Бесплатный фрагмент - Спецслужбы времени

Автор выражает свою благодарность всем участникам форума «В вихре времен»

Щукин

Тот, кто управляет прошлым, управляет будущим. Тот, кто управляет настоящим, управляет прошлым.

Джордж Оруэлл

2006 год. Подмосковье.

Сотрудник госбезопасности Геннадий Заварзин сидел за столом, буравя тестя взглядом, словно пытаясь его загипнотизировать. Семён Фёдорович Щукин в это время безуспешно атаковал вилкой скользкий гриб: тот упорно выскальзывал, не желая становиться закуской, а сам старик старательно избегал смотреть зятю в глаза.

— Честно сказать, Семён Фёдорович, — нарушил тишину Геннадий, — я вас не узнаю. Вы сильно изменились, и я пока не пойму, в лучшую ли сторону. Где ваша прежняя страсть к авантюрам? Где тот мастер, что мог не моргнув глазом обчистить музей, банк или даже Форт-Нокс? Где тот искатель приключений, с которым меня когда-то познакомила ваша дочь? Стоило предложить пустяковое дело, не стоящее и выеденного яйца, как вы тут же пошли в отказ…

— Вот именно — ДЕЛО! — перебил его Щукин, хлопнув ладонью по столу так, что тарелка со злосчастным грибом подпрыгнула. — Дело! А я ведь завязал. И сделал это, между прочим, по вашей милости. Навыки растерял, да и возраст уже не тот — полтинник за плечами. К тому же теперь у меня дочь, внук… и ты.

— Вот ради внука и прошу, — мягко добавил офицер.

— Внука… — вздохнул бывший вор. — Вот ради него и не хочу ввязываться. А если сорвётся? Я же тебя подставлю. Ты и так чудом в органах держишься. Из ФСБ могли погнать только за то, что тесть — уголовник. А если о новой затее прознают?

Геннадий потянулся к бутылке и наполнил гранёные стаканы. Он чувствовал: в глубине души Семён Фёдорович уже готов сорваться с цепи, мешают лишь остатки осторожности. Нужно было лишь слегка дожать.

— Не прознают, — уверенно произнёс Заварзин. — Тем более что операция наполовину курируется «конторой».

— Хотите сделать из меня Джеймса Бонда?

— Ну, на агента 007 вы не тянете.

— Вот и я о том же.

— Зато на роль «испытателя» подходите идеально.

— Хотите засунуть меня в ракету и запустить на Марс? — хмыкнул Щукин.

Согласитесь — расскажу. А на нет и суда нет.

— Понимаю, — кивнул Семён Фёдорович. — Тогда хоть в общих чертах. Это-то можно?

— Можно. — Геннадий одним глотком осушил стакан. — Вам нужно всего лишь переместить ценности из одного места в другое.

— И всё? Для этого я вам не нужен, найдите кого-нибудь помоложе.

Разговор начал заходить в тупик. Заварзин подцепил вилкой солёный огурец, с хрустом прожевал его и, понизив голос, продолжил:

— Другой не справится. Прибор, — Геннадий наконец раскрыл карты, — работает не со всеми. Вы — один из немногих, у кого есть нужная «совместимость» и подходящий опыт. Нужно просто переложить вещи в такое место, откуда я смогу их забрать без лишних свидетелей.

— Просто забрать? У меня?

— Побойтесь бога… У вас отнимешь — вы же глотку перегрызёте, — усмехнулся Геннадий, но, заметив суровый взгляд тестя, поправился: — Да шучу я, шучу.

Семён Фёдорович выпил, помолчал и наконец выдохнул:

— Ладно. Считай, что я в деле.

На поверку всё оказалось куда сложнее и интереснее, чем представлял Щукин. Выяснилось, что зять нацелился на сокровища монастыря, затопленного водами Рыбинского водохранилища.

— Так ты предлагаешь мне, старику, стать водолазом? — Семён Фёдорович искренне расхохотался. — Тут точно нужен кто-то помоложе. А твой «секретный прибор» — это, небось, обычный акваланг?

— Я с вами серьёзно, а вы… — Заварзин разочарованно махнул рукой. — Я-то думал, вы масштабнее мыслите.

— Стоп, — оборвал его Щукин. — Значит так: либо ты выкладываешь всё как есть, либо разговор окончен.

— Да я и пытаюсь! Если бы вы меня не перебивали каждые пять секунд.

— Всё, молчу.

— Так вот, плавать вам не придётся.

— Эвон как… И как же я тогда попаду в затопленный монастырь?

Щукин осекся на полуслове, поймав на себе взгляд зятя — тяжёлый и многообещающий. Казалось, Геннадий сейчас взорвётся.

— Молчу-молчу, — прошептал Семён Фёдорович.

Все началось в конце лета 1927 года, когда отборные подразделения губернского ОГПУ осадили Югскую Дорофееву пустынь. Ходили слухи, что за монастырскими стенами спрятаны несметные богатства. Рядовым же сотрудникам объявили, что иноки препятствуют установлению советской власти в крае.

После трехдневной осады обитель пала. Ворвавшиеся внутрь чекисты перебили почти всех монахов, оставив в живых лишь двоих. Их этапировали в Рыбинск для допроса, так как при обыске сокровищ не обнаружили. Когда и от них не удалось ничего добиться, иноков расстреляли.

По подсчетам чекистов, после штурма бесследно исчезли несколько рукописных книг XVI–XVII веков, золотые кресты, подсвечники и ценные иконы, включая образ Тихвинской Божьей Матери.

Среди штурмовавших был и прадед Геннадия Заварзина — Михаил. Перед смертью он поведал историю монастыря внуку. Старый чекист был убежден: в тот миг, когда он спустил курок, настоятель проклял его.

Старик также вспоминал слухи о том, что под Югской пустынью пролегала сеть подземных ходов, часть из которых монахи успели взорвать во время осады. Геннадий верил, что прадед прав и сокровища спрятаны в одном из таких тайных лазов.

Этой же версии в конце двадцатых годов придерживались и археологи, искавшие клад под патронажем Лаврентия Берии. Однако поиски не увенчались успехом. Тайна монастырских богатств так и осталась нераскрытой.

— Ну и пусть себе лежат под водой, — отозвался Семен Федорович. — Тебе-то что с того?

— В этом и заключается вторая часть истории, — ответил Заварзин.

— Вторая? А я думал, на этом всё…

Геннадий так взглянул на тестя, что бывший вор сразу понял: сейчас не время для шуток.

В начале восьмидесятых, когда революционный пыл угас и наступила эпоха застоя, Михаил Заварзин скончался от рака легких. За несколько дней до кончины он подозвал сына Сергея и внука. Старик покаялся в участии в расстреле и вспомнил слова монаха, предрекшего всем палачам смерть от неизлечимой хвори. Последней волей Михаила было найти сокровища затопленного монастыря и вернуть их церкви.

— Иначе, — прохрипел он, — проклятие падет на весь род Заварзиных.

Он хотел добавить что-то еще, но силы покинули его.

Вскоре от той же болезни умер дед Геннадия, а затем и отец. Уверовав в мистическую силу проклятия, Геннадий поклялся отыскать клад. Единственной преградой оставалось лишь то, что он не представлял, как проникнуть в затопленную обитель.

— Вот и я говорю, — произнес Семен Федорович, когда зять замолчал. — Как я, по-твоему, окажусь в затопленном монастыре?

— Вы, Семен Федорович, когда-нибудь слышали о машине времени?

— А ты что конкретно, Геннадий, имеешь в виду: рок-группу или роман Уэллса?

Заварзин наполнил стакан на четверть, выпил залпом и, закусив огурцом, пристально взглянул на Щукина.

— Я имею в виду аппарат, способный переносить человека в прошлое, — он на мгновение замолк, а затем добавил: — У меня есть такая машина.

— Машина времени? — переспросил Щукин. Ему не верилось, что подобная штуковина может существовать на самом деле.

— Вроде того, — подытожил Геннадий. — Видите ли, Семен Федорович, в секретных лабораториях давно изучают теорию пространственно-временных перемещений. Мы, сами понимаете, печемся о безопасности государства, а для стабильности в стране все средства хороши… ФСБ, разумеется, не планирует переписывать историю. Это слишком рискованно: одно неловкое движение — и мир полетит в пропасть.

О том, что успехи спецслужб пока скромны, Заварзин предпочел не упоминать. Удалось совершить лишь несколько прыжков в прошлое и обратно, а будущее оставалось недосягаемым. К тому же выяснилось, что к таким путешествиям способны лишь единицы. Щукин был одним из тех, кто обладал этим редким даром.

— Ваша задача, Семен Федорович, — не менять ход истории. Осаду монастыря и расстрел монахов не отменить. Но увести сокровища из-под носа ОГПУ и спрятать их в надежном месте — задача вполне выполнимая и безопасная. Для истории они и так исчезли в тот момент, когда обитель пала. О них ходили легенды, но в руках их никто не держал. Главное — не ввязывайтесь в активные действия, способные вызвать «эффект бабочки».

— Это понятно. Но посудите сами, Гена: я ведь могу забрать клад и затеряться в веках…

— Не затеряетесь. У меня есть надежная гарантия вашего возвращения — семья. И есть еще один повод, о котором я пока промолчу.

— Что за повод? — насторожился Щукин.

— Об этом поговорим, когда вернетесь.

Семен Федорович шмыгнул носом и насупился. «Не хочет говорить — и не надо», — решил он. В остальном зять был убедителен. Старик вздохнул и глянул в окно: там, среди детворы, носился внук Ленька. Такой сорванец, что и не разберешь — в деда пошел или в отца.

Единственный внук, любимый. Ради него и в петлю, и в прошлое.

— Я хочу вернуть ценности церкви, — продолжал зять. — Или вы думаете, что я, майор ФСБ, ищу личную выгоду?

— Ну разумеется, — картинно возмутился бывший вор, скрывая иронию. — Как я мог такое подумать? К твоему счастью, Геннадий, я знаю тебя как облупленного. Ты бескорыстен, иначе давно бы на взятках погорел. Да и человек ты, насколько мне память не изменяет, чести. Последнюю рубаху отдашь. Эх, было бы побольше таких служителей закона, мир стал бы чище. Ты меня, считай, из омута вытащил.

Последнее Семен Федорович добавил лишь из лести. Если бы не любимая дочь, он бы этого майора и знать не хотел.

Несколько лет назад, еще до знакомства с будущим зятем, Семен Федорович профессионально занимался кражами. Его бы так и не поймали, если бы не нелепая случайность.

И надо же было такому случиться: Елена, его единственная дочь, как раз оканчивавшая институт, некстати влюбилась. Потеряла голову от страсти. Избранника звали Гена Заварзин. Он был на пару лет старше девушки и считался перспективным женихом. Семену Федоровичу он пришелся не по душе, но, поддавшись уговорам любимого чада, отец дал согласие на брак. «Эх, знал бы я тогда, чем это обернется», — сокрушался он позже. Заварзин, во-первых, был потомственным чекистом, а во-вторых, по иронии судьбы именно он вел дело Щукина. Однажды в гостях у будущего тестя Геннадий приметил антикварную вещицу, числившуюся в розыске. Он долго мучился, вспоминая, где видел ее раньше. Озарение пришло ночью, а наутро он уже изучал материалы дела.

И вот теперь они сидели на тесной кухне. Геннадий отчитывал Щукина как мальчишку. Семен Федорович лишь молча кивал, а в голове пульсировала мысль: «Бежать!» Но какой в этом смысл? От себя не скроешься. Неожиданно для Заварзина Щукин сорвался и зарыдал. Взрослый мужчина плакал навзрыд. Он думал о дочери: как она будет смотреть людям в глаза, когда все узнают, что ее отец — преступник?

— Об этом раньше нужно было думать, — отрезал Геннадий. — Помните пословицу: «Сколько веревочке ни виться, а конец будет»?

Щукин кивнул, утирая слезы.

— Может, мне прийти с повинной? Или уехать? Ведь если в ФСБ узнают, кто твой тесть, тебя же из органов уволят.

— А может, и не выгонят. Тут нужно подойти с умом. Главное, чтобы информация о вашем задержании не просочилась в прессу.

Заварзин предложил вернуть украденное. Он поклялся: если дело дойдет до суда, процесс будет закрытым. Неизвестно, каких усилий ему это стоило, но слово он сдержал.

Когда суд закончился (Щукин отделался годом условно), начальник Геннадия, полковник Кузнецов, пригласил бывшего вора на Лубянку в качестве консультанта. Таких профи, как Семен Федорович, в сыскном деле днем с огнем не сыщешь.

— Хорошо, — наконец сдался Щукин, — так и быть, ввяжусь в твою авантюру. Но почему именно я? Неужели в ФСБ не нашлось подходящих кадров?

— Почему же, есть. Но одних я не хочу посвящать в свои планы по понятным причинам, а другие попросту не обладают интеллектом, необходимым для столь деликатного дела.

Геннадий умолчал о том, что у прибора МВ-1 был один существенный изъян. Причины так и не выяснили, но факт оставался фактом: для хронопутешествий подходили лишь определённые люди, и Щукин оказался в их числе. Разговоры о планах и интеллекте были лишь удобным предлогом, хотя Заварзин действительно доверял Семёну Фёдоровичу.

