Бесплатный фрагмент - Сорок девять граней смысла: обо всём и ни о чём

Сорок девять граней смысла: обо всём и ни о чём

Возлюбленный читатель, сия книга «Сорок девять граней смысла: обо всём и ни о чём» — не есть врачебный лечебник. Есть она плод художественного вымысла, где знания сочинителя — лишь путеводная нить в мире сорока девяти трав, каменьев, птиц, грибов да сущих букашек. Здесь речь велеречивая с стихосложением переплетается, таит множество сокрытых ключей и становится — али попросту пребывает — прилежным созерцанием автора.

Ведай же, что Азъ, повествователь сей, — не златоустый врач, но смиренный собиратель притч, ветром принесённых с полей и из дубрав. И путеводная сия нить, что вручаю тебе, сплетена не из учёности, а из вниманья: из тихого часа, проведённого у корня дуба, из следа, оставленного на утренней росе, из беседы с муравьём-древолазом под сенью гриба-великана.

Се есть странствие меж сорока девяти врат, и каждая врата — живая тварь. Камень — врата в немоту и твердыню земли. Растение — врата в терпение и стремленье к свету. Птица — врата в зов ветра и вышину. Гриб — врата в тайну тленья и рожденья. Насекомое — врата в суетное и мудрое царство малости.

Не ищи в сем описаний точных, меры и числа. Ибо какая мера страсти, когда соловей заливается в лунную ночь? Какое число у красоты паутины, что на заре алмазами повисла? Сия книга есть толкование шёпота. Толкование смутное, личное, как сон, что другому не перескажешь. Азъ лишь указую перстом: «Воззри на сей мох. Внемли сему камню. Узри полёт стрекозы». А что ты узришь и что почуешь — то будет меж тобою и тварью, без посредников и латинских имён.

Помни, странник, что и ты — часть сего счёта. И человек есть пятидесятая тварь, в сей список не внесённая, но всё их объемлющая. И идёт он по миру сему не господином, но вопрошающим. Сей же сборник суть сорок девять вопросов, распахнутых навстречу ветру. И сорок девять отражений твоего лика в водах мира.

Да не послужит тебе мой рассказ оковой для ума твоего. Если сказам моим о кремне ты возразишь: «Нет, вижу я в нём не суровость, а тихое тепло очага» — то возрадуйся, ибо твой взор жив. Нить дана, но путь ты избираешь сам. Иные врата пройдёшь бегло, иные заставят тебя замедлить шаг и день, и ночь продумать над малою букашкой.

Се творение — не стрела, летящая к цели, но круг, что обводит взором вокруг. Круг удивления. Круг созерцанья. От единого ко многому и от многого — к единой ткани бытия, где вся тварь связана незримой паутиной сродства.

Бери же сию книгу не как свод истин, но как спутника в долгой беседе. Клади меж страниц засушенный лист. Отмечай на полях свои мысли. И если по прочтеньи некоего очерка ты отложишь книгу и выйдешь в мир, дабы своими очами увидеть то, о чём речь, — тогда цель наша достигнута будет. Тогда мои слова обратятся в молчание, а твоё знание наполнится голосами трав, камней, крыл и шестиногих певцов. И станешь ты сам отчасти автором сей книги, продолжив её в глубине сердца своего.

В лабиринте строчек, в кружеве примет,

Там, где сорок девять отражений света,

Проступает чётко призрачный сюжет,

Сложенный из пыли, камня и рассвета.

Мы идём по лезвию, где грань за гранью

Открывает бездну в капельке воды,

Где за каждым словом, за прозрачной тканью,

Проступают вечности древние следы.

Десятая грань — это пульс под корой,

Где соки земли поднимаются к небу.

Там лес засыпает, укрытый горой,

Вверяя себя молчаливому хлебу.

Одиннадцатая — в синеве высоты,

Где ястреб чертит золотые круги,

Где рушатся замки былой суеты

И тонут в тумане былые враги.

Двенадцатой станет полночный костёр,

Что спорит с искрой догорающих звёзд.

Тринадцатой — шёпот, суров и остёр,

Протянутый к сердцу, как хрупкий, невидимый мост.

