелось поехать в Воронеж к брату и невестке его жене. Они были тогда молодыми, жизнерадостными. Невестка не работала, была домохозяйка, брат служил в магазине приказчиком и уже получал 20 руб. в месяц. Конечно по тому времени жили они скудновато, но мне казалось, что я когда приезжала к ним, то я попадала в родную дорогую близкую семью. Они мне заменили и мать и отца. Проходили каникулы зимние или летние и я опять возвращалась в Острогожск. На дорогу на обратный путь и вообще на мои личные расходы мне брат всегда давал 3 рубля.

И вот я не достала денег. И вдруг вижу на углу улицы на сугробе снега лежат 2 золотые монеты по 5 руб. Я посмотрела кругом, перекрестилась потихоньку, и схватила эти монеты. И думаю, а возможно, это не настоящие деньги, может, враг надо мной посмеялся, а возможно, это шоколадные. А в то время в кондитерских магазинах продавали шоколадные завернутые в серебрян. или золотую бумажку сделанные, как деньги в рубль и в 10 руб. и 5 руб золотом. Пошла я в галантерейный магазин и думаю, куплю себе ленточку коп. на 7—8. Ведь у меня было с собой, мною сбереженные 15 коп. Думаю, в кассу подам один золотой в 5 р., и если они не конфеты, а настоящие, то кассирша их примет, ну а если конфета, то меня выругает, но я же ей могу заплатить и настоящими деньгами. Подаю в кассу золотой, а она мне дает сдачи, что-то много много денег и бумажные рубли и серебром и медью. Ну я тогда обрадовалась и на радостях купила брату носки, невестке небольшой отрезок на кофточку, племяннику игрушку, ещё так хорошо помню игрушка такая: барабан, а над барабаном сидит зайчик, и когда эту игрушку везешь, тянешь за веревочку, то зайчик палочками стоя на задних лапках, передними барабанит. Себе же купила черненькие туфельки с бантиками за 1 р. 20 к. чулки, белого материалу на белый фартук к форме и каких-то ещё гостинцев. А тете купила ½ фунта халвы к чаю. И ещё у меня осталось много денег. Так что поездка в Воронеж обеспечена и на билет и с подарками я поеду.

Когда я жила у сестры, то учиться мне было ой как трудно. Опять только ночь со мною, опять я должна как-то учить уроки, меньше тратить керасину в лампе. Я иногда даже потихонечку покупала в церкви свечки по 3 по 5 коп. и под эти свечки потихонечку готовила уроки. Но как я ни старалась выполнять уроки, но моё ученье шло на понижение. Стала я часто отказываться от уроков, особенно устных, так как учить мне было некогда. Девочки знали, какая у меня жизнь у сестры. Частенько в воскресенье нарядные, стучали ко мне в калитку, заходили, чтобы я с ними пошла в городской сад. Да где там, я выйду украдкой к ним за ворота чумычка-чумычкой, вся грязная, заболтанная, то сад поливаю, то стирка какая на детей, то чистка самовара, одним словом, мне не до сада было, а только уйдут девочки подружки по классу, а я что там делаю да слезы кулаком вытираю. Да, ещё если зять или сестра дома бывают, да увидят, что ко мне стучали девочки, и что я к ним выходила, то сколько я слышала от них разных упреков и насмешек над нами гимназистками. Да доставалось мне не меньше, как в детстве Пешкову-Горькому Алексею Максимовичу от его страшного деда. Но у него хотя бабушка была защита, а у меня только темная ночь: когда я оставалась после трудов одна в кухне с недолгим сном.

Стали у меня появляться тройки, что сделаю в классе или запомню из объяснения учителя, то только и могла ответить, а учить уроки не было возможности. И вот я к тому же стала болеть, у меня появилось сильное малокровие. Гимназический врач заставил какие-то делать уколы от малокровия, и что-то много около 40. Ну я иногда приду к нему на дом, а то больше пропускала лечение. За первое полугодие меня освободили от платы за учение по постановлению ПедСовета, а за вторую половину года, могла я и не получить освобождение от платы, так как учеба у меня хромала.

Как-то раз меня вызвал священник преподаватель закона божьего отвечать урок, а проходили мы Катехизец — такой хотя и тоненький учебник, но до того противный и трудный. Нужно было вызубривать какие-то по-славянски писанные разные заповеди, да молитвы, и рассказать наизусть и по-славянски и сделать объяснение по-русски. Ну где там мне было зубрить, жизнь была такая, что, как говорят, и в гору глянуть некогда.

Вот вызвал батюшка меня раз отвечать урок, а я стою столб столбом, только полные глаза слез. Он стал меня расспрашивать почему я молчу, почему я так волнуюсь, что плачу. Тут моя одна подружка по классу Рая Цветинович, она была дочь полковника, подняла руку и спросила разрешения рассказать, почему я не отвечаю. И вкратце рассказала, какая у меня домашняя жизнь. Священник никакой мне оценки в журнал не поставил, только к концу занятий меня вызывает начальница гимназии к себе на квартиру. Иду я к ней со страхом, вот, думаю, стала я плохо учиться, болею, а надо подавать заявление об освобождении от платы за учение на второе полугодие, вот будет мне читать нотацию. А начальница у нас была старая, но хорошая, добрая и какая-то сердечная немка Юлия Оттовна Ольстер, иду со страхом. Когда я к ней вошла, она сказала, чтобы я села на стул и рассказала, как я живу у сестры. Ну я со слезами, с большим волнением всё ей рассказала. Она меня не поругала, ничего не сказала. Отпустила после пятого урока, а это, как сейчас помню, была пятница, как раз день женской бани, в которую сестра еженедельно ходила, а мне предстояло дома дела выше головы. У нас в гимназии была учительница пения, она же и классной дамой в каких то классах. Я в хоре пела. И вот после пятого урока, когда мы уже собирались выходить из класса, при выходе из гимназии, смотрю, стоит Мария Дмитриевна и подзывает меня к себе. Дает мне свои ноты в руки и говорит: мне вот тяжело всё нести, то ты меня проводишь и отнесешь эти ноты. А вы знаете, какое было счастье для ученицы чем-нибудь услужить учительнице, или тетради поднести, или там какую-нибудь ношу, это была большая радость. И вот, когда она мне сказала, чтобы я поднесла ноты, я сначала обрадовалась, что она меня почему-то выбрала в помощницы, хотя мне было с ней и не по-пути, а жили девочки и с ней рядом и вообще на её улице Харьковской. Иду я скоренько несу от счастья, что я оказываю помощь М. Дм., для меня это так радостно. М. Д. была дочь священника отца протоиерея от. Дмитрия, и была у нее сестра, учительница церковной школы, и мать.

III

Вот и новая жизнь. Надолго ли?

Когда мы подошли к дому М. Д., я у калитки остановилась, хотела передать ей её ноты и скорее побежать домой, так как дома была гора дел. Но М. Д. сказала, пойдем, Таичка, в дом. Когда мы пришли, она ввела меня в комнату, где за столом накрытым к обеду сидели её отец, мать и сестра Елена Д. Я поздоровалась, передала ноты и стою. М. Д. мне говорит, положи свои книжки, пойди вот к умывальнику, помой ручки и садись вот сюда кушать с нами. Мне поставили прибор, налили супу и стали матушка приговаривать, чтобы я кушала и не стеснялась. А у меня руки дрожат, в горле какая то спазма, я и хочу кушать и не могу. Думаю, вот я здесь угощаюсь а мне же нужно скорее скорее домой, мне нужно до прихода моей сестры из бани многое, многое сделать, чтобы не быть не битой и не руганой. Батюшка от. Дмитрий, старичок такой ласковый, поднялся, помню, со своего места, подошел ко мне, погладил по голове и сказал, Кушай, детка, кушай. Мне от этой человеческой ласки прямо дух захватило. Обед продолжался, может быть, полчаса, может быть, больше, а я сидела и была как на иголках.

Когда обед кончился, батюшка встал из-за стола, повернулся к образу, и стал вслух читать благодарственную молитву. Все встали и тоже молились, ну, конечно, и я.

Батюшка с матушкой ушли отдыхать, а М. Д. мне говоритъ: «Вот, Таичка, ты больше к сестре не пойдешь, будешь жить у нас. Вот в этой комнате мы всегда кушаем, комната большая. Вот в том уголке устроим твою постельку, поставим ширмочку, столик, где ты, как захочешь, будешь или читать, или уроки учить, одним словом, всё делать. Как тебе понравится.»

Позвала кучера, передала ему записку, написанную, видно, батюшкой, чтобы кучер поехал к сестре, и что они там писали, не знаю. Вот я в страхе, просто не могу опомниться, что со мною происходит. Была у них горничная молодая девушка, взятая из приюта, звали, помню, Оля, она с кухаркой принесла железную раскладную кроватку, поставили в указанное место, принесли высокую створчатую ширму, заставили мой уголок, отделив этой ширмой комнату, принесли небольшой столик, лампочку 7-линейную с бумажным абажурчиком и всё это приготовили в моем обетованном новом месте. Тихом, как видно, жилье.

Через час, не больше, приехал кучер и на линейке привез какой-то узел, сундучок и стопку книг. Это, оказывается, он ездил к сестре и по записке привез всё моё имущество. В узле небольшая перинка, на которой я когда-то, ещё при жизни мамаши, спала, небольшая перовая подушечка, теплое тоже давнишнее моё ещё детское одеяло и какое-то покрывальце. Ну а в сундучке мой скудный бельевой гардероб и учебники. Рассказывает кучер М. Д., что сестрицы Таичкиной не было дома. Был дома её муж. Когда прочитал записку, как-то выругался. Сказал, чтобы я, т. е., кучер, подождал на улице с лошадью. Так как записка была написана батюшкой от. Дмитрием, которого в городе все уважали, да и потом, он из духовенства был протоиерей старший. И как бы мог зять, муж сестры, который вообще был двуличный человек и мог, как говорится, перед более или менее влиятельными людьми преклоняться и всё [не] выполнить. Вот он собрал мои пожитки и всё передал кучеру, а он привез их в дом священника, где теперь буду и я жить.