Щукину пришлось признать правоту зятя. Преподавая в академии, он насмотрелся на нынешний контингент. В органы теперь редко шли «по зову сердца», так что «оборотней в погонах» хватало с избытком.

Внезапно у Щукина мелькнула тревожная мысль: а не примкнул ли к ним сам Геннадий?

В существование машины времени верилось с трудом, но выбора не было.

— Ладно, уговорил! — повторил Семён Фёдорович. — Так когда и куда выдвигаемся?

— В смысле? — зять на мгновение растерялся.

— Где этот твой монастырь? Я не про время, а про географию. Где он находился?

— Сейчас это место скрыто под водой.

— Ну, это и ежу понятно.

— А в конце двадцатых годов он располагался аккурат между Рыбинском и Мологой.

О Мологе Семён Фёдорович знал. Город, основанный в XIII веке и затопленный при создании водохранилища, теперь называли Русской Атлантидой.

— Ясно. А подробнее о самой обители расскажешь? Как она выглядела?

— Югская Дорофеева пустынь, основанная в семнадцатом веке. Монастырь представлял собой правильный четырёхугольник. В центре, на открытой площади, возвышался величественный пятиглавый собор. — Заварзин на секунду замялся. — Дай бог памяти, как он назывался… Не вспомню. По углам северной стороны стояли церкви Николая Чудотворца и Молчанской иконы Божией Матери, к одной из них примыкала Успенская церковь. По углам с другой стороны — две трёхэтажные башни с кельями. Был там и больничный корпус, и трапезная. За стенами располагались гостиницы для паломников. В начале двадцатых там организовали колонию для трудных подростков.

— Для беспризорников?

— Именно. Там же школа, мастерские, сад. В общем, целое хозяйство. А дальше начинаются тайны, о которых я даже вам, Семён Фёдорович, пока рассказать не могу.

— Это ещё почему?

— Потому что сам до конца не разобрался, — признался Геннадий. — Увидите всё на месте. Скажу лишь, что перед затоплением там базировался «Волгострой», а судьба последних монахов долгое время замалчивалась.

— Любопытно, — пробормотал Щукин. — Ладно, пока достаточно. Теперь объясни главное: как именно я попаду в прошлое?

Гена наклонился к дипломату, стоявшему у ног, и достал небольшую чёрную коробочку. Протянул её тестю. Тот с недоверием повертел устройство в руках.

— С помощью этой штуки, — пояснил Заварзин. — Вводите координаты: день, месяц, год и точное время. Нажимаете кнопку — и вы на месте.

— А дату по какому стилю вводить? — вдруг спросил Щукин. — От сотворения мира или от Рождества Христова?

— А, вы об этом, — облегчённо выдохнул зять. — Конечно, по нашему летоисчислению.

— Тогда уточним: календарь григорианский или юлианский?

— А мы сейчас по какому живём? — вопросом на вопрос ответил Заварзин.

Щукин коротко рассмеялся:

— Напомнил ты мне сейчас Чапаева из старого фильма: «Вы за какой Интернационал?» — «За тот, в котором Ленин». Григорианский сейчас, конечно.

— Вот по нему и ориентируйтесь.

— Понятно. То есть я просто наберу цифры и мгновенно окажусь в монастыре?

— Если бы всё было так просто, — вздохнул Заварзин. — Чтобы попасть в конкретную точку пространства, нужно сначала физически туда прибыть.

— Вот оно что, — Щукин разочарованно покачал головой. — А я-то размечтался.

— Понимаете, если бы прибор позволял мгновенно перемещаться в любую точку планеты, у спецслужб не осталось бы секретов. Зашёл в Лондоне в здание Скотланд-Ярда, прыгнул в эпоху Древнего Рима, прошёл пару метров до нужного кабинета и вернулся в наше время. Но есть риск оказаться замурованным в стене, если на том месте в прошлом стояло другое здание. Поэтому переходы безопаснее совершать на открытой местности.

— Ладно, не продолжай, — прервал его Семён Фёдорович. — Для меня это всё равно звучит как фантастика. Я компьютер-то осваивал с боем, а тут такие технологии. Говори лучше, когда выступаем.

— Послезавтра. Я всё подготовил. Едем в район Рыбинска, там есть подходящее тихое место.

— Великолепно! — воскликнул Щукин. Азарт исследователя пересилил скепсис: ему представился шанс увидеть мир, навсегда скрытый под толщей воды.

2006 год. Южный берег Рыбинского водохранилища.

Спустя два дня после того кухонного разговора Семён Щукин вместо празднования пятидесятилетия меланхолично бродил по берегу водохранилища, пуская «блинчики» по воде.

— Вы так всю рыбу распугаете, — подал голос Гена, до этого хранивший молчание в кабине внедорожника. — Хватит дурака валять, Семён Фёдорович. Переоделись бы для начала.

Заварзин откинул крышку багажника и достал старомодный чемодан. Внутри обнаружился полосатый костюм — такие фасоны были в моде ещё до революции. Рядом лежали поношенная фуражка с тёмным следом от сорванной кокарды, сапоги и белая косоворотка с красной вышивкой.

— Негусто, — пробормотал Щукин, предчувствуя, что приключения не заставят себя ждать.

— Вы, Семён Фёдорович, — Геннадий поймал взгляд тестя, — отправляетесь в август двадцать седьмого года. Как окажетесь на месте, постарайтесь добраться до монастыря. А чтобы было сподручнее, — он выудил из кармана пиджака сложенный листок, — вот вам карта.

На бумаге был запечатлён край, ныне покоящийся под толщей воды: россыпь деревень, город и четыре обители. В углу синел штамп: «Ярославская губерния, 1925 год».

Переодевшись, Щукин спрятал карту во внутренний карман и крепко обнял зятя.

Отойдя на несколько шагов и махнув на прощание рукой — мало ли что может случиться в прошлом, — он нажал на приборе крошечную, почти незаметную кнопку.

Август 1927 года. В районе города Рыбинска.

Первый день в прошлом.

Было раннее утро.

Он стоял на холме, величаво возвышавшемся над изумрудными пойменными лугами, что тянулись до самой кромки леса, и вглядывался в лазурное небо, испещренное легкими белыми облаками. В вышине гордо парил сокол. Где-то справа, в перелеске, которому в будущем суждено было исчезнуть под топорами, тоскливо и жалобно пела птица.

— Э-ге-ге! — зычно крикнул Семен Федорович Щукин и по-мальчишески легко сбежал вниз.

Остановившись, он сорвал травинку и долго, минут пять, разглядывал ее, пытаясь уловить перемены, произошедшие в природе за долгие годы. Затем отбросил ее и глубоко вдохнул. От этого кристально чистого, не отравленного гарью воздуха на мгновение закружилась голова. Он закашлялся. Пахло медом, полевыми цветами, росой и — отчетливо — навозом. Но даже этот густой сельский дух сейчас казался ему родным. Щукин тяжело вздохнул: ему подумалось, что для многих навоз так и останется лишь грязью, от которой брезгливо воротят нос.

— Словно двадцать лет с плеч долой, — прошептал он и, пробираясь сквозь высокую траву, зашагал к дороге, замеченной еще с вершины.

Выйдя на путь, он извлек из кармана компас и карту, сверяясь с местностью.

— Нужно держать на северо-запад, — решил Семен Федорович. Спрятав вещи, он неспешно побрел по тропе, насвистывая простенький мотив.

Спустя полчаса его нагнала телега, запряженная пегой лошадкой. Щукин посторонился, чтобы пропустить ее и полюбоваться мирной картиной. Возница, крестьянин одних с ним лет, выглядел крепким хозяином — если не кулаком, то справным середняком. На нем была чистая белая рубаха и коричневые порты, заправленные в поношенные, но добротные сапоги. Лицо прикрывал надвинутый на глаза картуз.

— Тпрууу! — прикрикнул мужик, останавливая лошадь. Он оглядел Щукина так пристально, что у того мороз прошел по коже, усмехнулся и спросил:

— Кто таков будешь? Откуда и куда путь держишь?

— Семен Федорович Костомаров, — представился путешественник и, помедлив, добавил: — Бывший дворянин, а ныне — перекати-поле. Иду из Крыма в родную Мологу.

— Что-то я тебя, батенька, в наших краях не припомню…

— Так я почитай тридцать лет в столице провел. Служил государю и отечеству.

— Из господ офицеров, значит?

— Из них самых, — подтвердил Щукин, вспомнив недолгие годы в Суворовском училище, куда попал еще совсем мальчишкой.

— За красных-то воевал в Гражданскую? — прищурился крестьянин.

— И за них довелось. Сперва с германцем бился, после революции к Кутепову подался… А как увидел, что он с народом творит, — Щукин решил придерживаться безопасной версии, — перешел к красным. А теперь вот тянет в родные места, в монастыре бы пристроиться, грехи замолить.

— Много ли их, грехов-то?

— Хватит на двоих.

— Ну, коли так, сперва в обитель подайся, а в город — опосля. Нынче власть к религии сурова, «опиумом» кличут. Помню, года три-четыре назад разоряли монастыри-то. Да что я болтаю… Садись, подвезу. Мне как раз в Югскую Дорофееву пустынь надобно, письмо игумену от сестры из Рыбинска передать.

— Знакомое место, — отозвался Щукин. — Слыхал, будто закрыли ее еще лет пять назад, а иноков разогнали.

— Было дело, — кивнул мужик. — Разогнать-то разогнали, да свято место пусто не бывает. Сперва белые там засели, а как ушли — монахи потихоньку и вернулись. Года четыре уж как служат.

— И что же, белогвардейцы добро монастырское не разграбили?

— Так люди благородные, видать, рука не поднялась. Да и сказывают, — возница понизил голос, — монах среди них один был, он всё и сберег. Ну, полезай в телегу, коли не брезгуешь.

— Поеду, — Щукин ловко запрыгнул на доски, отчего повозка жалобно скрипнула.

— Полегче, Семен Федорович, — усмехнулся мужик, — чай не в бричке, к каким привык…

— Бывало и в бричках, — уклончиво ответил Щукин.

Лошадка пошла неспешным шагом. Всю дорогу Егор Тимофеевич — так звали возницу — дотошно расспрашивал спутника о Перекопе, о Ленине и Буденном. Спросил даже, видел ли тот Врангеля вживую. Щукин пересказывал то, что помнил из учебников истории, и честно признался, что ни Врангеля, ни Буденного лично не встречал, чем заметно разочаровал собеседника.

Ближе к полудню Семен Федорович увидел монастырские стены, возвышавшиеся над пологим берегом. Ему вспомнилось, как несколько лет назад он проплывал здесь на теплоходе. Тогда купол, ныне сияющий позолотой, стоял ободранным и сиротливо темнел вдали.

Дорога разветвлялась: одна ее часть тянулась вдоль берега, другая сворачивала к храмам.

Егор Тимофеевич остановил телегу, ловко спрыгнул на глинистую почву и подошел к мощным, обитым железом воротам. Он постучал посохом, который всю дорогу пролежал рядом с ним.

Монастырь напоминал скорее крепость, чем тихую обитель. Это был настоящий бастион, преграждавший путь к городу. Огромные окна, заложенные кирпичом, объясняли, почему войска ГПУ так долго не могли взять его штурмом. Оставалось лишь гадать, насколько прочной была эта кладка.

Из-за стен доносилось приглушенное пение.

В воротах со скрипом отворилась калитка, и на пороге показался дородный инок в черной рясе.

— А, это ты, Егор, — промолвил он, узнав Тимофеевича.

— Я, батюшка.

— А это кто с тобой?

— Семен Федорович Костомаров, в прошлом белый офицер, затем красный комдив, — представился Щукин и отвесил низкий поклон.

Монах поморщился, сплюнул и размашисто перекрестился.

— И зачем же пожаловал сей путник в нашу обитель? — с явной издевкой спросил он.

— Грехи замолить, отче. Слишком много крови на моих руках: и немецкой, и нашей, русской. Не могу я больше так жить, — забормотал Семен Федорович, стараясь придать голосу искренность.

— Коль решил покаяться — заходи. Только извини, разносолов не жди. Сами второй год едва концы с концами сводим.

Оказавшись за стенами, Семен на мгновение замер. Он перекрестился и глубоко вдохнул. Воздух здесь был таким же чистым, как в пойменной низине, но теперь в нем отчетливо ощущался аромат ладана и мирры.

По двору неспешно проходили монахи. Мимо промелькнул послушник лет восемнадцати и скрылся в дверях собора.

— Ты уж, Семен Федорович, не обижайся, — заговорил инок, — но спросить я тебя должен. Небось и ты считаешь религию опиумом для народа?

— Если бы считал, не пришел бы, — отрезал Щукин. — Покаяться мне нужно. На войне убивал не по злобе, а потому что выбора не было: или я, или они.

— Защита Отечества — дело правое, сын мой, — вздохнул старец. — А вот братоубийство — грех великий. Но не на тебе он лежит, а на тех, кто веру попирает. Ну да Бог с ними, ступай в келью.

Заметив замешательство гостя, монах усмехнулся. Он подозвал мальчишку, крутившегося у ворот, и велел проводить путника.

— Ибо каждый человек имеет право на отдых, — добавил он, а затем обратился к Егору: — Что привез от сестры игумена?