Четырнадцать — эхо забытых имён,

Пятнадцать — ковыль, что танцует в степи,

Шестнадцать — тяжёлый, предутренний сон,

Где разум сорвался с железной цепи.

Семнадцать и двадцать, и тридцать один —

Сплетаются грани в невидимый щит.

Где колос надменно, как сам господин,

О тайне зерна под косою молчит.

Мир не рассыпался — он монолит,

Хоть мы его делим на части и дни.

В каждой крупице надежда горит,

В каждой секунде сияют огни.

Когда ты дойдёшь до последней черты,

Где сорок девятая вспыхнет свеча,

Ты вдруг осознаешь среди пустоты:

Страница легка и душа горяча.

Не нужно владеть, чтобы целым дышать,

Лишь руку разжать, отпуская слова.

И в этом единстве — небесная стать,

И в этом бессмертье — земная трава.

Сорок девять растений

Сорок девять растений знаешь ты — взрослый и малыш. Научись же быстро их слагать и помнить накрепко, дабы в тебе заструились реки глубинного здоровья. А не реки ли это: лимфа, нервная система да крови живая влага — постигни таинственное единство их течения и обрети здравие у истока реки души.

В стародавние времена, когда Земля говорила с человеком на языке корней и трав, жил мудрый Садовник. Он не просто копал гряды — он слышал шёпот соков, текущих под корой, и понимал тайный ход времени, запечатлённый в кольцах деревьев. Была у него Книга, сплетённая не из страниц, а из живых стеблей и засушенных цветов. В ней хранилось знание о сорока девяти растениях — сорока девяти ключах к течению внутренних рек.

Каждое растение было словом в великой поэме жизни. Вот Алтей, властелин тихих заводей: его корень, скользкий и сладкий, успокаивал бурные струи в груди, смягчал сухое русло кашля. Рядом — стремительная Крапива, жгучая чистильщица; она, словно весенний паводок, сметала всё застоявшееся, давая силу новому потоку. А скромный Подорожник был мостом меж мирами: прижатый к ране, он стягивал её берега, латая разорванную плоть земли.

Садовник учил: «Смотри не на цветок, а на движение его сока. Гонит ли он влагу вверх, к солнцу, как Сосна, чьи иглы дымятся смолистой силой против мрака в лёгких? Или тянет силу вниз, в корень, как Валериана, успокаивающая бурный водоворот мыслей? Познай их нрав, запомни их жест».

И была тайна не в каждом растении отдельно, а в их союзе. Три листа Толокнянки, подобные капле, сливались с золотом Зверобоя и горькой правдой Полыни — и рождался ручей, омывающий внутренние пески. Мята, холодный родник, встречалась с тёплой сладостью Липы — и возникала чистая влага, смывающая жар.

«Сорок девять растений знаешь ты, — говорил Садовник, плетя венок из Иван-да-Марьи. — Научись же верно их слагать и помни крепко. И тогда в тебе потекут реки глубинной здоровья. То не реки ль это: лимфа, омывающая каждую клетку-камушек; нервы, что, как молнии, освещают русла; да крови живая струя, несущая солнце и воздух. Улови единство их теченья. Что пользы, если родник чист, но ручей к нему пересох? Или если река полна, а берега её размыты?»

Он брал горсть сушёных ягод Шиповника, похожих на застывшие капли зари. «Видишь? Это солнце, сохранённое для тёмных дней. Брось его в кипяток — и оно отдаст свой свет твоей крови, чтобы та текла ярко и сильно». А потом указывал на мох, мягкий, как губка. «Он вбирает лишнюю влагу с болотистых мест, но и отдаёт её, когда вокруг сушь. Так и тело должно знать меру: где взять, где отдать».

И учил он не заучивать, а видеть. Видеть, как гибкий ивовый прут просится стать отваром для гибких суставов. Как круглый лист Клевера напоминает капельки крови и помогает их рождать. Как узор на корне Пиона похож на сплетение нервов, которые он умиротворяет.