Когда я постелила свою постельку, когда я осталась одна в своем уголке, я упала на постель и горько-горько плакала, так мне было тяжело, а в то же время и радостно, что я буду жить по-человечески и что теперь меня и звать будут по-человечески. Вообще, я себя, наверное, почувствую Человеком.

В этой комнате, а она была довольно большая, стоял при входе из корридора рукомойник, большой, как раз такой, как рисуют в сказке «Мойдодыр». Эта комната была через коридор, а в доме было 5 комнат. В зале стояло пианино. В доме была, так сказать, комната столовая, где собирались только к утреннему и вечернему чаю. И на моей обязанности, нужно было приготовить к чаю стол, а также когда бывали гости. А гости — это, большей частью, наши гимназические учителя. Какие были прекрасные вечера. После чаепития все приходили в зал, где стояло пианино, и пели под аккомпанемент на пианино или, кто играл на скрипке из гостей, тоже играли. Мне разрешалось сидеть и слушать, если только я не была занята уроками. Ко мне все так ласково и душевно относились, так, что я просто не знала, как бы и отблагодарить за их ко мне такое внимание и ласку.

Был во дворе небольшой садик, где весной и летом я так любила сидеть в беседке и читать, или же готовиться к экзаменам. Ведь в то время были экзамены из каждого класса в класс по всем предметам.

Вот, кстати, чтобы не забыть. Я, во время подготовки к экзаменам 7х и 8х классов, писала несколько программ от руки по всем предметам. У меня почерк был очень хороший, и я отчетливо ясно готовила по 5 программ по каждому предмету, 2 на столик, где ученицы обдумывали вопросы из взятых билетов, и 3 для экзаменаторов. У меня это был большой заработок, так как за каждый лист большого формата мне из гимназии платили по 5 коп. И я часто просиживала по целым ночам, чтобы ко времени, к сроку было всё аккуратно выполнено.

Ежедневно, рано по утрам, ещё иногда было темно, приходил батюшка отец Дмитрий умываться, так как умывальник, как я уже писала, стоял в той же комнате, где я занимала уютный чистенький за ширмочкой уголок. Вот, чтобы не забыть, расскажу, как у нас в классе девочки пристали ко мне с тем, чтобы я подсмотрела, когда умывается батюшка, ходит ли он в штанах или просто в длинной рясе. Девочки поспорили: одни говорили, что священники не носят штанов, а другие, что носят. И вот мне пообещали подсмотреть, а за это угостить меня пирожным сколько съем.

И вот я как-то решилась подсмотреть, когда происходило умывание. И увидела, что батюшка, сняв длинную рясу, остался в нижней сорочке и сереньких штанах. Ну, я всё доложила девочкам. И получила за это 5 шт. пирожных, больше съесть не могла.

Вся жизнь у меня протекала тихо, спокойно. Так же я ходила к своим маленьким ученикам, уже заимела 3х, третья была девочка еврейка, я её готовила для поступления в 1й класс гимназии, и мой заработок был в общей сумме 7—8 руб., которые я отдавала М. Д., а она, как говорила, клала эти деньги в казначейство на сбережение. Одно было плохо, что я, несмотря на то, что и жизнь была спокойная, и питание было прекрасным, а я болела малокровием, часто болела голова, и страдала бессонницей.

Ходила к гимназическому врачу по вечерам на дом на какие-то уколы. Видно, все мои прежние переживания и непосильная работа отразилось на нервной системе.

Так я жила в семье священника полтора года. А потом к ним должна была приехать какая-то вдовая родственница, и они её поселили на моем месте, а меня поставили на квартиру, на гимназическую квартиру. Тогда многие хозяйки держали так называемых нахлебников.

И вот М. Д. поселила меня в одну из таких квартир. Нас, гимназисток, на этой квартире было 7 человек. У хозяйки была семья из сына и 2х девочек, одной гимназистки, а вторая, ещё маленькая, не училась.

Я поместилась в комнатке, где жили эти 2 девочки хозяйки. Маленькую Мусеньку мы с Зиной принимали с большой радостью, чтобы она поочередно спала то со мной, то с сестрой. Когда же мы засиживали за уроками, то она спала со своей мамой.

Хозяйка у меня была хорошая, добрая женщина, к тому же она очень хорошо знала мою покойную мамашу и мою злую сестрицу. Все девочки были приезжие и платили за квартиру по 10 руб., это со столом, стиркой белья и жильем, а с меня она брала за квартиру как с сиротки, да ещё знакомой, 8 руб. Ну я старалась ей помогать по хозяйству, так как она прислуги не держала, и мы с Зиной ей помогали всем, чем только могли.

Всю же квартиру мы все девочки убирали, заводя дежурство на уборку комнат, а также накрывали на стол к обеду и ужину и убирали посуду. Я всё так же имела уроки и уже свой заработок платила за квартиру. М. Д. была как бы моим попечителем, она следила за моим бельём, одеждой, обувью, и что мне было крайне необходимо, покупала. Так я [жила] на гимназической квартире, учась в 6м классе. На все каникулы зимние, летние я ездила в Воронеж к брату. Когда у нас закончились экзамены шестого класса, меня позвала к себе Начальница гимназии и в присутствии М. Д. мне сказала, что я буду жить, когда буду учиться в 7 классе, в семье подполковника 2го кавалерийского запасного полка, где буду заниматься с 3мя детьми — маленький мальчик, только обучать его грамоте, и с 2мя девочками 2го и 3го кл. гимназистками. Буду жить у них за стол и квартиру, и даже обещали, что моя будущая хозяйка будет меня кое-какими дарить подарками, шить необходимое белье и платья. Но платьев я мало имела, так как у нас была форма, и только дома можно было носить какие-там платица. До меня в этой семье жили девочки по году, которых брали из приюта, но хороших учениц, учившихся в гимназии в 7м классе. И вот опять перемена в моей жизни, как-то там мне будет? Да, ещё я хочу записать одно воспоминание. Это о том, как я, когда поселилась у священника, я долго, долго не встречалась со своей злой сестрой. Так, наверное, месяца 2—3. И вот однажды я иду утром в гимназию, а навстречу, смотрю, идет Анюта. Как я испугалась, я так и подумала, что вот она сейчас бросится на меня, схватит за косу и начнет бить. Когда я с ней повстречалась, я остановилась, ей поклонилась и сказала: «Здравствуй, Анюта». В ответ слышу и чертова гимназистка, провались ты, но не тронула.

Ещё хочу записать. Когда я училась в гимназии, у меня были как-то все девочки подружки, все со мной дружили, были у меня и ближе какие задушевные подружки, а так со мной все как-то дружили. Были в нашем классе девочки и из более зажиточных семейств, были и бедные девочки, которые, как и я, учились на казенный счёт, но как-то мы все не чувствовали себя забытыми. Были все какие-то сердечные.

А была у меня одна из соклассниц, дочь провизора земской аптеки, а мама её, как у нас называли, была патронессой в нашей гимназии. Она для гимназии часто устраивала так называемые Живые Картины, это были платные вечера, какие устраивались в Народном доме. Выступали девочки в различных костюмах, освещали эти картины бенгальским огнем, и нужно было простоять несколько 1-2-3 мин., не шевелясь в известной позе, как поставят, осветят огнем, и мы, участвующие в этих живых картинах, были на 7м небе от удовольствия. Да ещё когда нам похлопает публика. Сбор шёл или на содержание бедных учениц, или на Красный Крест, ну и небольшая часть сбора, это на приобретение материала для костюмов. Материал был дешевенький, но она умела так его разукрасить, подкрасить, что мы на сцене были и цветами, и принцессами, и ведьмами, и смертью, и ангелами. Нужно сказать, что я даже не помню, чтобы я не участвовала в этом выступлении Живых Картин или в хоровом пении.

Живая картина — «Антанта». Анастасия Михайловна Яковлева в группе учениц Муромской женской гимназии в костюмах стран Антанты. Дата съемки: 1914 год. Источник romanovempire.org

Переходя к описанию моей новой жизни, я при воспоминании о далеком детстве хочу сделать маленькое отступление, описывая свое детство и даже младенчество. Что запомнилось из коротких рассказов покойной мамаши, а кое-что очень сильно вошло в память. Ещё когда я была младенцем, и, как рассказывает мамаша, я лежала в люльке, которую привешивали на крючок к потолку. И вот мамаша рассказывала, был какой-то год, что появилось много мышей и крыс, очень с ними боролись, но они всё водились. И когда я спала в люльке, то, как рассказывала покойная мамаша, крыса прыгнула в люльку и укусила меня за какой-то пальчик, не помню, ноги или руки. Я сильно вскрикнула, и, прибежав на мой крик, мамаша увидела в моей люльке огромную крысу, с пальчика сочилась кровь, но ничего, зажило, как говорили тогда, что до свадьбы заживёт. Второе моё воспоминание тоже о люльке, ну это по рассказам. Когда я стала подыматься, то упала с люльки. Первое время, мамаша рассказывала, она особенно ничего не замечала, но постепенно, уже не помню на каком году жизни, мамаша обнаружила, что у меня на спинке появляется какая-то, вроде, шишка.

У нас под Острогожском в километрах 6—7 были немецкие Колонии. Знаю уже позже, что эти женщины колонистки продавали очень красиво убранное сливочное коровье масло. И вот мамаше сказали, что в этой Колонии есть хорошая женщина Костоправка.