Тот достал из-за пазухи голубой конверт.

— Так-так… — донесся до Щукина затихающий голос монаха.

Парнишка впустил Семёна Фёдоровича в тесную келью и, поспешно закрыв за собой дверь, удалился.

Щукин прислушался к затихающим шагам послушника. Оглядев помещение, он тяжело вздохнул: мысль о том, что здесь придётся провести остаток дней, навевала тоску. Настоящая одиночная камера. Убранство было скудным: деревянный топчан с тонким соломенным матрасом, табурет и стол с огарком свечи. В красном углу висела икона — вероятно, святого Дорофея, как предположил Семён. Чтобы не выходить из образа, Щукин перекрестился. Затем он подошёл к амбразуре: окно было наглухо заложено красным кирпичом, причём толщина кладки достигала полуметра.

— Сделано на совесть, — пробормотал Семён Фёдорович и вернулся к кровати.

Сняв пиджак и перекинув его через спинку табурета, он с трудом стянул сапоги с опухших ног — ходить в них было непривычно — и прилёг. Нужно было всё обдумать. В запасе оставалась неделя, но затягивать до последнего не хотелось.

Во-первых, следовало решить, где спрятать ценности. Щукин не сомневался: это должно быть место на незатопленной территории. Однако, по его расчётам, для этого требовалось как минимум вырыть надёжный тайник. Во-вторых, требовался автомобиль: не на себе же перетаскивать груз. В таком случае недели явно не хватило бы. Машину ему никто не даст, значит, выход один — угнать. Для Щукина это было делом привычным. В-третьих… В дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, створка со скрипом отворилась. На пороге стоял монах, встречавший их с Егором Тимофеевичем. Перекрестившись на икону, он произнёс:

— Отец игумен желает видеть вас. Мне велено проводить вас к нему.

Щукин потянулся и нехотя, с напускной усталостью, поднялся. Он с трудом натянул сапоги, морщась от боли, чем явно озадачил инока. Накинув пиджак, Семён бросил:

— Ну, веди.

Прикрыв дверь кельи, Семён Фёдорович последовал за монахом. Тот быстро шагал по длинному коридору мимо других комнат, из-за дверей которых доносились то храп, то монотонное бормотание молитв.

Вскоре они вышли во двор и оказались у ворот центрального собора. Монах перекрестился, Семён Фёдорович последовал его примеру, и они вошли в небольшую калитку сбоку от главного входа.

В церкви Щукин бывал редко. Один раз заходил поставить свечу за упокой супруги, в другой раз… Впрочем, неважно. Сейчас он оказался здесь лишь в пятый раз в жизни. Замерев в дверях, он попытался отыскать глазами настоятеля. Заметив его заминку, монах негромко произнёс:

— Следуйте за мной.

Игумен ждал его в келье за иконостасом. Это был дюжий мужчина лет сорока, оказавшийся в монастыре по неясным причинам. Телосложение богатырское — совсем не иноческое. «Наверное, и Пересвет с Ослябей были такими же», — подумал Семен Федорович. С такими кулачищами настоятель мог бы в одиночку спрятать любые сокровища или завалить матерого кабана, выскочи тот навстречу из лесной чащи.

— Мне доложили, что вы желаете принять постриг, — произнес игумен, когда дверь за сопровождающим закрылась.

Семен Федорович невольно вздрогнул. Внешность и голос настоятеля производили сильное впечатление. Щукин представлял его совсем иным — грузным и медлительным, но этот человек больше походил на кадрового офицера. В его осанке и походке угадывалась былая выправка служивого человека.

— Если это единственный способ искупить содеянное, то да, — ответил Щукин.

— Путей к искуплению множество, — возразил батюшка. — Сейчас, когда власть в стране принадлежит народу, я не вправе вас неволить или уговаривать. Видите ли, сын мой, ходят слухи, что церковь скоро закроют. Не нужен советской власти такой институт. Страна летит в пропасть, мир погружается в разврат, и на нашу многострадальную землю катится волна отчуждения. Если Бог отвернется от России и враг встанет у наших рубежей — помощи ждать будет не от кого.

В его словах сквозила легкая театральность. Семен Федорович едва не сорвался на станиславское «Не верю!», но вовремя сдержался. Кем бы ни был этот человек до прихода в пустынь, сейчас это не имело значения. Под рясой скрывался тонкий психолог. Впрочем, Щукин тут же поймал себя на мысли, что любой священник — это своего рода психотерапевт, врачующий души. Может, и в нем игумен разглядел нечто светлое?

Настоятель улыбнулся и внезапно сменил тон:

— Грех можно искупить и делом. Меня пытались убедить, что вы — агент ОГПУ, подосланный выведать тайну монастырских сокровищ. Но это клевета. В том, что вы человек военный, я не сомневаюсь, но в вас нет той ненависти, что горит в глазах чекистов или милиционеров. В вашем взгляде я вижу лишь тоску.

Он подошел к окну, наблюдая за работающими во дворе монахами. Затем обернулся и, прищурившись, добавил:

— У меня есть к вам предложение. Через неделю милиция, скорее всего, попытается захватить обитель. В Рыбинске уже готовятся к изъятию ценностей, чтобы окончательно подорвать устои церкви.

Он тяжело вздохнул и опустился на стул. Несколько минут игумен сидел, закрыв лицо руками, а затем продолжил:

— Ценности для них — это лишь золото: кресты да подсвечники. Пять лет назад монастырь уже разоряли, пока мы здесь не обосновались. Я предлагаю вам возглавить оборону. Сам бы взялся, да опыта не хватит.

— Но… — попытался вставить слово Щукин, но игумен жестом его остановил.

— Крови не будет. Обойдемся горячим маслом — будем лить его перед нападающими, не подпуская к стенам. Наша цель — выиграть время и укрыть святыни в подземельях. Я понимаю, что монастырь обречен, но от неизбежного не уйдешь. Вы готовы нам помочь?

— Я согласен. Но прежде мне нужно навестить родные места, — ответил Семен Федорович. — Чувствую, эта осада станет для меня последней.

Игумен на мгновение задумался.

— Хорошо. Ступайте. Дня вам хватит?

— Вполне.

Щукина поразило, как легко его приняли за своего. А ведь он лишь пролистал пару исторических книг перед отправкой. Повезло, что не приняли за чекиста. Игумен, конечно, лукавил насчет походки: Суворовское училище вряд ли оставило такой неизгладимый след. Сейчас Семена Федоровича беспокоило лишь одно — не приставят ли к нему «хвост» по дороге в Мологу.

До вечера он бродил по монастырскому подворью и тихим переходам, разглядывая окрестности сквозь узкие окна-бойницы. Молодой послушник неотступно следовал за ним, вполголоса поясняя назначение построек.

Восточная сторона обители выходила к реке Мологе, от которой монастырь отделяло поле, поросшее мелким кустарником. С западной стороны темнел лес, отделенный пашней с колосящимся овсом. На северной же… впрочем, там смотреть было не на что.

— Вон те руины, — пояснил монашек, — бывшие гостиницы для паломников и школа. Кирпич забрали на усиление стен, — тут же добавил он, словно оправдываясь, — это всё белогвардейцы. Они хотели превратить обитель в настоящую крепость.

Щукин понимающе кивнул. В приличном состоянии сохранились лишь баня, амбар, конный двор да кузница. В саду иноки неспешно собирали урожай.

Когда прогулка наскучила, Семен Федорович попросил спутника оставить его. Как только послушник удалился, Щукин отправился на поиски подземного хода. Его поразила беспечность инока. Путешественник во времени и представить не мог, что так быстро завоюет доверие людей в это суровое и подозрительное время.

Тайный лаз он обнаружил в сумерках. Массивная, подгнившая от сырости дубовая дверь пряталась в одном из подвалов восточной стены. Монахи даже не помышляли об охране этого места. Воспользовавшись этим, Щукин потянул дверь на себя.

Из темноты пахнуло затхлостью, мышами и плесенью. Где-то в глубине мерно капала вода, разбиваясь о булыжный пол.

— Мерзость, — поморщился Семен Федорович. — И как они собираются прятать здесь сокровища? Тут всё за месяц сгниет, особенно книги.

Щукин утрировал, но лишь отчасти. Как бывший вор, он понимал: в такой влажности иконы быстро придут в негодность. Он дошел до самого выхода, приметил ориентиры на случай, если придется пробираться сюда снаружи, и лишь затем вернулся в лабиринт.

Выходя наружу, Семен Федорович громко чихнул. Вытер нос платком и воровато огляделся, проверяя, не следит ли кто за его перемещениями. Убедившись, что двор пуст, он поспешил к себе в келью.

Второй день в прошлом.

Поутру Щукин разыскал Тимофеевича. Крестьянин возился с телегой, запрягая лошадёнку. Заметив попутчика, мужичок приветливо улыбнулся.

— Не могли бы вы меня, Егор Тимофеевич, в Мологу отвезти?

— В Мологу?

— Ну да, в Мологу, — подтвердил путешественник.

— Э, да вам повезло, Семён Фёдорович. Настоятель как раз просил меня съездить туда по делам. Надолго ли планируете?

— На день.

— А как же обратно? Я ведь скоро не ворочусь, у самого дел невпроворот.

— Да как-нибудь доберусь. Или ты считаешь, Егор Тимофеевич, что, кроме тебя, в сторону Рыбинска никто больше не ездит? — сострил Семён Фёдорович.

— Могут и не ехать, — философски заметил крестьянин.

— Ну, тогда пешком пройдусь. Прогулки для здоровья полезны.

— Так ведь далековато…

— Ничего, время терпит.

Крестьянин заулыбался:

— Ну, тогда забирайтесь в телегу.

Пока Щукин устраивался поудобнее, один из монахов отворил ворота. Тимофеевич занял своё место и, хлестнув лошадку, скомандовал:

— Ну, поехали!

Телега скрипнула и выехала за монастырские ворота.

Не доезжая совсем немного до Мологи, Семён Фёдорович попросил остановиться.

— Дальше я сам, пешочком.

Крестьянин понимающе кивнул. Давно в этих краях «Костомаров» не бывал — вот и решил пройтись, вспомнить родные места.

Семён Фёдорович сошёл на обочину и проводил взглядом телегу. Затем неспешно побрёл к городу. Остановился он, лишь когда увидел придорожный валун. Подошёл, коснулся его рукой и ощутил холод камня. «Удивительно, — подумал Щукин, — в будущем этот валун окажется на дне водохранилища». Он набросил куртку на камень и присел. Достал из кармана рубашки сигареты. Если бы не желание закурить, он бы так и ехал в телеге, но пришлось пожертвовать комфортом: современные фильтры вызвали бы у Тимофеевича лишние вопросы, а переходить на махорку или папиросы не хотелось. Щукин мысленно поблагодарил зятя за то, что тот заставил его вызубрить старую карту города, адреса и фамилии всех именитых горожан. Геннадий Заварзин опасался: назови тесть не ту улицу — и миссия провалена. Могли растерзать и монахи как шпиона ОГПУ, и чекисты как бывшего белого офицера. Зато теперь Семён Фёдорович мог даже во сне ответить на любой вопрос о Мологе.

Всю эту информацию Заварзин по крупицам собрал в архивах.

Обычный провинциальный городок, каких в начале двадцатого века в России было множество. Это уже позже, после Великой Отечественной войны, стараниями Никиты Хрущева и последующих генсеков такие города начали постепенно исчезать. Хотели как лучше, а получилось как всегда.

— Одно-двухэтажная Россия, — прошептал Щукин, разглядывая дома, мимо которых лежал его путь.

Он на несколько минут задержался у особняка, некогда принадлежавшего графу. Теперь здесь располагалось общежитие. Возле крыльца суетилась босоногая детвора. Сразу и не разберешь, во что они играют: то ли в салки, то ли в казаков-разбойников.

Постоял, посмотрел и двинулся дальше.

Бывший купеческий дом, банк, маленькая часовенка, а чуть поодаль — здание горсовета. Дальше потянулись избы обывателей: одноэтажные и двухэтажные, с резными ставнями и крепкими заборами. Через дорогу виднелся женский Афанасьевский монастырь.

Пару раз свернув, Семен Федорович оказался у пожарной части. Здание выделялось каланчой, возвышавшейся над городской застройкой. Щукин присел на лавочку у одной из изб. Возле старенького грузовика, невесть как уцелевшего с дореволюционных времен, копошились огнеборцы. Двое наполняли водой из колодца установленную в кузове бочку. Один из служивых проверял инвентарь: топоры да багры. Среди суеты важно замер упитанный брандмейстер. Покуривая самокрутку, он время от времени лениво покрикивал на подчиненных.

Миновав несколько кварталов, Щукин приметил отделение милиции. Двухэтажный купеческий особняк был обнесен металлическим забором. У чугунных ворот дежурили двое милиционеров в новых, но помятых гимнастерках.

Белая армия, чёрный барон

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней.

Донеслось до Семена Федоровича. Он замер, прислушиваясь. По дороге в сторону бани, помахивая тазиками, строем маршировали красноармейцы.

«Интересно, — подумал Щукин, — Геннадий ведь ни разу не упоминал, откуда родом его прадед. Монах говорил, что из Рыбинска ждут части ОГПУ, но это еще ничего не значит. Могли ведь и местных чекистов привлечь для усиления».