«Сложи их правильно, — шептал старик, завязывая узелок на мешочке с душицей, — и ты не просто выпьешь отвар. Ты направишь по ложбинам дождь, пробудишь родники, укрепишь берега. Твои реки зазвучат в унисон, одна мелодия на три голоса. И будет это музыка здоровья, тихая и мощная, как полноводная весенняя река, несущая жизнь в каждую пядь своей земли».

Так и шло учение: от растения к растению, от ручья к реке. Чтобы помнил ученик, что мудрость — это не сорок девять отдельных ключей, а умение услышать единую песню воды, что поёт в стебле, в листе и в сердце человека, стоит лишь приложить ухо к земле и к собственной груди.

Сорок девять растений — лишь малая толика в огромном океане даров земных. Узнай хотя бы немного, вникни — и тогда поймешь, в чём сила наша сокрыта. Сила нашего здоровья.

Сорок девять растений: целительные и магические дары земли.

Полынь — властительница горьких просторов, очищает пространство от скверны и дурных навьих следов. В ритуалах — нерушимая стена. В целительстве — пробуждает огонь пищеварения.

Зверобой — солнечный меч, рассекающий печаль и чёрную меланхолию. В обрядах — крепость духа. В медицине — утешитель воспалений и опора для утомлённых нервов.

Ромашка — небесное кружево, символ миролюбия и тихой радости. Её цветки — основа для умиротворяющих чаёв, дарящих покой и смягчающих спазмы.

Крапива — жгучий страж, живая изгородь от сглаза и порчи. Источник животворных сил, останавливающий кровь и насыщающий тело витаминной мощью.

Мята — хрустальный ветер ясности. Обостряет мысль в медитации, несёт прохладу страждущей голове и успокаивает мятежный желудок.

Чертополох — бронированный воин, непреклонный оберег, коему тёмные силы не указ. Его корень в подземной тиши копит силу для поддержки печени.

Лаванда — фиолетовое дуновение чистоты и безмятежного сна. Хранительница покоя в изголовье, антисептик для ран и утолитель тревоги.

Подорожник — страж пути, заживляющий раны телесные и душевные. Его лист — живая повязка, приложенная к ссадине.

Берёза — светлая сестра, символ нового начала. Её ветви — в ритуалах обновления, а сок — живительная влага, омывающая внутренние пути.

Одуванчик — золотой символ упорства, превращающий камень в солнце. Его корень — чистильщик крови и верный друг печени.

Шалфей — священный огонь очищения. Его дым изгоняет скверну из углов, а настой врачует воспалённое горло.

Тысячелистник — провидец, открывающий врата в мире снов. Ускоритель заживления ран и укротитель давления.

Папоротник — хранитель тайного знания, что цветёт лишь в купальскую ночь огненным цветом. В аптеке — неприметен.

Чабрец (Тимьян) — дух отваги и несгибаемой воли. Его аромат — щит для дыхательных путей, побеждающий хворь.

Можжевельник — древний очиститель, чьи дым и ветви отталкивают любое зло. Ягоды — бальзам для мочеполовых путей.

Лопух — маг процветания, чей корень притягивает изобилие. Целитель кожи и суставов, смиряющий артрит.

Клевер — особенно четырёхлистный, ключ к удаче и истине. Его настой — эликсир бодрости для всего существа.

Календула (Ноготки) — коврик солнечного света, укрепляющий чистые помыслы. Защитница от бактерий и мать затягивающихся ран.

Иван-чай (Кипрей) — даритель гармонии и тишины в душе. Его чай — щит для иммунитета и утоление воспалений.

Хвощ полевой — дух настойчивости, стойкий как кремень. Вымывает лишнее и возвращает телу утраченные минералы.

Девясил — корень-исполин, дарующий силу и здоровье в заклятиях. Гонитель бронхитов и успокоитель желудочных недугов.

Вербена — драгоценность в чарах любви и благоденствия. Усмиряет душевные бури и гасит воспаления.

Сосна — древняя сила долголетия и животворящего духа. Её хвоя — основа для живительных настоев и ингаляций.

Пижма — горький страж, чей запах изгоняет духов и недругов. Сильное и опасное оружие против внутренних паразитов.

Аир — корень ясновидения, обостряющий внутреннее зрение. Помощник для страждущего пищеварения.