И вот не скажу, сколько мне было лет, но так мне в памяти осталось, как эта женщина, по имени Христофоровна, парила меня в ванне, а потом клала поперек постели и делала рукой по спине массаж. И вот что мне осталось даже до сего времени, это легкий хруст, не знаю, чего-то в спине, косточек или хрящиков, мне было не больно, а даже приятно. И такие массажи она сделала раза 3—4, и у меня всё прошло, а если бы не сделали вовремя это лечение, у меня бы вырос горб.

Ещё воспоминание. Когда я училась в приготовительном классе, я как раз под Рождество заболела корью. Знала, что в гимназии должна быть ёлка. И как я плакала, что я больна и, наверное, не попаду на ёлку.

Лежу я на кухне, болею. Мамаша в русской печи готовит пироги и всякую там стряпню к празднику, в кухне жарко, а возможно, у меня была большая температура. А я всё думаю и думаю о ёлке, задремлю, и мне грезится ёлка. Около кровати на табуреточке мамаша положила мне к празднику сшитое новое платьице, чулочки и какие-то новенькие башмачки. Я дождалась ночи, когда мамаша управилась, залезла на печь и уснула, я поднялась и, цепляясь за стол и лавки, подошла к висящему на стене зеркальцу, и мне так хотелось посмотреть, какая у меня это на лице корь. Мамаша днем все подойдет ко мне, да головой покачает, и всё, помню, приговаривала: «Ах, бедняжка, как она у тебя высыпала, аж страшно». Вот я и хотела посмотреть, что там у меня на лице за страсть.

Когда я глянула, то просто испугалась: себя я не узнала, на меня из зеркальца смотрела какая-то красно-багровая рожа. Я даже вскрикнула, и мамаша вскочила, подвела к кровати и уложила, а я все думала, какая же это страшная корь. У меня на шее был одет на шнурочке позолоченный серебряный крестик. И вот я, когда лежала и всё думала о кори, мне, не знаю, как-то пришло в голову. Если я этим крестиком, что был на шее, буду прикладывать к лицу, то эта страшная корь испугается крестика и убежит. Я стала очень старательно прикладывать крестик к лицу. Старалась класть его близенько, близенько по лицу. Я была в полной уверенности, что на том месте, куда я приложу крестик, кори уже не будет, и лицо моё будет белое. Не помню, долго ли я прикладывала, но, видно, уснула, а уже утром, когда мамаша вышла из кухни доить корову, я проснулась, вспомнила о кори, о том, что я ночью прикладывала крестик, чтобы прогнать корь с лица. Была я в полной уверенности, что святой крестик прогнал корь и что моё лицо белое.

Я опять поднялась к зеркальцу, чтобы поглядеть на лицо и на действие святого крестика. И ужас, какая была рожа багровая, такая и осталась. Я легла в постель, стала плакать, а потом сняла с шеи крестик, и стала его зубами грызть, гнуть, одним словом его уничтожать, за его бездействие по освобождению меня от кори, а потом его забросила, этот крестик.

Все праздники я болела, но постепенно корь проходила, и уже к Новому году я свободно ходила по комнате и лицо моё было чистое. Ёлка в гимназии была, на моё счастье, на Крещение, это последний день праздника по старому стилю 6 января, а Рождество, т. е. и зимние каникулы были с 24 дек., а 25 дек. по старому стилю Рождество. И я на ёлке была. Ещё на ёлке, уже когда я училась в первом классе.

У нас в гимназии был попечитель гимназии, некий помещик по фамилии Станкевич. Он, видно, был человек очень богатый, и, наверное, материально помогал гимназии.

И вот он устроил в мужской гимназии, для гимназисток и гимназистов великолепную ёлку. Как она у меня запечатлелась до сей даже минутки, когда я это записываю, 70 лет тому назад.

Посреди актового зала стояла огромная ёлка до самого потолка, по бокам на небольшом расстоянии стояли 2 небольших ёлочки, тоже убранные с верхушки до полу. Какие там висели игрушки, это просто было какое-то волшебство, сказка. В зале было темно. Нас девочек приготовительного и 1-го класса учительницы поставили парами. Стоим мы перед закрытыми дверями зала и ждём не дождёмся, когда же нас поведут в зал.

Нужно сказать, что таких ёлок, да вообще ёлки, возможно, богатые и устраивали, но я никогда даже и во сне не видала. Открыли двери. И вот на наших глазах, когда мы входили, ёлка большая вся вспыхивает огнями. Причем не электрическими, тогда этого и в помине не было, а были в такие железные подсвечники вставлены какие-то разноцветные небольшие свечки. И как это было сделано, что по какому-то шнурочку, подожженному снизу, бежал огонёк и зажигал свечки на елки от низа до самой верхушки. Восторга и радости у нас, детей, нельзя было описать. Заиграла музыка. Духовой оркестр, и нас, девочек, ставили в пары с мальчиками гимназистами и мы вокруг ёлки танцевали. А мне даже выпало счастье встать в пару с маленьким кадетом, сыном попечителя, у него было 2 сына маленькие. Сам он, попечитель, грузный, совершенно лысый человек, какого возраста, даже не скажу, он и его жена, очень красивая женщина, сидели в креслах и под наши танцы и музыку хлопали в ладоши. Потом нас кормили бутербродами с колбасой, сыром, и поили чаем с печеньем, конфетами и пирожными. И всё это сколько хочешь, только пей и ешь. Так мы, младшие учащиеся, веселились до какого-то часа. За многими пришли родители, чтобы забрать домой. Потом мы стояли все в стороне, а эту большую ёлку, что стояла в центре, как-то постепенно наклоняли, и она почти была положена на пол боком. Тогда нам попечитель дал команду, чтобы мы не стеснялись, сняли с елки понравившиеся нам игрушки. И мы классами подходили и снимали по 2—3 игрушки. Здесь же в зале мы, дети, из мешочка доставали билетики, в которых было помечено, какой кому подарок ещё будет. Мне попался билетик, в котором было обозначено, что я получу. Я получила большую желтую папку, не знаю с чего она сделана, с кожи или ещё из чего. На папке были золотом, ну позолотой, сделаны цветы и веточки ландышей. В середине папки были красивые полотновые конверты и листочки бумаги тоже с позолоченными уголками. Ландыши на конвертах и бумаге, была как-то пристроена промокательная бумага из 3х цветов, и сбоку в папке была вставлена костяная ручка, с каким-то красивым камнем-шариком на конце ручки. Подарки вообще были очень богатые. Некоторым девочкам достались карманные часики, отрезы на платья, колечки, серьги, и всё это дорогое. Кроме этих подарков, что мы выиграли по билетикам, нам каждому, и мальчикам и девочкам, подарили по мешочку, сделанному из различного шелка, и вдетая ленточка в мешочек. В мешочке были замечательные пряники, конфеты, яблоки, апельсины, и всё это было в полном, доверху насыпанном мешочке, а мешочек был величиной в ½ аршина. Да, ёлка была так ёлка.

Потом, когда мы, малыши, ушли, отблагодарив попечителей, стали собираться старшеклассники, 5-6-7-8 классы мужской и женской гимназии. У них вечер длился, как потом рассказывали, почти до рассвета. Был ужин для всех. Причем, как рассказывали девочки, их кормили не виданными ими кушаньями. Даже были на ужине устрицы. И вот несколько девочек, проглотив их, не смогли сдержать тошноту, так как, по их рассказу, эти устрицы — живые лягушата. Им тоже были вручены очень и очень ценные подарки. Играло 2 оркестра духовой музыки, один наш Острогожский, а 2й был из Лисок.

Во что обошлись эти ёлки, этот праздник, но для меня он остался навечно в памяти.

Ещё я с детских лет помню, как пролетала, я её явственно видела, комета Галлея, такой огненный шар с огненным хвостом. Я как раз с мамашей стояли на крылечке дома.

Авторство: The Yerkes Observatory. Purchased by The New York Times for publication.
Общественное достояние, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=2949024

Ну как-то все были напуганы появлением этого знамения. Это, наверно, было в 1903 или 1904 году, так как люди говорили, это, видно, перед войной. Всё тогда боялись, что будет война с Китаем, и что китайцы нас шапками закидают. Но, правда, была война с Японией. Помню, как мы на уроках рукоделия вязали из теплой шерсти солдатам-воинам носки, варежки, покупали пачку махорки, шили и вышивали кисеты, все это укладывали в кисеты и писали небольшие письма с пожеланием здоровья и победы над японцами. Подписывались, кто эту посылает посылочку. Нам, девочкам, в гимназию приходили с японского фронта, от получивших наши посылочки небольшие благодарственные письма. Как помню, белый конвертик с черно-красной полоской.

К войне России с Японией (плакат). Источник: Википедия. Использован классический метод пропаганды — обесчеловечивание «противника».

Вот я и приступаю к описанию уже моей более сознательной жизни, это последний год моего ученья.

Я живу в семье военного человека, где должна была и сама напрягать все свои силы, чтобы закончить 7 классов гимназии, хотелось мне учиться ещё бы и в 8м специальном классе, но этого по моему материальному убожеству никак нельзя будет сделать, так как в 8м классе нужно было в год платить, хорошо не помню, 80 или 90 руб. в год, за правоучение, правда, 7й класс уже давал право быть сельской учительницей, а об учительстве я, помню, ещё мечтала, будучи ещё чуть ли не 5-летней. Помню, когда я ещё при жизни мамаши, оставаясь одна в доме, моё было желание и любимая игра, это в учительницы. Ещё не зная азбуки, я брала кусочек бумаги и карандаш, и своими знаками, только мне понятными, писала будто бы фамилии 3—5 учеников и вызывала их читать и писать. Правда, всё это было в моем детском воображении. А как я узнала о школе и об учениках в ней. Как-то мы, не помню с кем, проходили мимо церковной 3х классов школы, и там под окном я увидела детей, мальчиков и девочек, и учительницу с ними, и вот слушала, как она их, детей, учит.