Он проводил взглядом служивых, и только когда затихло:

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой,

И все должны мы

Неудержимо

Идти в последний смертный бой!

Продолжил прогулку.

Миновал жилые кварталы, парк и вышел к мосту. На том берегу виднелись такие же домишки и вторая пожарная часть. В лучах солнца сияли купола храма, где местный батюшка когда-то отпевал прихожан, невзирая на их чины и взгляды. Там, на том свете, все равны — и православный, и коммунист. Да только теперь работы у священника поубавилось: в новой России обряды считались пережитком прошлого, а сам он попал в немилость.

Семен Федорович долго смотрел на заречную часть города, но идти туда не решился. Свернув в парк, он до вечера бродил среди деревьев, посаженных каким-то меценатом еще в позапрошлом веке.

В шестом часу ему наконец улыбнулась удача. У частного дома на улице Ленина стоял «Руссо-Балт» дореволюционной сборки, неосторожно оставленный владельцем. Стараясь не привлекать внимания редких прохожих, Щукин осмотрел машину. В кузове обнаружились две канистры с бензином, лопата и топор. Невероятное везение.

Он запрыгнул в фаэтон и завел мотор. На удивление, шум двигателя не привлек внимания соседей.

— Ну что ж, видно, судьба, — пробормотал Семен.

Выждав минуту, он медленно поехал прочь из города. Управлять старым авто оказалось непросто: руль шел туго, а ветер так и норовил сорвать фуражку. В конце концов Щукин снял её и положил на соседнее сиденье.

Изрядно намучившись, он добрался до тайного выхода из обители. Нашел быстро: помогли приметы — одинокая береза и глубокий овраг. Спрятав машину, Семен Федорович направился к монастырским воротам. Знакомый монах молча отпер дверь и впустил его внутрь.

Третий день в прошлом.

На следующее утро путешественник занялся подготовкой обороны. Еще раз осмотрев помещения монастыря, превращенные в настоящие бастионы, он изучил окрестности и выбрал место для тайника: Пошехонский район подходил для этой цели идеально. Путь предстоял неблизкий, зато эти земли не попадали в зону будущего затопления.

Самым неожиданным для Семена Федоровича (хотя зять и упоминал о наличии у монахов ружей) оказался арсенал, спрятанный в небольшом кирпичном домике. Тот примостился в глухом углу обители, куда иноки почти не заглядывали. Как пояснил отец Гермоген, когда-то здесь жили иконописцы, но с началом Смуты они покинули монастырь.

— Сейчас, небось, греховные картинки малюют, — проворчал монах, — ну да Бог им судья.

«А ведь оружие, как и подземный ход, не охраняется, — отметил про себя Щукин. — Либо монахи так беспечны, либо им действительно всё равно».

Тем временем отец Гермоген извлек из глубокого кармана рясы связку ключей. Несколько минут он перебирал их, пока не нашел массивный ключ. Вставил его в амбарный замок, провернул и с натужным скрипом отворил дверь, пропуская гостя внутрь.

Семен Федорович едва не вскрикнул от изумления. В сыром воздухе, пропитанном тяжелым смрадом, было по-зимнему холодно, несмотря на летний зной. Но поразила его не стужа, а само вооружение: два пулемета «Максим» и десяток винтовок, аккуратно выстроенных вдоль стены. Посреди комнаты стояли три ящика с гранатами. И всё это, в отличие от ржавого замка, было щедро смазано маслом. Кто ухаживал за оружием, оставалось загадкой. Возможно, сами монахи, хотя Щукин в этом сомневался.

Он подошел к одной из винтовок и привычным движением передернул затвор.

— Патроны? — коротко бросил он.

— В ящиках, — отозвался монах, указывая на три металлических короба, которые Щукин поначалу не заметил.

Семен Федорович вскрыл один из них: внутри лежали ровные ряды промасленных патронов. В двух других оказались пулеметные ленты.

— Этого надолго не хватит, — резюмировал он, закрывая крышку, — дня на два-три активного боя. Нужно учитывать интенсивность атак…

— Нам этого будет достаточно, — внезапно раздался в дверях голос настоятеля. — Нужно лишь выиграть время, чтобы укрыть сокровища.

Опираясь на резной посох с крестом, старец пристально смотрел на Щукина. От этого взгляда у Семена Федоровича по коже пробежал мороз.

— Увы, монастырь обречен, — вздохнул священнослужитель. — Против иноземного захватчика мы бы выстояли. Но здесь — свой народ. А против народа не пойдешь. Заблудшие чада…

Монах истово перекрестился.

— Что верно, то верно, — согласился Щукин. — Что ж, придется раздать оружие братии. Надеюсь, они умеют им пользоваться?

— Увы, нет. Мы люди мирные, проводим дни в молитвах.

В словах настоятеля Щукину почудилась фальшь. Монахи, может, и были профанами в военном деле, но сам старец держался как кадровый офицер.

— Придется учить, — вздохнул Щукин, хотя сам стрелял разве что из пневматики в тире.

Они вышли наружу, и Гермоген запер дверь.

— Я соберу иноков на площади, — поклонился он настоятелю.

— Хорошо. Ступай.

Отец Гермоген, приподняв полы рясы, почти бегом скрылся за углом.

— Ну и как вам Молога, Семен Федорович? — спросил батюшка, когда они остались одни.

— Город как город, — пожал плечами Щукин. — Я его почти не помню, мал был. Свой дом и то едва отыскал.

— Это не вы были малы, сын мой, — мягко перебил его священник, — это город изменился после революции. Увы, не в лучшую сторону. Исчез купеческий дух, улицы заполнила голытьба. Не подумайте, я не питаю вражды к рабочим или крестьянам. Но та рвань, что примкнула к пролетариату — иначе и не скажешь, — не заслуживает уважения. Это люмпены и тунеядцы, для которых нет ничего святого.

Настоятель поклонился и вышел, оставив Щукина в одиночестве.

Ближе к обедне отец Михаил собрал братию на площади перед главным собором. Их набралось чуть меньше сотни — суровое воинство в черных рясах. Иноки оживленно спорили, но разом смолкли, когда двое монахов в сопровождении игумена и нового обитателя пустоши выкатили груженную оружием телегу.

— Братья! — зычно воззвал игумен. — Настали тяжкие времена. Не думал я, что нам доведется взять в руки сталь. Но, увы! Советская власть посягает на наши святыни. Не отдадим их! Разбирайте оружие и молитесь Господу. Да пребудет с нами Его милость.

Семен Федорович откинул рогожу, скрывавшую винтовки. Монахи робко подходили, крестились и принимали холодный вороненый металл. Отойдя в сторону, они молча разглядывали оружие: кто с опаской, а кто и с затаенным азартом, припоминая навыки былой, домонастырской жизни.

— Гляжу, монахи у вас не из робкого десятка, — негромко заметил Щукин, обращаясь к отцу Гермогену.

— Неудивительно. Среди них немало бывших офицеров и дворян, оставивших свет ради тихой обители. А иные, подобно вам, пришли замаливать грехи после долгих лет службы.

Пулеметы достались двум совсем молодым инокам. Семен Федорович невольно досадовал: придется наставлять их, а он и сам в этом деле не великий мастер.

«А это щечки», — всплыло в памяти Щукина наставление Петьки из старого фильма.

Оставалось уповать на то, что иноки разберутся сами. Ведь кто-то же содержал этот арсенал в идеальном порядке? Быть может, как раз эти двое.

Когда винтовки и пулеметы были розданы, Щукин распределил людей по точкам. Пулеметчиков определил на башни у главных ворот, остальным указал позиции в монастырских строениях. Убедившись, что каждый уяснил свою задачу, он отпустил их на трапезу.

Лишь к вечеру Семен Федорович спохватился: за весь день у ворот не было видно ни одного нищего. Словно сквозь землю провалились.

Проведя еще час в беседе с настоятелем, Щукин под предлогом усталости удалился в келью, где забылся коротким тревожным сном.

Среди ночи он поднялся и осторожно пробрался к тайному лазу. Стараясь не шуметь, прошел туннелем к машине. Не включая фар, доехал до деревянного моста через Мологу. Лишь на другом берегу он зажег огни.

«Здесь в будущем будет знатная рыбалка», — мелькнула мысль, когда он миновал поля и углубился в перелесок.

Он искал древние ловчие ямы — их использование позволило бы обустроить землянку вдвое быстрее.

Семен Федорович совершил скачок в завтрашний день, чтобы осмотреть место. Следы его будущих трудов уже были налицо: у края старой ямы лежали аккуратно ошкуренные бревна.

— Теперь осталось это исполнить, — прошептал он и вернулся в прошлое.

Повесив на сук фонарь, Щукин принялся за работу. Достал из машины топор и лопату, перетащил инструмент к будущей стоянке.

Всю ночь при свете костра он валил лес и кряжевал бревна. Лишь за час до рассвета Семен Федорович вернулся под своды монастыря.

Четвертый день в прошлом.

На четвертый день утром до монастыря дошли слухи, что в Мологе у одного из высокопоставленных чинов угнали автомобиль. Тот оставил его под окнами дома, где тайно встречался с любовницей. Позже он слышал шум мотора, но не придал этому значения, решив, что шофер отгоняет машину в гараж. Как сообщил привезший новость Егор Тимофеевич, в багажнике лежали лопата и топор. На вопрос Щукина, зачем они понадобились важной персоне, крестьянин пояснил:

— Дороги, Семен Федорович, дороги. Это ведь не телега. Если машина в грязи застрянет — попробуй сдвинь. А так срубил пару жердей, подложил под колеса, песочком присыпал — и поезжай себе дальше.

В девятом часу крестьянин откланялся, намереваясь отправиться в Рыбинск.

— Надеюсь навестить вашу обитель снова, — сказал он настоятелю.

— Увы, — вздохнул священник, — боюсь, этот ваш визит станет последним. У меня недоброе предчувствие: монастырю осталось существовать считаные дни.

О том, что сюда стягиваются внутренние войска, монах, как отметил про себя Щукин, предпочел умолчать.

Когда гостя проводили, Семен Федорович заметил, как облегченно вздохнул настоятель. Вероятно, тот уже корил себя за то, что втянул путешественника в эту опасную затею. Откажи он в приюте — и Щукин поехал бы дальше своей дорогой. Но приют был дан, и отступать стало поздно.

Ближе к полудню Семену Федоровичу впервые пришлось заняться строевой подготовкой монахов. Было непривычно видеть, как иноки маршируют, словно заправские военные.

— Левой, правой! — командовал игумен, оглядывая новоиспеченных бойцов. Затем он повернулся к Щукину: — Выйдут из них солдаты?

Семен Федорович надолго задумался, пристально всматриваясь в строй, и с горькой улыбкой ответил:

— Вряд ли. Солдаты из них не получатся. А вот люди, способные с оружием в руках защищать свою правду, — вполне.

Настоятель утвердительно кивнул и, более не отвлекаясь, продолжил муштру.

После обеда Щукин перешел к урокам стрельбы и метания гранат. Эти занятия он решил сделать ежедневными.

Ночью он снова отправился в разведку за пределы монастыря.

Восьмой день в прошлом.

Днем он обучал монахов военному делу, а по ночам строил землянку. Возвращаясь в монастырь, он выжидал момент, когда коридор опустеет, и совершал прыжок в прошлое. Причем он умудрялся рассчитывать время так, чтобы разрыв между его исчезновением и возвращением был минимальным. Фантастика, одним словом. После этого он мгновенно проваливался в тяжелый сон до самого утра. Если бы Семен Федорович проснулся — что было маловероятно, — он услышал бы шаги у своей двери. А если бы выглянул наружу, то увидел бы самого себя, нажимающего кнопку на машине времени. Но чудовищная усталость берегла его от этой встречи.

Пока один Семен Федорович мирно спал в келье, другой продолжал трудиться над убежищем. Страшно было представить последствия их случайного столкновения. Вполне возможно, герой просто растворился бы в пространстве, как в голливудском кино. Эта мысль внезапно посетила Щукина на площади, во время занятий по огневой подготовке.

Благодаря машине времени сутки для Семена Федоровича растянулись. В обычные двадцать четыре часа он умудрялся вместить еще восемь дополнительных — так он и успел достроить укрытие. Щукин был уверен: без этой хитрости он бы не справился.

С землянкой пришлось повозиться. Во-первых, требовалось укрепить стены так, чтобы свод простоял восемьдесят лет и не погреб под собой монастырские реликвии. Для этого внутри установили дополнительные опоры. Во-вторых, нужно было засыпать кровлю землей.

Радовало одно: люди Берии вряд ли догадаются искать ценности в этих краях. Зять рассчитал все безупречно.

Когда работа была завершена, Семен Федорович прикинул, что холм зарастет травой лишь через год. Теперь оставалось замаскировать вход, чтобы на него случайно не наткнулись дети, пришедшие в лес за грибами и ягодами.

Это удалось без особого труда. Потребовалось лишь несколько прыжков в прошлое, чтобы отыскать подходящий валун.

— Как только сокровища окажутся в тайнике, — прошептал Семен Федорович, утирая пот со лба, — запечатаю вход этим камнем.