Малина — символ сердечного тепла и семейного очага. Ягоды — кладезь витаминов, листья — потогонное средство.

Омела — мистическая пленница деревьев, спутница ритуалов плодородия. Тайная надежда фармацевтов в битве с опухолями.

Солодка — магнит сладкой жизни и гармонии. Её корень — услада для кашляющего горла и мятежного желудка.

Валериана — корень бездонного сна и глубокой медитации. Великий умиротворитель возбуждённого ума.

Боярышник — страж сердечной чаши человека. Его плоды — пища и укрепление для самой главной мышцы.

Бессмертник — символ вечной памяти и нетленности. Хранитель печени и повелитель желчных путей.

Эвкалипт — кристальный ум, очищающий мысли и воздух. Его ингаляции — свобода для стеснённого дыхания.

Фиалка — шёпот духовной связи и нежности. Цветок, несущий противовоспалительную ласку.

Кипрей — проводник через жизненные перемены, трава адаптации. Несёт успокоение.

Розмарин — пламя памяти и интеллекта в магических трудах. Пробуждает кровообращение и ясность мысли.

Липа — дерево мягкого исцеления и сердечного участия. Её цвет — потогонный и успокаивающий дар.

Гвоздика (бутоны) — огонь решимости в чарах, острый антисептик в лечении.

Крушина — ритуал очищения, разрыв оков прошлого. Её кора — решительное слабительное.

Мать-и-мачеха — сама материнская защита в листе. Помощница для измученных дыхательных путей.

Душица (Орегано) — трава радости и просветления чувств. Успокаивает нервы и борется с невидимой нечистью микробов.

Просвирник (Мальва) — скромный покровитель детей в народных заговорах. Его слизи — утешение для воспалённых оболочек.

Спорынья — двойственная сущность, грибок трансформации и скрытой мощи. В руках целителя — опасный инструмент под строгим контролем.

Чистотел — острый нож, отсекающий болезни и дурные связи. Повелитель кожных недугов, требующий уважения.

Первоцвет (Примула) — золотой ключ к весне и новым начинаниям. Цветочный родник витаминов после долгой зимы.

Коровяк — жезл стойкости и уверенности в себе. Целитель лёгочных хворей.

Любисток — корень могущественных любовных чар. В медицине — гонитель лишней влаги и пробудитель пищеварения.

Ясень — дерево-мироходец, связующее миры. Древесина для магических жезлов. В простом целительстве — не используется.

Земляника — символ тихой, но истинной радости бытия. Плод и лист для здоровья сосудов и всего обмена веществ.

Падуб (Остролист) — непробиваемый щит, отражающий зло, символ зимних святок. Лекарством в обычном смысле не является.

Алтей

У сонной речки, где обрыв крутой,

В накидке бархатной и нежно-розовой,

Алтей стоит с покорной простотой,

Умытый утренней росой березовой.

Он кроток телом, духом же высок,

В себе тая целительные соки,

Чтоб каждый хрупкий, чистый голосок

Звучал в тиши свободно и глубоко.

Когда октябрь остудит берега,

Из влажной почвы корень извлекают,

Чтоб в нём скопилась мощь, а не беда,

Что хвори стужей лютой навлекает.

Сироп густой, как летний мёд,

Янтарным светом в ложке застывает.

Он мягкой негой по гортани льёт

И кашель злой бесследно растворяет.

Как по бумажным мачтам корабля

Стекает дождь, танцуя по ладоням,

Так песня детства, нежностью делясь,

Забыть заставит о тревожном стоне.

Мелодия ложится полотном,

Смиряя жар и трепет на изломе,

И пахнет добрым садом и теплом

В уютном, тихом, обережном доме.

В сплетенье трав и скромных лепестков

Сокрыта мудрость истинного лада.

Алтей избавит душу от оков,

Покой даря — высшую награду.

Растает хрип в напеве неземном,

Уйдут печали в сумерки седые,

Пока сироп и песня об одном —

Как лечат сердце средства простые.

Крапива

Рубиновым бисером по нежной коже

Стегала крапива — дедов завет.

На старую сказку это похоже,

Где в жгучей боли сокрыт оберег.