Теперь уж начну описывать мою жизнь последнего года моей тяжелой для меня, но и радостной учебы. Я чувствовала, что я после своих тяжелых гимназических мытарств, выхожу в люди, делаюсь человеком.

Когда я перекочевала в семью военного, то на моей обязанность, значитъ, было занятие с 2мя ученицами, скажу, что ленивыми, но способными девочками. К тому же эти дети, можно сказать, были предоставлены сами себе. Отец был очень добрый, хороший человек, но крайне бесхарактерный. А жена у него была настоящая барыня, которая только и могла, что тратила заработанные деньги мужем, да ездила с мужем, правда, в клуб играть в карты — преферанс. Если не ехали в клуб, то собирались в их квартире и играли в преферанс.

Когда я первый раз попала в их дом, вернее, квартиру. Квартира была казенная из 4-х комнат, коридор и огромная кухня. При доме жила у них на кухне кухарка, которая готовила пищу, а комнаты убирал солдат-деньщик, ещё был у хозяина вестовой, т.е., солдат, ухаживающий за лошадью.

Комната, где я должна была жить, большая. В этой комнате-детской стояли 2 больших кровати для девочек и одна полу-детская для мальчика, которому было лет 6 или 7. Комната имела вид казенный, неуютный. Стоял посреди комнаты стол, покрытый клеенкой, вся клеенка залита всякими цветами чернил, 4 или 5 стульев и небольшая, железная коечка для меня. А до меня жили девочки из приюта и тоже пользовались этой кроваткой. Обстановка была в нашей комнате не уютная. В остальных комнатах: столовой, зале и спальне хозяев было все красивое и богатое.

На моей обязанности было не только репетировать детей, но и за девочками ухаживать. Как у той, так и у другой были хорошие косы. Но боже мой, что творилось в этих косах!

Переночевав первую ночь, я, можно сказать, мало и спала, так как всё обдумывала своё новое положение и новую обстановку. Утром меня очень приветливо встретил в столовой хозяин. Спросил, как я ночевала. Он всегда рано уходил в казармы на свои занятия, а жена его спала до 10—11 часов утра. Я к ним поступила в летнее время. В этом году я к брату в Воронеж только поехала на 2—3 недели, так как должна была заниматься со старшей девочкой, у неё была переэкзаменовка по русскому языку.

Запись №4

7 класс, жизнь в семье подполковника. Первая любовь. Встреча в поезде с чугуевским юнкером Петей

Лето я жила в семье, в полку. Нужно сказать, что этот военный городок расположен в конце города. Правда, не было разрыва в постройках, но была какая-то большая площадь, которую особенно зимой нужно было пробежать быстро, это затратить минут 5—7. Здесь же, почти рядом с полком, была городская роща, в которой по каким-то дням устраивалось гулянье.

При городке был огромный, правда, запущенный сад, в котором был небольшой фонтан. Вот это лето у меня только и было радости, что я, окончив занятия с ученицей и убрав в комнате, уходила в сад. И там в саду мне так было хорошо. В этом саду были площадки, где няни гуляли с небольшими детишками, а была площадка, где играли подростки в крокет и серсо. Я летом иногда принимала участие в этих играх, но больше, забившись куда-нибудь в глушь сада, читала и читала.

Когда я первое утро осталась одна, а дети ещё спали, то стала знакомиться с порядками в этом новом доме. Увидела, что большую роль играет здесь кухарка, которую хозяева, будучи на Кавказе, привезли её к себе. Она, эта кухарка, была по объему почти такая же, как хозяйка. А хозяйка была такая тучная, белая холеная, что помещалась на 2х стульях. Она, хозяйка, не бралась по дому, как говорится, не за холодную воду. Иногда что-то вышывала, изредка играла на пианино. Детьми абсолютно не занималась. Правда, двоих любимых, старшую Нину и маленького Сашеньку, только и знала пичкала сластями и всем чем им только захочется, а младшая, Лида, была как-то в стороне и как чужая в доме. Вот я, попав к этим детям, по своей, видно, натуре или у меня оно выработалось во время моей страшной жизни у сестры. Я к этим детям, без различия ко всем 3м с большой силой. Прежде всего я стала приводить, как говорится, в божеский вид и порядок их детские головки с их, нужно сказать, хорошими косами, за мытьем лица, шеи, ушей и стрижкой ногтей. К порядку ведения своих постелек и к кое-какому уюту в комнате и уходу за своей одеждой.

Было это трудно. Но я настойчиво требовала от девочек. Но нужно было и самой в этом деле быть образцом.

Можно сказать, с первого же дня жизни в этой семье я была и хорошо принята, и обращение со мной было очень уважительное как со стороны хозяев, так и детей. Все меня называли Таичкой и на вы. Да, если бы это было сразу после жизни у сестры, где я забыла свое имя, то это было бы для меня очень странно, но до этой жизни, я же ещё прожила почти 2½ года среди людей, которые и меня научили, и обращались со мной вполне по-человечески.

Когда хозяева не уезжали в клуб, а уезжали они в неделю раза 3—4, то к ним, как я писала, собирались гости, т. е. партнеры по игре в преферанс. Иногда человек 6ть, а иногда 10, т.е. 2—3 столика игры. Летом, когда я только попала в дом, были эти гости для меня не в тягость. Но вот когда начались занятия в гимназии, то я почувствовала всю прелесть жизни. На моей обязанности было к часу ночи накрыть на стол для вот этих гостей-игроков. Во время игры им солдат-вестовой подавал чай. А вот в час ночи игра прерывалась, а иногда и заканчивалась, и все садились ужинать. Причем моё присутствие было необходимо, так как со мной хозяйка особенно не церемонилась и то и дело обращалась к Таичке: принеси то, подай другое, скажи на кухне. Одним словом час, а иногда и больше, ночью, это была для меня пытка.

Опишу свой распорядок, можно сказать, не дня, а вечера и ночи. Вставала я в 7м часов. Если был какой урок с ночи не подготовлен, то я до 8 часов старалась доделать. Приходила я с города часов в 5 или 5½ вечера, так как у меня в городе в то время было 2 урока репетиторства. Когда я приходила, наскоро покушав, садилась на час заниматься с мальчиком, обучала его грамоте. После этих занятий я проверяла приготовленные уроки девочек, письменные работы на черне, а устно, спрашивала, что было ими выучено. Очень часто черновые домашние работы были выполнены с ошибками. Да и зачем девочкам было сидеть и вдумываться, они прекрасно знали, что Таичка найдет их ошибки и, конечно, исправит. Ведь не зря же она живет у них на хлебах. Кроме этой проверки уроков мы ежедневно писали диктовки. Дети ложились после ужина спать в 9 час. А я уже только тогда могла приступать к своим урокам. А ведь как нужно было стараться, ведь это 7й класс, который я должна закончить не плохо и после которого мне уже нужно было бы вступать в настоящий водоворот жизни. Так вот, когда хозяева уезжали в клуб, это для меня было хорошо, но когда у них собирались гости, и я должна была приготовить стол, да ещё кое-что из закуски помочь на кухне кухарке, то это было уже мне тяжеловато. Как страдали у меня мои уроки. Но ничего не поделаешь. Как говорится, поговорка «Нанялся продался» — да ещё мне, круглой сироте. Правда, хозяйка мне делала небольшие подарки в смысле приобретения там новенького домашнего платьица, чулочек и другой мелочи. Но жить было, хотя я и молодая была, и, вроде, выносливая, трудновато. На каникулы я ездила по-прежнему в Воронеж к брату, где я находила ласку и родную радость.

Тая с подругами-гимназистками. Архив семьи.

Ещё не умолчу, так как это было со мной, и скажу на всю жизнь незабываемое. Это моя первая любовь. Это случилось, когда я была в 5м кл. и когда я приехала в Воронеж на зимние каникулы, живя у священника. Встретилась я с человеком старше меня на много лет, лет, наверное, на 8—9. Когда я была на каникулах, мы с ним в эти дни проводили [время] вместе, и дома у брата он бывал, любимое занятие и развлечение это была семейная игра в лото, если эта встреча была зимой, ходили на каток, я каталась на коньках, или в театр, ну в театр и летом это было наше любимое развлечение, ещё летом всей семьей ездили на маленьком пароходе по реке Воронеж, в яхт-клуб, где было много интересных вещей ещё из времени Петра Первого, было в яхт-клубе гулянье с музыкой и танцами. Иногда ездили на лодке по реке Воронеж. Одним словом, дни каникул пролетали быстро и для меня, девченки, приятно и радостно. Вот наши встречи только и бывали во время каникул. Никаких переписок, никаких объяснений у нас не было. Но я его очень обожала. А он ко мне со своей стороны относился внимательно, ласково. Но это только в дни моего пребывания в Воронеже, а потом вроде как мы и не существовали. Вот последний раз в 1912 г. я поехала к брату. Новый год была у брата; гости, родственники. Был и мой знакомый. Нужно сказать, что он прекрасно играл на инструменте, как тогда называли, фортепиано, ну, как пианино. У невестки, жены брата, было старое, от воспитавшей её умершей тетки это фортепиано. И вот эта игра на нем моим любимым человеком, это было для меня переживание сверх радости, я могла сидеть и слушать его часами. Да, всё бывает в жизни. Да, бывает и первая, навеки незабываемая «первая любовь».

Вот когда я поехала в Воронеж на зимние каникулы, живя в полку. Мы это время в Воронеже провели хорошо: театр, елки у знакомых, каток, катанье на салазках с горы, хождение к родственникам невестки в гости. Всё это прошло, всё пролетело. Была встреча 1912 Нового года в Воронеже. Возвращалась я опять на учебу и на свою не сладкую подневольную жизнь, с угождением всем и каждому: детям, взрослым, хозяевам, и даже их прислуге. Сиротство в царское время было тяжелым, и сирота в больших случаях был подневольным, я бы сказала, не человеком, а какой-то вещью.