По утрам, немного восстановив силы, он выходил за пределы монастыря, поднимался на колокольню и осматривал окрестности в бинокль. Щукин недоумевал, почему ОГПУ медлит. Неужели они не подозревают, что у них завелся «крот», выдавший планы захвата Югской Дорофеевой пустыни?

Днем Семен Федорович продолжал тренировки, обучая монахов тактике боя в тесных монастырских переходах.

Вечером восьмого дня из Рыбинска прибыл Егор Тимофеевич. Несмотря на все уговоры архиепископа, крестьянин наотрез отказался покидать обитель.

— Да что я, не русский, что ли?! — кричал он, размахивая руками. — Не православный, чтобы отдать святыню на поругание антихристам? Дайте мне ружье, я до последней капли крови стоять буду!

Егора Тимофеевича поселили в келье по соседству. Только тогда Семен Федорович вздохнул с облегчением, осознав, что закончил строительство землянки как раз вовремя.

Девятый день в прошлом.

Щукина пробудил набат. Протерев глаза, он вскочил с постели, наспех оделся и вышел в коридор. Там, сжимая винтовку, уже ждал Егор Тимофеевич. Рубаха его выбилась из портов, ноги были босы, а борода всклокочена.

— Началось, — пробормотал крестьянин, который, казалось, постарел на десять лет за последние часы. Глядя на него, Семен Федорович ни за что не признал бы в нем ровесника. — Скорее к бойницам! — скомандовал старик.

Щукин покачал головой и посоветовал тому одеться: мол, в таком виде встречать смерть негоже. Крестьянин на мгновение замер, оглядел себя и тяжело вздохнул.

— Вы правы, Семен Федорович, — согласился он, — ох, как правы.

Старик скрылся в своей келье. Щукин проводил его взглядом и вышел на монастырский двор.

В прозрачном утреннем воздухе неистово надрывался колокол. Его нынешний голос не имел ничего общего с прежним благовестом, звавшим к молитве или трапезе, — этот звон пробирал до костей. Семен Федорович осенил себя крестным знамением и вновь обратил взор к небу, тщетно пытаясь разглядеть там божественный знак. Но пришлось лишь досадливо проворчать: вместо лика Богородицы в вышине, подобно голодным грифам, кружили вороны, предчувствуя скорую поживу.

Черный ворон,

Что ж ты вьешься,

Над моею головой…

Эти слова Щукин произнес вслух, и от звука собственного голоса ему стало не по себе. То ли набат отозвался в душе, то ли кружащие в небе птицы нагнали тоску, но Семен Федорович на мгновение задумался: а что, если он погибнет? Всякое случается: шальная пуля или сорвавшийся со стены камень… Если он умрет здесь, в чужой эпохе, что станется с теми, кто остался в будущем? Неужели Геннадий не предвидел такого исхода? Хотя зять и умолял его не вмешиваться, разве можно было предугадать, что события затянут Семена Федоровича в этот водоворот? Теперь Щукину казалось, что иного пути у него не было.

По спине пробежал холодок, будто повеяло могильной сыростью.

— Бред, — буркнул он, направляясь к центральной башне.

Лишь поднявшись на колокольню, под своды деревянного шатра, он смог наконец охватить взглядом пространство между рекой и обителью.

Там, внизу, на почтительном расстоянии, подобно орде Тохтамыша, развернулись милицейские отряды из Мологи и Рыбинска. Прибывшие на четырех грузовиках АМО-Ф-15 под конвоем легкового НАМИ-1, они замерли в ожидании приказа. На общем фоне выделялись два старых броневика — безмолвные свидетели двух последних войн.

«Зачем всё это? — размышлял Щукин. — Могли бы взять монастырь внезапно, без лишнего шума. Или чекистам мало просто победы? Решили сломить дух, показать: что ваш Бог против нашей силы? М-да…»

Чья-то рука легла ему на плечо, и настоятель негромко произнес:

— Началось!

Священник шагнул к стене и достал из ниши бинокль. Долго, минуты две, он всматривался вдаль, а затем произнес твердо, словно отчеканил:

— О них мне доложил отец Кирилл, дежуривший на вышке. Только тогда я велел бить в набат. Слава Богу, мы успели подготовиться. Было бы куда хуже, застань они нас врасплох. Спасибо тебе, сестренка, за весть. — Он поднял взор к небу и добавил с тихой грустью: — И всё же, Господи, как это внезапно…

В словах настоятеля Щукину почудилась фальшь. Он вдруг подумал, что «сестренкой» тот мог называть женщину, с которой когда-то, еще в мирской жизни, делил долгие зимние вечера.

Настоятель убрал бинокль и посмотрел на молодого инока у лестницы.

— Брат Иннокентий, возьми верных людей. Пора укрывать святыни от слуг антихриста, — распорядился он.

Когда монах ушел, старец повернулся к Щукину и со вздохом произнес:

— Пришел и ваш час, сын мой, искупить былое. Постарайтесь задержать их, пока мы не завершим начатое.

Семен Федорович поклонился и приложился к руке священника. Тот благословил его, и Щукин начал спускаться. На монастырский двор они вышли вместе: настоятель поспешил к собору, а гость из будущего — к замершим в строю монахам.

Фортуна — дама капризная: то повернется лицом, то обернется спиной. В этот раз она улыбнулась Семену Федоровичу, явившись в облике четырех крепких иноков, присланных на подмогу отцом Гермогеном. «Значит, понимает старик, что лишние руки не помешают», — рассудил послушник. Распределив помощников по периметру монастыря, Щукин решил присмотреть за настоятелем, сославшись на необходимость постоянного обхода. Он незаметно последовал за Гермогеном, стараясь не выдавать своего присутствия.

Вскоре монах присоединился к еще четверым братьям, и группа направилась к арсеналу. Посовещавшись вполголоса у входа, они обогнули здание и подошли к неприметной двери, скрытой густыми зарослями плюща. Раньше Семен Федорович ее не замечал.

Ступая как можно тише, Щукин приблизился к проему и заглянул внутрь. В тесной келье громоздились ящики из-под снарядов. Под откинутыми крышками тускло поблескивало золото, виднелись старинные книги и оклады икон. Настоятель суетился, распоряжаясь погрузкой.

«Тяжеловато для одного, — мелькнуло в голове у Семена Федоровича. — Зря на меня Геннадий рассчитывает: свалюсь прямо у тайника, помяните мое слово».

Иноки заколотили ящики. Настоятель разжег в углу печь и водрузил на огонь закопченную кастрюлю. Вскоре потянуло резким запахом сургуча. Когда варево дошло до нужной густоты, игумен принялся тщательно замазывать щели, уделяя особое внимание ящикам с рукописями.

Закончив наблюдение, Семен Федорович вовремя отпрянул и затаился. Четверо иноков, взвалив тяжелую ношу на плечи, потянулись к входу в подземные лабиринты. В сыром полумраке заранее подготовленного тайника они опустили ящики на глиняный пол. Игумен негромко прочитал молитву.

Щукин не стал дожидаться финала — и так было ясно, что ценности укрыты надежно. Он поспешил вернуться на колокольню.

Снаружи царила тишина: милиция не спешила идти на штурм. «Видно, приказано взять обитель без крови», — предположил Семен Федорович. Власти явно хотели овладеть цитаделью без лишнего шума, хотя в их милосердие верилось слабо.

От автомобиля, окруженного людьми в кожаных куртках, отделился молодой человек с рупором. Он подошел к воротам и, ожидая игумена, нетерпеливо расхаживал взад-вперед, попыхивая папиросой. Когда в окне верхнего этажа показался настоятель в парадной рясе, расшитой золотом, парень отбросил окурок и прокричал:

— Именем советской власти требуем немедленно покинуть монастырь! Все ценности на территории принадлежат трудовому народу и должны быть сданы государству!

— Никогда! — донесся суровый ответ. — Святыни не достанутся слугам антихриста! Если дерзнете посягнуть на Божью обитель — входите, но знайте: каждый, кто переступит порог, будет предан анафеме!

Речь игумена прозвучала натянуто и фальшиво. Даже Щукин не принял эти угрозы всерьез, что уж говорить об убежденных атеистах. И все же некоторые милиционеры невольно перекрестились.

Человек с рупором окинул взглядом стены, выругался и, сорвав травинку, принялся ее задумчиво жевать. Затем он насмешливо отсалютовал настоятелю, словно старому сослуживцу, и зашагал обратно к машине. После короткого совещания командиры ОГПУ направились к зданию школы.

Семен Федорович вздрогнул, когда рядом внезапно вырос игумен. Отец Гермоген взял бинокль, наблюдая за удаляющимися чекистами.

— Совещаться пошли, — констатировал он.

— Похоже на то, — отозвался Щукин. — Интересно, о чем договорятся?

Священник лишь загадочно улыбнулся и вышел. В этот момент Семен Федорович впервые почувствовал себя полным дураком.

Как говорится, хорошая мысля приходит опосля.

Семен Федорович сомневался, что руководство ОГПУ всерьез поверило в байки о проклятии. Вероятнее всего, чекисты просто просчитали риски: учли превращенные в бойницы окна и резонно предположили наличие у монахов оружия. Когда затяжное совещание наконец завершилось, из здания школы вышел тот самый паренек. Пройдя вдоль строя милиционеров, он остановился у «НАМИ-1», гневно зыркнул в сторону монастыря, выругался и запрыгнул в кабину. Дремавший шофер тут же завел мотор, и автомобиль, подняв столб пыли, умчался в сторону Рыбинска.

Минут через пять показались еще двое. Они неспешно прогулялись до монастырских стен. Старший что-то увлеченно объяснял спутнику, указывая то в одну, то в другую сторону. Младший внимательно слушал, после чего убежал исполнять поручение.

— Как думаете, Семен Федорович? — раздался за спиной Щукина голос отца Гермагена. — Скоро начнут?

— Нет, — ответил бывший вор, припоминая рассказ зятя. — Сначала они подкатят английский танк, попробуют проломить ворота. А потом… — он осекся, боясь сболтнуть лишнего, — если не выйдет, подтянут артиллерию. Так что штурм будет только завтра на рассвете.

Монах удивленно воззрился на собеседника. Хотел было спросить, откуда такая уверенность, но промолчал. Все-таки Костомаров — человек военный и с методами осады крепостей знаком явно не понаслышке.

— Что ж, оставим дозорных, а сами пойдем к вечерне…

— Вы не против, если я вздремну перед боем? — спросил Щукин.

— Не возражаю, — ответил за Гермагена игумен Михаил, вновь поднимаясь на колокольню.

Спокойствие священнослужителей поразило путешественника. Семен Федорович вздохнул, глядя, как игумен медленно исчезает в проеме винтовой лестницы. Щукин хотел было пойти следом, но решил еще немного задержаться. Последний раз оглядел окрестности в бинокль и только тогда спустился на площадь.

Пора было браться за поручение зятя, но сперва не мешало бы хоть немного поспать. У самой кельи Щукин столкнулся с Егором Тимофеевичем. Тот выглядел разочарованным из-за отмены штурма.

— Думал, поквитаюсь сегодня с краснопузыми, — проворчал он. — Столько лет ждал. Они ведь, ироды, сына моего младшего сгубили… Может, выпьем перед смертью? — вдруг предложил он, доставая из-за пазухи флягу.

— Увольте, Егор Тимофеевич, — отказался Семен Федорович. — С удовольствием бы, да голова завтра должна быть светлой. Да и помирать нам рановато, дел еще невпроворот.

— Ну, как знаете, — буркнул крестьянин и скрылся в своей келье.

Ночь накрыла обитель. Иноки, кроме часовых на стенах, мирно спали перед завтрашней битвой. На фоне иссиня-черного неба бесшумно пронеслась летучая мышь, а в лесу за стенами тоскливо и громко ухнул филин.

Похолодало. Милиционеры устроились в уцелевших постройках за пределами монастыря. С колокольни доносилось едва слышное пение.

Щукин открыл глаза. Несколько минут лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину. Наконец поднялся, подошел к узкому окошку, но разглядеть что-либо снаружи не удалось.

«Ну и ладно, — подумал он, сверяясь с часами. — Пора!»

Накинув пиджак, он бесшумно вышел из кельи. Осторожно пересекая двор, то и дело замирал, проверяя, нет ли лишних глаз. Добравшись до входа в подземелье, он двинулся по пустынному коридору, пока не увидел впереди небольшую комнату. Он не удивился бы страже, но пост был пуст.

«Неужели бросили без присмотра? — мелькнуло в голове. — Опрометчиво».

Он уже хотел было возмутиться беспечностью монахов, но, подойдя ближе, понял: затворники времени не теряли. Проем уже начали закладывать кирпичом — снизу выросло несколько рядов. Рядом стояло корыто с раствором и мешок цемента. Делали на совесть, но слишком уж неспешно, будто враг не стоял у самых ворот.

«Удачно, что дверь открывается внутрь и кладку не закончили», — подумал Семен Федорович, доставая масленку. Смазав петли парой капель, он осторожно потянул дверь на себя. Поддалась.

«Не заперто».

Внутри пахло так же, как на оружейном складе — сыростью и застарелой плесенью.

— Пропадет же всё, — прошептал он. — Если не затопит, так сгниет в этой могильной влаге.

Он подошел к аккуратно сложенным ящикам и попытался приподнять один.