Кипели в печи грозовые весенние щи,

Дымился испуг в кудрявой тиши,

И дед со смехом велел: «Не пищи,

Крапивой дух закалять поспеши!»

А бабушка — тихая, словно древняя икона —

Варила в чугунном утробе обед,

Бросая в бульон те ростки и за клоны,

Чтоб зиму прожили без драм и без бед.

Хлестала трава, будто плеть золотая,

Вливая в нас сок пробудившихся нив,

И мы, босоногое детство глотая,

Летели к реке, про слёзы забыв.

Та сетка багровая, злой отпечаток —

Не след наказанья, а крепости дар.

Чтоб каждый из нас был и духом не шаток,

И выдержал жизни грядущий удар.

В усах затаилось седое лукавство,

В тарелках дымился зелёный покой,

И было то жгучее, злое лекарство

Единственной правдой и силой мужской.

Сквозь годы мы носим те метки-узоры,

Тот запах мыла, полыни и дров.

Где дед выжигал из крови наговоры,

Чтоб каждый из внуков остался здоров.

И пусть обжигает — мы стали сильнее,

Под горьким законом крещённые в росах,

Где память о деде над миром алеет

Крапивным огнём на коленях и косах.

Подорожник

Дорожный страж в зелёной скромной ризе,

У пыльных троп воздвиг свой малый дом.

Он не таится в травяном капризе,

А верно ждёт на рубеже земном.

Припав к земле широкою ладонью,

Хранит он стойкость в шуме шатких дней.

И к каждому, кто сбился на бездорожье,

Спешит пролить бальзам души своей.

Нас детство подружило с этим лекарем,

Когда в пылу ребяческих забав,

Разбитый локоть становился мерилом

Для испытанья «чудодейных» трав.

Без лишних слов, без маминой опеки,

Мы знали: лист, согретый на локте, —

Надёжнейший целитель, что вовеки

Нас лечит боль на жизненном пути.

Взгляни на лист: в нём линии живые,

Как сеть дорог на карте вековых,

Где вены-путы, крепкие, тугие,

Сплели узор из капель соковых.

Впитал он зной и силу летних ливней,

Чтоб стать щитом для кошки и для собаки,

И в простоте своей, и в доле дивной,

Творить в тиши земные чудеса.

Прижми его — и жар в руке затеплит,

Почувствуй мощь, что соткана из трав.

Подорожник — молчаливый и светлый,

Смиренный дух и благородный нрав.

Он вдоль обочин стелет нам заботу,

Целуя шрамы пройденных дорог,

В свою святую, тихую работу

Вложив любви целительный залог.

Сосна

На страже сна, у кромки векового бора,

Стоит сосна, пронзая небо синевой.

Она — янтарный столб, надёжная опора,

Хранящая в иглах полуденный покой.

Когда ночная мгла в окно стучится робко

И холод ледяной пытается пролезть,

Она гудит в ответ, как ласковая топка,

Неся в древесный дом целительную весть.

Пусть небо бороздят зловещие паук-тучи,

Пусть вьюга кружит рой колючего песка —

В её ветвях густых, на высоте певучей,

Для мрака места нет, и плавится тоска.

Она качнёт иглой — и разольётся светом,

Но не слепящим нас, а мягким и живым,

Смешав смолистый дух с небесным чистым ветром,

Дыханием своим, как ладаном святым.

И если детский сон нарушит призрак тени,

И на груди заснёт тревога или хрип,

Ты руку протяни, отбрось туман сомнений

К источнику добра, под ветра тихий скрип.

Ладонью улови невидимую свежесть,

Что льётся сквозь стекло из хвойного ковша,

И сердца твоего коснутся мир и нежность,

И выдохнет легко усталая душа.

Рассеет горький сок налёт полночной хвори,

Что посеял туман в глубинах детских лёгких.

Сосна горит свечой на лесном косогоре,

Храня тепло огней, когда-то одиноких.

Она как уголёк, запрятанный под пеплом,

Что греет до зари и бережёт исток,

Окутанный её незримым, мягким светом,

Укрытый от невзгод и северных дорог.

Спи крепко, мой малыш, пока во тьме безбрежной

Великий часовой дежурит под окном.