Вот уже я как сейчас помню свое возвращение из Воронежа в Острогожск. Едет гимназистка 7 кл. проведшая весело и счастливо зимние — рождественские каникулы. Нужно сказать, что среди каникул не было времени заглянуть в с собою взятые учебники, ну да в то время, до книг ли было. А вот по приезде в Острогожск в гимназии на 3м уроке должна быть средняя или новая история, уже не помню, но предмет не из легких, так как наша учительница требовала ответа урока только в зубрежку. Вот её прием ведения урока. Вызывает 4—5 человек учениц, усаживает на первые парты, а учащихся 2го, 3го и 4го ряда пересаживает назад. Начинается пытка опроса учениц. Учительница М. Ант. с противным бесчувственным лицом, с раскрытым учебником истории, показывая рукой на ученицу, требует ответа урока. Если ученица отвечает, она её перебивает и машет рукой на соседку отвечающей, чтобы та продолжала урок, причем первая отвечающая ещё не заканчивала даже предложения до точки, её учительница останавливала на запятой или на точке с запятой, а вторая должна была отвечать дальше, и так все, сидевшие на первом ряду 4—5 или 6 человек. Очень было трудно сразу ответить дальше, как учительница говорила: «Продолжайте». Где там продолжать, когда от страха за плохой ответ и нотации ученицы все тряслись, как в лихорадке. У нее был закон 5ки никому не ставить, даже первым ученицам, будущим медалисткам. Она говорила, что и она истории не знает на 5ку. Да, я даже не представляю, как она знала преподаваемый ею предмет; ведь она всегда опрос делала с раскрытым учебником. Никогда она нам ничего своими словами не рассказывала, а только требовала зубрежки и зубрежки. Ох, если бы знали, как мы все её ненавидели. Она же ещё нам преподавала педагогику, так что иногда были дни мы с ней встречались 2 раза в день, и всё было так же, как и на уроке истории. И вот я, как только вошла в вагон 3го класса поезда, идущего от Воронежа до Острогожска часов 7—8, вынула свой учебник истории и стала читать положенный на каникулы урок. В вагоне сидели 4 человек харьковских студента, которые [вели] спор или разговор по литературе о писателях Куприне и Арцыбашеве. Один из них обратился ко мне и спросил моё мнение об Арцыбашеве. Я коротко ответила, что я эту гадость не читаю, и опять углубилась в учебник истории. Напротив меня сидел из Юнкерского училища г. Чугуева, так я бы сказала, такой самый обыкновенный человек. Он долго меня не затрагивал, а потом как-то у меня вырвалось, что мне пить хочется, а он стал мне предлагать моченые яблоки — антоновку. Я стала отказываться, причем, сказала, что мне брат строго настрого приказывал в вагоне не брать от чужих никаких угощений. Мой спутник стал меня уговаривать, чтобы я выбрала любое из яблок, и что он его разрежет дольками и указанную мною дольку яблока съест, доказывая, что они никакого вреда не принесут. Но я так и не взяла. Он стал меня расспрашивать, куда я еду, в каком классе, о брате и вообще о моей жизни.

И вот, что удивительно, я к нему почувствовала какую-то теплоту в его словах и обращении и, отложив учебник, стала рассказывать о своей жизни и учебе. И, как никогда, рассказывала откровенно, ничего не скрывая. Да видно, от судьбы не уйдешь!

Пётр Афанасьевич Устименко в юности. Архив семьи

Подъезжая к станции быв. Лиски, мой спутник сказал, что можно будет выйти и на вокзале выпить стакан чая. Вот и Лиски. Мы с ним выходим, чтобы попить чаю. И я его вижу во весь его небольшой рост, это мне не особенно понравилось, это раз, второе, он выглядел таким солдатиком, что мне при выходе из вагона и входя в вокзал, где ехали, возвращаясь с зимних каникул, гимназистки и гимназисты в Острогожск. Всех мы друг друга знали и при встрече стали громко спрашивать, как нам отдыхалось. И вдруг они меня бы увидели с маленьким солдатиком. Я старалась держаться от него в стороне. А он быстро побежал к буфету и взял 2 стакана чая. Мне как-то уже и пить не хотелось, скорее бы уйти в вагон. Едем и всё беседуем, и я всё чувствую, что какой он внимательный чуткий человек, как-то я его сравнила со своим братом, что он тоже так заботливо ко мне относился. И вот мой спутник, выслушав мою не особо веселую речь, говорит: «Да, я Вашу жизнь очень и очень понимаю, вижу, что вы с жизнью больно столкнулись, пережито много. Да вот, я в этом году кончаю училище, и как бы мне хотелось, чтобы мне встретить девушку и взять в жены, знавшую всю тяжесть жизни, не белоручку». Я ему ответила, что, как говорится, «дай бог, чтобы вам встретилась такая девушка». Вот мы подъехали к станции Острогожск в 12 ч. ночи. Поезд стоял минут 10. Он помог сойти мне с поезда, и взял мою корзиночку, проводил до высланной за мной лошади хозяевами из полка. Когда мы шли, он попросил разрешения мне писать письма. Я ему сказала, что мне нельзя писать, так как на гимназию, что просто невозможно, а на полк тоже. Что, мол, подумают обо мне, что я веду переписку с каким-то неизвестным человеком. Видно, при разговоре я как-то проговорила свою фамилию, ну а какого я была класса, я ему говорила.

Только прошло дней 5, как меня вызывает начальница гимназии Ю. От. Эльснер — немка, но добрейшая была старушка. Когда получали на гимназию почту, то приставленная к этому делу техническая, тогда называлась нянечка, — получала почту и всё приносила начальнице. Начальница делала выписку учениц, на чье имя письма или посылка, и сама вручала. Вот, когда я пришла, она мне тоже вручает письмо и при этом говорит, что братец что-то тебе сообщает из Воронежа, а письмо то было из Чугуева. Позже я договорилась с нянечкой, дав ей за это 10 коп., чтобы она мои письма, если будут, не отдавала начальнице, а мне.

И так началась переписка с моим знакомым по вагону Чугуевским. Нужно сказать, что когда я уезжала из Воронежа, меня на вокзал провожали мой брат Гриша с невесткой Еленой Васильевной и мой знакомый А. Чугуевского тоже провожала какая-то его знакомая учительница, с которой он только что познакомился в Воронеже, куда он приезжал тоже на зимние каникулы к старшей сестре. Сестра его в Воронеже жила далеко от центра в так называемой Чижовке. И вот учительница, познакомившись, стала его приглашать к себе в гости, и так как она была уже материально обеспеченная, уже она получала жалование 25 руб., то она со своим кавалером посещала театр, каток и др. увеселительные места, водив за свой счет и кавалера. Ведь он получал в училище копейки. От родителей ему никогда никакой помощи не было, ездил в отпуск в Воронеж туда и обратно по литеру. Когда мы разговаривали в вагоне, то ни я, ни он друг другу даже намеком не сказали, как и с кем мы проводили время зимних каникул в Воронеже. Только он мне сказал, что первый раз он приезжал к сестре Варе в Воронеж, что она старшая сестра, что у нее много детей, и что муж её работает на механическом заводе Сталь, и что она очень добрая. Хорошо его принимала и вот на дорогу ему дала моченых антоновки яблок, и он меня ими собирался угощать.

Когда я приехала в Острогожск и приехала в квартиру полковника, то в это время приехала раньше меня за день из-под Азова из поселка Мангуш моя подружка Паша Гречанка. Эту девочку я упросила своих хозяев взять, как тогда многие приезжие гимназистки жили на квартирах, назывались нахлебницами. Они платили за квартиру и стол со всеми услугами в размере от 10 р. до 12 р. в месяц.

По приезде мы с ней улеглись на одной кровати, да вообще мы с ней спали на одной кровати, и стали делиться своими девичьими переживаниями. Она дома в селе, а я в городе Воронеже. Ну, конечно, я ей рассказала о моей встрече с чугуевским юнкером. Высказалась, что по его взглядам, по его обращению он мне понравился, только одна была беда, что он маленького роста. На что, как сейчас, Паша мне ответила, что, мол, «мал золотник да дорог, велика фигура да дура».

И вот у нас завязалась переписка. Не знаю, откуда у моего Пети только брались целые сочинения, писанные на 3х-4х листах ученических тетрадей. Попросил он в одном из писем мою фотокарточку, до этого он как-то прислал свою, снятый с товарищем. Ну я после долгих колебаний послала карточку. А нужно сказать, что та учительница, с которой он познакомился в Воронеже, ему подарила карточку, вообще она имела виды на его, как на будущего жениха и мужа. Он, как позже мне рассказывал, написал ей одно письмо, на село, где она работала. А когда завязалась у нас переписка, да ещё когда я послала ему свою фотокарточку, он ей не стал писать. Он показал наши фото своим товарищам по училищу, и всем как-то понравилась я. Да оно же и понятно, ведь учительница была по возрасту старше меня лет на 8—9, как Петя говорил, курносая, а я то была ещё 17лет девчонка и с длинным носом, да, как он уже позже сказал, что с прекрасными губками. Да, была молодая, была, как говорится, несмотря на нужду и тягость моей молодой жизни, была, как кровь с молоком, а теперь, боже мой, страшно глянуть случайно на свою рожицу в зеркало, что-то непонятное старое, морщинистое, ну одним словом, как родоначальница рода человеческого — обезьяна.