— Тяжелый, зараза… Но справлюсь.

Раз за разом он выносил тяжелую ношу к потайному выходу. Сделав восемь ходок, Щукин вернулся к хранилищу и прикрыл дверь.

Внезапно неподалеку послышались голоса. Он узнал игумена.

— К рассвету келья должна быть замурована! — строго выговаривал тот братьям. — Бросили работу на полпути, нехорошо. Чует мое сердце, долго мы не продержимся. Каким бы спецом ни был Костомаров, монастырь нам не отстоять. Так что заделывайте проход и — на стены! Защищать обитель будут все: от старца до последнего послушника.

Не дожидаясь появления монахов, Семен Федорович нырнул в лаз. Уже уходя, он услышал характерный стук мастерков по кирпичу.

Часть ящиков он погрузил в машину, остальные припрятал в зарослях. Завел мотор и погнал к землянке. Сгрузив добро, вернулся к монастырю за остатками. Когда дело было сделано, он замуровал и внешний вход. Стоя у стен обители, он на миг задумался: не прыгнуть ли в будущее, чтобы посмотреть, уцелел ли тайник? Но тут же отогнал эту мысль. Он дал слово остаться с монахами до конца. Да и сон брал свое, а зять, пока не получит сокровища, отдохнуть всё равно не даст.

Проходя мимо тайной комнаты, он увидел, что работа завершена. Стену заштукатурили так искусно, что случайный прохожий никогда бы не догадался о существовании здесь двери. Если штурм удастся затянуть, штукатурка подсохнет, и тогда найти тайник будет практически невозможно.

Десятый день в прошлом.

Разбудил Щукина Егор Тимофеевич. Удивительно, но после вчерашнего он был трезв как стёклышко.

— Просыпайтесь, Семён Фёдорович! — кричал он, теребя путешественника за плечо. — Просыпайтесь! Началось!

— Что началось? — не сразу сообразил Щукин. Из головы вдруг вылетело, что он в прошлом: всю ночь снились дочь и внук. — Что происходит? — переспросил он.

— Осада началась, — проговорил крестьянин, присаживаясь на край кровати. — Я думал, может, обойдётся… Ан нет.

Сон как рукой сняло. Щукин поднялся, натянул сапоги и набросил пиджак. К дверям подходить не стал, а направился к бойнице, сквозь которую едва пробивались утренние лучи. Тяжело вздохнув, он взглянул на Егора Тимофеевича и произнёс:

— Ну, тогда на стены.

Под «стенами» подразумевались галереи жилых корпусов монастыря.

Проверив готовность монахов, Щукин вместе с Тимофеевичем поднялся на колокольню. Пейзаж за стенами обители изменился: догорали костры, повсюду сновали сотрудники ОГПУ. Чуть справа от школы стоял небольшой английский танк. «Такой махиной любые ворота снести можно», — подумал Щукин. В голове промелькнул вопрос: как монахи смогут его остановить? А ведь остановят.

— Эх, если у них руководство толковое, мы и дня не продержимся, — прошептал Семён Фёдорович, вытирая со лба липкий пот.

— Все толковые в Гражданскую полегли, — отозвался Тимофеевич.

«Или погибнут от рук своих же через десять лет», — мрачно подумал Щукин. Вслух же сказал:

— Хорошо, что артиллерию не прихватили. А танк с Божьей помощью как-нибудь одолеем. Слава богу, у него только пулемёты. Вот если бы ствол был как у Т-34… — Он осекся, понимая, что сболтнул лишнее.

К счастью, никто, кроме настоятеля, не заметил оговорки. Игумен лишь странно покосился на него. «Откуда ему знать о танках, которые появятся только через тринадцать лет?» — успокоил себя путешественник и продолжил разъяснять диспозицию. Жаль, что зять перед отправкой не сообщил подробностей об этой модели «англичанина».

Внимание отвлёк рокот двигателя. Танк медленно двинулся к воротам в сопровождении двух броневиков. Иноки закопошились, а Щукин, словно заворожённый, наблюдал за происходящим.

Монахи действовали по инструкции. Когда танк подошёл вплотную, в него полетели гранаты. Грянуло несколько взрывов. С крыш соборов застрекотали пулемёты. Броневики открыли ответный огонь. Несколько гранат разорвались под гусеницами, пара ударилась о башню. Вспыхнуло пламя. Из люков посыпались красноармейцы и бросились в сторону школы, но, пробежав несколько метров, залегли.

Броневики, не ожидавшие такого отпора, поспешно отступили. Из башни выбрался командир и направился к школе, где нервно мерил шагами землю молодой человек в кожанке. Тот остановился, достал из кармана галифе серебряный портсигар и закурил. Выслушав доклад, он бросил окурок под ноги, раздавил его сапогом и, махнув рукой, скрылся в здании.

— Что ж, — произнёс Щукин подошедшему настоятелю, — на сегодня всё. Завтра подтянут артиллерию. У нас в запасе всего день.

Лунный свет заливал монастырский двор. К вечеру заметно похолодало. Щукин, озираясь, пробирался к подземному ходу. После штурма игумен Михаил усилил охрану, выставив почти пятьдесят послушников.

Если бы не миссия, возложенная зятем, Семён Фёдорович, скорее всего, остался бы с монахами. Ему было любопытно, что происходит в стане врага, но рисковать сейчас не стоило.

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — пробормотал он, — да только не до «газировки» сейчас. Водочки бы или коньяку.

Вход стерегли двое. Мимо не проскочить. Оставалось одно — прыгнуть в прошлое, пройти по туннелю и вернуться в текущий момент уже на той стороне. Через пять минут «субъективного» времени Щукин был у выхода. Он перетаскал остатки ящиков в машину, бросил прощальный взгляд на монастырь и погнал автомобиль к землянке.

Спрятав груз в хранилище и завалив вход камнем, он замер. Рука сама потянулась к МВ-1. Не выдержав, он совершил скачок на несколько лет вперёд — просто чтобы увидеть, во что превратится это место.

Вернувшись назад, он вдруг замер от пугающей мысли:

«А что если я и есть причина этой осады? Не будь меня здесь, чекистам, возможно, и штурм бы не понадобился. А если бы и решились, всё закончилось бы куда быстрее».

Неужели он стал не просто свидетелем, а виновником трагедии?

Вернувшись в монастырь с помощью машины времени, Щукин проскользнул в келью. Сбросил пиджак и сел на кушетку. Мысль о собственной вине не давала покоя. Он закурил.

«Если бы не я, не было бы и того проклятия, которое настоятель вскоре обрушит на деда Заварзина», — размышлял он.

Он подошёл к окну и снова вгляделся в темноту.

— А ведь там дед моего зятя, — негромко произнёс он в пустоту. Хорошо, что его никто не слышал.

Одиннадцатый день в прошлом.

Сегодня шел его последний день в обители — последний день в этом прошлом. Миссия близилась к завершению, поэтому с рассвета Щукин дежурил на монастырской колокольне. Сквозь линзы старого армейского бинокля он пристально наблюдал за маневрами милицейских частей.

С первыми лучами солнца к пехоте подтянули артиллерию и пару броневиков.

Начался обстрел. Послышался звон разбитого стекла. Вот-вот в стене должен был появиться пролом, через который чекисты хлынули бы в обитель.

Внезапно канонада стихла. В образовавшийся проем бросились милиционеры, но их тут же отсек пулеметный огонь.

Солдаты отступили. Броневики, попытавшиеся прорваться, разделили участь английского танка. Тогда вновь заговорили орудия. Пулеметные гнезда накрыло ответным огнем, и оба собора охватило пламя. Небо заволокло гарью. Семен Федорович понял: пора уходить. Но прежде чем он успел двинуться с места, совсем рядом разорвался снаряд, обдав его градом штукатурки и кирпичного крошева.

— Ну, всё, — проворчал он, начиная спуск во двор. — Сейчас начнется решающий штурм.

Оставаясь незамеченным, Щукин добрался до потайного входа. Монахи уже скрылись, и он нырнул в зев темного туннеля. Сначала шел осторожно, затем сорвался на бег, споткнулся и упал. Что-то вылетело из рук. Убедившись, что это не МВ-1, Семен не стал тратить время на поиски. Он поднялся, преодолел еще несколько метров и, понимая, что до выхода остались считаные секунды, выхватил из кармана гранату.

Пробежав еще немного, он швырнул её в темноту позади себя. Грохнул взрыв.

Спустя пару минут он уже мчался в сторону Рыбинска на «Руссо-Балте».

Федерал

Тот, кто управляет прошлым, управляет будущим. Тот, кто управляет настоящим, управляет прошлым.

Джордж Оруэлл

Интерлюдия — 1

Геннадий Заварзин.

Эта история началась с моего стремления избавить семью от старого проклятия.

Но прежде позвольте представиться: Геннадий Заварзин, руководитель одного из подразделений ФСБ. Это, пожалуй, всё, что я могу сообщить. И дело не в излишней скромности, а в том, что любая информация о моей деятельности проходит под грифом «Совершенно секретно». Впрочем, в центре событий оказался не столько я, сколько мои подчиненные.

С чего же начать? С появления в лабораториях спецслужб загадочного прибора или с первопричины всей этой кутерьмы? Пожалуй, со второго, ведь «приборчик» возник в сюжете гораздо позже.

Итак, начнем. Для этого нам придется заглянуть в прошлое моей семьи. Главным виновником случившегося стал мой дед — Михаил Федорович Заварзин. В юности он был из тех, кого либеральная интеллигенция назвала бы несмышленым юнцом с головой, забитой идеями мировой революции. Ослепленный мечтами о равенстве и братстве, он участвовал в расправе над монахами одной из обителей в Молого-Шекснинской низине.

В те годы разорение храмов и отречение от веры не считались чем-то зазорным. Был приказ — его исполняли. Молодые люди шли творить зло с песнями и… Стоп. Нет, до плясок тогда еще не дошло. Это позже «умные головы» додумались превращать соборы в сельские клубы, а тогда для досуга хватало и обычных изб.

Именно тогда колокола сбрасывали на землю, а иконы и священные книги предавали огню. Участники погромов не боялись ни Бога, ни черта. Лишь на смертном одре многие из них начинали раскаиваться, уповая на милость Всевышнего.

Михаил Заварзин запомнил тот злополучный день навсегда. Да и как иначе, если вся его жизнь (а как выяснилось позже — и моя) стала вращаться вокруг этой даты. Август 1927 года лег на нашу семейную летопись несмываемым черным пятном.

Тогда отряд Рыбинского ОГПУ выдвинулся к Югской Дорофеевой пустыни. Эта обитель, стоявшая на правом берегу Волги между Рыбинском и Мологой, прославилась в конце XVIII века, когда на месте деревянных построек возвели величественный каменный ансамбль.

Задача перед чекистами стояла простая: закрыть монастырь, разогнать иноков, а ценности изъять в пользу государства. Но план провалился. Монахи заперлись в стенах обители и оказали яростное сопротивление по всем правилам военной стратегии. Операция, рассчитанная на один день, затянулась на трое суток. На ультиматум командира отряда, товарища Орлова, иноки ответили твердым отказом.

«Ключом» к воротам пустыни должен был стать трофейный английский танк, числившийся за рыбинским гарнизоном. Как это чудо техники попало к чекистам, я у деда спросить не успел. А жаль. Как бы то ни было, монахи сожгли танк — он вспыхнул, будто фанерный. Тогда Орлову пришлось запрашивать артиллерию. После ведомственных проволочек под стены монастыря доставили два орудия.

Этого оказалось достаточно, чтобы после недолгого штурма монастырь пал. Ворвавшиеся в обитель чекисты, ожесточенные долгим сопротивлением, в порыве гнева расправились со всей братией. В живых оставили лишь двоих: отца Гермогена и архиепископа Михаила. Обоих под конвоем отправили в Рыбинскую тюрьму.

Сотрудники ОГПУ, занявшие главный храм, не обнаружили там никаких сокровищ. Поиски на территории пустыни также не дали результатов. Товарищ Орлов, подгоняемый требованиями руководства, приказал пытать монахов, но те хранили молчание.

Впрочем, ценности Югской Дорофеевой пустыни не были главной целью. Основная задача — ликвидация обители и разгон иноков — была выполнена. Вскоре местный Реввоенсовет вынес вердикт: оставшихся монахов расстрелять.

Исполнение приговора поручили Михаилу Заварзину и еще одному милиционеру, чьего имени мой прадед не запомнил. Руководил казнью лично товарищ Орлов.

Протоиерея и монаха вывели в тюремный двор.

Когда мой прадед начал перезаряжать винтовку, настоятель заговорил. Палачам следовало бы довершить дело без лишних слов, но Орлов жестом остановил их, надеясь, что перед лицом смерти старик выдаст тайник с монастырским золотом.

Однако протоиерей обратился к ним лишь с кротким вопросом:

— Как звать вас, отроки?

— А тебе зачем? — грубо оборвал его комиссар.

— Хочу Бога попросить, чтобы простил он вас, чада.

Комиссар с напарником лишь усмехнулись, а Михаил Заварзин назвался.

Неизвестно, действительно ли старик собирался молиться за них, но, услышав фамилию прадеда, он внезапно побледнел. Орлову на миг показалось, что священник лишится чувств. Но тот удержался на ногах и вдруг горько усмехнулся — так, что у прадеда мороз прошел по коже. Видимо, в этот миг архимандрит передумал прощать.