Дыши лесной смолой, глубокой и безгрешной,

Пропитанный насквозь сосновым добрым сном.

Пусть сказка шелестит в её иголках чутко,

Пока рассветный луч не тронет синеву.

Ты в безопасности. Забудь морок и жуть,

Всё злое унеслось в густую мураву.

Валериана

Валериана, тихий остров в море дум,

Где затихает ветра вой.

Наш старый кот, мудрец с длинными усами,

Нашёл себе покой такой.

Мы суетимся, носимся, как тени,

Ломаем копья, спорим, судим зря.

А он, пригубив капли с этой пенки,

Уходит в царствие  кота-царя.

Он пьёт её, и в каждом тихом взгляде

Лежит сигнал: «Уймите шум в крови.

Познайте смысл, что в простом дыханье,

В молчаньи утра, в капле на траве».

А мы кричим, не слышим его посланий,

Меж прочим, меж суетой, — зря.

Достали мы его делами и словами,

Мыслишками шальными, всё пустяки и суета.

Он отойдёт в уголок, к склянке с каплями,

И растворит наш мирный не уклад.

Ему не нужны споры и газетные заметки,

Ни звонкий смех, ни горькая слеза.

Его вселенья — запах этой ветки валерьяновой,

Закатный луч и тихие глаза.

А может, прав он, этот кот усатый,

Что смысл не в битве, а в том, чтобы пить ту жизнь до дна.

Тот самый миг, где нет ни «с кем ты», ни «когда» мы,

Где можно просто быть и просто жить.

Валериана — лишь повод, знак,

Что можно сбросить бремя тяжести земной.

Увы, нам нужен, видно, больший срок,

Чтоб стать такими же мудрым и простым как кот.

Он пьёт её… А нам бы, людям,

Хотя бы глоток такой тиши.

Чтоб услыхать, как в жилах стукнет чудом

Не скорость дней, а полнота души.

Познайте смысл, что в простом дыханье,

В молчаньи сердца, в свете, не в словах.

Мы проходим, спотыкаясь, мимо,

Меж прочим, меж делами, — зря.

Три листа — толокнянка, зверобой, полынь

Три листа, как три слезы в ладони,

Толокнянки тихий разговор.

Зверобой — расплавленное солнце

На холодном утреннем просторе.

А полыни горькая усмешка —

Это правда, от которой тесно.

Их сплела в один узор Ведьма,

Что сидит у края бездны.

И был ручей, что пески омывал внутренние,

И был секрет, один на всех, в ночной тиши.

Но мы бежали, не слыша речей старинных,

В сиянье витрин, теряя свои шаги.

И посылает вежливо в аптеку

На три весёлых буквы бытия.

Ах, как жаль, что мы неслись, как реки,

Не расслышав мудрость у огня.

Нам Ведьма мудрая в ночи поведала,

Как травы с камнем говорят.

Но наш испуганный смех побеждала

Дорога в городе горящих ламп.

Мы слышали не сердце, а скрипение

Ярких упаковок и бумаг.

И вот теперь для нас нет неё прощения

У тех, кто помнит древний знак.

И посылает вежливо… И кивает…

И травы больше не хотят цвести.

Лишь на полках, в стеклах замирая,

Слились в одну немую три листа.

Капля, золото и горечь — стали пылью.

Буквы на ценнике — судьбы печать.

Мы просим: «Выключите эту быль вы!»

Но нам уже её нечего сказать.

И нет ручья, что пески омывал внутренние,

И нет секрета, что хранила ночь.

Лишь шелестит на ветру рецепт старинный,

Который нам уже не поможет.

И посылает вежливо в аптеку

На три весёлых буквы бытия.

Мы медленно бредём, уже не как реки,

К сияющим дверям, теряя имена.

Мята

У старой калитки, в рассветном покое,

Где небо с землёй слилось голубое,

На нитях незримых, среди сонной травы,

Горят изумруды холодной росы.

Там мята у края живого ключа

Трепещет, дыханьем прохлады луча,

И звонкая влага, дробясь о камни,

Даёт усталому сердцу спасенье.