Переписка была ожесточенная, я мало писала, так как не было и времени, да и что у меня было нового писать. Но вот я стала извлекать из этой переписки помощь мне по учебе. А дело вот в чем. Нам по русскому языку давали через неделю всякие темы на дом, чтобы писали мы сочинения. Я русский язык и географию и историю очень любила. Писала я и переложения в младших классах хорошо, и сочинения, но на это нужно было время, чтобы и прочитать соответствующую литературу, и вообще, иметь более свободное время, чтобы порядочно написать домашнее сочинение. Я как-то в письме в Чугуев написала, что вот как мне трудно с этими домашними сочинениями, а за них ставили оценку, и не хотелось бы получить тройку. И вот, мне было предложено посылать темы сочинения в Чугуев, а там уже будет всё сделано. Ну я послала одну тему, другую, оттуда получаю объемистые сочинения. Был там, оказывается, один у него товарищ, да как оказался, тоже мой земляк Александр Говоров, который был из лучших учеников, и очень любил литературу, так что он без затруднения писал, и пересылалось мне в Острогожск, за что я получила не одну лишнюю пятерочку по литературе. А какая у нас была в 7-м классе прекрасная учительница Татьяна Петровна, забыла её фамилию, как она прекрасно рассказывала по литературе. Ведь тогда книга по литературе была сжатая под редакцией Саводник. От Т. П. мы узнавали такое, что нам и во сне не снилось.

Теперь нужно обязательно записать мою встречу, будучи гимназисткой, со своим будущим мужем Петей, который был старше меня на 9 лет. Как-то он написал, что у них в училище будут не учебные дни 3 дня. Это будут праздновать 300-х летие дома Романовых. У нас в гимназиях, и в женской, и в мужской, тоже готовились к этому празднованию. Помню, это было 23 фев. старого стиля, наверное 1913 года. Я участвовала в живых картинах из оперы «Жизнь за царя», теперь это опера «Сусанин» — моя подружка Соня Белицкая пела очень хорошо и тоже готовила пение, арию Антонины.

И вот я получаю письмо, с просьбой разрешить приехать на 1 денёк для встречи со мной. Капиталы у будущего были, как говорится, оплаканные. Проезд от Чугуева до Острогожска по Литеру. Ну мы посоветовались со своей подружкой Пашей, и я решила написать согласие на нашу встречу. А где же эта встреча должна быть. Ведь не в квартире же моих хозяев, да и он бы не поехал, так как там был хозяин большой чин. Ну он мне написал, что остановится в гостинице, куда бы я должна притти.

И вот мы с Пашей почти всю ночь прошептались, как же это нам девченкам-гимназисткам, да итти в гостиницу на свиданье с каким-то солдатиком. Решили мы раньше, утром пойти вместе. А как мы переживали, что мы идем к гостинице, которая была близко от гимназии, и что нас могут встретить кто-нибудь из учителей. Как сейчас помню, был прекрасный зимний день. Кругом большие сугробы снега, и вот мы, поднявшись рано, проскользнули в своем городке к выходу. Подходим к гостинице. И ходим туда-сюда, не решаясь войти в подъезд. Так мы ходили, наверное, несколько минут. За нами, видно, наблюдал швейцар гостиницы. Только он выходит на улицу и спрашивает нас: «Вы, барышни, кого-нибудь ожидаете из приезжих к нам в гостиницу?» Нужно сказать, что Паша была более хитроватая, да и посмелее меня, и говорит ему, швейцару: «Да, должен приехать мой брат из Чугуева». Швейцар говорит: «А вы зайдите в подъезд, и там на стене есть написан листок, кто прибыл и № номера, в котором остановился приезжий.» Ну мы вошли, а как нам было стыдно. Вот что о нас подумает швейцар. Читаем, есть фамилия Устименко и номер его поселения. Подходим к дверям номера. Я трясусь как в лихорадке, ну как это встреча. Прочитала Паша какую-то маленькую молитву и постучала в дверь. Дверь моментально открывается и стоит в каком-то восторженном виде мой будущий супруг Петя Устименко. Вошли в номер. Поздоровались, познакомилась Паша и рассказала, что она меня сопровождает, и что швейцару сказала, что он её брат. Мы с Пашей уселись на диванчик, а П. ходит по комнате, и мы все трое не находим слов, о чем нам разговориться. Ну прежде всего сообщила Паша, что у нас в гимназии тоже готовится вечер, посвященный 300-летию, и что и я, и она участвует в живых картинах и в хоре. Потом она немного посидела и говорит: «Я, Тайка, схожу к Леле Долгополовой, заберу наши костюмы (а мать Лели эту картину устраивала), и тогда зайду опять к вам.» Боже мой, как я переживала, что я останусь в номере с малознакомым человеком вдвоем. Когда Паша ушла, я всё сидела на диванчике, а он сел у стола на стуле. Не помню, о чем у нас был разговор, но как-то не клеился. Нужно сказать, что и я ушла из дома голодная, да наверно, и мой приезжий был не сыт.

Я спросила о его настроении покушать. Он сказал, что ему там в училище товарищи дали на дорогу порции еды, и что он уже скушал, и что есть ему не особенно хочется. Я перед этим в одном доме, где я репетировала девочку Шуру Рубцову, получила за уроки 2 р. 50 к. серебряными полтинниками. И эти деньги лежали у меня в кармане зимней жакетки. Была как раз Масляница. Вот я говорю, что я не кушала, да и Вы, наверное, уже проголодались, а домой же я не пойду, пора уже итти в гимназию мужскую, где будет вечер. То как-то нужно покушать. Постучал к нам в номер обслуживающий человек — мужчина и спросил, не прикажем ли мы чего заказать покушать и самоварчик. Ну мой приезжий, очень волнуясь, спросил, что можно получить покушать. Сказал обслуживающий, что на кухне сейчас готовят хорошие блины, так как Масленица. Ну мы ему сказали, чтобы принес нам, уже не помню, какую порцию блинов. Через несколько минут появились блины, 2 прибора, сметана и масло сливочное растопленное. Блины горячие, и довольно большая стопка. Потом человек спросил, прикажем ли самоварчик, чтобы после блинов попить чайку. Ну мой приезжий стесняется, а уж я говорю, чтобы и самоварчик принесли. А какая стоимость этого завтрака, мы не спрашиваем. Как-то в голову не приходило. Покушали мы хорошо блинов, попили чайку, конечно, с разговорами, больше, вроде, и не до еды. Приходит уже через несколько времени человек за посудой и самоваром и с счетом платы за наш завтрак. Всего — 86 коп. Ну я как обладательница 2 р. 50 к. даю ему 2 полтинника, расплачиваемся, и без сдачи на чай ему. Он низко кланяется, уносит всё, и мой Петя говорит, что у него всего состояния в кармане, не помню, 8 или 12 коп. Так это, не будь у меня денег, мы были бы очень бедные, да и в какое же положение попали. Ну я, узнав о капиталах у своего приезжего, отдала ему свои оставшиеся полтинники в сумме 1 р. 50 коп. На вечер мне нужно было притти к 5 ч. вечера. Конечно, его я не могла ни в коем случае пригласить. А поезд из Острогожска в Чугуев проходил в 12 ч. ночи. Так что зашла часа в 3 Паша, мы попрощались; он заплатил за номер, уже, видно, моими деньгами, и побрел на станцию, а мы к Леле, а потом в гимназию.

Запись №5

Помолвка. Выпускные экзамены. Рассказ о детстве Пети и о том, как он вышел в люди

Хорошо не помню, о чём у нас был разговор при встрече в гостинице. Но скажу, вёл себя очень очень по отношению ко мне, как к девушке, я бы сказала, уважительно, предупреждая мои желания, называя, конечно, меня на Вы, как это всегда и полагалось, ведь на Ты разрешалось только тогда, когда молодые люди, уже после обряда помолвки или благословения, считались жених и невеста. И тогда же только жених мог взять под руку свою невесту. Вот так это было порядочно и мило. Не то, что в настоящее время.

Переписка продолжалась усиленным темпом. В тот год была Пасха в конце апреля, нас, учащихся, отпускали на Пасхальные весенние каникулы дней на 10, а также и в военном училище, перед лагерным сбором, были Пасхальные каникулы, и учащиеся могли по литерам разъезжаться, куда кому нужно было. И вот я получаю письмо, в котором опять пишется о разрешении приехать в Острогожск, чтобы каким-то манером произошла у нас помолвка, и чтобы мы уже считались жених и невеста. До Пасхальных каникул я жила в полку, занималась с детьми, посещала каждый день занятия в гимназии и также 2 урока в городе. Вот когда я получила письмо с просьбой разрешить приехать на Пасху, я это письмо показала своему хозяину полковнику Евгению Викторовичу. Он был человек очень добрый, рассудительный, ко мне относился, как к дочери. И дал мне совет, чтобы я пошла к своей сестре Анюте и её зятю и рассказала, всё как у меня складывается будущее после окончания гимназии. С девочками и мальчиком Шуриком я буду продолжать занятия, так как у девочек экзамен по всем предметам, а мальчика я обучала грамоте. И чтобы я поселилась у сестры, а за мной будут присылать лошадь и привозить заниматься с детьми в установленное время. Так я и послушала совета. Пошла к сестре и зятю, всё им рассказала. И попросилась у них пожить и Пасху, и после уже не возвращаться в полк. Как сестра, так и зять дали согласие, и я под Пасху к ним переселилась. Так как зять был большой хвастунишка и, наверное, был, как говорится, себе на уме. «Вот моя Таиска всё же из нашего дома выйдет замуж, и этим я поднимусь в глазах людей, как замечательный человек». Ну да ладно. Мне тогда было не до этих рассуждений. Я была рада, что я в родном доме, что, возможно, теперь уже они, мои мучители, не будут надо мной издеваться. Ведь я вот-вот скоро окончу и гимназию, и выйду замуж. Настала ночь приезда моего пока друга и очень очень хорошего человека. Приехал он в 11 ч. ночи, прямо к сестре. По тогдашнему времени к дню праздника Пасхи все все готовились особенно. В доме сестры всё было убрано, всё приготовлено к празднику, и ещё и к встрече моего будущего жениха. Как я, так и будущий жених, весь приём и встречу, и весь разговор, особенно со стороны зятя, было нами принято, как говорится, за чистую монету. Зять встретил, стал водить по комнатам и рассказывать, что вот и то, и другое мы дадим в приданое мне.