— Проклинаю я вас, палачи! И род ваш до тринадцатого колена проклинаю! — отчетливо произнес он и осенил себя крестным знамением.

Милиционеры, не дожидаясь команды, дали залп. Монахи рухнули на землю. Орлов недовольно посмотрел на подчиненных, затем на убитых, махнул рукой и молча ушел.

Если бы Орлов не спешил, судьба героев могла сложиться иначе: на следующий день пришла телеграмма из Совнаркома с приказом доставить священнослужителей в Москву. Зачем они понадобились руководству — осталось тайной.

За ту казнь прадед не получил ничего, кроме проклятия. Не будь той злополучной телеграммы, на груди Мишки Заварзина, возможно, красовался бы орден, но история не знает сослагательного наклонения.

Проклятие начало действовать почти сразу. Спустя десять лет службы прадед попал в опалу — то ли по собственной оплошности, то ли по доносу. Вскоре он уже строил Рыбинскую плотину в рядах заключенных. Прабабушка, испугавшись, отреклась от мужа, а сына — моего деда — отдала в детдом, где он и рос до самого сорок первого года.

Война, разруха, чужая фамилия… Каким-то чудом деду удалось попасть на службу в НКВД. Словно злой рок заставлял его идти по стопам отца вопреки всякой логике.

Лишь в конце 1952 года Сергей Михайлович Малышев (такую фамилию мы тогда носили) узнал правду о своем отце. Он пытался использовать связи, чтобы выхлопотать прощение у «вождя народов», но не успел — Сталин умер. Михаила Заварзина освободили по амнистии и поселили под Вологдой.

Спустя годы, когда запреты были сняты, прадед так и не захотел покидать свою деревню. Там он и дожил до эпохи застоя. С сыном они все же встретились: полковник КГБ Малышев сумел уговорить отца на свидание. Тот долго упорствовал, но в конце концов прислал лаконичную телеграмму: «Приезжай».

Они сидели вдвоем. Михаил Федорович плакал, просил прощения за то, что не смог вырастить сына. Сергей Михайлович лишь молча наблюдал, как старик в одиночку осушил две бутылки водки, не притронувшись к своему стакану. Перед расставанием отец умолял привозить внуков и не забывать его.

С тех пор Сергей Михайлович навещал отца ежегодно до самой его кончины. Ему казалось, что старый чекист на закате дней обратился к Богу, пытаясь искупить грехи молодости. Именно тогда прадед и рассказал о том давнем проклятии. Дед тогда лишь посмеялся, не веря в мистику, пока в конце восьмидесятых болезнь не приковала его к постели.

Никто не ожидал, что крепкий полковник сгорит в одночасье. Рак превратил его в тень. Мы с отцом сидели у его кровати, когда дед, превозмогая боль, поведал историю рода и то самое проклятие. В момент недолгого облегчения он сжал руку отца и посмотрел на меня:

— Верни нашу настоящую фамилию — Заварзины. Если не себе, то хотя бы ему.

Это были его последние слова.

Отец исполнил волю умирающего. В лихие девяностые, когда я уже учился в Академии госбезопасности, он отправился в командировку на Кавказ. Пытался внедриться в банду, был раскрыт, чудом спасся, но по возвращении внезапно занемог. Болезнь оказалась смертельной.

Тогда я и нашел его завещание: отец просил похоронить его в той самой вологодской деревне, рядом с отцом и дедом. Круг замкнулся.

Именно тогда я поклялся избавить наш род от этого проклятия.

Вскоре фортуна вновь мне улыбнулась.

Я влюбился. Без памяти, как мальчишка. Случайная встреча на улице — и я совершенно потерял голову. После недели ухаживаний она предложила познакомить меня с отцом. Если бы кто-то тогда предсказал, чем обернется это знакомство, я бы ни за что не поверил.

Семен Федорович, отец моей избранницы, оказался личностью незаурядной. При первой встрече он был сама любезность, но, узнав о моей службе в ФСБ, внезапно побледнел, словно увидел призрака, и начал заикаться. Путь к статусу зятя лежал через суровые испытания: казалось, он всеми силами противился нашему союзу. Позже супруга призналась, что отец долго уговаривал её расстаться со мной, но в конце концов сдался.

Мы сыграли свадьбу, а спустя два года у нас родился сын.

Сейчас я пишу эти строки, поглядывая в окно на сынишку. Он азартно носится во дворе, играя с ребятами в «казаки-разбойники».

Однако в промежутке между свадьбой и рождением наследника произошел один весьма щекотливый случай.

В тот год мне поручили расследование крупного ограбления. Дело, строго говоря, было не совсем по профилю ФСБ — скорее, по части милиции, но те зашли в тупик. Вор был поистине неуловим.

Похождения этого «мазурика» начались еще лет двадцать назад, когда я под стол пешком ходил. Он наводил шорох в крупнейших музеях страны и бесследно исчезал. Если похищенные шедевры и всплывали, это не давало следствию никаких зацепок: ловили лишь посредников, и ниточка обрывалась.

На преступника я вышел по чистой случайности. Не улыбнись мне удача, я бы, как и оперативники из МУРа, бесконечно ходил по кругу. Вором оказался мой собственный тесть. Я вынудил его (иного слова не подберешь) явиться с повинной.

В результате я получил медаль, внеочередное звание и место в секретном отделе, а он — условный срок и должность консультанта при ведомстве.

С рождением сына я невольно вспомнил семейные предания, рассказанные дедом и отцом.

«Ну уж нет, — решил я. — На мне ты, злодейка-судьба, свои козни прекратишь».

В одной из лабораторий на Лубянке я наткнулся на экспериментальный аппарат под кодовым названием МВ-1 — компактное устройство, способное перемещать человека во времени. Используя влияние отца, я добился того, чтобы кураторство над проектом поручили именно мне. Тогда я еще не знал, что после успеха миссии возглавлю целый отдел. Да и прибор я брал, признаться, в личных целях — задумал одно дельце.

Пришло время раскрыть мой безумный план. Я задумал прыжок в прошлое, чтобы вернуть сокровища монастырской церкви. Разумеется, правильнее было бы предотвратить сам штурм, но это могло фатально изменить ход истории. На фоне глобальных перемен старое проклятие показалось бы сущим пустяком.

Я с головой погрузился в изучение архивов 1927 года. Нашел массу ценных сведений и уже готовился к прыжку, но возникли непредвиденные трудности.

Выяснилось, что далеко не каждый организм способен выдержать межвременной переход, даже при наличии специальной техники.

Нужно было найти того, кто на это способен.

И я его нашел!

Этим человеком оказался мой тесть — Семен Федорович Щукин!

Пришлось долго уговаривать тестя. После затяжной беседы он наконец согласился и совершил прыжок в прошлое.

Для него минуло несколько дней, а для меня — всего полчаса с того мгновения, как он исчез. Я даже удочку размотать не успел, хотя надеялся, что для стороннего наблюдателя время растянется хотя бы на пару-тройку часов. Обидно: даже снасти из машины не вынул.

Он появился внезапно. Я оглядел Семёна Фёдоровича с головы до ног. Щукин разительно изменился. Во-первых, сильно зарос: лицо скрывала густая щетина, переходящая в бородку. Во-вторых, одежда была перепачкана грязью, а в-третьих, от него отчётливо несло гарью.

Семён Фёдорович прокашлялся. Оно и понятно: за семьдесят с лишним лет состав атмосферы изменился не в лучшую сторону. Он смерил меня презрительным взглядом и произнёс:

— Я выполнил твоё поручение, Геннадий. Жаль, тебе не понять, каких физических и душевных сил мне это стоило. Теперь мне кажется, что именно мы с тобой — а может, и я один — виноваты в том, что монастырь штурмовали правительственные войска. Тебе не приходило в голову, что если бы меня там не было, всё сложилось бы иначе?

Прозвучало чересчур официально. Где Семён Фёдорович, простой мужик, набрался таких оборотов? Неужели на старости лет в философию ударился? Не верю.

— Не думаю! — парировал я. — Неужели вы полагаете, что монахи так просто позволили бы растоптать свою веру?

— Но, Геннадий! — вспыхнул тесть. — В истории полно примеров, когда те же монахи шли на уступки силе, опасаясь за свои жизни.

Нет, Щукина не переубедить. Видно, и впрямь «крыша поехала». Неужели он узнал о тех событиях больше, чем положено обычному обывателю?

— Хорошо, Семён Фёдорович, — нехотя согласился я. — Пусть будет так.

— Не нужно делать мне одолжений! — перебил он. — Вы хотели сокровища — вы их получите. А меня увольте. Я — пас.

Тогда я был уверен, что это первое и последнее путешествие тестя. Честно говоря, не хотелось объяснять ему, почему была важна именно его кандидатура. Меньше знает — крепче спит.

— Показывайте место, — сказал я, разворачивая карту.

Семён Фёдорович выхватил атлас. Минут пять он молчал, и я начал нервничать: а вдруг забыл? Или, что ещё хуже, не рассчитал координаты и зарыл клад в зоне, которую позже затопило?

— Вот здесь, — наконец произнёс Щукин, ткнув пальцем в точку на карте.

Я облегчённо выдохнул. Пошехонье. Значит, инструкции выполнены в точности.

— Точное место попробую определить уже на местности, — добавил он.

И всё же нам пришлось повозиться: слишком много времени прошло. Мы нашли нужный холм и с помощью внедорожника сдвинули валун. Поразительно, что за все эти годы никто не догадался заглянуть под него. Я предложил тестю помочь вытащить ящики, но тот наотрез отказался.

— Кто знает, не проклял ли меня настоятель… — прошептал он.

Ну и бог с ним. Справился сам. Погрузил всё в багажник и отвёз в Москву. Тестя я не обманул: почти все найденные сокровища сдал в патриархию. Сочинил легенду, будто случайно наткнулся на тайник во время отдыха на Рыбинском водохранилище. Взамен получил благословение — в моём положении этого было более чем достаточно.

Об этой находке раструбили все газеты. Конечно, без упоминания личностей «первооткрывателей», а лишь о том, что реликвии вернулись в лоно церкви. Эко я загнул! Когда Семён Фёдорович прочитал об этом, он посмотрел на меня округлившимися глазами. Не верил.

— Признаюсь как на духу — не ожидал! — Он даже обнял меня по-отцовски.

Эх, не знал Щукин, что не всё содержимое ящиков вернулось церковникам. Признаться, те вещицы, что я оставил себе, по законам жанра вообще не должны были принадлежать монастырю. Во-первых, небольшая книжица в кожаном переплёте, похожая на старинный фолиант. Во-вторых, маленькая чёрная коробочка — точь-в-точь такая же, какую я вручил Щукину перед отправкой.

Тут же возник вопрос: как машина времени, существовавшая тогда в единственном экземпляре, оказалась в прошлом, да ещё и в монастырских закромах? Появилось подозрение, что в обители скрывался ещё один хронопутешественник. Но кто? Я спросил у Семёна Фёдоровича, не заметил ли он чего-то странного в поведении монахов.

— Если не считать того, что настоятель больше походил на кадрового военного, — ответил тесть. Но это мало о чём говорило: священник вполне мог быть бывшим белым офицером.

О находках пришлось доложить руководству. За самодеятельность я получил нагоняй, но раз уж кашу заварил — пришлось расхлёбывать. Буквально за месяц создали новое подразделение по контролю за историческими событиями. Оно делилось на две группы: аналитики отслеживали аномалии, а оперативники работали «в поле». Меня же усадили за изучение того самого фолианта.

Первое, что поразило: текст был написан идеальным почерком, без единой помарки. Казалось, автор сначала пережил всё описанное, а затем спокойно перенёс воспоминания на бумагу.

В самом начале автор представил нравоучительный очерк о теории времени. Он явно давал понять (будто предвидя, что я прочту эти строки), что история — материя субъективная, хрупкая и крайне непредсказуемая. Также автор упоминал о существовании в структуре ФСБ секретного отдела по контролю над историческими событиями. Бывший сотрудник этого подразделения сам невольно стал катализатором масштабных трансформаций.

«Я видел миры, — писал он, — в которых Россия раскинулась на весь Евразийский континент. Видел мир, где её не существовало вовсе. Я общался с государями, вождями и диктаторами. Командовал полками и пытался удержать под контролем события, сформировавшие известную нам летопись».

В Югскую Дорофееву пустынь его привела причина, которую я не мог даже вообразить: у агента разрядился прибор МВ-1. Способа подзарядить сложный механизм не нашлось. Чтобы более не влиять на ход истории своим присутствием, он принял единственно верное решение — уйти в монастырь.

Самое странное, что автор не раскрыл своего имени. Его личность оставалась загадкой. Ясно было одно: не попадись мне тогда эта книга, мир сегодня мог быть совсем иным.

Помимо назначения на должность руководителя нового отдела, я получил приказ разыскать автора записок. У меня было два пути: отправить человека в одну из описанных эпох, что было крайне рискованно, или найти автора в настоящем, когда он, будучи юнцом, только поступил к нам на службу. Последний вариант казался наиболее верным — иначе книга не оказалась бы у меня в руках.