Там пчёлка, хмельная от летнего зноя,

В ворсинках несёт золотое, живое,

А ветер листвою смывает печаль,

Уносятся мысли в прозрачную даль.

И кажется — мир обновляется снова,

В кувшине звенит ледяная основа,

И маминых рук осторожный порыв

Смягчает палящего лета прилив.

Я помню тот пряник, воздушный и сладкий,

И чай с терпким духом лесной лихорадки,

Где капля за каплей — целебный настой —

Мешался с домашней, святой простотой.

То детство осталось в звенящем потоке,

В зелёном, неспешном и ласковом соке,

Оно не подвластно течению годов,

Живёт в шелесте родных берегов.

И в мамином смехе, за кухонной дверью,

В её безграничном и тихом доверии,

Таится бессмертной любви аромат,

Которым ухоженный светится сад.

Пусть время стирает черты и границы,

Но мята глядит сквозь прикрытые спицы,

И в зеркале глаз моих — тот же покой,

Навеки омытый прохладой речной.

Сплелись воедино и горечь, и нежность,

Разлуки печаль и небес безмятежность.

Как трепетный лист на раскрытой ладони,

Душа замирает в молитвенном звоне.

Там мамочка — вечно в сиянии строк,

Где вьётся у дома хмельной стебелёк,

Где в запахе пряном, в заветных краях,

Любовь расцветает в зелёных глазах.

Липа

Тот давний завязь-июнь, медовый и тягучий,

Застыл в душе моей, как в янтаре пчела.

Я помню каждый лист и каждый светлый лучик,

Когда под сердцем я сокровище несла.

Там липы юные, почти неосязаемы,

Вставали в стройный ряд, как тонкие мечты,

И мир, до той поры почти не узнаваемый,

Струил в мои глаза дыханье чистоты.

Я — старой памяти бережный хранитель,

И страж тех берегов, где пенился прибой.

Входила крошечная, тайная обитель

В мой мир, что прежде был заполнен лишь тобой.

А липы клейкие ладони расправляли,

Шептали нежности, баюкали в тени,

И в недосказанной, безбрежной вертикали

Сливались в вечность те молитвенные дни.

Теперь мой сын идёт по солнечным сплетеньям,

Там, где когда-то я чертила свой узор.

И липы статные, приникнув к поколеньям,

Ведут с ним тихий и серьёзный разговор.

Их кроны мощные вознеслись величаво,

Вобрали шум дождей и горечь зимних вьюг,

Но в этом шелесте — единственное право:

Замкнуть незримый и святой семейный круг.

Когда июнь осыплет медом мостовую

И капля влаги вдруг блеснёт на вираже,

Я вижу сквозь неё — и ту себя, живую, юную,

И всё, что вызрело в стремящейся душе.

Вновь обновляется природы мудрый почерк,

В глазах его — мой свет, и даль, и глубина.

Меж нами — парк и дней немолчный колокольчик,

И лип цветущих золотая тишина.

Иван-да-Марья

Ой, высоко солнце, низко ковыль-трава…

Про любовь былую катится молва.

Под косматой горой, где туманы ложатся в лога,

Заплелась в узелки золотисто-густая тайга.

Там кузнец молодой укрощал раскалённую сталь,

А за речкой девица глядела в безбрежную даль.

Он железо ковал, высекая ударами свет,

Она знала кореньев и трав сокровенный ответ.

Но над ними сплелись из копоти злой заговор,

Мачеха-ведьма внесла на порог приговор.

Ей не в радость любовь, что светлее лесного ручья,

Ей милее кандальная цепь и сухая ничья.

Грянул посох о землю, и небо разверзлось в огне,

Замирая навеки в холодной, немой тишине.

Где кипела работа — теперь лишь недвижный покой,

Стали очи кузнеца синей речною волной.

Его плечи — стеблями, сплетёнными туго в жгут,

Где колосья ржаные на вольном просторе цветут.

А Марья прильнула, укрыв его верным крылом,

Золотым лепестком обернувшись у сердца родного.

Так стоят они в поле, не зная разлуки и зла,

Их одна на двоих колыбельная песня сплела.

Фиолетовый плат — это верность и девичья грусть,

Жёлтый пламень — Ивана мужская, суровая суть.