По приезде Петя, умывшись, переоделся в парадную форму и мы, я, сестра и будущий жених, отправились в церковь на пасхальную службу.

Наш городок был маленький, и все и всех знали на перечет. Я, как говорится, была на 7-м небе. Ведь я вот, вот завтра уже буду настоящая невеста, так как при разговоре сестра и зять сказали, что завтра, то есть на 1-й день Пасхи, позовут священника и сделают помолвку или благословение. В церкви я стояла и всё поглядывала по сторонам, как на меня смотрят, и слышу кое-какой шепот: «Вот Таичка Александровны Ивановны с женихом. Слава Богу, нашла своё счастье, бедняжка.» Была я одета не в форме, а мне сестра перешила из своего костюма какой-то светленький костюмчик, сделали в шляпочном магазине хорошенькую маленькую шляпку из какого-то шелка под цвет костюмчика. Заказала я сама себе у сапожника светленькие туфельки. Одним словом, была одета, как мне казалось, не хуже других, и со мной рядом стоял тоже в парадной форме мой будущий жених. На всю жизнь мне запомнилось, что в церкви, когда по обычаю в конце службы стали все целоваться-христосоваться, то я, похристосовшись со своей крестной матерью и другими, которых знала старших, поцеловалась трижды и со своим будущим женихом. Возвратились из церкви уже перед рассветом. Сестра приготовила место для отдыха приезжему, нужно было встать утром между 7 и 8ю часами, чтобы всей семьёй разговляться, т.е. кушать наготовленное пасхальное кушанье.

После того, как покушали, я одела, помню, тогда я сшила себе черненькое батистовое платьице с черненькими кружавчиками. Мы пошли тоже всей семьёй, я, сестра с мужем и детьми и гостем на кладбище, на могилы своих родных. Мы с Петей ходили по кладбищу, я показывала старинные памятники. После кладбища пошли вдвоём к моей крёстной, которую пригласила, чтобы она пришла к сестре и благословила меня, так как будет позван священник и сделают помолвку. Крёстная пришла с иконой, и принесла обручальные золотые кольца. Сказала сестре, что мне, как невесте, она дарит это кольцо, а моему жениху, поскольку он ещё тоже безденежный, позже, когда выйдет в люди, расплатится. А полагалось при помолвке, не одевая на пальцы кольца, а просто, при какой-то молитве, должны были 3 раза обмениваться этими кольцами. А в церкви священник должен был по закону, делать в течении недели оглашение, что вот такая-то девица Таисия Нешумова, помолвлена и стала невестой. Было всё это событие для меня и радостно, и мало понятно. Но я больше всего радовалась тому, что всё делалось, как говорится, по-человечески.

Вечером мы с женихом пошли в городской сад. Да, ещё я забыла сказать, что в этот же день мы с женихом пошли к начальнице гимназии, поздравив её с праздником, и я познакомила с женихом.

Потом пешком отправились в военный городок нашего запасного кавалерийского полка, к своим хозяевам. Нас там так хорошо приняли, правда, мой жених очень стеснительно себя чувствовал, ведь он ещё не окончил военное училище, а у хозяев были все гости и он сам все военные в высших чинах.

Прошел день, как-то быстро, в такой суете и с такими впечатлениями для меня девченки. Я была как в волшебной сказке. После прогулки в городском саду, мы взяли извозчика и в 10 ч. вечера поехала провожать на вокзал своего жениха. Вот я уже и невеста. Невеста то, невеста, но вот после пасхи в гимназии будут ещё 2—3 недели занятия и причем не легкая учеба, так как потом выпускной экзамен за 7 кл. классической женской гимназии. А экзамены то были по всем предметам, и по всем устным предметам, материал за все 5—6 и 7го классов, а как по Закону божьему, за все 7 лет, начиная с 1-го класса. Да ещё у меня были ученики, которых я репетировала и у которых тоже должны были [быть] переводные экзамены.

Молодость, воображение какой-то несбыточной семейной жизни и желание учиться и учиться, всё это вместе взятое победило, и все трудности мне в то время были совершенно нетрудны.

Что было для меня трудно и опять, как в детстве, страшно, это жизнь в семье сестры. Когда прошли пасхальные праздники, когда жизнь потекла прежним руслом, то я очутилась в каком-то круговороте. Прежняя напряженная учеба, репетиторство и помощь в семье сестры. Работы я не боялась. Но времени не хватало на всё, что от меня требовалось. К тому же у меня появилась забота о приобретении каких-нибудь, как мне казалось, необходимых при моей будущей семейной жизни, [вещей]. Кое-какую помощь мне оказывала моя крестная, моя хозяйка в кавалер. полку. Чтобы иметь лишние деньги — это копейки, но они для меня были очень необходимы. Я по предложению классной наставницы взялась перед экзаменами по 7м и 8 кл. гимназии, написать чернилами в нескольких экземплярах экзаменационных программ по всем предметам, стоимость одного листа программы оплачивалась по 5 коп., да это было целое состояние для меня, бедной девушки. А когда я их писала, я оставалась иногда ночевать в полку у хозяев и помогала, напролёт всю ночь писала эти программы. При выполнении всей работы я от начальницы получила 9 руб. — эта для меня сумма была огромная, так как я за репетиторство в то время получала 5 руб. И вот, получив эту сумму денег, которые я, конечно, отдала сестре. Но она всё же была на это время более ко мне благосклонна. Она взяла домашнюю молодую девушку портниху, которая обшивала, перешивала за день получая за это 35 или 40 коп. Приходила в дом к 7 ч. утра и уходила тоже в 7 ч. вечера. Эта девушка обшивала и в полку у моей хозяйки, и вот она, переговорив со мной, согласилась наняться к сестре на месяц или там на сколько время. Нужно сказать, что эта швея была очень расторопная девушка, с большим вкусом и очень быстро, аккуратно и мастерски переделывала из поношенного сестриного, на меня, а уж из нового материала она придумывала всё очень замечательно.

Вот от покойной мамаши осталось одно единственное какое-то шелковистое платье, наверное, такое, что она, возможно, в нем и венчалась. Так вот из этого платья моя швея перешила мне из одной юбки 2 платья причем платья с прибавкой того времени отделкой, выходных, а из подкладки этого платья сделала, как сейчас помню, голубенькое рипсовое платице, нижнюю юбку и 2 лифчика. Ведь в то время не было комбинаций, а носили нижние юбки и лифчики, и платья были пошире, а потому, нижние юбки подкрахмаливали. Из старой маминой шубы, мне переделали хорошую шубу, сшила мне из бледно-кремового поплина подвенечное платье, длинное с длинными рукавами и закрытым воротником. В то время продавалась какая-то японская ткань с каемочкой. Эта ткань была разных расцветок и стоимость разная от 7—12 коп. аршин. И вот из этой ткани, она мне понашила разных кофточек, платьиц. А как мне было интересно на это смотреть и делать примерку. Ведь у меня, кроме формы, не было никаких выходных платьев.

Было и трудное время, но по молодости и радостное. Да у меня как-то и в думку не было задумываться о том, что у меня не хватало. Время шло в учебе и ежедневных трудах быстро. Вот и подошло время выпускных экзаменов. В то время, когда я училась, окончив 7 кл. Гимназии получал право быть сельской учительницей. В 7-м классе давали за успешную учебу одну золотую медаль на руки, а на вторую золотую давали право её купить. И вот моя подружка Рая Цветинович, дочь полковника, получила золотую медаль на руки, а ей отец по тому времени за её успешную учебу подарил ей 70 или 80 руб. Она могла учиться и в 8-м специальном классе, но чтобы учиться в 8-м классе, надо было за год внести за учение 80 руб. И не было никаких льгот. Ведь я, кончая 7м классов, всё время училась на казенный счет. Как я просила свою подружку Раю одолжить мне эти 80 руб., что ей подарил отец. Но она была избалованная родителями, очень любила носить всякие побрякушки. Так она мне сказала, что вот летом они семьей поедут на Кавказ и там она за эти деньги накупит себе всякой всячины. Да потом же она сказала, а что я же выхожу замуж, так что учительницей не буду, а буду на иждивении мужа. Да уж опишу и печальную судьбу моей подружки Раи. Они всей семьёй поехали на Кавказ, прожили не знаю сколько там времени и вот уже перед отъездом из Кавказа, Рая разгоряченная покушала мороженного и схватила крупозное воспаление легких и возвратилась в Острогожск уже в цинковом гробу, там на Кавказе она и скончалась.