В течение года я отобрал нескольких перспективных кандидатов. Для их обучения пришлось вновь просить помощи у тестя. Тот нехотя согласился, но с условием: ребята будут лишь наблюдателями, изучающими историю «на месте».

Нам удалось выяснить многое. Подтвердилась старая истина: историю пишут победители. В описаниях великих битв численность войск часто завышалась в разы — этим грешили обе стороны.

Перелом в работе наступил, когда мне в руки попало личное дело Игоря Алексеевича Ермилова, восемнадцатилетнего парня, служившего в дивизии имени Дзержинского. Мне пришлось лично ехать в часть, чтобы убедить командование перевести его к нам.

Поводом послужила записка, найденная моим сотрудником в госархиве. Почерк автора, жившего в конце XVII века, был идентичен почерку Ермилова. Похожая ситуация произошла с Семёном Фёдоровичем: когда-то я нашел в хранилище старинное кольцо из Югской пустыни и позже узнал его на пальце тестя. Я не стал ему ничего говорить. Сравнив оригинал с архивным снимком, я лишь убедился в своей правоте. Щукин заметил пропажу только после возвращения из прошлого. Я мог бы вернуть кольцо, но не стал: правда могла окончательно испортить наши отношения, а так, узнав о возвращении церковных сокровищ, он сменил гнев на милость.

Но вернемся к записке. Благодаря распоряжению руководства ФСБ мне удалось забрать Игоря из части. Парень мне сразу приглянулся: в нем чувствовался дух авантюризма. Только такой человек мог предотвратить подмену Петра Великого, о которой шла речь в письме. Игорек не из тех, кто медлит в критической ситуации.

Однако бросать его в бой без подготовки было нельзя. У путешественников во времени спешки нет, главное — качественное обучение. Его отправили в Академию ФСБ, где по моему настоянию упор сделали на иностранные и древние языки. Не знаю, использовали ли там гипноз или метод Илоны Давыдовой, но через два года он владел ими в совершенстве.

После пары тренировочных прыжков с напарником он был готов. За его плечами уже были «дело Лёньки Пантелеева», лагерь Махно и Новочеркасск 1962 года. Везде он действовал как безупречный наблюдатель, не вызывая подозрений. Его целью был сбор правдивых сведений, очищенных от идеологических искажений спецслужб тех времен.

И здесь мы снова возвращаемся к книге из монастыря. Первое описанное в ней путешествие относилось к рубежу XVII–XVIII веков. Мне предстояло решить: отправлять ли Ермилова? С одной стороны — риск подмены государя, чего мы не могли допустить. С другой — опасность того, что сотрудник навсегда останется в прошлом.

После совещания с «верхами» решение было принято. В случае провала мы планировали спасать его в тот самый день, когда у него разрядится МВ-1. Но сначала требовалась финальная подготовка.

Когда я понял, что Игорь готов на все сто, я просто позвонил ему. Местом для передачи задания были выбраны Чистые пруды.

Глава — 1. Подмена

2013 год. Москва.

Звонок полковника Заварзина застал Игоря Ермилова за приятными хлопотами. Впервые за долгое время ему выпал шанс сменить службу на долгожданный отдых. Он мечтал об этом несколько лет, но обстоятельства диктовали свои условия: сначала учеба в Академии ФСБ, затем — командировки в прошлое, где малейшая оплошность могла стать фатальной. Одно неверное движение — и привычная реальность могла исчезнуть навсегда.

Вещи были собраны. Игорь сидел в кресле, мысленно сверяясь со списком. Конечно, в Крыму можно купить почти всё, но к чему лишние траты? Не возвращаться же из-за пустяка в Москву.

Тишину разорвал телефон, надрывно исполнявший «Наша служба и опасна, и трудна». Столь вызывающе аппарат реагировал лишь на одного человека — полковника Заварзина. Игорь на мгновение замер, борясь с искушением проигнорировать вызов, но дисциплина взяла верх.

— Игорь, жду тебя на Чистых прудах, — коротко бросил полковник.

Ермилов хотел уточнить причину спешки: звонок на личный номер намекал на неофициальный характер дела. Обычно Заварзин допускал подобные расспросы, но в этот раз он лишь сухо обозначил время и прервал связь.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — вздохнул Игорь. Предчувствие было скверным. Он взглянул на часы: — К десяти…

Позвони полковник на пару часов позже, Ермилов был бы уже недосягаем. Поезд мерно отстукивал бы ритм, унося его прочь из столицы. Игорь лежал бы на верхней полке с фантастическим романом (главное — без сюжетов о времени!) и наслаждался покоем. Но судьба распорядилась иначе. Впрочем, даже если предстояло задание в прошлом, Игорь знал, что сможет вернуться в ту же секунду, из которой ушел. Он набрал номер вокзала и перенес бронь на послезавтра.

Спрятав чемодан на антресоль, Игорь прилег обдумать ситуацию и незаметно уснул. Неофициальный вызов начальника всегда сулил нечто экстраординарное.

Утренний будильник заставил его вскочить. В ванной Игорь на секунду замер перед зеркалом. Из-за вечной занятости он давно не разглядывал свое отражение. Обросший, хмурый — в свои двадцать четыре он выглядел как заправский «старичок-лесовичок».

— Может, побриться? — пробормотал он, ощупывая щетину. — А, ладно. Я в отпуске, еду дикарем, борода будет кстати.

Ледяной душ и крепкий кофе немного взбодрили его. Время еще оставалось, и Игорь опрометчиво включил телевизор. Новости мгновенно испортили настрой. Он едва не плюнул с досады, но вовремя вспомнил, что убираться некому — личная жизнь из-за службы не ладилась.

Постепенно тревога отступила. На душе стало так легко, что захотелось запеть, но взгляд на часы прервал этот порыв. Пора было выходить — до гаража путь неблизкий. Уже в дверях, накидывая плащ, Игорь решил оставить табельный ТТ. Он убрал пистолет в ящик старого дедовского комода и поспешил к машине.

Игорь не доехал до Чистых прудов совсем немного. Припарковав старенький «Форд» у обочины, он решил прогуляться до места встречи — благо погода располагала. Несмотря на осень, в Москве стояло необычайное для сезона тепло. Под ногами шуршал пёстрый ковёр из опавших листьев. Навстречу попадались влюблённые пары, вызывая невольную зависть. На скамейке сидела старушка: прислонив клюшку к сиденью, она неспешно кормила сизых голубей. Чуть поодаль, под кронами деревьев, старички азартно «забивали козла». Они так яростно размахивали руками и спорили, что Игорь на мгновение испугался: того и гляди, пустят в ход клюки. Настоящий бархатный сезон.

Заварзина Ермилов заметил издалека. Полковник стоял у самой кромки пруда и бросал уткам хлебные крошки. Привыкшие к людям птицы совсем обленились и не спешили улетать на юг. На Геннадии Осиповиче было тёмно-синее пальто и клетчатая кепка, надвинутая на самые глаза. Шею обвивал белый шарф, а на ногах поблёскивали лакированные штиблеты. Рядом на земле стоял чёрный кожаный дипломат.

Заметив Игоря, полковник приветливо улыбнулся и махнул рукой. Парень прибавил шагу и, подойдя, поздоровался.

— Пойдём присядем, — предложил полковник, указывая на свободную лавочку, — в ногах, как говорится, правды нет.

Однако, подойдя к скамье, они передумали садиться — от камня и дерева тянуло сыростью. Решили просто прислониться к спинке. Заварзин достал старенький серебряный портсигар с гравировкой «За заслуги перед Отечеством» и протянул Игорю сигарету.

— Закуривай!

Игорь взял сигарету, но поджигать не стал — лишь вдохнул терпкий аромат табака.

— Любопытный сорт, «Герцеговина Флор», — заметил он. — Сейчас такие днём с огнём не сыщешь.

— Из прошлого один из сотрудников по личной просьбе привёз, — пояснил полковник. Поставив чемоданчик на спинку скамьи, он спросил: — А трубку когда-нибудь курил?

— Было дело, баловался, — признался Игорь.

— Это хорошо, — загадочно хмыкнул Заварзин и протянул Ермилову листок в прозрачном файле. — На, читай.

Игорь спрятал сигарету за ухо и осторожно взял документ. Грамота была настолько ветхой, что, казалось, вот-вот рассыплется в руках. Из-за мелкого почерка и истлевших краёв разобрать удалось немногое. «Однозначно старина», — подумал Гоша, заметив в углу дату «7207». Летоисчисление явно велось от Сотворения мира, как во времена Петра Великого.

Автор послания (хотя стилистика казалась подозрительно современной, что наводило на мысли о подделке) утверждал, что во время Великого посольства на московского монарха готовилось покушение. Некто, чье имя скрывало жирное чернильное пятно, намеревался заменить царя «дублером», чтобы повернуть реформы вспять. Далее писарь сообщал, что ему удалось предотвратить измену. В конце стояла дата — 7202 год — и подпись, от которой у Ермилова перехватило дыхание.

— Это же моя подпись… — прошептал изумлённый Игорь.

— А ты чему удивляешься? — усмехнулся Заварзин. — Забыл, в каком ведомстве служишь? Теперь понимаешь, зачем я тебя вызвал?

— Нет, — честно признался Игорь. Он не понимал, к чему такая спешка, если его можно было отправить в прошлое и после крымского отпуска.

— Не думал, что у нас в ФСБ такие недогадливые сотрудники, — поддел его полковник.

Игорь, человек с высшим образованием, едва не обиделся.

— Вы бы лучше разъяснили суть дела, Геннадий Осипович.

— Ладно, проехали. Слушай: дело предстоит серьезное. Подпись твоя, я лично проверял. Значит, автор этого письма — ты сам, только из 1698 года. Тебе придется отправиться туда и не допустить подмены Петра. Сам понимаешь, абы кого в такую командировку не пошлешь, а у меня, кроме тебя, кандидатур нет. Согласен?

— Так точно, товарищ полковник.

— Вот и славно, — Заварзин забрал грамоту и убрал ее в чемоданчик. — Миссия ясна, исход тоже… Но есть одна загвоздка.

Ермилов удивленно взглянул на полковника. Он не понимал причин такой тревоги, ведь за плечами уже были прыжки в прошлое: пятнадцатый век и несколько вылазок в начало двадцатого. В семнадцатом и восемнадцатом столетиях бывать еще не доводилось, но когда-то это должно было случиться. Неужели ему выпал шанс лично увидеть Петра Великого?

«Чего он опасается? — гадал Ермилов. — Сомневается во мне? Но ведь все должно пройти штатно — вон и отчет об успешном завершении операции уже подготовлен. Или у Геннадия Осиповича свои соображения? Почему он медлит? Что-то скрывает?»

В том, что Заварзин недоговаривает, Игорь не сомневался. Полковник всегда оставался фигурой загадочной, и казалось, он видит ситуацию на несколько ходов дальше остальных.

— Загвоздка в том, Игорь, — глухо произнес Геннадий Осипович, — что я не уверен в твоем возвращении. Боюсь, гладко не пройдет. Миссию ты выполнишь, отчет составишь, но те, кто задумал подмену царя, могут попытаться тебя ликвидировать.

«Не выйдет», — отрезал про себя Ермилов. Он не собирался становиться жертвой и готов был устранить заговорщиков вместе с самозванцем. Лес рубят — щепки летят. Если, конечно, заговором не руководят люди калибра Меншикова или Лефорта. Тогда всё осложнится: эти фигуры слишком значимы для истории страны.

— И учти, — продолжал Заварзин, — теперь ты не просто наблюдатель. Ты вершишь историю. Малейший просчет — и «эффект бабочки» перепишет реальность.

Об этом Игорь знал: одно неверное движение, и будущее изменится до неузнаваемости.

— Раньше ты оставался в тени, — добавил полковник. — Теперь статус иной. Ты становишься демиургом — человеком, чьи поступки создают новые миры.

Он закурил, и Ермилов последовал его примеру.

— И еще. Информации почти нет: точная дата стерта, имена заговорщиков неизвестны. Похоже, тебе придется застрять в конце семнадцатого века на несколько лет…

— На несколько лет? — эхом отозвался Игорь, понимая, что об отпуске можно забыть.

— Именно. И самое главное, — Заварзин выдержал тяжелую паузу, — я не гарантирую твоего возвращения.

Риск зашкаливал: от шальной пули до отказа техники. В академии шептались, что МВ-1 капризен, а сам конструктор не берется предсказать ресурс батарей.

— В общем, бери кейс и домой. Штудируй литературу. На архивы времени нет.

Ермилов нахмурился: неужели работа с первоисточниками что-то бы изменила? Заметив реакцию подчиненного, Заварзин пояснил:

— Согласование допусков затянется, бюрократия задушит. Пользуйся тем, что уже рассекречено, и готовься. Твоя задача — сохранить историю в неприкосновенности. — Полковник окинул Игоря оценивающим взглядом и добавил: — Побрейся. А вот усы оставь, пригодятся для образа.

Оставив «Форд» в гараже, Ермилов вернулся домой. Не раздеваясь, прошел в комнату и бросил чемоданчик на стол. Затем заглянул на кухню поставить кофе. В коридоре Игорь вдруг замер, вновь задаваясь тем же вопросом:

— А почему именно я?

То, что задание придется выполнять, было очевидно.