Их не скосит коса, не погубит лихой суховей,

Ибо нет той печали, что этой любви тяжелей.

Ой, высоко солнце, но ниже — ковыль да бурьян,

В каждом сорванном цвете — Марья и крепкий Иван.

Догорает закат, осыпая их янтарём,

Две души неразлучно сияют в лучах до зари.

И звучит над травой, затихая в вечерней тени,

Сказ о том, как бессмертными стали на свете они.

Шиповник и Мох

Под кожей леса, где смыкались кроны,

Учитель вёл меня сквозь древний сон,

Там, где шиповник рубиновой короной

На острых тёрнах был провозглашен.

Он брал плоды, на солнце налитые,

Сжимал в ладони искры из огня:

«Смотри, мой друг, в них силы золотые,

Что сберегут в ненастье и тебя».

Когда декабрь вдохнёт в лицо простудой,

И серый мрак застелет горизонт,

Ты вспомни блеск осеннего сосуда,

Где жар рассвета спрятан под замком.

В кипящий ключ подбрось крупицы лета,

Пусть алый сок ворвётся в ритм вен,

Чтобы душа, теплом его согрета,

Не побоялась горьких перемен.

Затем мы шли туда, где вязким телом

Смиренный мох укутывал покой,

Где грань воды и суши тонким мелом

Чертила жизнь невидимой рукой.

«Он — чаша мира», — молвил мой наставник,

Коснувшись мягкой, влажной седины, —

«Он жажду лечит, верный соучастник

Земной любви и вечной тишины».

Вбирая лишек, влагу отдавая,

Мох учит нас искусству чистоты:

Не быть стеной, что, жадностью страдая,

Сжигает за собою все мосты.

Будь гибким духом, щедрым на движенье,

В истоке бери, в устье — раздавай,

В балансе скрыто жизни притяженье,

В нём обретёшь свой сокровенный край.

В одной руке — огонь сухой и терпкий,

В другой — смиренность мшистого ковра.

Мир — это вдох, глубокий и бессмертный,

И выдох — в пользу правды и добра.

Пусть кровь течёт, напоенная светом,

Пусть верный ритм не ведает преград.

В шиповнике и мхе, зимой и летом,

Священный дар наставником зачат.

Божественный отвар: ива, пион и алый клевер

Под шёлком трав, в сплетении корней,

Где Род-Отец не спит в тени ветвей,

Разлита мудрость — не в строках сухих,

А в пульсе жизни, в истинах живых.

Забудь пергамент, пыль забытых слов,

Услышь, как дышит под росой покров,

Где в каждом стебле, в почке ключевой

Зашифровал Создатель образ твой.

Смотри на Иву — гибкую дугу,

Что чертит вечность на речном брегу.

В её изгибах — тайна всех начал,

Чтоб ты суставы крепостью венчал.

Как ветвь чиста, податлива, легка,

Так пусть течёт в телесных руслах река,

Даруя лёгкость шагу и руке,

Подобно иве в тихом тростнике.

А Клевер алый — капля бытия,

В нём кровь земли и кровь твоя, и моя.

Его соцветье — жизненный нектар,

В живых сосудах пробуждённый жар.

Он учит плоть рождаться ко дню вновь,

Чтоб силой в венах забурлила кровь,

И каждый лист, резной и кружевной,

Хранит завет: «Ты — бог, и ты — живой».

Пиона корень, скрытый в глубине,

Подобен нервам в чутком полусне.

Сплетение узлов, рисунок вен —

Он лечит страх и горечь перемен.

Где дрожь мешает сердцу ровно бить,

Он тянет невидимую связующую нить,

Смиряя бурю, принося покой,

Ведя к истокам твёрдою рукой.

Подобие во всём: в траве, в листве,

В сиянье звёзд и в утренней росе.

Мир — это зеркало, где каждый малый знак

Диктует свету, как рассеять мрак.

Не заучи — читай узор полей,

Стань зорче, глубже, тише и смелей.

В тебе — весь мир, в тебе — божественный отвар,

Прими от Рода этот вечный дар.

Зверобой

На круче северной, под гнётом тишины,

Где ветры вечные — одни лишь собеседники,