Экзамены уж я не помню, когда начались, но знаю, что в конце мая. Первый экзамен у нас был письменное сочинение. Получали из харьковского округа, запечатанный пакет с темами. Нас учениц рассаживали в зале 1 человек за 2х местной партой, парта от парты ставилась на метр, так что ни подсказать, ни помочь было очень трудно. Мы все ученицы были в белых фартуках, в коричневой форме. К нам на экзамен приходили тоже в парадной форме начальница гимназии, директор мужской гимназии, в синих платьях классная дама и преподаватель русского языка, и ещё один преподаватель русского языка, только не нашего класса. Какая это была и торжественная, и волнительная минута, когда мы все девочки при виде всех этих экзаменаторов вставали и не имели права сесть, пока не скажут садитесь и работайте. Швейцар на каком-то подносе преподносил этот зловещий конверт. Сначала начальница брала, а потом передавала своими руками директору мужской гимназии, он же, взяв конверт, передавал его нашему преподавателю, который тоже волнуясь, распечатывал, громко читал тему сочинения и диктовал другому преподавателю, а тот писал на доске название темы. У нас была тема миллионы терзаний — Грибоедова. Я написала сочинение на 4. На работу нам отводилось 5 ч. по 45 мин. И так прошел 1й экзамен благополучно. Потом был экзамен по литературе и грамматике устно. 3й письменный экзамен был по алгебре. Нужно сказать, что я в математике разбиралась слабовато. Любимыми моими предметами были русск. яз., география и история. Да я как-то алгебру не понимала, вернее, не вникала, а геометрия была для меня более понятна. О моих математических способностях знал мой жених. И вот уж не знаю каким там он родом, но приехал на 2 дня в Острогожск, терпеливо эти 2 дня со мной занимался по алгебре, по устному. Письменный я всё же сдала на тройку. И вот когда он со мной занимался, у меня в голове бродили всякие мысли, только не алгебраические. И я думала, ну что он мне втолковывал в голову, какую-то алгебру, а ещё жених, и вместо того, чтобы вникать в объяснения, я посмеивалась, но жених был очень терпелив и одно и тоже мог мне толковать по 10 раз. Спасибо ему я говорила, когда пошла сдавать и получила какой-то легкий билет и устно алгебру сдала на 4. Сдавала я экзамен в 9 вечера, а жених дожидал там около гимназии и волновался за меня, а потом облегченно в этот же вечер, вернее, ночь, уехал в Чугуев в училище.

Вот сдали все экзамены, получили мы девочки свидетельство об окончании 7 кл. гимназии. Сколько было радости, особенно тех, кто не думал учится в 8м специальном классе. Помню, мы большой компанией после вручения нам свидетельств, помчались на главную улицу, называлась она тогда Воронежской, летели, скакали, прыгали, размахивая своими документами и кричали «вот мы теперь свободные гражданки». Ещё нас повстречали 3 наших гимназических учителя, поздравили нас. Поздравили с окончанием учёбы, поздоровались с нами со всеми за руку и даже прошлись с нами девчонками по главной улице. Вот тут то уж мы и почувствовали, что мы и впрямь стали людьми, да ещё и не подневольными. Я пошла со своим свидетельством в полк к своим хозяевам. Мне подполковник Евгений Викторович в конверте подарил 10 руб., а девочки большой букет цветов, а хозяйка Елизавета Христиановна на платье. Их дети девочки Нина и Лида благополучно сдали переводные экзамены одна в 3ий класс, другая в 4й. А мой ученик, их сынишка Шурик, бегло читал уже детские книжечки и хорошо писал и считал. Так, что и я, их учительница, и они, мои ученики, были все друг другом довольны. Сходила я и к своей ученице, которая перешла тоже с переводными экзаменами в 3ий класс, и гимназистик Расторгуев благополучно перешел в 1 класс из приготовительного мужской гимназии. От этих своих родителей этих детей я тоже получила подарки. От матери ученицы какой-то перстенечек, а от родителей мальчика, какого-то материала, наверное, на платьице. Со своим свидетельством я пошла и к крестной, которая меня любила, похвалила и подарила сверток с мануфактурой. Уже вечером я пришла к сестре со своим свидетельством и подарками. Правда, деньги, какие я получила в подарок и расчет за репетиторство я сестре не отдала, так как собиралась поехать в Воронеж к брату и невестке и повезти им по моим средствам подарочки.

Месяц я прожила у брата в Воронеже, а потом возвратилась в Острогожск, готовиться к свадьбе.

Хочу сказать о детстве и жизни моего будущего мужа, о которой я узнала подробно, уже будучи замужем. Родился он в г. Кременчуг Полтавской губернии. Родители его были труженики и очень нуждающиеся люди. Отец гонял плоты на Днепре, а мать брала на дом стирать белье, за которым она простаивала по целым дням и ночам, заработав за 2—3 дня непосильного труда, стирки, глажения хорошо если 1 р. а то 80—70 коп. Но когда она получала эти трудовые деньги, то был в хате пир горой, и белый хлеб, и бублики, и какое-нибудь среднего сорта мясо. В то время, когда я вышла замуж, в их семье было в живых 4 сестры и их 2е ребят. Ваня погиб во время войны в 1914 году, ну а сестры, только одну я хорошо после знала, жила в Воронеже, тоже труженица. Возможно, родители бы жили и лучше, если бы он отец-плотовщик не пил водочки, а то так, если какая-нибудь из дочерей, больше старшая, Варя, не пойдет в конторку за получкой, то никакого отец заработка не приносил, только сам являлся в сильно пьяном виде, но хорошо, говорил, что не буянил.

Мой будущий муж окончил 3 класса церковной школы. Учиться ему очень хотелось, но средств не было. И вот мать, стирая кому-то из евреев белье, рассказала, что Петенька окончил школу и не знаю, куда бы его определить. У этих евреев был родственник в г. Изюме на Украине, неподалеку от Кременчуга, он имел аптекарский магазинчик и взял [Петю] в мальчики в этот магазинчик за одежду и за харчи, а плата по окончании года. Заработать мальчиком за год от 7 до 10 руб., смотря, как он будет работать. А работа мальчика в это время продолжалась у хозяина с 7—8 утра и до 10 ч. ночи. Кроме того, что он, мальчик, помогал по аптеке в смысле приготовления там каких лекарств, он должен был уборку делать, мыть полы, вытирать везде на полочках ежедневно пыль и ещё чистить, на ночь выставленную обувь всей семье. А если есть при аптеке магазине приказчики, то мальчик должен был чистить и им обувь. На хозяев мальчик не жаловался, как-то они к нему относились по-человечески, а вот служащие приказчики и разные там ещё издевались, как хотели. Что особенно было трудно, что мой будущий муж очень любил учиться. И вот как он рассказывал, нашел из евреек девушку гимназистку, которая с ним занималась ночью с 10ти и до часу ночи, когда каждый день, когда через день. Нужно было выполнить и задание, которые они старались выполнять в подвальном помещении аптеки, куда его посылали подготавливать, тереть или мять там какие-то лечебные травы и др. лечебные вещи. Вообще, как я узнала уже после своей свадьбы, жизнь была не лучше, чем у А. М. Горького, а тогда всем таким людям беднякам жизнь не улыбалась. Ах, ах, если бы теперешние условия жизни, да были в то время начала 20го века, что бы было с людьми, желающими добиться всего-всего от жизни. Так, мой ещё пока жених, протрубил 4 года мальчишеской трудовой жизни. За это время он, благодаря своему старанию и терпению, пополнил свое образование и когда пошел служить в армию, то был очень грамотным человеком. Начальство его старания и грамотность, видно, заметило, и он в полку был выделен в полковую школу. Там он ещё свои знания пополнил, и ему предложили поехать выдержать экзамен в Чугуев в военное училище.

Первый раз поехал и по математике что-то не прошел; говорит, как раз спросили тот раздел, который он и не изучал при подготовке. Ну его отчислили опять в полк в учебную команду, где он стал усиленно готовиться и через год опять поехал сдавать экзамен и удачно выдержал. Вот с какими трудностями, с какими лишениями он стал офицером. Проучился в Чугуевском училище 4 года. В 1913 году 6 августа был выпуск, смотря по учебе, кого офицером, кого военным чиновником. Мой Петр Афанасьевич получил звание подпоручика и был направлен в Польшу в 71й Белевский полк. Но не долго пробыл он вашим благородием, война 1914 года с Германией отправила полк со своими солдатами и офицерами на австрийский фронт. Наш городок по-польски Плава, а по-русски Ново-Александрия был расположен в 60—70 км от австрийской границы. Ещё до войны 14 года, весь 13й год и 14й службы в полку часто бывали ночные тревоги. Уходя из дому, я, да и муж не знал, какая это тревога. Возможно, ружья на плечо и к границе. Да так было до 4 августа 1914 года. Все семьи имели определенное направление на случай войны для эвакуации с Польши в Россию, у меня было направление в Воронеж.

Это я заскочила немного вперед, но это в связи с тем, что я хотела осветить жизненный путь своего мужа.

Теперь начну описывать свою печальную свадьбу.

6го августа 1913 г. мой жених стал офицером. С назначением и подъемными деньгами, вот не помню, в какой сумме, с большой плетеной корзиной, т.е. своим обмундированием, он уже 7го августа приехал в Острогожск со своим товарищем, который получил назначение куда-то далеко в Сибирские края. Этот товарищ Козьма Кулачин получил большую сумму подъемных денег. Он очень хотел побывать на нашей свадьбе.

Перед тем, как ехать в полк по назначению, мой будущий муж должен был послать командиру полка заявление с просьбой разрешения на женитьбу. А офицер мог жениться только на девушке, которая имела или приданое капитал от 3 до 5ти тысяч, или с образованием, окончившая гимназию. Ну, вот у меня как раз это образование и было, а денег не было. Когда приехал жених с товарищем к сестре, стали жить и дожидать разрешения на мой брак. Но разрешения, прошла неделя, все не было. Тогда мой жених и Козьма стали бегать к попам, чтобы перевенчали нас без полкового разрешения. В городе ни один поп не согласился, боясь, видно, наказания по духовной линии. Тогда мы друзья направились в ближайший хутор Гнилов и там, заплатив священнику, видно, больше чем следует, он согласился на наше венчание. И тайно 26 августа по старому стилю у нас и состоялось бракосочетание. А в полк должен был явиться молодой офицер 1 сентября.

Запись №6

Клуглосиротская свадьба. Отъезд в полк в Польшу

Уже стала Устименко

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.